Доминик Сильвен

Кобра

Моим родителям - Монике и Жану Гийемо

Все были объяты страхом, и тогда

двенадцатая фея, которой еще предстояло

высказать свое пожелание, вышла вперед

и, не в силах расстроить злые чары, но

лишь смягчить их, сказала: «Принцесса не

умрет, а только заснет глубоким сном и

будет спать сто лет».

Шарль Перро

1

Текила… текила… текила…

Вы испытываете удовольствие, повторяя это слово. Оно звучит так приятно, вызывает в памяти столько образов. Всего три слога - и вы в Новом Свете, в Мексике. Вулканы, высокогорные плато, кукуруза, кофе, пальмы, мантильи, сомбреро, зычная медь духовых оркестров на фоне утопающих в цветах вилл и все такое. Ненавязчивая экзотика.

Текила… текила. Нет, это не то, совсем не то, в действительности это нечто гораздо более определенное.

Три слога - и вы в городе, о котором никто бы не знал, если б в один прекрасный день кому-то из его жителей не пришло в голову переработать плод агавы. С той поры этот самый плод сделался подарком, которого еще приходится дожидаться. Агава цветет один-единственный раз, и, живя под солнцем Текилы, нужно запастись безграничным терпением. Вегетация может длиться десять, двадцать, тридцать лет, и вдруг стебель взмывает на высоту десять метров, а то и выше. Едва появившись на свет, цветок становится деревом. Вот тут-то терпение и вознаграждается, - не зря ведь слово «агава» произошло от греческого agaue, что означает «восхитительная». Текила и в самом деле восхитительный напиток. Янтарный, стекающий по стеклу словно драгоценное масло, и пахнет так, как может пахнуть водка: старой бочкой, пересохшей землей, ржавым железом, завядшим картофелем, нежным цветком, благородным плодом. С первого же глотка его вкус, такой же теплый, как и цвет, согревает вам душу.

Парадокс жестокий, но не лишенный поэтичности: у меня созрела мысль убить Поля с помощью именно этого напитка. Разумеется, добавив в самый последний момент алкалоид, полученный из семян рвотного орешника. Nux vomica. Поль не ощутил горечь стрихнина, заглушенную запахом бочки, пересохшей земли, ржавого железа, старой картошки, не знаю чего еще заглушил горечь стрихнина. А ведь мог бы, болван, почувствовать, в конце-то концов. Все-таки в прошлом научный сотрудник Института Пастера, разве не так? Стоит, правда, уточнить, что моей отдельной заботой было предварительно угостить его засахаренными кумкуатами.

Итак, Поль ничегошеньки не заподозрил. Зато он ощутил боль. Жуткую, невыносимую. Тысяча смертей в одной. Сравнений тут можно подобрать предостаточно. Напалмовая бомбардировка ограниченного пространства сосудов и слизистой. Цунами, разбушевавшееся в пределах беззащитного человеческого тела. Оно, это тело, корчится, узлом завязывается в усиливающихся судорогах. Нелепо выгибается, принимая вид какой-то жалкой живой арки. Когда мышцы в конце концов начинают отделяться от связок и сухожилий, страдания становятся совершенно невообразимыми, даже снятие кожи заживо ничто в сравнении с ними. И при этом вы не теряете рассудка. Голова остается ясной. Вы осознаете, что уходите из жизни. Чудовищно!

Тем более, что приступы боли ослабевают, даже прекращаются совсем, а потом начинаются снова. Достаточно малейшего возбудителя - хлопка в ладоши, легкого пинка, - чтобы кошмар возобновился. И еще больший, чем прежде. Время делает с вами то, чего оно хочет от вас, - расширяет до невероятных размеров, вы существуете одновременно повсюду, ваши нервы вопиют, словно сонм мучеников. Когда время наконец отпускает вас, вы умираете от истощения сил, и вашу смерть ускоряет вызванная спазмами остановка дыхания, дисфункция межреберных мышц и диафрагмы.

Мне показалось, что Поль умирал бесконечно долго. Уже не в состоянии говорить, он звал на помощь каждой порой своей кожи, и при этом взгляды наши то встречались, то расходились, то опять встречались. Так мне стало ясно, до какой степени он был потрясен происходящим и как мучительна была его агония. Искаженное, отталкивающе уродливое лицо было мертвенно-бледно. Зрачки патологически расширились, глаза почти вылезли из орбит. Из сведенного судорогой рта, несмотря на стиснутые, будто спаянные, зубы, тоненькими, но быстрыми струйками текла слюна. Губы - две тонкие серые линии - растянулись в какую-то немыслимую улыбку. Сквозь эту конвульсивную маску мощно рвался наружу первобытный страх. Поразительно.

Мне было известно, что Поля сейчас вывернет наизнанку, а потом он забудется, лежа на паркете в этой большой благоустроенной квартире, которую он так жаждал иметь и которую так полюбил. И ни одна из этих низменных деталей не ускользнет от его незамутненного сознания. Разумеется, на мгновение я представляю себя на его месте. Странно, но я ему сочувствую. Вот уж чего трудно было ожидать. Поль - законченный негодяй, но при этом - человеческое существо. И я, несмотря на все со мной приключившееся, я тоже человеческое существо. И как существо к существу, как человек мыслящий - к человеку, испускающему дух, я испытываю к нему сочувствие. Трогательно до слез.

Но этот краткий миг сострадания не помешает мне уничтожить остальных. Одного за другим. Конечно, они станут защищаться и мне будет все трудней. Но я пойду до конца. Терпение у меня - как у жителей Текилы, мексиканское, почти безграничное. Сила - непостижимая, откуда только берется. А воображение - пугающее. В детстве, пока по малолетству мне не удавалось с ним справляться, его укрощать, оно мучило меня. Потом, прирученное, не раз подсказывало мне выход.

Скрюченное тело Поля, в пижаме, у моих ног, напоминает мне, что я - кобра. Я сплю под цветком агавы. Под солнцем Текилы. Под солнцем Нового Света. Кобры, или очковые змеи, обитают в Африке и в Азии. Ну и что с того? Какая разница. Я сплю там, где мне нравится. И когда я сплю, создается впечатление, что я в коме. Но кома у кобры не имеет ничего общего с потерей чувств и сознания у человека. Моя кома - это лишь долгое ожидание, мой яд - ненависть. Я могу его впрыснуть или плюнуть им в глаза и выжечь их.

Viva el cobra!

2

Ноябрь 2000 г.

Ей потребовалось не больше минуты, чтобы решить, где она проведет остаток ночи. Просто надо позвонить по телефону хорошему человеку в удачный момент. Услышав голос Крила и убедившись таким образом, что он дома, Мартина тотчас же выключила мобильник: лучше нагрянуть неожиданно.

С Крилом Голландцем она познакомилась, когда, еще будучи лейтенантом, служила в полицейском участке 8-го округа. К ним в участок поступило несколько анонимных звонков: какая-то чокнутая грозила устроить стрельбу в кабаре, где выступали мужчины-стриптизеры, и хозяин заведения обратился в полицию. Мартине Левин, пришедшей в кабаре, ничего не стоило смешаться с толпой, которую составляли исключительно женщины. У молодого человека, в противоположность другим членам труппы, был настоящий талант танцовщика. Крил подыскивал себе работу поинтереснее, а тем временем, коль скоро в кабаре ему хорошо платили, охотно делал свое дело.

Крил и Мартина поняли друг друга с полуслова. Ему нравились такие девицы: пухлый рот, холодный взгляд, оружие, наручники. «Это такая редкость», - сказал он с приятным акцентом. Он был светловолос, строен, а ягодицы у него были как у Михаила Барышникова. Встречались они от случая к случаю. Сколько времени она уже не была у него - месяц… полгода, больше? Да это и не важно. Крил - если проглотить «к» и растянуть «р», имя звучало как урчание рассерженной кошки - жил на авеню Клиши.

Мартина поставила мотоцикл и огляделась. Было около часа ночи, улица еще жила своей привычной жизнью. Оживленное кафе, закрытая цветочная лавка. Несколько африканцев, обсуждающих что-то у края тротуара: по улице разносились мелодичные фразы и смех. Автобусная остановка с афишей фильма, в котором снялись актер и певец Патрик Брюэль и какая-то неизвестная актриса. «А он слегка постарел, но ему идет. До чего сексуален», - подумала Мартина. В это время суток и в теперешнем своем состоянии она готова была переспать хоть с оравой мужчин. Образ Алекса Брюса, ее недавно, совсем недавно потерянной любви, переместился куда-то в дальний уголок сознания. Весьма полезная способность убирать на время свои эмоции. Хотя бы на остаток ночи.

Воительница на охоте. Жаждущая удовлетворения.

Мартина знала, что получит его с танцующим Голландцем - молодым человеком, мгновенно возбудившим в ней желание. Стоило ей увидеть его в узких блестящих плавках, расхаживающим по сцене вперевалку в компании четырех других парней перед сворой орущих женщин. Тростинка, которую так и хочется согнуть, когда ты не в духе. Как-то в гримерной он ей сказал, что она первая, кто произносит его имя правильно. Враль несчастный.

Не спросив, кто там, он открыл дверь. В голубом махровом халате, с мокрыми волосами, зачесанными назад, - он, по-видимому, только что вышел из душа. На лице его выразилось удивление, он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал и молча пристально оглядел Мартину. Она была в брюках и бюстгальтере из черной кожи и красной кожаной куртке. Вынув из кармана наручники и отведя его руки назад, она быстро защелкнула их у него за спиной.

Сделав ему знак двигаться к кровати, она пошла за ним, держась, однако, на некотором расстоянии: пока не касаться его, никак не подогревать. Плавные движения, ничего резкого - голландское танго, глаза в глаза.

К его горящему, сияющему взгляду она никогда не смогла бы привыкнуть в обычной, будничной жизни, когда люди любят друг друга изо дня в день. Видно, что Крил полон желания. Она знала, чего он хотел, о чем мечтал. Он был как на ладони: задыхающийся, мокрый от пота, иногда - до и после - испускающий стоны, целиком принадлежащий ей. Ощущение немедленного и полного контроля. Она понимала этого незнакомца лучше, чем он сам себя понимал. Ему хотелось, чтоб она поражала его, пугала. Он ждал этого. Она знаком приказала ему стоять возле кровати и не двигаться.

Сделав вид, что он ее вовсе не интересует, она принялась осматривать комнату. Кое-что изменилось. Появилась отличная аудио- и видеоаппаратура с огромными встроенными колонками, стоившая бешеных денег. Новый диван. Позолоченный стол в комплекте со стульями. Шторы красного цвета, слишком длинные, волочатся по полу. Возле кровати причудливая лампа, высокая, на ножках. Свет от нее приглушен легкой тканью. Квартира все больше напоминает кабаре, где Крил работает.

Он молча ждал. Мартина посмотрела на него, слегка улыбнулась. Запустив руку ему под халат, нащупала твердый пенис, а другой рукой отвесила пару пощечин. Крил застонал, и на губах его тотчас заиграла сладострастная улыбка, которую он быстро подавил, увидев суровое выражение лица Мартины.

Она развязала пояс его халата и велела ему лечь. Широкая кровать была застлана оранжевым шелком, наподобие того, в который одеваются буддийские монахи. Оранжевое, красное, позолота, приглушенный свет - кабаре да и только!

Усевшись верхом ему на живот - темная грубая кожа одежды контрастировала со светлой нежной кожей тела, - она заставила его отвести руки за голову, расстегнула наручники и, пропустив цепочку вокруг прута кровати, снова защелкнула их. Резким движением сдернула ткань с лампы. Не потому, что свет ей мешал, а потому, что жаждала одного: обладать.

В поисках сигарет Мартина поднялась, пошарила по ящикам, не задвигая их, порылась в книгах, опрокинула стопку видеокассет. Нашла пачку на кухонном столе. Вернувшись, она села Крилу на бедра, вынула из пачки сигарету и сунула ему в рот. Переместилась так, чтобы ее центр тяжести пришелся ему на грудную клетку. Суставы, вены, сухожилия его запрокинутых назад рук окаменели от напряжения.

Мартина достала из кармана куртки зажигалку. Раз десять пламя вспыхивало и гасло, запахло бензином, а она пристально смотрела то на пламя, то на Крила. Неспешно вновь передвинулась ему на бедра и поднесла зажигалку к напряженному члену. Крил вздрогнул. Она тотчас же отвела руку, погасив пламя. У Крила в зубах торчала сигарета. Мартина никогда не видела таких великолепных зубов. Крил был молод, красив и весь пылал изнутри. Пылал в полном смысле слова. Ей хотелось заставить его кричать. Кричать и умолять.

Она чиркнула зажигалкой, поднесла ее к сигарете и взглядом приказала ему втянуть воздух. В последний раз щелкнув зажигалкой, убрала ее в карман.

Мартина медленно расстегнула молнию на куртке и достала плеть, лежавшую на теплой груди. Будто невзначай выронила ее - она упала между разведенных ног Крила, сняла с себя куртку и бросила ее на палас. Крил все еще не проронил ни слова. С трудом делал затяжки, щуря глаза от дыма. Плавным жестом Мартина вынула у него изо рта сигарету, горящим концом поднесла к его груди. Вглядываясь в его лицо, она подстерегала момент, когда его охватит смятение, и момент этот вскоре наступил. Крил попытался отстраниться, она сильнее сжала его бедрами, держа сигарету в нескольких миллиметрах от него. Наконец она бросила сигарету на пол и, встав с кровати, загасила ее носком своего сапога на каблуке-шпильке.

До сих пор лицо ее оставалось бесстрастным, теперь на нем мелькнула улыбка, она снова оказалась на Криле верхом, кончиком языка провела по всему пенису, спустилась ниже и зубами достала плеть. Взяв ее в руку, она сделала вид, будто хочет хлестнуть его по груди, но помедлила и кожаной плетеной рукояткой погладила его по лицу. Мартина чуть задержала плеть возле его носа: черная кожа рукоятки впитала запах ее духов - незамысловатый лимонный запах. Крил вытягивал губы, нос, шею, поворачивался в разные стороны, чтобы плеть коснулась каждого миллиметра его лица. Его серо-голубые глаза были по-прежнему напряженными, замутненными - верный признак того, что он весь во власти неутихающей бури. Оперевшись коленом о край кровати, Мартина хлестнула молодого человека по плечу. Хлестнула еще раз. Потом еще и еще. По другому плечу. Крил застонал. Это был стон сладострастия. Можно подумать, что он ждал ее прихода долгие месяцы. Но она не чувствовала себя польщенной. Он прошептал ее имя, еле слышно.

«Крил, жалкая букашка, спящий вулкан, подопытный кролик, Голландец, на тебе, еще и еще, стисни зубы».

Она не произнесла вслух эти слова: слишком уж красиво для его уха. Вместо этого она воскликнула:

- Мое имя! Не слышу! Ну же!

- Мммм…

- Ну что ж, Крил, сейчас я заткну тебе рот.

Мартина взяла ткань, приглушавшую свет лампы, и засунула ее в рот Голландцу. Этот кляп послужил своего рода сигналом к наращиванию темпа. Она снова принялась хлестать Крила. Он извивался, а она с удовольствием вдыхала его запах. Она нарочно наносила удары с разными интервалами, заставляя его быть все время настороже. О Крил, маленький вулкан, хорошенько созрей под моей рукой! Она еще долго хлестала его, а потом резко обхватив, помогла ему перевернуться и впилась пальцами в его чудесные ягодицы.

Потом, когда, испытав наслаждение, он, еще оставаясь в ней, начал погружаться в дремоту, она отстранила его, сказав, что ей тоже требуется жизненное пространство. В забытьи он лежал к ней спиной, а она спокойно рассматривала его красивое исполосованное тело, такое покорное и вместе с тем мужественное. Повезло ей с этим Крилом! Через некоторое время он очнулся, встал с кровати и, взяв пульт, включил свою Hi-Fi аппаратуру. Он всегда так делал после занятий любовью.

Они опять молчали. Мартина чувствовала, что Крил долго так не выдержит. Она знала, что интересна ему, но говорить ей не хотелось. Он принялся объяснять, что это Марлен Дитрих и что он все в ней обожает: и манеру одеваться, и ее тяжелые веки, и, разумеется, голос. Однажды он аплодировал ей, сидя в зале, а она стояла на сцене. Это было грандиозное выступление. Он пересмотрел все фильмы с ее участием.

- А ты видела что-нибудь с Марлен Дитрих?

- Я не хожу в кино.

- Ну в детстве, по телику…

- Что-то я не припомню в детстве никакого телика.

- Да ладно тебе! Ты что, никогда фильмов не смотрела?

- Смотрела, с Брюсом Ли.

- Ну, это не то!

- Что не то?

- Тебе надо посмотреть фильмы с Марлен Дитрих.

- Для чего?

- Просто так. Для удовольствия. Твой голос, Мартина… Это…

- Это что?

Крил, не договорив, затянулся. Она сухо добавила:

- Меня раздражают люди, которые не доканчивают фраз.

- Я как раз хотел сказать, что твой голос напоминает голос Марлен Дитрих. Такой… волнующий.

- Знаю, - ответила она с раздражением. - Голос у меня красивый, мне это часто говорят.

- Это правда, голос у тебя очень красивый, но… ты молчунья.

- Зато у тебя красивая задница, но ты - болтун.

Крил промолчал. Ей даже показалось, что она обидела его, но ничуть не бывало. Он принялся подпевать Дитрих. «Ich bin die freche Lola…» [Я та самая нахалка Лола… (нем.)] - он натянул на них обоих одеяла и прижался к ней. В квартире было холодно, и Мартина подумала, что это всего лишь животный рефлекс - устроиться потеплее. Ничего общего с тем, что вынесено в название фильма, где играет Патрик Брюэль и неизвестная актриса, - «Эликсир нашей нежности». Не надо ни о чем таком думать, сказала себе Мартина, а то образ Алекса Брюса понемногу развернется и заполнит собой всю мою голову. Словно этакий воздушный шар, занимающий пространство между четырьмя стенами и потолком. Ей не хотелось, чтобы умиротворение покидало ее. Мир, передышка, отдых гладиаторов, снисхождение к мужественным. Крил осторожно положил руку ей на грудь.

- Останься сегодня на ночь. Прошу тебя.

Она отрицательно повертела головой.

- Ну пожалуйста, Мартина.

- Зачем?

- Ну же! Останься!

- Нет.

- Тебе хочется, чтоб я тебя умолял, да?

- Ничего мне не хочется.

Она села на край кровати, к нему спиной. Он провел пальцем по ее позвоночнику. Она встала, размышляя о том, к чему все это может привести. Руки на бедрах, ноги расставлены - красивая поза амазонки, которой не надо никому ничего доказывать. Оделась.

Крил приподнялся на локтях, чтобы удобнее было наблюдать за ее движениями. Она сунула плеть за пояс и резко застегнула молнию на куртке.

- Поцелуй меня хотя бы.

Она посмотрела на него, не двигаясь с места, потом присела на край кровати, наклонилась и сделала то, о чем он ее просил. Запах некрепкого табака, подвижный язык, всегда, в любой момент готовый к ласкам, проворный, теплый, просящий, - все это давало ей приятное расслабление, очень приятное. Ощущая досаду, смешанную с возбуждением, Мартина подумала о том, до чего же все-таки люди противоречивы.

Крил, обычно упорствовавший в осуществлении своих навязчивых идей, прижал руку к щеке Мартины, желая подольше задержать ее лицо подле своего.

- Останься.

- Нет.

Он отстранился. Когда она надевала сапоги, сказал:

- Ну, тогда не приходи больше. Не стоит.

- Как хочешь, Крил.

Он досадливо покачал головой. На губах появилось что-то среднее между улыбкой и гримасой. То ли ему нравится, когда она так холодна, то ли для него чем хуже, тем лучше? Может, он наслаждается своими переживаниями? Может, уговаривая ее остаться, он вовсе не ждет от нее материнской ласки, а хочет, чтобы она заставила его подольше страдать?

«Да наплевать мне, в конце-то концов», - подумала Мартина, направляясь к двери.

- Никто во Франции не любит легавых. Вас действительно все презирают. Когда-нибудь ты почувствуешь это на себе. Я не могу отделаться от этой мысли, когда думаю о тебе, капитан Левин. Ты сильная, но даже тебя надолго не хватит, поверь!

Она захлопнула дверь, направилась к лифту. Войдя в кабину, увидела себя в четырехугольнике зеркала. Гладкие волосы. Кроваво-красная куртка оттеняет бледность лица.

- Ich bin die freche Lola, - пропела она, подражая голосу Марлен Дитрих.

Мартина надела серебристый шлем и, оседлав «кавасаки» и не опуская забрала, бросила взгляд на Брюэля. Всегда сексуален. Даже теперь, утолив желание, она не может смотреть на него равнодушно. На афише рядом с актером красовалась девица, но это не мешало ему выглядеть так, будто он совсем один. Натягивая перчатки, она воображала себе, как какая-то другая Мартина Левин слезает с мотоцикла, чтобы запечатлеть поцелуй на застекленных бумажных губах Патрика Брюэля.

Она включила двигатель и вспомнила, о чем однажды говорил ей Алекс Брюс. Очень может быть, что наш мир - всего лишь частица среди бесконечного множества параллельных миров, которые чем-то отличаются друг от друга. Между ними существуют связи, недоступные для человеческих чувств. В одном из таких миров Мартина Левин заводит свой мотоцикл, в другом - приникает губами к стеклу автобусной остановки. А в другом, в другом, в другом… Ух, голова кружится.

Алекс Брюс, ее шеф, майор уголовной полиции, в прошлом математик. В отличие от нее хорошо разбирается в научных теориях. В этом множестве миров Брюс и Левин с некоторых пор были чуждыми друг другу элементами.

«Кавасаки» вернулся домой словно на автопилоте.

Мартина быстро приняла душ, натянула на себя не очень свежий, но зато теплый спортивный костюм и легла. Она уже перешла ту степень усталости, когда еще можно быстро заснуть. Теперь сна придется ждать, думая обо всем сразу или ни о чем. В который уже раз она принялась размышлять о том, могла бы она быть каким-нибудь другим человеком.

Мартина пришла к выводу, что если существует бесконечное множество параллельных миров, то непременно в одном из них у девчонки с ее чертами лица было, есть или будет нормальное детство.

3

В эту пятницу майор Александр Брюс проснулся в своей квартире на улице Оберкампф за пятнадцать минут до будильника. Ему снился черно-белый сон. Пару минут он лежал неподвижно, пытаясь удержать его в памяти.

Лестница, уходящая ввысь. Он поднимается по ней вслед за женщиной, оба с усилиями достигают краешка звездного неба. У женщины в руках карманный фонарь. Где-то позади них раздаются приглушенные, словно проникающие сквозь толстую мембрану, шепот, крики, смех, плач. Еще Брюс слышит звуки работающего насоса. Он изо всех сил старается быть подальше от этой штуковины, чтобы она его не засосала. По мере того как он взбирается по лестнице, его тело становится все тяжелее, ему все труднее дышать. Похоже, для женщины подъем так же труден, как и для него. Она вдруг останавливается и оборачивается, у нее лицо… Мартины Левин. «Мы больше не увидимся на земле», - говорит она ему. Тело Алекса Брюса скатывается назад. Он больше не видит своей спутницы, ведь он вообще оказывается вниз головой. Вот она - мембрана: мерцающая, пульсирующая, она распространяет какие-то таинственные волны любви.

Странное ощущение охватило его: ему захотелось проснуться во второй раз. Как если бы сон о мерцающей мембране был частью другого, более объемного сна о том, что происходило с ним в действительности с того момента, как попал в госпиталь Виктор Шеффер.

Третьего дня анестезиологи ввели капитана Шеффера в состояние искусственной комы, чтобы он как можно лучше восстановился после операции и мог находиться на аппарате искусственного дыхания. Лечащий врач объяснил, что Виктору будут вводить болеутоляющие средства в течение примерно трех недель, организм восстановится, выйдет из этого состояния, вероятно, без последствий. В госпитале «Сен-Бернар» целая бригада медиков занималась Виктором и еще одиннадцатью пациентами отделения интенсивной терапии. Двенадцать человек находились между жизнью и смертью. Однако травматическая кома, вызывающая полную потерю сознания, отличается от комы искусственной. Временами Виктор слышал звуки работающих приборов, шум шагов, голоса медперсонала и посетителей и таким образом частично воспринимал окружающее.

Алекс Брюс зажег ночник и увидел, что часы показывают пять минут седьмого. Опустив кнопку будильника, он сообразил, что впервые за десять дней спал один. Все предыдущие ночи он провел с Мартиной Левин.

Поел он наскоро, но не пожалел времени на то, чтобы тщательно выбриться. Ему нравились безупречно гладкие щеки, а справиться с его густой щетиной было нелегко. Он любил бриться под музыку - скажем, под «Елисейские поля» Боба Синклера. Диско в сочетании с техно здорово бодрит по утрам, прогоняет мрачные мысли. Был у него любимый фрагмент: «I see you every night in my dreams. / All I need is your love, all I need is you baby». [Каждую ночь я вижу тебя во сне. / Все, что мне нужно, - это твоя любовь, это ты, малышка (англ.).]

Просто и круто.

В зеркале отражался мужчина тридцати восьми лет, с темными курчавыми волосами, голубыми глазами, орлиным носом и матовой кожей - за исключением той его части, которую густо покрывала мыльная пена. Роста он был среднего, мускулистый; стоя перед зеркалом, он пританцовывал в такт музыке. Брюс вспомнил, что утром по обыкновению Мартина шла за ним в ванную и наблюдала за каждым его движением. Словно она никогда не видела бреющегося или принимающего душ мужчины. Никогда не видела, как он вытирается полотенцем, а потом проводит расческой по мокрым волосам. Она молча промокала полотенцем капли, остававшиеся у него на шее и плечах, вид у нее при этом был серьезный, сосредоточенный.

Поразительная любовница. Поразительная во всех отношениях. Однажды ночью она пожелала надеть на него наручники. Он отказался. Стройная спортивная Мартина, сильная и проворная, как молодой зверь. В тот раз он сам надел на нее наручники. Прежде он никогда ни с кем такого не проделывал. Ничего подобного ему и в голову не приходило. И впредь не будет проделывать, несмотря на испытанное тогда странное удовольствие. Он вспомнил, как Виктор сказал о Мартине спустя некоторое время после их знакомства: «Чудная какая-то баба, правда?» И он ответил: «Бездонная, словно колодец». Это потом он узнал, что она брошенный ребенок. Родилась неизвестно от кого. Но это, так сказать, голые факты. А эмоции она держала при себе, один только раз упомянула о своем прошлом, о школьном учителе и его семье, взявшей ее на воспитание.

Левин, Шеффер, Брюс. Их трио начало складываться уже давно. Еще с той поры, когда расследовали дело Вокса - психопата, одержимого женскими голосами. [См. роман «Голос» того же автора.]

После его ареста капитана Левин официально перевели в криминальную полицию, в группу майора Брюса. Она мечтала об этом назначении. А еще до этого она стала его любовницей. Вот уж чего она и представить себе не могла. Как, впрочем, и Брюс.

«И все пошло прахом», - подумал Брюс, стоя под теплой водой, струящейся по его плечам и одеревенелой спине. Одеревенелой, словно это был не сон, а быль, словно его тело действительно улетело к пульсирующей мембране, источающей больше любви, чем женщина из плоти и крови. Мартина Левин. Он расстался с ней накануне. «Послушай, Мартина, давай пройдемся немного». Они вышли из своего учреждения на набережной Орфевр, 36 и направились к Новому мосту. Она чувствовала, она уже знала наверняка, что он ей скажет. Брюс объяснил, что все кончено. Десять дней странной связи, где было так много ощущений и так мало слов, а еще меньше взаимопонимания. Несмотря на все попытки его достичь. Брюс знал, что такие отношения не имеют будущего. И Мартина, наверное, в глубине души понимала это. Она не возражала, позволила поцеловать напоследок свое такое знакомое лицо с гладкой прической, потом обошла квартал, вернулась с покрасневшими глазами и снова погрузилась в работу.

Брюс намеревался просить Матье Дельмона, чтобы Мартину Левин перевели в другую группу. Она останется в криминальной полиции. Мартина прекрасный полицейский, а руководство проводит политику феминизации французской полиции. Оплот криминальной полиции составляют около сотни мужчин и горстка женщин; таких закаленных, как капитан Левин, принимают охотно и уже заднего хода не дают. В этой структуре еще восемь групп, занимающихся уголовными делами, не считая отделов по борьбе с терроризмом. Мартину есть где использовать - ее энергию, выдержку, ее хладнокровную ярость.

На сегодня он выбрал темно-зеленую трикотажную рубашку, серый костюм. Надел плащ, шарф и вышел из дому. Была глубокая осень, улица блестела от недавнего дождя. Направляясь к станции метро «Пармантье», Брюс обдумывал предстоящий разговор с Матье Дельмоном. Возле кафе «Шарбон» его мобильник зазвонил.

- Алло, Брюс? Это Дельмон.

- Да, шеф.

- В пятом округе убит мужчина. Поль Дарк, улица Монтань-Сент-Женевьев, пятьдесят четыре. Левин, Санчес и криминалист уже на месте.

- А почему мы, а не ребята из пятого округа?

- Убитый был ведущим сотрудником какой-то фармацевтической лаборатории. К тому же есть подпись.

- Какая?

- Нехорошая. Кобра. Написано кровью.

- Кобра…

- Вам это о чем-нибудь говорит?

- Нет.

- Вот и мне не говорит, - вздохнул Дельмон. - Я счел нужным лично позвонить, потому что хоть Левин и профессионал, но мне все же хочется, чтобы и вы поехали на место. И поскорее. До того, как там окажется помощник прокурора.

- Хорошо, шеф.

- И я требую, чтобы на этот раз все было в жестких рамках.

- В рамках? - Брюс изобразил удивление, но Дельмон прекрасно знал его приемчики.

Они уже давно выработали манеру диалога, при которой откровенно высказывалось столько же, сколько недоговаривалось. В зависимости от обстоятельств значение имели тон голоса, вздохи, умолчания. На сей раз умолчаний почти не было. Дельмон был расположен поговорить.

- Иными словами, я не потерплю такого же наплыва журналистов, какой ваши друзья-газетчики устроили нам совсем недавно. Ясно?

- Яснее не бывает.

- Подпись может означать, что убийца на этом не остановится.

- Вполне возможно.

- Всем уже осточертели истории о серийных убийцах, Брюс.

- Понимаю.

- А вот журналистам, похоже, этот сюжетец еще не надоел. Так что в этом деле надо держать язык за зубами.

Разговор по поводу Мартины Левин придется отложить. Напоследок Брюс заверил шефа, что все будет в порядке. В угрозыске у Дельмона было два прозвища: Хозяин, как у всего начальства криминальной полиции, и Мастер налаживать связи. Тут ему не было равных. Он не уставал повторять, что друг с другом необходимо обмениваться информацией, часто устраивал совещания, но при этом требовал, чтобы вне полиции ее сотрудники выступали единым сплоченным фронтом против журналистов, о которых в частных беседах отзывался с презрением. Никогда не давать никакой информации журналисту. Манипулировать им прежде, чем тот начнет манипулировать вами. Тем не менее Брюс знал, что в отношении прессы у него меньше, чем у его коллег, связаны руки. Матье Дельмон ни разу не упрекнул его за дружбу с тележурналистом Фредом Геджем, настырным парнем, которому пристрастие к алкоголю создало репутацию скандалиста.

Брюс сверился со схемой метро и повернул назад, чтобы доехать до станции «Оберкампф». На «Аустерлицком вокзале» он сделает пересадку на «Мобер-Мютюалите».

Кобра, кобра. Кобра. Это слово в самом деле ничего ему не говорило. Ни малейшего намека в материалах, собранных за четырнадцать лет работы. Зато подпись кровью отнюдь не новшество. Такое уже бывало тысячу раз. Брюс вспомнил историю с парнем из квартала Сталинград. Ему рассказал ее Эрик, комиссар из участка на улице Андре Дюбуа в 19-м округе. Парню семнадцать лет, накачался крэком, а эта штука кого хочешь надолго превратит в бешеного зверя. Юнец ножницами вспорол живот одному из своих кузенов, вместе с ним принимавшим наркотик, и его пальцами написал на стене: «Положил я на смерть, положил на ненависть, положил на небо». Это было менее полугода назад. Полицейские время от времени рассказывали друг другу истории из своей практики, будоражившие слушателей так, словно они сами пережили все это, и отчасти помогавшие снимать ежедневный стресс. Тысячи драм. Это как смерть, тысячу раз виденная и все равно непостижимая.

Иногда такой обмен сведениями служил толчком к возбуждению уголовного дела. Брюс, разумеется, черпал информацию из официальных источников, но рассказы, передаваемые из уст в уста, имели особое значение. Они получали отклик. Услышанное оседало в голове, и в нужный момент какая-нибудь деталь или впечатление всплывало на поверхность и оказывалось весьма полезным. Но на сей раз - ничего. Ничего о кобре, оставляющей кровавый след.

4

На выходе из метро - тонкая пелена дождя. Занимался день, тускло светились витрины овощной и колбасной лавок. Брюс миновал полицейский участок 5-го округа; идя вверх по пологому склону улицы Монтань-Сент-Женевьев, он вспоминал то время, когда жил на улице Ульм. Он учился в Высшей педагогической школе, а потом стал преподавателем и осознал, что не имеет склонности к педагогической деятельности. Чиновники в Министерстве внутренних дел были счастливы видеть математика, начинающего карьеру в полиции. Он быстро очутился в святая святых - в уголовной полиции. Самом прославленном, элитном подразделении на набережной Орфевр.

Он ни разу не пожалел о сделанном выборе. Когда в его группе появился Виктор Шеффер, убежденность в правильности своего пути стала расти в нем по мере того, как крепла дружба между ним и Виктором. Часа не проходило без того, чтобы Брюс не вспомнил о Викторе, находившемся теперь в реанимации госпиталя «Сен-Бернар». Он испытывал потребность говорить с ним, видеть его симпатичную физиономию с очками на носу. Окружающие звали Виктора Интеллектуалом. Степенный, вдумчивый, но весельчак в часы досуга, капитан Шеффер был идеальным товарищем в сложных расследованиях, выпадавших на долю их подразделения. Поняла ли это Мартина? Выдержка в любой ситуации, умение не болтать лишнего в разговорах с коллегами, тщательное изучение безнадежных, казалось бы, дел. На набережной Орфевр большинство ребят ходят в костюмах и галстуках. Ничего общего с ватагами людей в джинсах и кроссовках из Отдела по борьбе с бандитизмом. Ощутила ли Мартина эту разницу?

Массивная дверь с козырьком, на ночь закрывавшаяся на кодовый замок, вела в мощеный двор, утопавший в зелени. Поль Дарк жил в маленьком раю - по парижским меркам, конечно. Алекс Брюс оглядел фасады зданий, построенных, видимо, в XVIII веке и окружавших этот зеленый островок. Слышалось даже пение птиц. Брюс пошел взглянуть на почтовые ящики. Квартира Поля Дарка располагалась в ближайшем подъезде. Назвавшему себя Коброй не пришлось пересекать двор. Брюс сразу очутился на узкой лестничной клетке. В конце коридора он увидел стоящего на посту офицера судебной полиции. Лицо знакомое. Майор жестом спросил у него, куда идти, и тот ответил, что на третий этаж.

Дверь ему открыл Марк Санчес, эксперт. В латексных перчатках, блокнот на витом шнурке и лупа. Указав на замок, он сообщил:

- Никаких следов взлома, как видишь. Привет, Алекс.

- Привет, Марк.

- Это отравление.

- Чем?

- По-моему, стрихнином. Пойдем посмотришь.

Брюс направился за ним по коридору, темный паркетный пол которого напоминал палубу старинного корабля, а бледно-голубые стены были увешаны картинами на морскую тему. Вполне заурядными. Чего никак нельзя было сказать о трех маленьких фотографиях, висевших в ряд, между двух картин. Санчес протянул Брюсу лупу:

- Полароидные снимки. Клеятся, как этикетки.

Брюс стал внимательно рассматривать фотографии, и у него похолодело внутри.

- Ну и досталось же этому парню, - заметил Санчес.

На двух снимках был запечатлен мужчина в домашнем халате, скованный страшной судорогой. Вытянутое тело напряжено и изогнуто в виде арки, только пятки и затылок касаются пола. Третий снимок представлял собой крупный план лица, искаженного улыбкой, впечатавшейся, как показалось Брюсу, в самую плоть. Смерть, тысячу раз виденная. Но все равно непостижимая.

- Опистотонус, - сказал Санчес.

- Что это значит?

- Стрихнин - алкалоид, вызывающий общий спазм.

- Даже мышц лица?

- Именно так, отсюда и этот сардонический оскал.

- Фотоаппарат нашли?

- Нет, Алекс. Он маленький, легко помещается в сумке или даже в кармане. Продается в любом супермаркете.

- Дельмон мне сказал, что есть подпись кровью.

- Да, парню надрезали лодыжку.

- До или после?

- После.

Санчес повел Брюса в гостиную. Это была просторная комната, в которой криминалисты, оснащенные самой современной аппаратурой, уже все перевернули вверх дном. Входя в гостиную, Брюс вдруг физически ощутил, что буквально «оскверняет» тишину. Через несколько секунд он присоединится к ним, станет частью их - следователей и специалистов, погрузится в их молчание. Сосредоточенность и уважение друг к другу. Ничего общего с ватагами борцов с бандитизмом - так-то вот, Мартина. Ничего общего.

Тщательно подобранная мебель, на светлых стенах картины, на сей раз абстрактные, смешанные тона, красивые линии, - в общем, со вкусом оформленная приемная врача. А самое впечатляющее - это роскошная библиотека, отметил про себя Брюс. Целая стена книг, раздвижная металлическая лестница позволяет путешествовать среди сотен изданий. «Человек, который смеется», оказывается, любил книги.

Теперь он уже не смеялся, он лежал на спине, одной щекой в блевотине, его мышцы расслабила смерть. Стоял смешанный запах рвотных масс и экскрементов. Кто-то приоткрыл окно. В комнате еще оставалась знакомая присутствующим затхлость - запах насилия, подробности которого теперь предстояло выяснить. Брюс почувствовал, что на этот раз ему придется сделать над собой усилие. «Я в каком-то оцепенении, как недавно под душем, а до этого был… мой сон… мы больше не увидимся на земле».

- Когда наступила смерть?

- Минимум шесть часов назад. Столько нужно, чтобы роговица покрылась непрозрачной пленкой. У него глаза будто выцветшие. Однако менее двадцати четырех часов, поскольку он еще теплый.

Брюс взглянул на часы: было без двадцати девять.

Под горящей люстрой блестела лысая голова техника-криминалиста Марсо. Стоя на коленях, в маске и бахилах одинакового голубого цвета, он извлекал содержимое из-под ногтей убитого. Крессанж разложил миллиметровые ленты, позволяющие определить размеры предметов, и уже приступил к подробному фотографированию места преступления. Соли курил в ожидании момента, когда можно будет, вооружившись мощным фонарем, внимательнейшим образом исследовать пол. Потом кто-то из них пройдется по квартире с лазерным прибором «Кримскоп», ища отпечатки пальцев. Затем их сравнят с отпечатками пальцев девятисот тысяч человек, содержащимися в картотеке особо опасных преступников. А ведь еще нужны доказательства, чтобы привлечь убийцу Дарка к суду. Учитывая, как тщательно было организовано преступление, Брюс готов был держать пари, что никаких следов найдено не будет.

В глубине комнаты стояла, склонив голову, Мартина Левин и, казалось, просматривала свои записи. Рядом с ней сидел в кресле молодой человек, отвернувшись к окну с опущенными металлическими шторами. Что ж, картина человекоубийства и вообще-то не из приятных, а здесь налицо особая жестокость. С этим Виктор несомненно согласился бы. Так кто этот молодой человек?

Мартина подняла голову. Пухлые щеки, строгая прическа - гладкие волосы на прямой пробор, бесстрастный взгляд. Разве что большой чувственный рот резко выделяется на неизменно спокойном лице. Чуть заметнее, чем обычно, круги под глазами. Губы подкрашены неброской розовой помадой. Раньше она этого не делала… У Брюса невольно мелькнула мысль, что предстоят неприятные объяснения. Недолгое молчание, и удивительный голос, так контрастировавший с ее неброской внешностью и прямо-таки сводивший Брюса с ума, произнес:

- Здравствуй, Алекс.

- Привет, Мартина.

Брюс коротко улыбнулся и уселся на корточки рядом с Санчесом, чтобы внимательно рассмотреть труп. Блондин с едва наметившейся лысиной, лет примерно сорока пяти. Одет в домашний халат, разумеется кашемировый, с шелковой отделкой, роскошную пижаму, черные кожаные шлепанцы. Повыше левой лодыжки - надрез, темный от запекшейся крови. Рядом на полу, в нескольких сантиметрах от ступни, аккуратно выведено: Кобра. Брюс отметил про себя, что написано с прописной буквы, и подумал, что это убийство ничего общего не имеет с делом в квартале Сталинград. Здесь - слово, только одно слово: Кобра.

Я кобра. Кобра во мне. Ты кобра. Что означает эта подпись - болезненное желание обладать, а может, указание на что-то?

- Труп нашли сегодня утром, около шести часов, - тихо проговорил Санчес, указав пальцем на молодого человека.

Мартина, обходя зону, отмеченную криминалистами, приблизилась к Брюсу и Санчесу.

- Кто это? - спросил Брюс у эксперта.

- Сын. Феликс Дарк. Двадцать шесть лет.

- Я бы дал ему меньше.

- Я тоже так думаю.

Мартина слушала их молча. Санчес продолжал:

- Марсо уже упаковал осколки бокала, но пока не трогал кумкуаты на столе и бутылку текилы. Похоже, она не принадлежала убитому.

- В баре есть другая?

- Да, початая.

- Той же марки?

- Нет.

- Тогда ты прав, текилу ему принесли.

- И подсыпали стрихнин в бутылку или прямо в бокал. Скорее всего, в бокал. Это дает возможность вести себя естественно. Но это сложнее, потому что стрихнин не так-то легко растворяется.

- Через сколько времени после попадания в организм начинаются судороги?

- Примерно через полчаса-час. Врач скажет тебе точнее. Этим ядом когда-то охотно пользовались деревенские жители: морили крыс и кротов. Сейчас это запрещено. Нельзя жестоко обращаться со зверушками. Кажется, боль от него адская.

- Все это означает, что убийца общался с Полем Дарком до того момента, как тот начал загибаться, - вступила в разговор Мартина.

- Потом он вскрыл ему вену кухонным ножом, - продолжал Санчес. - Нож нашли под тем креслом, где сидит молодой Дарк.

Все трое посмотрели в сторону неподвижно сидевшего Феликса, вид у него был измученный.

- Нож из того набора, что висит над планом работы, - добавил Санчес.

- Отпечатки пальцев в подписи есть?

- Никаких, - ответил эксперт, подняв правую руку. - По-моему, палец того, кто сделал подпись, был так же хорошо защищен, как сейчас мои.

- А что ты думаешь о самой подписи?

- Как только мы начали работать, я сразу решил, что это подпись художника.

- Вот даже как?

- Очень уверенное начертание букв. Кажется, я уже когда-то видел нечто подобное, только еще более решительное.

Брюс опять вспомнил автограф, оставленный любителем крэка. Он продолжал осматривать тело, в то время как Санчес объяснял, что есть некоторое несоответствие между жестокостью убийцы и аккуратностью его подписи. Брюс, подняв голову, поймал на себе взгляд Мартины. На ее лице нельзя было прочесть ничего, но Брюсу все же почудился упрек в том, что он задает эти вопросы эксперту, а не ей.

- Я даже подумал о своем зяте.

- О зяте? И что же он?

- Он маньяк.

- Любит змей?

- Нет, обожает коллекционные автомобили. Его мечта - «Шелби Кобра». Американская машинка, в шестидесятые годы состязалась с «Феррари». Шурин нам все уши прожужжал с этой «Шелби Коброй 427». Он хочет красную. Но дальше разговоров дело не идет - нет бабок.

Говорили вполголоса, чтобы не услышал молодой Дарк и чтобы не мешать работе криминалистов. Ни у кого на лице не появилось и тени улыбки. Брюс знал, для чего рассказываются подобные байки, и понимающе кивнул головой. Мартина в нетерпении подняла бровь: ей наскучили истории из репертуара Санчеса. Она показала на мобильник:

- Он принадлежал умершему. В памяти только одно сообщение - женский голос, который Дарку-сыну неизвестен. Женщина обращается к его отцу на «ты», но своего имени не называет.

- Что она говорит?

- «Привет, Поль, я позвоню тебе позже».

- Выясни, кто звонил, - распорядился Брюс и сделал ей знак идти за ним.

Брюс уже успел внимательно оглядеть комнату. Везде от стен до пола - светлое дерево и скучный бежевый цвет; на комоде телевизор. Единственное цветовое пятно - большая картина: абстрактная живопись в голубых тонах. Постель разобрана, чуть смятая простыня, человек явно спал один: две подушки лежали одна на другой. На пуховом одеяле, небесно-голубом в белую крапинку, - книга. У изголовья включенный ночник. Брюс с помощью вынутой из кармана ручки перевернул книгу. «Killshot». [Смертельный выстрел (англ.).] Детектив американца Элмора Леонарда в оригинале. Закладка как раз на эпилоге, которого Дарк уже никогда не узнает.

- Дарк-младший сказал, что они жили несколько лет в Соединенных Штатах, - снова заговорила Мартина. - До развода родителей.

Ее серо-голубые глаза смотрели прямо в глаза Брюсу. Собранная, хорошо знающая свое дело, она, нахмурив брови, продолжала:

- Отец с сыном вернулись во Францию. Мать снова вышла замуж и живет в Калифорнии. Поль Дарк был генеральным директором фармацевтической лаборатории «Коронида». Сын на госслужбе. Занимается научной работой в Университете Пьера и Марии Кюри, улица Ульм. Тут неподалеку.

- Где он живет?

- Здесь, но у него есть подружка, медсестра, по четвергам и пятницам он ночует у нее.

- Каждые четверг и пятницу?

- Да, потому что на следующий день работа у него начинается позже из-за тридцатипятичасовой рабочей недели.

Брюс попытался представить себе картину убийства. Некая тень проникает во внутренний дворик, зная код. Открывает квартиру своими ключами или же звонит в дверь. Дарк никого не ждет, он уже в пижаме, читает книжку на сон грядущий. Услышав, что кто-то идет, встает с постели, надевает халат и принимает ночного гостя, которого хорошо знает. Гость пришел не с пустыми руками - принес бутылку текилы. Он наливает сам или же это делает хозяин. Так или иначе, Дарк, ничего не подозревая, пьет и закусывает кумкуатами. Может быть, их тоже принес гость. Они разговаривают. Через некоторое время Дарк падает и бьется в конвульсиях, а гость за ним наблюдает и фотографирует. Убийца выбирает нож, надрезает лодыжку; рукой в перчатке аккуратно выводит кровью на паркете Кобра. Это он сам себя так называет или Дарка? А может, это какое-то указание?

- Продолжай, - сказал Брюс Мартине, вдыхая цитрусовый запах ее духов.

- Феликс Дарк утверждает, что вечер и ночь провел у своей подружки Шарлотты, улица Оспитальер-Сен-Жерве, в четвертом округе. Рядом с рынком Блан-Манто.

- Я знаю, где это.

- На метро ехать - довольно путано, а пешком можно дойти сравнительно быстро.

- Сколько примерно? Полчаса?

- Не больше. Если быстрым шагом, то минут двадцать. На такси и вовсе пустяк.

- Так, хорошо. И что Шарлотта?

- У нее в гостях еще были друзья - семейная пара. Они здорово выпили. Во время ужина, примерно в половине десятого, Феликс позвонил отцу и сказал, что взял у него в долг пятьсот франков.

- Трения на почве денег?

- Это еще предстоит выяснить.

- Вот-вот, в этом нужно очень серьезно разобраться.

Мартина бросила на него взгляд, словно говоривший: «А то я сама не знаю». Или ему показалось? Вообще-то он так и не понял, что она за человек. Пока она просматривала свои записи, он сказал:

- Ну а когда гости ушли, что произошло?

- Феликс и Шарлотта легли спать. Через некоторое время Феликс встал с постели, он не мог уснуть.

- В котором часу он встал?

- Он не посмотрел на часы. Говорит, что немного прогулялся по кварталу, потом вернулся и снова лег.

- Сколько времени он гулял?

- Он не помнит. Может, полчаса. Ну, час. На следующий день Феликс проснулся первым и отправился к отцу.

- Каким транспортом?

- На метро. Он показал мне билетик.

- Утренний.

- У него с похмелья трещала голова, и он хотел взять у отца в аптечке лекарство.

- Ты проверила?

- Да. Еще он намеревался принять горячую ванну, чтобы привести себя в порядок перед работой.

- Разве у его подружки нет ванны?

- Она живет в крохотной студии.

- Итак, Феликс Дарк едет на метро и часам к шести утра в плохом самочувствии приезжает к отцу. По пути он встретил кого-нибудь?

- Как он говорит, консьержку из дома пятьдесят, она выносила мусор.

- Что и побудило его показаться именно в это время.

- Может, ты и прав, Алекс.

Помолчав немного, он спросил:

- Ну а как тебе все это видится?

- Я вполне могу допустить, что он убил отца. Когда он говорил со мной, он был словно в тумане. Ручаюсь, что он принял успокоительное. У его отца каких только лекарств не было. В аптечке есть и транксен, и многое другое в том же роде.

- Феликс принял наркотик?

- Не знаю. Он утверждает, что ничего такого не принимал. Он не плачет, только часто сглатывает слюну, словно внутри ему что-то мешает. Да, он мог убить.

- Он в таком состоянии и все это тебе рассказал?

- Я приехала немногим более получаса назад и просто не дала ему времени опомниться. Зато теперь он выглядит как пьяный. Это правда.

- Надо взять у него кровь на анализ.

Брюс подумал о том, что Феликс вряд ли так бы разговорился, допрашивай его мужчина. Он признавал, что женщина в команде полезна для работы с «деликатными клиентами». К тому же голос Мартины всегда действовал на людей убаюкивающе. Выходя из комнаты, Брюс посторонился, пропуская Мартину вперед. Они направились к Санчесу.

Эксперт заносил все подробности о Поле Дарке в записную книжку. Брюс быстро оглядел Феликса Дарка, с восковым лицом неподвижно сидевшего в кресле. На столе рядом с ним находились лампа и керамическое блюдо, наполовину заполненное кумкуатами. Оранжевое на голубом. Позади металлическая штора скрывала вид на улицу Монтань-Сент-Женевьев. Брюс поднял штору. Феликс Дарк сощурился. Быстрое движение - и снова взгляд стал отсутствующим. Горе? Запрещенное вещество? И то и другое? А может, ни то ни другое? Рассвело. Неподвижный Феликс Дарк. Неподвижность наступающей зимы: в ее белизне все становится замедленным, неподвижным. Змеи тоже.

Брюс представил себе, как бы они сейчас работали вместе с Шеффером. Прежде чем приняться за бумаги умершего, они нашли бы укромное местечко, уединились бы там ненадолго и обменялись первыми впечатлениями. Шеффер сказал бы: «У Феликса свои ключи, почему тогда Поль Дарк встал с постели, чтобы открыть ему?» Брюс: «Потому, что его удивило возвращение сына». - «Да, Алекс, но зачем пить с сыном крепкий напиток, если знаешь, что он только что ужинал с вином?» - «Пожалуй, это и в самом деле странно. А если Дарк решил выпить один, стал бы он готовить себе кумкуаты? Аккуратно раскладывать их на красивом голубом блюде?» Как было бы хорошо и просто, если б Шеффер был рядом.

- Кабинет здесь, Алекс. Посмотрим бумаги?

Лицо капитана Левин гармонировало с наступающей зимой. В ее глазах не осталось и следа того, чем она одаривала его прежде. Все лучшее уже позади. Неужели позади? Брюс гнал от себя воспоминание: она поперек кровати, хватает его за талию и привлекает к себе; у нее мускулистые руки и гладкие, раскрытые ему навстречу бедра; и этот ее прозрачный взгляд!

- Пойди опроси соседей, пока они не ушли на работу, - сказал Брюс - Обратись к комиссару, пусть он тебе поможет. Я его знаю, он парень шустрый. Потом доставишь Феликса Дарка на Набережную. Ты вошла к нему в доверие, так что составишь ему компанию в пути. После этого гони к Жиберу в Финансовую, попроси у него от моего имени максимум информации о «Корониде».

Мартина помолчала в нерешительности. «Уж не станет ли она отказываться? - подумал Брюс - А если станет, то чем будет мотивировать?» Но Левин сказала, что нашла записную книжку Поля Дарка в его дипломате и хочет отвезти ее на Набережную, вдруг Феликс во время допроса сможет прояснить, кто есть кто. Брюс был восхищен. Она не только показывает блестящие результаты в тире и на занятиях кун-фу, она еще великолепно умеет владеть собой. Он одобрил ее намерение и сказал, что как просмотрит бумаги и повидается с заместителем прокурора, сразу же отправится в «Корониду» сообщить о смерти генерального директора.

Мартина кивнула и направилась к Феликсу. Брюс ощутил мгновенное удовольствие, но в этом ощущении не было ничего эротического. Мартина, лежащая на бетонном полу, глаза полуприкрыты. Он приникает ухом к ее губам, чтобы узнать, дышит ли она. И испытывает сильнейшее чувство сострадания.

Кое-что от этого сострадания еще осталось. Но осталось где-то там, совсем не в том времени и пространстве, в котором они теперь находились.

5

Здание лаборатории «Коронида» - пять этажей из светлого камня в стиле а-ла Османн - вполне вписывалось в авеню Фридланд, хотя, если внимательно вглядеться, становилось ясно, что перед вами настоящий блокгауз. Алекс Брюс имел возможность убедиться, что «Коронида» охраняется не менее тщательно, чем, скажем, банк. Ему пришлось долго ждать в беломраморном холле под бдительным оком наголо стриженного охранника с мощной мускулатурой. Чуть дальше, за будкой с инфракрасным излучением, сидел еще один, такого же вида здоровяк. Солидное заведение, подумал Брюс, заставляя себя набраться терпения.

- Вы по какому поводу, инспектор?

Вышедший к нему человек был в темно-сером костюме, бледно-розовой рубашке, без галстука, говорил он с итальянским акцентом, и за плечами у него было лет тридцать пять суматошной жизни. Темные вьющиеся волосы, приятное лицо, светлые глаза и едва заметный шрам на левой щеке. Зубы белые, но один резец не устоял под ударом кулака или какого-то тупого предмета, полученным однажды недобрым вечером. Малый, по-видимому, боялся зубных врачей или считал, что этот небольшой дефект лишь добавляет ему привлекательности.

- Майор Александр Брюс, криминальная полиция. Мне бы хотелось повидать Жюстена Лепека или Марко Ферензи.

Брюс нашел структурную схему «Корониды» в кабинете Поля Дарка, где царил безупречный порядок. Лепек и Ферензи заправляли текущими делами фармацевтической лаборатории. Что касается самого Поля Дарка, то он тоже, до того как над ним замаячила фигура с косой, а на лице обозначилась безумная улыбка, владел акциями предприятия и занимал третье место в иерархии людей, руководивших работой ста восьмидесяти других людей, из которых более сорока процентов были исследователями.

- Мое имя Федерико Андрованди. Я шурин Марко Ферензи и начальник службы безопасности. Надеюсь, ничего серьезного не произошло?

- Если вы не возражаете, я поговорю об этом непосредственно с вашим начальством, - ответил Брюс и протянул удостоверение.

Человек, назвавшийся Федерико, неспешно изучал его - похоже, холодный лик Республики, перечеркнутый красными буквами, составлявшими слово полиция, произвел на него сильное эстетическое впечатление.

- Вы увидите их обоих сразу, майор, - улыбнулся Андрованди. - И даже четверых, поскольку Марко и Жюстен сегодня здесь с женами - Дани и моей младшей сестрой Карлой. Они собираются идти обедать. Вы явились кстати. Или некстати. Как уж они к этому отнесутся.

Брюс не ответил на улыбку итальянца. Он задумался над тем, почему родство с одним из патронов давало право начальнику службы безопасности болтать с посетителями, словно консьержу.

Кабинет, куда Андрованди проводил Брюса, был похож на место пребывания человека, который ни в чем себе не отказывал или же проводил больше времени на работе, чем дома. Роскошное гнездышко с великолепным видом на Эйфелеву башню. При этом возникало чувство, что привыкнуть ко всему этому можно за одну минуту. Широкий диван, бар с хромированной кофеваркой и напитками, каких только душа пожелает, много бамбукового дерева, стеклянная перегородка, за которой располагался гимнастический зал с сауной. Большая хрустальная ваза с тропическими фруктами красовалась на столе красного дерева в ожидании момента, когда хозяин пожелает ими насладиться. Он или кто-то другой выбрал из нее все бананы и, съев, оставил шкурки на столе. Они уже успели покрыться темными пятнами и увять.

Сбросив с себя легкое утреннее оцепенение, Брюс ощущал, что его взгляд уподобился лучу лазера, а кожа приобрела особую чувствительность. Отопление в кабинете работало превосходно: вас нежно окутывало что-то теплое и восточное. Слух у Брюса тоже обострился. По кабинету распространялись легкие приятные звуки: телевизор с плоским экраном чуть слышно передавал тринадцатичасовые новости канала «Франс-2». В эту минуту внимание присутствующих было сосредоточено отнюдь не на начальнике службы безопасности, пытавшемся представить Брюса, - его никто не слушал, - а на блондинке лет тридцати с красивыми полноватыми ногами. Младшая сестра Федерико Андрованди. В желтом платье с глубоким вырезом, открывавшим спину до талии, Карла Ферензи громко разговаривала с тремя собеседниками: мужчиной лет пятидесяти, в халате, с босыми ногами, чьи волнистые седые волосы резко контрастировали с багровым лицом, другим мужчиной, загорелым и элегантным, по-видимому разменявшим четвертый десяток, и женщиной неопределенного возраста с черными, крашеными, но красивыми волосами. Державшая, как и все остальные, бокал шампанского, Карла Ферензи производила впечатление человека очень уверенного в себе.

Федерико направился к человеку в безупречном темном костюме и белой рубашке без галстука и что-то сказал ему на ухо. Стоящий рядом компаньон выглядел нелепо, и не только из-за халата. Брюс готов был держать пари: элегантного зовут Марко Ферензи. Так и оказалось. Брюс различил едва уловимый акцент, когда тот проговорил, ни к кому конкретно не обращаясь:

- К нам майор Брюс из криминальной полиции.

Тут он встал и протянул руку для решительного рукопожатия:

- Прошу вас, входите.

Радостное оживление Карлы, вызванное алкоголем, сменилось тревогой. Другая женщина, без сомнения Дани Лепек, сохраняла олимпийское спокойствие. У нее было породистое лицо; по ее внешности без труда можно было догадаться, что в прошлом она манекенщица. Дани Лепек единственная курила.

Брюс объявил, что принес дурное известие и хотел бы поговорить с патронами с глазу на глаз.

- С патронами, - рассмеялся Жюстен Лепек, - звучит как в девятнадцатом веке.

Он добавил, что Карла и Дани в курсе всего, что происходит в «Корониде». Наступило короткое молчание, нарушенное блондинкой: ей бы хотелось знать, что случилось, сказала она дрожащим голосом.

- Успокойся, Карла, - ласково проговорила Дани Лепек, похлопав ее по руке, - всему свое время.

В этом зверинце водятся неплохие особи, - подумал Брюс.

- Поль Дарк был найден мертвым сегодня утром у себя дома, - объявил он, поглядев каждому по очереди прямо в лицо.

На всех лицах выразилось изумление, более или менее сильное в зависимости от темперамента каждого.

- Этого не может быть! - воскликнула Карла. - Только не Поль!

- Это не самоубийство, так ведь? - спросил Марко Ферензи. - Иначе бы вы сюда не пришли.

- По всей видимости, его отравили.

- Чем?

Этот сухим тоном заданный вопрос исходил от Жюстена - человека, не подверженного эмоциям. Ферензи неодобрительно взглянул на него.

- Майор, - продолжил он, - мы потрясены. Это трудно осмыслить, особенно если информация так отрывочна. Не могли бы вы сообщить нам подробности?

- Я объяснил вашему начальнику службы безопасности, что хотел бы поговорить с вами обоими приватно, однако он не счел нужным донести до вас мою просьбу. В таком случае я повторяю ее.

Говоря это, Брюс пытался вспомнить, приходилось ли ему когда-нибудь объявлять об убийстве в столь необычной обстановке.

- Федерико делает свое дело. Он полагает, что чем быстрее вы нам сообщите, как все произошло, тем больше мы выиграем времени, - сказал Лепек нарочито усталым тоном.

- Майор тоже знает, что делает, - успокоил его Ферензи. - Предлагаю пойти ко мне в кабинет, а Федерико вместе с Дани и Карлой пока побудут в твоем, ты не против?

- Дурной сон, - пробормотал Лепек.

- К нашему общему сожалению, это отнюдь не сон. - Ответ Брюса адресовался уже его спине в махровом халате.

Несмотря на свое несогласие, Жюстен Лепек направился к двери. Открыв ее, он обернулся и, как бы подыскивая слова, сказал:

- Не думайте, что если я только что из сауны и мы пили шампанское, у нас тут сплошной курорт. Женам уже надоело слушать наши разговоры о делах, а кроме того, у нас встреча в ресторане с важными клиентами. Вчера я и Марко по этой же причине очень поздно легли спать. Как вы понимаете, инспектор, у нас каждая минута на счету.

Брюс улыбнулся:

- Если мы поговорим о вашем распорядке дня в приватной обстановке, мы лишний раз избавим ваших супруг от скучных разговоров.

- Это уже не сообщение, это допрос. Вы нас разбиваете на группы. Ну что ж, я понимаю, инспектор.

Ферензи казался раздосадованным. Чего никак нельзя было сказать о других. Наиболее раскованным выглядел начальник службы безопасности. Можно подумать, у него то и дело убивают генеральных директоров и он к этому уже привык. Мысль, пришедшая в голову Брюсу, была не менее странной, чем сон, что одолевал его ранним утром: мангуст - единственное животное, которое не боится кобры. В тропиках он успешно ей противостоит, ведя борьбу за существование. Брюс давным-давно вычитал это в каком-то иллюстрированном журнале. Лепек вполне может сойти за мангуста. Ну точно зоопарк!

- Чего же вы ожидали, месье Лепек?

- Вы будете разочарованы. Я отнюдь не оригинален. Я полагаю, что гораздо выгоднее работать, чем убивать своих сотрудников.

- Ну что, Жюстен, идем? - вежливо спросил Марко Ферензи.

Никто, похоже, не обращал внимания на болтовню Лепека. Привыкшая к выходкам мужа, Дани Лепек поднялась с места, чтобы отнести свой полупустой бокал в бар. Федерико Андрованди с безразличным видом стоял, опершись на стойку бара. Лепек, вздохнув, прошел в дверь. Ферензи, ободряюще потрепав жену по плечу, последовал за ним. Последним вышел майор Брюс. По его мнению, человек в халате прибегал к более изысканному стимулятору, чем шампанское и пар финской бани.

6

Мартина Левин расположилась с Феликсом Дарком в кабинете Брюса. Эта комната не была ни просторнее, ни светлее, чем ее собственная, однако небольшое окно в ней выходило на Сену, а Мартина любила время от времени смотреть на реку, словно переводя дух между порциями вопросов. Вместе с комиссаром полиции она опросила соседей Дарка и консьержку в доме номер пятьдесят, встретившую Феликса во дворе. «Странно, что в такой ранний час, и был он вроде как не в своей тарелке. Но очень вежливый, как всегда». Соседи не заметили в доме незнакомых людей и ничего подозрительного не слышали. Никто из них ни разу не видел Поля Дарка в компании с кем бы то ни было. Дарк-старший жил весьма уединенно или же общался с людьми где-то в других местах. Как, впрочем, и его сын Феликс.

Мартина уже час работала с Дарком-младшим. Теперь он выглядел более собранным, но на вопросы отвечал очень коротко. История с коброй ничего ему не говорила. Он даже не мог сказать, кто такие Ольга, Карина и Лиза - эти имена были в записной книжке отца. Без фамилий. Может, подружки? Нет, молодой Дарк ничего о них не слышал. Создавалось впечатление, что он хоть и жил с отцом под одной крышей, ощущал себя временным гостем, которому нет дела до того, чем живет и что чувствует хозяин. А что, если он так и не смог примириться с разводом родителей и считал отца виновником разрыва? Феликс опроверг это предположение, заявив, что его родители расстались без всяких драм. Мартина не верила, что можно расстаться без драм. Она не представляла себе, как это дети и родители могут жить бок о бок и не делить друг с другом горести и радости. «Без драм» - скажешь тоже, Феликс!

Результаты анализов будут готовы только через несколько дней. Однако Мартина чувствовала, что Феликс солгал. Он все-таки принял транквилизатор, она в этом уверена. Какой напрашивается вывод? Что Феликс подготовился к неизбежному допросу? Что чувство вины сводит его с ума? Что он ежедневно принимает транксен и это до такой степени разрушило его мозг, что он додумался уничтожить своего отца с помощью порошка для истребления крыс? Причину почти семидесяти процентов убийств следует искать в узком кругу семьи и близких жертвы, и в большинстве случаев эти убийства вовсе не являются тщательно подготовленными. Это только в кино случайные убийцы, отправляя на тот свет отца, жену или подружку, действуют с ловкостью профессиональных киллеров.

Она отошла от окна и, вернувшись за стол, положила руку на кожаную папку для бумаг. Ей вспомнилась рука Алекса: это жест, простой и красивый, она видела у него. Алекс. Алекс. Алекс Брюс. Александр Брюс. Она подождала, пока Феликс выпьет кофе. Взгляд у него хоть все еще мутный, но постепенно возвращается к реальности. Мартина решила сблефовать.

- Почему ты соврал мне по поводу транксена?

- Я не знаю, я был не в себе. Я даже не помню. Разве я соврал?

- Ты сказал, что не принимал ничего.

- Извините, я тогда плохо соображал.

- Ты часто принимаешь успокоительные?

- Нет. Но тогда… Мне было так плохо…

- Когда?

- Когда я его увидел.

- Кого?

- Отца, конечно. Когда я его нашел.

Уже появилось некоторое раздражение в голосе. Он явно начинает приходить в себя.

- А может, ты принял до того, как все случилось?

- Клянусь вам, нет! Я принял, когда увидел его.

- Сразу после того?

- Да, прямо перед тем, как позвонить в полицию.

Мартина согласно кивнула. Она заметила, что он начал ерзать на стуле. Курить хочет. У него в карманах нашли пачку сигарет. Когда нет курева, это нам всегда на руку.

- Ты отца любил, Феликс?

- Да, разумеется. Я любил отца.

- А что это за история с деньгами, пятьсот франков взаймы, ты мне расскажешь?

- Ничего особенного. У меня кончились деньги на кредитной карточке.

- И что?

- Мне нужно было купить вино и цветы, чтобы поужинать с Шарлоттой.

Длинная пауза. Мартина молча ждет, когда Феликс вновь заговорит.

- После работы я зашел к отцу и взял деньги из конверта.

- Где лежал конверт?

- Он всегда лежал в ящике его письменного стола.

- Ты часто брал у него деньги?

- Нет. Так, иногда.

- У вас были трения из-за денег?

- Нет-нет! Вовсе нет. У меня с отцом не было трений.

- Зачем ты ему позвонил?

- Просто так. Чтобы поставить его в известность.

- Ты хотел извиниться?

- Нет, просто из вежливости.

- Из вежливости?

- Я взял деньги. Я хотел, чтобы он знал об этом, вот и все.

- Ты сказал: «Я пошел к отцу».

- Да.

- Но ты ведь жил вместе с ним.

- Да.

- Тогда почему «к отцу»?

- Он платит… платит за жилье.

- Но ты ведь живешь там.

- Я бы хотел жить с Шарлоттой, но…

- Что «но»?

- У нее слишком тесно.

- Ты бы хотел жить с Шарлоттой в лучших условиях?

- Как это?

- Ну, скажем, иметь больше денег.

Он с глуповатым видом пожал плечами. Кто бы мог подумать, что этот тип - научный работник, усмехнулась про себя Мартина.

- Ты бы хотел лучше жить с Шарлоттой?

- Мы молоды. Комфорт - дело наживное.

Мартина взяла пластиковую кружку, оставленную Феликсом на краю письменного стола, и бросила ее в корзину для мусора. Феликс следил за ее движениями.

- Мы тоже люди очень терпеливые, Феликс. И мы все тщательно проверяем. Там, на месте, я высыпала содержимое мусорного ведра на пол в кухне. Мы взяли коробочки из-под соды и все, что может содержать ДНК. Ты меня понимаешь? Ты ведь ученый.

- Да, конечно.

- Так вот, до того, как мы стали там работать, квартира была в полном порядке.

Мартина, облокотившись на письменный стол, слегка наклонилась к Феликсу. Затем приняла непринужденную позу и, улыбнувшись, продолжала:

- Я говорила с соседями и с консьержкой. Люди никого не видели, кроме тебя. В квартире все осталось нетронутым. Нет ни одной вызывающей сомнения детали. Ничего.

Он опустил глаза. Она подождала, когда можно будет вновь следить за его взглядом.

- Это ты его убил, Феликс?

Мимолетный взгляд искоса, судорожные движения губ, но никакого протеста.

- Ты, Феликс?

- Да нет же. Послушайте, у меня голова раскалывается. Черт возьми! Это не я. НЕ Я! ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

- Кончай орать.

- Но я уже не знаю, как вам объяснить.

- Так можно говорить часами, и все без толку. Я любил своего отца, о да, мадам. Я не испытывал к нему зависти, о нет, мадам. Я трахаю мою подружку по четвергам и пятницам, я напиваюсь время от времени, я иду к отцу за таблетками, о да, мадам.

Она все продолжала в том же тоне. На ее лице по-прежнему играла понимающая и вместе с тем чуть насмешливая улыбка. А выражение лица Феликса совершенно переменилось. В нем появился страх. Феликс наконец проснулся и осознал, что его подозревают. Он тяжело вздохнул.

- Да, я любил своего отца, очень любил. Но я вообще люблю людей и не имею ничего против человеческого общества. Я не сволочь и не сумасшедший.

«Я-то тебе верю, - подумала Мартина. - Чтобы убить отца, требуется чуть больше силенок, чем у тебя, мой мальчик. Я-то верю, но боюсь, что я буду единственной».

- Хочешь аспирина?

В его взгляде все еще прочитывалось желание защищаться.

- Серьезно, хочешь?

- Я предпочитаю парацетамол. У меня больной желудок.

- Есть только аспирин, - сказала Мартина, выдвигая ящик стола и беря коробочку с лекарством.

Она протянула Феликсу две таблетки, достала из мусорной корзины пластиковую кружку и налила в нее воды из бутылки Алекса, стоявшей на полу. Потом спросила у Феликса, хочет ли он есть, и заказала два бутерброда с ветчиной.

Сначала они ели, сидя в молчании по обе стороны письменного стола, потом она поднялась и доела свой бутерброд у окна.

Серебристые волны. Все бегут и бегут. Но скоро река станет спокойнее. Через несколько недель Сена расправит свою длинную ленту, в которой будет отражаться серое небо. Зимой волн почти нет. Баржи выглядят совсем темными, и короткими зимними днями за ними долго не понаблюдаешь. А потом будет ранняя весна. Снова появятся волны, желтые, и побегут все быстрей. Река заволнуется, станет выходить из берегов. И нестись, нестись. О, это симметрия Парижа! Эта четкая граница, прочерченная рекой. А она и ее коллеги - в центре всего этого, держат руку на пульсе города. Париж, Париж. Я работаю в криминальной полиции. Набережная Орфевр, тридцать шесть. Капитан Мартина Левин. Вот она я, здесь. И я здесь останусь, черт возьми! Останусь.

Все это время мобильник Поля Дарка, что лежал теперь на потрепанной папке Алекса, жил безмолвной жизнью большинства вещей. И вдруг он зазвонил. Мартина и Феликс переглянулись. Прежде чем нажать на зеленую кнопку, Мартина запомнила номер телефона, обозначившийся на маленьком сером экране.

- Алло, Поль?

- Кто его спрашивает? - чарующим голосом поинтересовалась Мартина.

- А где Поль?

- В данный момент он занят. Я сейчас схожу за ним. Кто говорит?

Чарующий голос не помог, незнакомка повесила трубку, но Мартина все равно узнает, кто звонил. Имея номер, она обратится во Франс-Телеком, и ей дадут адрес. Она прекратила допрос Феликса. Прежде чем отправиться в Финансовую к Жиберу, она поручила Дарка-младшего лейтенанту Седрику Дангле, молодому офицеру, которого, по общему мнению, ждала блестящая карьера. У него есть то преимущество, что он не спал с Алексом, подумала Мартина. Приказ, точно удар хлыста, отдавался у нее в голове: «Срочно обратись к Жиберу от моего имени». Надо поторопиться.

«Езжай, моя крошка, удачи тебе…»

«Спасибо, шеф. Еду».

7

Алекс Брюс рассказал о смерти Поля Дарка. Отравлен стрихнином. Страшные мучения. Есть подпись. О кобре Брюс умолчал. Марко Ферензи и Жюстен Лепек избегали смотреть друг на друга. Лепек то и дело запускал руку с растопыренными пальцами себе в волосы, словно расчесывая их. Этот повторяющийся жест убаюкивал, наводил оцепенение. Но Алекс чувствовал себя по-боевому. В глубине души он любил ситуации, требовавшие от него выдержки: они укрепляли его дух.

- Так, а что за подпись? - поинтересовался Лепек.

- Название змеи.

- Какой? Змей-то много.

Брюс медлил с ответом. Лепек шумно вздохнул. Вмешался Ферензи, желая помешать своему компаньону брякнуть что-нибудь невпопад:

- Уверяю вас, Поль не имел к змеям никакого касательства.

Как он странно сказал: «не имел к змеям никакого касательства», подумал Брюс. Ему вдруг представился человек, вокруг которого кишат змеи, а он их словно и не замечает.

- Кобра, - проговорил Брюс и положил записную книжку себе на колени.

На лице Лепека выразились недоумение и усталость. Ферензи никак не отреагировал; он сидел, скрестив красивые руки с тонкими пальцами, на одном из которых поблескивало золотое обручальное кольцо. Часов видно не было - возможно, он их и не носил. И если Лепек был явно недоволен тем, что его в обеденное время подвергают настоящему допросу, то Ферензи, напротив, никуда не спешил. Брюс дорого бы заплатил, чтоб узнать, какие мысли вертятся в этой голове с чуть тронутыми сединой висками. Именно Ферензи подхватил нить разговора:

- Лично мне на ум приходит, что «Кобра» - это название художественного направления, больше ничего.

- Признаться, Марко, не вижу никакой связи, - возразил Лепек. - Знаешь, кого мне это напоминает?

- Кого?

- Девицу из «Мулен Руж».

- Кого-кого?

- Вспомни, мы водили туда клиентов. Гвоздь программы: голая танцовщица ныряет в гигантский аквариум со змеями. Тогда это нас здорово зацепило.

- А теперь, Жюстен, уже я не понимаю, при чем тут девица. Ты меня прости.

- Клиенты - это моя навязчивая идея, ты знаешь.

- У Дарка были враги? - обратился Брюс к обоим.

- Нет, - ответил Ферензи. - Дарк был сама любезность.

- Славный малый, - согласился Лепек. - Я могу только подтвердить, что такого человека не встретишь на каждом углу и его смерть для «Корониды» - большая утрата. Что вы еще хотите от меня услышать?

- Он ни с кем не соперничал в профессиональном отношении?

- Нет, - со скучающим видом ответил Лепек.

- Он был весьма уважаемым человеком в своей области, - добавил Ферензи.

- А может, женщины?

- Что касается разных там похождений, то тут Поль был немногословен, - заметил Лепек.

- А вы, месье Ферензи, что об этом думаете?

- Это правда, Поль был человеком сдержанным.

- Вы, должно быть, в курсе того, что он развелся?

- Он не обсуждал с нами свои семейные дела, - отрезал Лепек. - Простите, инспектор, если я говорю что-то не так.

- В «Корониде» довольно серьезная служба безопасности, - продолжал расспрашивать Брюс - Невольно возникает мысль о промышленном шпионаже.

- Федерико бдительно за этим следит, - сказал Ферензи. - И потом, Поль бы нас предупредил в случае какой-либо опасности. Нет, мы не видим ничего такого…

- Все это в голове не укладывается, - перебил его Лепек. - Никак не укладывается. Поль просто нарвался на сумасшедшего.

- Видите ли, даже любезный человек не откроет дверь незнакомцу посреди ночи, - возразил Брюс.

- Вам, конечно, виднее, - пожал плечами Лепек.

- Дверь откроют родственнику, другу или коллеге.

- А его сын, Феликс, что вы на это скажете?

Брюс не ответил, а Лепек принялся развивать свою мысль:

- В двадцать шесть лет все еще при папе, пользовался его добротой. Будь у меня дети, я бы такого не потерпел. По-моему, вот им-то вам и стоит вплотную заняться.

- Неплохая идея. Спасибо за совет.

- Жюстен, попридержи язык, пожалуйста.

- А что я такого сказал?

- Мы сегодня не выспались, майор. Что поделаешь, работа! И потом, Жюстен, я с тобой не согласен. Феликс - парень совершенно нормальный.

- Ты-то почём знаешь?

Ферензи пожал плечами. Брюс спросил, когда они видели своего коллегу в последний раз.

- Примерно в половине восьмого вечера, - ответил Ферензи. - Поль собирался домой. Мы пожелали друг другу приятного вечера…

- Он выглядел озабоченным?

- Я ничего такого не заметил.

- Что вы делали потом?

- Подождал, пока Жюстен закончит заниматься гимнастикой, и мы пошли ужинать с нашими корейскими клиентами. В «Ла Куччина». Это очень хороший итальянский ресторан, в двух шагах отсюда.

- Вы оба были в ресторане?

- Оба.

- А Федерико Андрованди что делал?

- Он был с нами, разумеется! Как же я забыл! Он всегда с нами, когда у нас выход с клиентами. Я могу попросить его о чем угодно, он мой шурин.

- Он мне уже сообщил.

- Да, он немного болтлив.

- Явно болтливее Поля, - вставил Лепек.

- Дарк на этом ужине не присутствовал. Почему?

- Он был ранней пташкой и предпочитал, чтобы развлечение клиентов мы брали на себя. А меня это ничуть не затрудняет. Напротив, я люблю бывать в ресторанах и клубах. Больше, чем Жюстен, кстати.

- Ну уж нет, я тоже люблю.

Ферензи продолжал, не обращая внимания на реплику Лепека:

- В этот раз клиент был очень важный и требовалось присутствие Жюстена.

- В котором часу вы ушли из ресторана?

- Я полагаю, чуть раньше полуночи. Мы отвезли Жюстена к нему домой в Везине и вернулись на улицу Удино.

- Кто это «мы»?

- Мой шурин живет с нами.

Брюс уловил легкую усмешку во взгляде Лепека. Наступило короткое молчание, после чего Брюс заметил, что, работая в фармакологии, нетрудно раздобыть яд. Стрихнин или какой-нибудь другой алкалоид. Сказав это, Брюс стал ждать ответной реакции.

Лепек едва заметно улыбнулся, - в эту минуту он был похож на диснеевского мангуста.

- Видите ли, инспектор, «Коронида» больше специализируется на лекарствах. Более того, торговля препаратами, содержащими стрихнин, запрещена в июне 1998 года.

- А запасы на складах?

- Вы шутите!

- Я редко шучу, когда речь идет об убийстве человека.

- Если говорить о запасах, то поверьте, меня они интересуют исключительно с коммерческой точки зрения. Я всегда предпочитал делать деньги, чем убивать своих компаньонов. Себя не переделаешь.

- Поль Дарк приглашал вас к себе домой?

- Приглашал, а как же! И мы его приглашали, - заговорил Лепек, повышая голос - К чему вы клоните? Знаем ли мы код? От двери на улицу Монтань-Сент-Женевьев? Представьте, я его забыл!

Брюс поднял бровь и улыбнулся, потом недоуменно взглянул на Ферензи, как бы спрашивая, что это с его коллегой.

Итальянец сделал умиротворяющий жест.

- Нас следует извинить, майор. Мы все немного выпили. Карла, моя супруга, настояла, чтобы мы открыли вторую бутылку шампанского, а мы почти ничего не ели.

«Отведайте засахаренных кумкуатов», - подумал Брюс, вставая.

- Будьте готовы к тому, господа, что вас вызовут в полицию, - вслух сказал он.

Жюстен Лепек не сводил с него хмурого взгляда, а Марко Ферензи ответил:

- Мы к вашим услугам, майор.

- А сейчас мне бы хотелось осмотреть кабинет Поля Дарка и поговорить с его секретаршей.

- Вы не станете изымать документы? - спросил Лепек.

- Я еще не решил.

- Мы не можем позволить, чтобы информация о нашей работе вышла за пределы лаборатории!

- Я возьму только то, что сочту полезным для следствия.

- И мы не вправе выразить свое мнение?

- Нет.

- Фантастика! Это почему же?

- Потому что зампрокурора уже сегодня утром назначил следователя, который дал мне поручение произвести отдельные следственные действия.

- Эта ваша тарабарщина, знаете…

- Согласно существующему порядку, отдельное поручение включает в себя любое следственное действие, способствующее установлению истины: перемещение по всей территории Франции, допрос, изъятие, обыск. Статья 18 пункт 4 Уголовно-процессуального кодекса. Такое объяснение вас устроит?

- Повторяю вам, есть определенная информация, и мы не хотим, чтобы она разглашалась!

- Документы опечатают, доступ к ним будут иметь только офицер судебной полиции и следователь.

Ферензи в нескольких столь же витиеватых выражениях положил конец дискуссии, проводил Брюса в кабинет Поля Дарка и представил ему секретаршу. Это была пухлая блондинка по имени Иветта, лет сорока, широко и охотно улыбавшаяся вошедшим. Она с не меньшей готовностью заплакала, когда Брюс сообщил о смерти шефа. Брюс дал ей время, чтобы прийти в себя, после чего она раскрыла перед ним папки, где в полном порядке содержались документы. По утверждению Иветты, она фильтровала все звонки, которые шли ее шефу. Ни угроз, ни чего бы то ни было необычного она не отметила. В ее представлении Поль Дарк тоже был сдержанным и любезным человеком, который «никогда ни на миллиметр не открывал дверь в свою частную жизнь». Брюс, ухватившись за эти слова, задал ей вопрос о том, кто в «Корониде» мог знать номер кодового замка в двери на улице Монтань-Сент-Женевьев.

- Понятия не имею, - ответила Иветта.

- Особенно мне хотелось бы знать, общался ли Поль Дарк с коллегами помимо работы.

- Я поняла смысл вашего вопрос, майор. Так вот, месье Дарк поддерживал дружеские отношения только с руководством.

- А поподробнее?

Иветта смутилась. Брюс показал на закрытую дверь:

- Все останется между нами.

Секретаршу это, похоже, не убедило. Выждав немного, Брюс взял Иветту за локоть и сказал, что ему одному, без посторонней помощи, до истины не докопаться.

Иветта в конце концов уступила:

- Ну хорошо. К примеру, он был единственным, кроме, конечно, месье Ферензи, кто пользовался гимнастическим залом месье Лепека. И новоселье он праздновал в очень узком кругу. Проще сказать, приглашены были только Марко Ферензи, Жюстен Лепек и их супруги. Мне кажется, месье Дарк очень дорожил своей частной жизнью. И знаете, он был очень обаятельным человеком.

- Я не сомневаюсь.

Она вновь заплакала. Брюс сел напротив в ожидании, когда она успокоится. Высморкавшись, Иветта проговорила:

- Это, должно быть, трудно - то и дело сообщать о чьей-нибудь смерти?

- Да, это не самое лучшее, что есть в моей работе.

- Уж конечно.

- Но иногда у меня тоже бывают приятные сюрпризы.

Она посмотрела на него. Удивление на ее лице сменилось вниманием. Брюс продолжал:

- Жюстен Лепек всегда такой?

- Я думаю, то обстоятельство, что он получил «Корониду» в наследство от своей семьи, дает ему ощущение свободы. Но… к счастью, он умеет окружать себя толковыми людьми.

- Вы имеете в виду Марко Ферензи?

- Главным образом Поля Дарка. Месье Ферензи занимается безопасностью, кадрами и внешними связями. Что касается управления, то месье Дарк был незаменимым человеком для фирмы.

- То есть?

- Он очень много работал, и важные решения месье Лепек никогда не принимал без его совета. Например, успех совместного предприятия со шведским «Янкисом» - полностью заслуга месье Дарка. Без него работать будет уже не так интересно.

- Хотите кофе? Я видел в коридоре автомат.

Она согласно кивнула сквозь слезы, и Брюс, оставив ее одну, вышел в коридор. Там никого не было. Из кабинета Лепека, этого гнездышка, теперь пустого, доносились звуки работающего телевизора. Когда Брюс вернулся, Иветта сидела уставившись на свои руки, в которых теребила бумажный носовой платок. Он молча протянул ей кофе и, когда она выпила, спросил:

- Вы уверены, что Поль Дарк ни разу не получал угроз или даже просто подозрительных телефонных звонков? В это трудно поверить.

- Нет, уверяю вас, - проговорила она с какой-то странной ужимкой. Сказав это, она знаком попросила Брюса подать ей записную книжку и ручку. Она написала: «Встретимся в другом месте». «Через 20 минут возле ресторана ”Ла Куччина”», - в свою очередь написал Брюс.

Выходя из лифта, Брюс нос к носу столкнулся с Карлой Ферензи. Чуть поодаль на кожаном диванчике сидела Дани Лепек. Она была по-прежнему спокойна и по-прежнему курила.

- Вы оставили нас в стороне, это неправильно.

- Почему же, мадам Ферензи?

- Потому что мне кое-что известно.

Карла Ферензи, наверное, красива, подумал Брюс. Красива вообще. Но впечатление портит ее тон и эта тоска, которая исходит от нее, как запах плохих духов. Бросив взгляд на Дани Лепек, он нашел, что у нее вид опытной великосветской дамы, сокрушенно наблюдающей за истеричной девственницей.

- Так что же вам известно?

- Что у Поля была женщина, вот что!

- Он вам об этом говорил?

- Нет, но это и так было видно. Он вдруг стал лучше одеваться. Меньше есть. Он вел себя как мужчина, который хочет нравиться и боится, что это ему не удастся. Вот что я знаю!

Она почти кричала. Алекс Брюс подумал, что после эпизода с Жюстеном Лепеком все стало как-то опасно повторяться.

- Это вам он хотел понравиться?

- Разумеется, нет, - возмущенно ответила Карла.

- Кому же тогда?

- Если б я знала, я бы вам сказала! Поль был обаятельным человеком. Умным и мягким.

- Позвоните мне, если еще что-нибудь узнаете, - сказал Брюс, протягивая ей визитную карточку.

Карла отказалась брать визитку, взгляд ее вспыхнул.

- Нет, вы посмотрите! Сейчас что - обеденный перерыв и вы с голоду умираете? У вас нет времени расспросить людей, которым есть что сказать? Вы на госслужбе не переутомляетесь, зато все время жалуетесь.

С каменным выражением лица Брюс сказал:

- Единственный из нас, мадам, кто сейчас ничего не делает, - это мой сослуживец, который нарвался на пулю. Он выиграл право отдохнуть в госпитале.

Дани Лепек поднялась с места. Она твердым голосом попросила Карлу «оставить ее на две минуты с полицейским». Темпераментная блондинка как-то сразу обмякла и повиновалась.

- Вам тоже вдруг припомнилось кое-что о Поле Дарке, мадам Лепек?

- Разумеется, нет, я была с ним едва знакома. Сожалею о том, как ведет себя Карла и еще о вашем раненом сослуживце. Мне показалось, это близкий вам человек.

- Да, друг.

- Ну вот, я всем сердцем сочувствую вам, майор, поверьте.

- Спасибо. Итак, чем я заслужил эту беседу с глазу на глаз вдали от деятельного Федерико?

- Деятельного? Ну, это спорно. Однако речь не об этом.

- О чем же?

- Я вас уже где-то видела, майор.

Брюс ничего не ответил. В отличие от Карлы, думал он, Дани Лепек вблизи только выигрывает. Для пятидесятилетней женщины у нее великолепная кожа. Упругая, несмотря на морщинки. Тонкая и изысканно белая. Красивая немолодая женщина. Или просто красивая женщина. Она не сводила с него глаз, но в ее взгляде не было ничего провоцирующего. Дани Лепек спокойно размышляла, как будто майор криминальной полиции собирался посвятить ей целый день.

- По телевизору. Я вас видела по телевизору. Совсем недавно.

- Такое возможно.

- Дело о серийных убийствах. Какой-то подонок убил с десяток женщин. А вы его поймали.

- Так и есть.

- Не каждый день встречаешь такого человека, как вы.

Брюс улыбнулся:

- Мне тоже кажется, что я вас где-то видел.

Она улыбнулась в ответ. Брюс про себя отметил, что стоит она как-то по-особенному. Все люди какую-то часть дня проводят стоя, но у некоторых это выходит красивее, чем у других. У нее грациозная осанка. И очень естественная. Брюс нисколько не удивился, когда Дани Лепек сказала:

- Я была моделью у Хельмута Ньютона. Давно уже.

Он мог бы ей польстить, возразив: «Не так уж и давно». Но с этой женщиной такие штучки не пройдут. Она вовсе не собиралась извиняться за поведение своего мужа. Вместо этого она решила пойти навстречу Брюсу и посмотреть, что будет. Она так здорово взвешивала комплименты, что в них почти уже верилось. Они расстались, вновь мило улыбнувшись друг другу. Не то чтобы сообщники, но люди, вполне друг друга понимающие. Отправляясь в «Ла Куччина», Брюс прошел через будку охранника, как через государственную границу. Границу, отделяющую весьма специфический мир «Корониды». Мир, напоминающий какую-нибудь американскую «мыльную оперу».

Нет, не так. Вернемся лучше к метафоре зверинца, подумал Брюс. Жюстен Лепек - это мангуст, Дани Лепек - черная пантера, Карла Ферензи - гиена, Федерико Андрованди - шакал, а Марко Ферензи - он… он… Вот с ним пока не ясно, но прояснится непременно.

8

По телефону голос Мартины казался особенно красивым. Брюс отдавал себе отчет, что слушает его, точно музыку. Но в этой мелодии ему почудились нотки раздражения, и, прислушавшись, он понял, что не ошибся. Мартина не могла так просто смириться с их разрывом. Назревали проблемы. Несмотря на мелкий, моросящий дождик, он сел на скамейку как раз напротив ресторана и сразу перешел к делу:

- Ну, так были у него нелады с отцом?

- Похоже, что нет. Впрочем, суди сам.

За безразличным тоном чувствуется упрек. В чем она хочет его убедить? Что лучше было провести допрос вдвоем? Подозреваемый оказался бы меж двух огней: между фараоном жестким и его более сговорчивым коллегой. А так ей пришлось играть сразу все роли, и она считает такой метод работы менее продуктивным. Вообще-то она права, согласился Брюс. Мартина продолжала:

- Феликс мечтает жить со своей подружкой. Но для этого надо было бросить великолепную квартиру в пятом округе и пойти жить в захудалую студию. У него недостаточно денег, чтобы найти третий вариант.

- А как с наркотиками?

- Ждем результатов из лаборатории. Он уверял меня, что принял транквилизатор, а я не нашла способа выяснить, есть ли за ним грех посерьезней. Что в «Корониде»?

- Я встречался с обоими компаньонами - с Ферензи и Лепеком. Странные люди. В особенности тот, что постарше, Лепек.

- Почему?

- Совершенно не владеет собой. Ему уж на шестой десяток перевалило, а он лепит все, что ему в голову взбредет. Но похоже, он виноват еще меньше, чем Феликс. Я выяснил по крайней мере одну вещь: «Коронида» - это хорошо охраняемая крепость.

- А что они делали вчера вечером?

- У них был деловой ужин. Это подтвердили работники ресторана. Но никто не может вспомнить, в котором часу они ушли. Что-то около полуночи.

- Неопределенно.

- Вот именно.

- По другим сведениям, у Поля Дарка была тайная любовница, ради которой ему хотелось помолодеть.

- Точно. Я тут раздобыла адресок.

- Женский голос в трубке?

- Да, ее зовут Патрисия Креспи, и живет она в Жиф-сюр-Иветт. Если не возражаешь, я махну туда прямо сейчас.

- Я тем более не возражаю, что Иветта, секретарша Дарка, только что мне рассказала, что Патрисия Креспи в прошлом руководила исследованиями в «Корониде». Несмотря на свою отставку, она регулярно звонила Дарку и, судя по всему, виделась с ним вне лаборатории. Но это еще не все.

- Не все?

- Если верить слухам, у этой Креспи была какая-то интрижка с Марко Ферензи.

- Ну вот, слава богу, у меня теперь есть о чем поговорить с дамой. А то я звонила по тем трем номерам из записной книжки. Ничего нового. Последний роман Дарка с некой Ольгой был больше года назад. С той поры она уже успела выйти замуж.

- Зла не держит?

- Говорит, что нет.

Он услышал, как она сглатывает слюну. Затем добавила:

- Как мы, Алекс. Зла не держим.

- Мартина!

- Что?

- Я думаю, нам действительно необходимо…

- Стараться быть безразличными?

- Да, да, именно так. В противном случае это невозможно. Ты понимаешь?

- Невозможно? Что ты имеешь в виду?

- Тебя. В группе Брюса.

- Все наладится, Алекс. Клянусь тебе, все будет в порядке. Я хочу остаться у тебя в группе. У меня нет желания тебе льстить, но вы самые лучшие, хотя в вас, наверное, меньше всего крутизны. И потом, у других все места заняты. Спаянные команды. Я им не нужна. А я не хочу возвращаться в отдел по борьбе с терроризмом. [Криминальная полиция имеет в своем составе девять групп по борьбе с общеуголовными преступлениями и три отдела по борьбе с терроризмом. - Примеч. автора.]

- Послушай, Мартина… Мы можем увидеться сегодня вечером и обо всем поговорить. Спокойно.

- Сегодня вечером у меня занятия кун-фу. Для меня это в десять раз лучше, чем любая говорильня. Я умею держать удар. Не впервой. И ты не…

- Что?

- Нет, ничего. До встречи.

Она выключила мобильник. Алекс посмотрел на свой и прошептал: «Я не так уж и хорош, в конце концов? Так ведь?» Потом взглянул на витрину ресторана и, вспомнив запах закусок и базилика, понял, что проголодался. Любой полицейский когда-нибудь сталкивается либо с лодырями, либо с теми, кто оставляет след в душе.

В метро, поедая бутерброд, Брюс размышлял о том, какую стратегию лучше всего избрать для работы с Феликсом Дарком. Мартина, судя по всему, сделала с этим парнем все, что было в ее силах. Да, легко сказать. Двадцать шесть лет. Инфантильный парнишка.

Дверь в комнату Мартины Левин была открыта. Брюс удивился, обнаружив, что она все еще у себя, разговаривает по телефону, сидя спиной к двери. Вообще-то она уже должна быть в пути в Жиф-сюр-Иветт. Что, если она ждет его возвращения только ради того, чтобы его увидеть? Он прислушался: она разговаривала с их сотрудником во Франс-Телеком. Мартина повернулась на стуле и увидела Брюса, на ее лице не выразилось ни малейшей эмоции. Закончив разговор, она повесила трубку и объяснила, что в ночь смерти Поль Дарк сам никому не звонил, но ему звонили один раз, в 21 час 37 минут, от абонента Шарлотты Тузе, проживающей на улице Оспитальер-Сен-Жерве.

- В захудалой студии, - уточнил Брюс.

- Именно так.

- Мы топчемся на месте. А раз так, я заберу Феликса с собой.

- С собой?

- Да, пусть подвигается, это пойдет ему на пользу.

- И куда ты его повезешь?

- В госпиталь.

Она вытаращила глаза на Брюса. Ему не хотелось ничего объяснять.

- Разве ты не едешь в Жиф-сюр-Иветт?

- Еду, еду.

- Ты виделась с Жибером?

- Да, ты, может быть, получишь его отчет сегодня вечером.

- Может быть? Нет, так дело не пойдет. Съезди к нему еще раз и надави хорошенько.

- Он говорит, что завален работой.

- Именно поэтому я и хотел, чтобы ты встретилась с ним лично, а не звонила по телефону. В нашем деле надо быть настойчивой, Мартина.

Мгновение они пристально смотрели друг на друга. Потом Брюс, улыбнувшись, вышел.

Он нашел его в своем кабинете, под присмотром офицера - примерно того же возраста, что и подозреваемый.

- Хочешь кофе, Феликс?

- Нет, спасибо, я и так его слишком много выпил.

- Ты ел?

- Да, бутерброд. Вы упрячете меня в тюрягу?

«Упрячете в тюрягу». Где он только набрался таких выражений? В плохо дублированных американских сериалах? Можно подумать, что Феликс играет первого любовника в той же самой «мыльной опере», в которой фигурирует «Коронида». Брюс объяснил, что они едут в больницу к одному его другу.

Он приказал Морену, новичку, сопровождать Феликса, а лейтенанту Дангле - съездить допросить управляющего банком, где у Поля Дарка был открыт счет.

Алекс Брюс вел машину, направляясь в госпиталь «Сен-Бернар», расположенный в районе Порт-де-Шарантон. По дороге он подробно рассказывал лейтенанту Морену, как был ранен Виктор Шеффер. Новичок не подал виду, что знает всю эту историю наизусть, сразу же поняв, что рассказ предназначен для ушей Феликса Дарка. Некий общественно опасный тип спровоцировал автокатастрофу. Капитан Шеффер получил множественные переломы грудной клетки, разрыв селезенки с внутренним кровотечением, множественные сложные переломы бедренной кости. Скорая доставила его в «Биша», где он был срочно прооперирован. Неделю спустя его перевели в «Сен-Бернар» и подключили к аппарату для искусственного дыхания.

Брюс остановился у маленькой бакалейной лавки, чтобы запастись пивом. Все трое вышли под холодный моросящий дождик и, сунув руки в карманы и уткнув подбородки в воротники, быстро зашагали к магазину. Если транксен, кофе и голос Мартины не дали результатов, попробуем пиво. Как и подобает мужикам. Ну или почти мужикам. Феликс шел за ними, разглядывая полки магазина, словно пакеты с крупами и коробки с супом спустя несколько веков после Энди Уорхола представляли какой-нибудь интерес. Что касается Морена, то он ничуть не удивлялся намерению своего начальника пить пиво на службе и проводить допрос в больничной палате, У малыша Морена, кажется, не слишком много предрассудков. Тем лучше. И без того забот хватает.

9

Привязанный ремнями к высокой кровати, Виктор Шеффер лежал на спине, руки поверх одеяла. Первый раз увидев его в больнице, Брюс испытал шок. Странно, тогда ему показалось, будто вокруг его друга кишат какие-то прозрачные змеи. Через нос введен желудочный зонд; толстая трубка, идущая от аппарата искусственного дыхания, засунута в рот и закреплена на лице лейкопластырем; с помощью перфузионного аппарата, подсоединенного к шее, вводятся обезболивающие средства, и тот же аппарат, подключенный к артерии, измеряет артериальное давление. Аппарат для искусственного дыхания стоит позади кровати и издает легкий шум, напоминающий работу вентилятора, там же находится экран, соединенный с контрольным постом, на него выводятся сведения о жизнедеятельности организма в виде разноцветных линий, понятных только специалистам. Несмотря на обилие аппаратуры, у Шеффера было умиротворенное выражение лица. Дни и ночи он пребывал в каком-то плавающем состоянии. Он спал, но временами слышал разговоры вокруг него. Понимал ли он их смысл? Врач-анестезиолог объяснил Брюсу, что Виктор находится в пограничном состоянии между сном и явью, это нечто вроде отрывочного сна. Обычные фазы сна сменяют друг друга, но нельзя сказать ничего определенного об их длительности. Внешние возбудители могут вызывать в голове больного, находящегося под воздействием обезболивающих препаратов, различные фантазмы и химеры. Как бы то ни было, Брюс решил в каждый свой приход рассказывать капитану Шефферу обо всех важных событиях на службе, чтобы тот осознавал, что участвует в работе группы и что скоро все опять будет по-прежнему.

Брюс попросил Морена подождать с Феликсом в коридоре. Ему хотелось несколько минут побыть с Шеффером наедине. Похлопав лежащего на кровати капитана по теплой руке, Брюс вспомнил, что точно так же Дани Лепек ободряла Карлу Ферензи. С чего же начать? С самого начала и рассказывать во всех подробностях, подумал Брюс. О том, как позвонил возбужденный Матье Дельмон, об утопающем в зелени дворике на улице Монтань-Сент-Женевьев, о роскошной квартире, о недочитанном детективе, о кумкуатах на блюде, о ноже. О теле, подвергшемся невыносимым мучениям, корчившемся под действием яда и избавленном смертью от страданий, о подписи Кобра. Неизменно спокойным голосом Брюс сказал, что соседи ничего не знают, а семья под названием «Коронида» вроде бы не отмалчивается, но и не рассказывает ничего существенного. Разве что Карла между двумя эскападами не вполне трезвого человека упомянула о некоей женщине. Таинственной особе, которую никто не видел.

Брюс все говорил и говорил. Как он соскучился по их совместной работе. Мимоходом упомянул о том, что оставил Мартину и она, похоже, восприняла разрыв спокойно. В этом месте Виктор несколько раз коротко простонал и, что-то пробормотав, отвернул голову. Брюс сообщил, что привел подозреваемого и это поможет ему, Брюсу, почувствовать, что они вместе распутывают это дело. Закончив говорить, он подумал о том, что только что произнес самый длинный монолог в своей жизни.

Брюс открыл дверь в коридор и пригласил Морена и Дарка войти. В палате было только два приземистых кресла, Брюс усадил в них офицера и Феликса. Сам он молча стоял возле кровати и боролся с желанием затянуться сигареткой. Потом вскрыл первую упаковку с пивом и раздал молодым людям по банке. Взяв одну себе, он отошел к окну и некоторое время смотрел на окружную автодорогу, шум которой проникал в палату даже через двойное стекло. Он вдруг вспомнил о Мартине: она всегда смотрит на Сену, когда находится в его кабинете. Такой своеобразный ритуал. Стемнело, дождь все моросил, гигантская змея, образованная зажженными фарами машин, еще сильнее блестела на мокром асфальте. Кобра, ползущая в холод и ночь.

- По-моему, лучшее время, которое мы провели вместе, - это в Риме.

- В Риме, - тихо повторил Брюс.

Парнишка разговорился, надо было осторожно направлять этот словесный поток, чтобы он, чего доброго, не иссяк. Брюс пришел к выводу, что пива маловато. Он и Феликс пили уже по третьей банке. Морен все еще цедил первую. И молчал. Тем лучше. Малыша Морена не проведешь.

- Фирма пригласила всех руководящих сотрудников в Рим, в фамильный дом Андрованди. В то время Марчелло Андрованди был компаньоном отца Жюстена Лепека.

А еще Марчелло Андрованди - дед Карлы и Федерико, подумал Брюс.

- Это был длинный весенний уик-энд. Мой отец был прямо на седьмом небе. Он только что пришел в «Корониду» на должность директора. Наша жизнь переменилась.

- Переменилась?

- До этого папа тоже занимался научными исследованиями. Он много вкалывал, но у него все же оставалось свободное время. Он чаще бывал с семьей.

- А что вы делали в Риме?

- Присутствовали на изысканных обедах с верхушкой римской буржуазии, в саду до поздней ночи играли в бридж. Общались с роскошными женщинами. Отец прекрасно чувствовал себя в этой обстановке. Он все это любил. Это было намного ярче того, что он знал прежде.

- Патрисия Креспи была приглашена?

- Конечно. Она ведь руководила в «Корониде» научными исследованиями.

- Какие у них были отношения с твоим отцом?

- Дружеские. Они знали друг друга уже давно. Учились на одном курсе на факультете естественных наук.

- А тебе-то самому нравились эти изысканные обеды и бридж?

- Нет. Но я радовался, когда отцу было хорошо. С тех пор как…

Он хотел сказать: «С тех пор как уехала моя мать, это бывало нечасто»?

Феликс запнулся, вздохнул и пожал плечами. Брюсу хотелось поподробней расспросить его о Риме. Там хорошо, тепло. Жизнь течет неспешно. И еще там прохладное пиво.

- Вы все время проводили у Андрованди?

- Да, кроме одного раза, когда Марко Ферензи повез нас посмотреть виллу Боргезе. После посещения виллы он организовал пикник в парке. На таком огороженном участке с прудом. Там было очень тихо. Теплый, ласковый воздух. Мы расположились неподалеку от статуи Эскулапа и храма. Еда и вино были превосходные. Марко произнес великолепную речь о перспективах развития фирмы. Призвал бога врачевания в свидетели. Это было, конечно, театрально и в то же время смешно. Папа радовался. Нет, в Риме было здорово.

- А потом?

- После Рима все довольно быстро перевернулось с ног на голову. Папа стал, что называется, большой шишкой. Он зарабатывал больше, чем когда занимался исследованиями, но, в сущности, он потерял свободу. Мы переехали в шикарную квартиру, но… в общем… все было не так хорошо, как могло бы быть.

- Карла Ферензи говорит, что у него была женщина. А что ты об этом думаешь?

- Ничего. Мы редко виделись в последнее время. Отец из-за своей работы вечно был уставший, а я встретил Шарлотту. У меня голова была занята совсем другим.

- Сколько времени вы с ней знакомы?

- Семь месяцев. Да, всего только семь месяцев…

- И?..

- Я бы хотел ей позвонить.

- Я ей сам сейчас позвоню. И передам тебе трубку.

- Вы хотите сначала сами ее расспросить?

- Конечно.

- Вы тоже считаете, как ваша коллега, что я убил отца?

- Она тебе это сказала?

- Скорее, преподнесла мне это на тарелочке!

- Она полицейский, а не нянька.

- В любом случае я предпочитаю ваш стиль.

- Какой номер у твоей подружки?

Феликс едва успел назвать номер мобильника, как плотину прорвало. Слезы потекли из него рекой. Он закрыл лицо руками. Морен бровью не повел, несмотря на то что ему было неудобно сидеть в маленьком кресле. Брюс внезапно положил руку Феликсу на плечо:

- Поплачь, мой мальчик. Надо дать выход слезам. Поплачь.

Перекрывая рыдания Феликса, Брюс сказал, что пойдет позвонить в коридор, и дал знак Морену быть начеку.

Алекс ходил звонить девице. Той самой, которую этот парень, плакавший как ребенок, любил по-настоящему. Что-что, а уж это Виктор Шеффер прекрасно понял. И еще он усвоил одну очень важную вещь: Алекс вступил в борьбу с самой опасной из змей - с коброй. Ее яд, проникший в организм через укус или впрыснутый в глаза, убивает очень быстро. Капитан Шеффер знал это не хуже какого-нибудь специалиста-зоолога.

Некоторые вещи сделались для Виктора Шеффера прозрачными, словно вода горного ручья. Ясными, как математические аксиомы. Не вызывали никаких сомнений, как не вызывает сомнений Декларация прав человека и гражданина. Зато другие никак не удавалось постичь. Думая об этом, Виктор Шеффер представлял себе - если уж оставаться в области зоологии - хромых черных баранов, которые пасутся, приволакивая ногу, на крутых горных склонах. Они срываются вниз, встают, карабкаются вверх и вновь срываются, и так длится бесконечно. Устали, очень устали эти зверушки - довольно глупые, надо признать.

Одно он знал наверняка: умерший был самым большим из этих черных баранов. Он занимал много места, хоть черты его и были неразличимы. Капитану Шефферу никак не удавалось понять, что за человек тот, о ком идет речь. Он не видел его лица, не знал, молод он или стар, богат или беден, весельчак или мизантроп. Он не видел его. Не разобрал его имени. Он даже сомневался, какого он пола. Умерший. Умерший, так ведь?

Но кое-что виделось ясно. К примеру, Шеффер видел сад Эскулапа, ощущал, как теплый весенний ветерок гонит рябь по поверхности пруда, вдыхал изысканные ароматы блюд, приготовленных для пикника, слышал, как вылетают пробки из бутылок с шипучим асти. Он улавливал смех красивых женщин, их болтовню о бридже и музее на вилле Боргезе. Он слышал смех мужчин, очень довольных тем, что дела в «Корониде» идут хорошо. И бог врачевания Эскулап, выглядевший весьма внушительно между белых колонн, радовался их веселью и покровительственно взирал на легкую оргию. Каменное тело Эскулапа намного больше тела простого смертного. Он как-то небрежно держит в руках символ своего искусства - кадуцей, обвитый двумя змеями жезл. Они скользят вокруг древа жизни, всем своим видом давая понять, что складывают оружие и их яд отныне - лекарство.

Это же яснее ясного, Алекс, неужели ты не видишь?

И еще Виктор Шеффер знал, что Феликс, плакавший словно ребенок, проведет ночь на Набережной Орфевр. Очень удобный подозреваемый в деле об убийстве черного барашка непонятного пола. Батюшки мои, как же этот парень ревел! Но разве Иуда не пролил бы реки слез за Христа, если бы это сулило ему выгоду? И все-таки, говоря откровенно, Виктор Шеффер знал, что молодой человек по имени Феликс, который глушил пиво и рыдал с громкими всхлипываниями, не Кобра. Не он убил черного увечного барашка. Это Алекс обязательно должен понять.

Но главное, Алексу нужно понять, что между змеей, обвившейся вокруг кадуцея, и Коброй есть связь. Капитану Шефферу хотелось подняться, открыть слипшиеся веки и говорить. Четко и ясно.

Говорить с Алексом, с Алексом. Моим лучшим другом.

10

И у домофона, и у почтовых ящиков - одна и та же картина. Двадцать фамилий, но ничего похожего на Патрисию Креспи. У многих жильцов указаны только инициалы, но нигде не значится ни ПК, ни КП. Как «коммунистическая партия» или «подготовительные курсы», подумала Левин, но дальше фантазировать не стала: у нее есть дело поважнее. Раздался щелчок дверного замка, и она увидела входящих в подъезд женщину и подростка. Женщина недоверчиво взглянула на Левин и даже слегка попятилась, когда та сунула руку в карман куртки, чтобы достать удостоверение. Безрезультатно: ни женщина, ни подросток не знали жилицы по фамилии Креспи.

Левин пошла по этажам. Дом содержался в чистоте, пахло каким-то моющим средством с ароматом лимона, слышалась музыка. Кто-то на полную мощность включил Шегги - это Алекс мог слушать круглые сутки. Левин добралась уже до седьмого этажа, но никто еще не решился открыть дверь представителю правоохранительных органов. «В нашем деле надо быть настойчивой, Мартина». Неужели? Спасибо за откровение, шеф.

Ей повезло на восьмом: дверь открыл пожилой мужчина. Его имя - Леопольд Оппель - было указано на звонке, возле двери лежал старомодный половик, плотно связанный из светло-коричневой шерсти, в безупречном состоянии.

Мартине пришлось выслушать длинные рассуждения о том, что собаки гадят где попало, что все стены разрисованы, а водители воображают, что способны вести машину и одновременно болтать по мобильнику, что наркотиками торгуют прямо возле школ, а уличные шалопаи работают на организованную преступность: сворачивают счетчики для проставления даты и времени стоянки автомашин, - сейчас это бедствие Парижа, но если правительство не примет мер, оно охватит всю страну, что повсюду валяются пакеты и обертки, а население лишено патриотических чувств. Мартина про себя отметила, что старик, в сущности, прав, но не стала ничего комментировать. Ее интересовала Креспи. Старик ничего о ней не слышал, но посоветовал обратиться к соседке - даме, погубившей свое призвание: «Она просто создана быть бдительной консьержкой-болтушкой».

- Никто, кроме вас, не пожелал открыть мне, - сказала старику Мартина.

Он принялся барабанить в дверь соседки и звать ее. Левин услышала за дверью женский голос, и вскоре на пороге появилась женщина лет шестидесяти в сиреневом платье.

- Дама-инспектор разыскивает некую Патрисию Крепи.

- Креспи, - поправила Мартина.

- Да, верно, Креспи. Па-три-си-я Кре-спи, - медленно проговорил старик.

- Не знаю такой, - искренним тоном сказала женщина.

- Вы уверены? - спросил старик, испытующе глядя на соседку.

- О-о, я все-таки в курсе того, что я знаю, а чего не знаю. Фамилия Креспи мне ничего не говорит.

- Не беда, - сказал старик, выходя на лестницу, - мы ее отыщем.

- А что она натворила, эта самая Креспи? - поинтересовалась соседка.

- О, ничего страшного, - ответил старик.

- Ну все же, месье Оппель?

- Она воровала машинки для проставления даты и времени на документах, - ответил старик, поднимаясь по лестнице.

- Вот как?

- А потом попала в переделку.

- В какую переделку?

- Оформила кучу незаконных сделок и задавила тетку с собакой, потому что за рулем болтала по мобильнику. И еще она торгует героином.

- Задавила насмерть?

- Всех насмерть, особенно собаку, - крикнул Оппель.

- Я думаю, мадам, вам лучше вернуться в квартиру, - сказала Левин, перегнувшись через перила девятого этажа.

- Никогда не надо упускать возможность посмеяться, - добавил Оппель и уже громче, стуча в дверь справа, произнес: - Это ваш сосед снизу, Леопольд Оппель. Откройте ему! То есть откройте мне!

- Что стряслось? - послышался мужской голос за дверью. - У вас неприятности?

- Никаких неприятностей. Полиция ищет некую Па-три-си-ю Кре-спи.

- Она живет в такой же квартире, как моя, только этажом выше.

- Правда?

- Да, уже шесть или семь месяцев. Маленькая такая, сухонькая блондинка. Тихая, скромная.

- А как вы узнали, что это она?

- Однажды я услыхал какую-то возню на лестнице. Это она вызвала слесаря, потому что нечаянно захлопнула дверь, ключи остались в замочной скважине и она не могла открыть дверь запасными. Пришлось менять замки.

- Что вы говорите!

- Да, да! Она так разволновалась, я поднимался посмотреть…

- Шесть или семь месяцев, вы сказали? Надо же! Так шесть или семь?

- Вот этого не могу сказать…

Левин, дотронувшись до плеча Оппеля, поблагодарила его за помощь и сказала, что дальше будет разбираться сама. Оппель насупился, но потом выразил удовлетворение тем, что смог помочь.

- Вам удалось немного пробудить гражданские чувства, - сказала Левин, когда он осторожно спускался по лестнице.

- Кстати, вот вам наглядный пример. Он ведь мог, разговаривая с нами, по крайней мере открыть дверь. Целый монолог произнес из своей норы! «Захлопнула дверь и тра-ля-ля. Ключи остались в замке и тра-ля-ля». До чего же люди глупы!

Стоя на площадке десятого этажа и нажимая на кнопку безымянного звонка квартиры справа, Левин слышала, как Оппель и соседка продолжили разговор: «Я-то всегда думала, что в уличные банды берут только несовершеннолетних, чтобы их нельзя было содержать под стражей». - «Верно, мадам, она и есть несовершеннолетняя, эта Креспи! Четырнадцать лет, не больше». - «Тогда, месье Оппель, как получилось, что она вела машину?» - «Она ее угнала, черт побери! И притом у директора ресторана фаст-фуд».

«Настойчивой, Мартина! На-стой-чи-вой! Этого мало. Вернись и надави на него хорошенько. Ты была у Жибера? Разве тебе не надо ехать в Жиф-сюр-Иветт? Этого мало, мало! Поезжай опять туда. Дай мне полную информацию, Мартина, полную. Останься на эту ночь. Оставайся дую ночь. Мне нравится, как ты это делаешь. Мне нравится, Мартина!»

Негодяй!

Она не спешила отзываться, эта маленькая блондинка, такая худенькая и скромная.

«М» как «Мартина», подумала Левин, или как «маринад». В квартире убийственно жарко. Патрисия Креспи вышивала, и визит капитана уголовной полиции не заставил ее прервать свое занятие. Она трудилась над буквами алфавита, украшенными цветочками и зверушками и находившимися, как в ловушке, в кольце деревянных пяльцев. Мартине пришло в голову, что это ведь, кажется, тоже дело, ремесло… В нашем деле надо быть настойчивой, Мартина! Когда Алекс это говорил, у него было суровое лицо… а в конце он слегка улыбнулся… Ей хотелось оскорбить его, дать пощечину… Она принялась глубоко дышать и сосредоточилась, как учил ее наставник кун-фу. Спокойствие вернулось к ней. Спокойствие и сила.

Патрисия Креспи тщательно отделывала ножки буквы «М», и Мартина, сев в кресло, где валялись старые газеты, подумала о том, что вышивку свою она начала не вчера и что странно видеть хозяйку дома, увлеченно вышивающую крестиком, когда в квартире страшный беспорядок - везде, кроме внушительной библиотеки, состоящей из несметного количества довольно потрепанных книг и множества надписанных папок. Тот факт, что бывшая сотрудница «Корониды» уже знала о смерти Дарка, многое объяснял: например, ее кое-как причесанные светлые волосы и странно замедленную речь.

- Это вы мне ответили по мобильнику Поля? - спросила она, не поднимая головы от вышивания. - Я узнала ваш голос. В тот момент я и не подозревала, что вы из полиции. Поняла это, когда узнала… о Поле.

- Кто вам сообщил?

- Консьержка из дома пятьдесят. Я недавно оттуда. Заходила к Полю в обед. Я только не знаю, что за яд…

- Стрихнин.

Креспи подняла голову. Левин, увидев на ее лице изумление и сострадание, спросила:

- Вы были его подружкой?

Креспи грустно улыбнулась:

- Нет. Я была его лучшим другом. Мы дружили двадцать лет, с той поры, когда оба поступили на факультет естественных наук. Именно Поль надоумил меня прийти работать к нему в «Корониду».

- А почему вы решили зайти к нему? Ведь в эту пятницу он должен был быть на работе…

- Я забеспокоилась. Рано утром позвонила ему на фирму. Обычно трубку берет Иветта, его секретарша, но в этот раз к телефону подошел Федерико Андрованди из службы безопасности. Я повесила трубку.

- Почему?

- Мне не хотелось, чтобы Жюстен Лепек знал, что я все еще вижусь с Полем. Он бы начал упрекать его. У Лепека дурной характер, я всегда его терпеть не могла. И ушла из этого заведения отчасти из-за тамошней атмосферы.

- Отчасти?

- Ну, еще потому, что решила перейти в Комиссариат по атомной энергии в Сакле, где мне предложили руководить отделом протеинов.

- Мне это ничего не объясняет.

- Я хотела вернуться в чистую науку. Бежать от меркантилизма частных лабораторий. Нас вынуждали сворачивать очень интересные направления, если они не были рентабельны в среднесрочной перспективе. В один прекрасный момент я почувствовала, что продала этим людям душу.

- Каким людям?

- Лепеку и Ферензи.

- Так Лепеку или Ферензи?

- Им обоим.

- Вы уверены?

- Мне непонятен ваш вопрос.

Мутный взгляд - наверняка приняла транквилизатор, отметила Левин.

Патрисия Креспи опять уткнулась в свою дамскую работу. Движения ее были точны, но чрезвычайно медленны. Кстати, о работе. Почему она дома, а не там, на службе?

- Мне сказали, что у вас была связь с Марко Ферензи.

- Кто вам сказал?

- Не важно. Это правда?

- Да. И это не самое лучшее, что я в своей жизни сделала. Марко - тип столь же соблазнительный, сколь гадкий. Ай! Укололась.

Она несколько секунд смотрела на свой указательный палец, на котором выступила капелька крови, пососала его. Стараясь не испачкать вышивку, положила работу на диван. Встала, пошла в маленькую заставленную кухоньку американского типа, взяла из шкафчика пластырь, приклеила к пальцу и медленно, будто на ходулях, вернулась на место. Усевшись, она тотчас опять взяла в руки алфавит, хотя перевязанный палец причинял ей некоторое неудобство.

Левин продолжала:

- Почему вы считаете Ферензи гадким?

- Он почувствовал, что мне в «Корониде» неуютно, и не нашел ничего лучше, как еще больше усложнить мне жизнь.

«У тебя всегда есть возможность отказаться, как и у меня», - подумала Левин.

- Вернемся к Лепеку. Расскажите, что он за человек.

- Он - это он, в этом весь Лепек. Другие для него - дело десятое. О таком человеке, как Лепек, говорят, что он родился с серебряной ложкой во рту. Единственное, что его заботит, - это получить свое.

- А именно?

- Свою сауну, свои обеды для избранных, свой гольф, свои групповушки.

- Даже так?

- Это мне рассказывал Марко. Не знаю, как сейчас, но несколько лет назад они с Дани посещали клубы, где занимаются групповым сексом.

- А Ферензи?

- Нет. Марко это не интересовало.

Патрисия Креспи по-прежнему сидела, уткнувшись в кроликов и цветочки, когда Левин вдруг сменила диспозицию и выстрелила в другую мишень:

- Почему вы занялись вышиванием?

- Что, простите?

Печаль в глазах Креспи мгновенно сменилась замешательством.

- Так… я…

- Ну что дает вам вышивка?

- Успокоение… пожалуй, я думаю.

- Ваш алфавит уже больше чем наполовину готов. Это ведь не смерть Поля Дарка побудила вас…

- Скорее, мой развод.

- Вы развелись из-за Марко Ферензи?

- Нет… я бы так не сказала. Он или кто-то другой, нет…

Патрисия Креспи отложила работу и застыла неподвижно, вперив глаза в пустоту. Левин вспомнила о том отупении, в котором пребывал Феликс, об успокоительных средствах, обо всех этих веществах, фигурирующих в деле Кобры и приводящих людей в какое-то странное состояние. Она сказала, отчетливо произнося каждое слово:

- Я думала, мне придется ждать под дверью, мадам Креспи. Вы больше не работаете в Комиссариате по атомной энергии?

- Нет.

- Почему?

- Я ушла по болезни.

- Вы больны?

- Да, небольшая депрессия. Из-за этих лекарств я еще слишком слаба, чтобы идти работать. Сейчас, правда, уже начинаю чувствовать себя лучше.

- Как вы думаете, кто мог отравить Поля Дарка?

- Лепек, Ферензи, Федерико, какой-нибудь служащий лаборатории. Тот, кто имеет доступ к стрихнину.

- Вы полагаете, у них есть мотивы?

- Не имею ни малейшего представления. Поль никогда не говорил мне ничего плохого ни о ком из сотрудников «Корониды».

- А что вы думаете о Феликсе?

- Тихий милый человек, только очень уж не уверен в себе. Развод его родителей плохо отразился на нем.

- Какие у него были отношения с отцом?

- По-моему, хорошие. Поль всегда говорил о сыне с нежностью. Он был счастлив, что сын нашел себе симпатичную подружку.

- Вы знали о связях Поля Дарка с женщинами?

- Нет.

- Но вы же были друзьями…

- Между нами было раз и навсегда заведено никогда не говорить о наших любовных связях. Этакое молчаливое соглашение.

- Почему?

- В студенческие годы мы флиртовали друг с другом, но дальше дело не пошло… Не знаю почему. Стыдливость, что ли. А теперь - чтобы не задевать друг друга.

- После стольких-то лет?

- Да. Если ты любил, то всегда что-то остается в душе, так ведь?

- Конечно остается, - ответила Мартина Левин.

Выждав немного, она твердым голосом спросила:

- Где вы были вчера вечером?

- Я ужинала с Жюльеном, моим бывшим мужем.

- Где?

- Здесь.

- Вы в хороших отношениях.

- Это странно, я знаю. Всему виной моя хандра. Когда я плохо себя чувствовала, он оказался единственным, кому я решилась позвонить среди ночи, и он терпеливо меня выслушал. Жюльен прекрасный человек.

- Стало быть, у вас есть его телефон.

- В телефонном справочнике. Жюльен живет в пятом округе, возле Ботанического сада. Можете ему позвонить, он подтвердит, что мы были вместе.

- Я непременно это сделаю, - сказала Левин, вставая.

Патрисия Креспи проводила ее до двери. Левин заметила висящую на крючке связку ключей. Она вспомнила рассказ ее соседа, любителя «монологов из норы», и отметила про себя, что Патрисия Креспи решила свои проблемы с замками. Взявшись за ручку двери, Креспи, похоже, не решалась ее открыть. Мартина спокойно ждала, как вдруг Креспи спросила:

- А как он вошел?

Левин сделала вид, будто не поняла вопрос.

- Кто он?

- Ну, убийца.

- Поль Дарк сам его впустил.

- Значит, он его знал?

Левин пожала плечами, достала из папки визитку, протянула ее Патрисии и, указывая на ее рукоделие, сказала:

- Мое имя начинается с «М», как «мнемоника». Если еще что-нибудь вспомните, сразу же мне позвоните.

11

В раздевалке клуба боевых искусств Мартина взяла у одной из девушек жидкого мыла и принялась энергично тереть себя, стоя под душем. Тело ее ныло и наслаждалось одновременно, выбросы адреналина постепенно заставили работать все мышцы и умерили злость. Сначала она хорошенько разогрелась на тренажере, потом отработала дао - последовательность движений, составляющую грамматику кун-фу. В довершение всего провела несколько боев с наиболее стойкими партнерами - Флоран, Карим, Людо и Марилиз. Марилиз вообще считалась идеальным партнером, ее удары были на грани того, что дозволялось наставником.

Намыливая голову, Мартина размышляла: «В кун-фу Шаолиня заимствованы движения пяти животных, в том числе змеи - какое совпадение! Надо будет изучить этот вопрос». Ей не хотелось вылезать из-под струящейся воды, благо здесь она струилась даром.

Обычно Мартина принимала душ у себя дома, но в тот вечер она всячески оттягивала момент возвращения в пустую квартиру на улице Клапейрон. В 8-м округе она поселилась после того, как получила назначение в полицейский участок на проспекте Генерала Эйзенхауэра. В ее трехкомнатной квартире было довольно уютно. Она уже давно привыкла к шуму поездов из-за соседства железной дороги. Некоторое время она прожила в светлой квартире на улице Оберкампф. Попав в квартиру Алекса, она сразу же полюбила ее атмосферу, ее обстановку, типично мужскую, с обилием компакт-дисков. Алекс, наверное, тратил кучу денег на музыку. Они прослушали уйму танцевальных мелодий. Ей нравилось смотреть, как он двигается, его тело было создано для танца - и для всего остального тоже.

Стоя под душем, Мартина слышала женский визг. В этой секции женщин было большинство. И она не самая старшая.

Марилиз еще не ушла, она стояла голышом и втирала в бедра крем, расслабляющий мышцы. Это была крепко сложенная брюнетка с обилием волос на теле. Внешне она напоминала пещерную женщину, но стоило ей заговорить, как впечатление менялось. Марилиз была умна, да и в секции одна из лучших. Очень проворна, несмотря на свое крупное тело, и сильная, как тигрица. Единственная проблема заключалась в том, что Марилиз была лесбиянкой. Мартина чувствовала, что она пылает едва скрываемым желанием. Грубым, как шерсть австралопитека. Как-то вечером Марилиз хриплым голосом сказала ей: «Ты, Мартина, такая мускулистая, прямо танцовщица! Потрясающе». Они вместе пошли что-нибудь выпить. На вопрос, чем она занимается, Мартина ответила, что работает в полиции. А Марилиз оказалась стажеркой в архитектурном бюро.

Левин быстро оделась, перебросилась парой малозначительных фраз с Марилиз и отправилась домой. Она никогда ни с кем не могла откровенничать, даже с умной тигрицей.

Возвратившись к себе в кабинет, Брюс стал дожидаться Шарлотты. По телефону он сообщил ей, что Феликс задержан полицией на сутки, но не объяснил, что речь идет об убийстве, да к тому же ее потенциального свекра. Девушка жаждала получить информацию. Она знала, что не сможет увидеться со своим возлюбленным, но это ее не остановило. И плевать она хотела на поздний час. Было уже девять вечера. По голосу она производила впечатление человека добрейшей души. Мягкого и заботливого.

Идея привезти Феликса в госпиталь сработала. Он заговорил о своей любви к отцу. Матери в его жизни не было. Образ ее если и возникал в его рассказе, то по умолчанию и только в негативном свете. Было ясно, что матери ему очень не хватало. Классическая ситуация, но из-за этого идти на отцеубийство… В свои двадцать два года Шарлотта пыталась компенсировать этому великовозрастному дитяти нехватку матери. Этому молодому ученому, пытавшемуся заглушить тоску алкоголем, транквилизаторами и еще бог знает чем. Компенсировать во что бы то ни стало.

В ожидании Шарлотты Брюс углубился в отчет о деятельности фирмы «Коронида», наконец-то представленный Службой по борьбе с финансовыми преступлениями. Мартина, прежде чем отправиться в Жиф-сюр-Иветт, сделала то, что от нее требовалось, - вытрясла из Жибера максимум возможного. Анализ деятельности лаборатории указывал на связи между кланами Андрованди, Ферензи и Лепеков. Связи, о которых бегло упоминал Феликс. Брюс обнаружил, что лаборатория была создана в пятидесятые годы Эдмоном Лепеком, отцом Жюстена. В 1973 году Эдмон объединился с итальянцем Марчелло Андрованди, бизнесменом из Рима. Получив фирму в наследство от отца в 1985 году, Жюстен Лепек, разумеется, взял себе в партнеры Марко Ферензи, мужа Карлы Андрованди, внучки Марчелло. В отличие от Эдмона, направлявшего усилия на создание лекарств, Лепек-младший занялся апробированием лекарственных препаратов. Теперь «Коронида» входила в число двухсот семейных фармацевтических лабораторий Франции, именуемых независимыми, которые уцелели в борьбе с многонациональными корпорациями. Имея в 1999 году торговый оборот восемь миллиардов франков, «Коронида» сохранила размеры семейного предприятия. Для сравнения Жибер приводил предприятие номер один в мире - американскую компанию «Пфайзер» с оборотом в двадцать восемь миллиардов франков.

Несколько месяцев назад у этих независимых лабораторий появился повод для тревоги: в рамках сокращения расходов на здравоохранение правительство объявило о постепенном снижении цен на многие сотни «старых» лекарственных препаратов, а в дальнейшем предполагалось и вовсе прекратить возмещение расходов на их производство. Вследствие этого выпуск многих препаратов, которые «Коронида» производила более двадцати лет, оказался под вопросом, поскольку Национальное агентство по санитарной безопасности сочло, что они представляют для медицины ограниченный интерес. В их число попало, среди прочих, веностимулирующее средство, применяемое при тяжести в ногах, а также муколитическое средство для разжижения мокроты. В целом потери могли составить от двадцати до тридцати процентов торгового оборота «Корониды».

Из всего этого напрашивался вывод, что единственной возможностью остаться на плаву было создание новых препаратов. «Коронида» быстро отреагировала на изменившуюся обстановку. Жибер подчеркивал, что «среди независимых лабораторий наметилась тенденция к объединению с партнерами, разрабатывающими новые технологии. «Коронида» не так давно объединилась со шведской компанией «Янкис», специализирующейся в области биотехнологий, и поставила себе целью за счет этого через четыре года увеличить свой товарооборот на пятьдесят процентов». Брюс вспомнил, о чем говорила Иветта, секретарша Дарка. По ее мнению, налаживание совместного предприятия с «Янкисом» было заслугой Поля Дарка. Несмотря на все свои странности, Жюстен Лепек, похоже, из тех руководителей, которые умеют подбирать себе толковых людей и на пару с Ферензи, своим итальянским компаньоном, осуществлять выгодные сделки.

Приход Шарлотты прервал размышления Брюса. Довольно высокая, миловидная, в одежде медсестры: она примчалась с дежурства. И тотчас кинулась всеми силами защищать своего Феликса, даже не зная еще, в чем его обвиняют. Она утверждала, что он провел с ней всю ночь, и умолчала о том, что, почувствовав себя неважно, он пошел прогуляться на улицу. В этот с трудом определяемый отрезок времени Феликс вполне мог добраться с улицы Оспитальер-Сен-Жерве до улицы Монтань-Сент-Женевьев. От святого к святой - паломничество, о цели которого можно только гадать.

Она покраснела, узнав, что Феликс признался в своем ночном отсутствии, что в подробном расписании существует дыра, и залилась слезами, когда Брюс сообщил ей о смерти Поля Дарка. Она солгала не потому, что считала Феликса виновным, но из страха перед «полицейской машиной». Да, Феликс выходил подышать воздухом. И она простить себе не может, что не посмотрела на часы. Как бы то ни было, он быстро вернулся и заснул. Разве мог бы он спать сном праведника, если бы отравил собственного отца? До чего рассудительна и трогательна эта Шарлотта!

Вернувшись домой, Левин приготовила себе лапшу с сыром. Поев и выпив воды, она решила позвонить Алексу, рассказать о Патрисии Креспи, о ее алиби, которое подтвердил ее бывший муж, о ее любовных отношениях с Ферензи, о пристрастии Лепеков к групповому сексу. Левин набрала номер телефона на улице Оберкампф, но никто не ответил. С некоторым страхом попробовала позвонить по мобильнику. Страх оправдался. Голос Алекса сопровождался звуковым фоном: музыка, голоса, смех. Брюс находился в баре или в ресторане. Мартина выключила мобильник, не сказав ни слова.

Она вышла на улицу купить у бакалейщика-араба чего-нибудь спиртного. Выбрала текилу, потому что этикетка напомнила ей солнце. И еще потому, что невольно все время думала о Кобре. Даже тогда, когда в голове вертелись воспоминания о счастливых минутах с Алексом. Она купила красный апельсиновый сок, чтобы приготовить себе коктейль «Санрайз». Так назывался фильм, который она видела у Алекса. Мел Гибсон потягивал этот коктейль, уплетая итальянские блюда в ресторане, владелицу которой играла Мишель Пфайфер. Неожиданный ход, но удачный. Он не решался сказать, что любит ее. Мартина засомневалась, что, просто добавив апельсиновый сок в текилу, ей удастся получить желаемый коктейль.

Выпив немного, она принялась размышлять о том, что пришло ей в голову под душем в клубе. Почему змея - одно из тех животных, повадки которых заимствованы кун-фу Шаолиня? Она не прочла ни одной книги на эту тему, предпочитая искать ответы путем наблюдения и практики. И старые фильмы с Брюсом Ли ничего ей не объяснили. Взглянув на часы и убедившись, что уже поздно, она все-таки позвонила Марилиз. Та досконально изучила его змеиный стиль.

- По природе это животное робкое и не мускулистое. Почему Шаолинь ввел его в кун-фу? Да потому, Мартина, что оно не агрессивное и не сильное. Практиковать змеиный стиль - значит использовать внутреннюю энергию и умение сконцентрироваться.

- Да?..

- Змея способна проявить гибкую и одновременно жесткую силу, потому что она спокойна и расслаблена. В змеином стиле нет резких ударов кулаком, а есть ладонью и кончиками пальцев. Все тихо, спокойно, и вдруг, в момент атаки, - проникающий удар. В жизненно важные точки. Ты ведь знаешь, это может вызвать сильнейшую боль, потерю сознания и даже смерть. Змея - существо нежное и вместе с тем грозное.

- А конкретно кобра, с ней как?

- Шаолинь перенял именно ее повадки. Руки принимают форму головы кобры, ты разве не замечала? И потом, во время атаки воин имитирует позу змеи, когда она поднимается на треть своей длины, прежде чем стремительно напасть.

- Теперь понятно…

- Может, придешь ко мне, выпьем чего-нибудь, поговорим спокойно?

Левин подумала немного, вообразила себе Марилиз привязанной к люстре с помощью толстой веревки, охватившей кольцом ее груди, похожие на снаряды, перерезавшей ее живот, крепкие бедра и ягодицы в форме параллелепипеда. А себя внизу, в сапогах на шпильке и с хлыстом в руке.

- Не беспокойся, - вновь заговорила Марилиз после нескольких секунд молчания, - я не стану задавать лишних вопросов.

Марилиз - детеныш кита, попавший в рыболовные сети. Из воды доносятся его крики. Соленые слезы на глазах. И удары хлыста, беспорядочно падающие на этот чудесный улов.

- Я ведь догадываюсь, что тебе все это нужно для работы.

- Более или менее.

- Я умею хранить секреты, не волнуйся.

Легко сказать - чудесный улов! «В отличие от Марилиз, я неисправима, - подумала Левин и улыбнулась. - Люблю угощать хлыстом только мужчин».

- С удовольствием приду в другой раз. А что касается работы, то на сегодня с меня и в самом деле хватит. Я как измученная кобра, которая уже не может оторвать тело от земли.

- Тем хуже. До следующего раза, Мартина, я надеюсь. Спокойной ночи!

Повесив трубку, Мартина налила себе еще текилы и с удивлением отметила, что прежде, регулярно практикуя стиль змеи, она ни о чем подобном никогда не задумывалась. Надо же, нежная и грозная одновременно.

12

Поднявшись по улице Оберкампф, оживленной, как в разгар дня, Брюс замедлил шаг возле кафе «Шарбон». Он решил зайти, выкурить сигаретку, выпить крепкого немецкого пива. Это кафе славится красивыми девицами. Приятно посмотреть. А можно и приятно провести время. Он вспомнил Натали. Минуту назад его телефон зазвонил, но после нескольких секунд молчания трубку повесили. Эту студенточку угораздило влюбиться. Милая беседа, милое личико, изящная фигурка. Волосы короткие и мягкие, словно перышки. Через пару часов - на тебе: влюбилась. Его телефон звонил иногда посреди ночи, и он предполагал, что это Натали молчит там, на другом конце линии. «Это ты, Натали? Ты?» - спрашивал он. Трубку вешали. Он уже был готов к тому, что на днях застанет ее у себя дома. Проникнуть в его квартиру не представляло труда: Брюс всегда оставлял запасные ключи на газовом счетчике возле входной двери - на случай, если журналисту Фредерику Геджу, алкашу и неврастенику, с которым его связывала бескорыстная дружба, негде будет пережить очередной приступ хандры. Наверное, надо будет изменить этот обычай и попросить Фреда, чтобы он сообщал, когда соберется нагрянуть.

В этом стремлении кого-то обожествлять, свойственном некоторым женщинам, есть нечто непостижимое. К чему донимать вас своей любовью, точно речь идет о племени, в котором после множества набегов на вражескую территорию почти не осталось мужчин? «Я все готова тебе отдать. Любовь моя, которую я и знаю, и не знаю одновременно». О господи!

Брюс изменил намерение и заказал себе газированной воды. Он выкурил две сигареты, наблюдая за тремя подружками, которые сидели через несколько столиков от него и разговаривали, сильно жестикулируя. Одна из них поймала его откровенный взгляд. Несколько раз стрельнула в него глазами. На ее лице мелькнула адресованная ему улыбка. Густые, медного цвета вьющиеся волосы, ну прямо тысячи огненных змеек… глаза карие, ярко-розовая куртка. Медный и розовый усиливают друг друга, получается маленький костер. Как раз то, что ему нужно, чтобы провести ночь. Женщина, готовая все бросить к его ногам, чтобы почувствовать, что она существует. Он представил себе, что ее зовут Роксаной или Ребеккой, улыбнулся в ответ, встал и, не оборачиваясь, направился к выходу.

Он брел по улице, и сами собой на него накатывали воспоминания. Тесса. Единственная, кто стала его женой. Он любил ее. И потерял. Развод был два года назад. Натали, у нее легкие волосы и такая обременительная, давящая любовь, очень романтичная. Красивое воспоминание. А потом Мартина, женщина, похожая на глубокий колодец, капитан полиции, знающая толк в стволах и кун-фу. Он мог бы заявиться к ней этой ночью, попросить приюта. Они согрели бы друг друга, на время избавили бы от одиночества. Но она такая же, как все. Путешественница с багажом. И ее чемодан до отказа набит чувствами.

Придя домой, он все же ей позвонил. Она еле ворочала языком, и Брюс понял, что она выпила. Поблагодарив ее за эффективную работу с «финансовиками», он сразу стал рассказывать о своей беседе с Феликсом. Рассказал о его римских каникулах, но Мартина никак не отреагировала. Рассказал об Эскулапе и о пикнике на берегу пруда. Левин ответила, что хотела бы поговорить обо всем завтра, а сегодня она устала, но тем не менее уже послала ему по электронной почте краткий отчет о своей встрече с Патрисией Креспи.

- Завтра утром я буду на стрельбище в национальной полиции. Не хочешь присоединиться? Немного постреляем и все спокойно обсудим.

- Нет, Алекс, я не смогу. Увидимся в понедельник, хорошо?

- Как хочешь.

Повесив трубку, Брюс на какое-то время задумался. Потом принялся за изучение бумаг Дарка. Он убедился, что Феликс правдиво рассказал о карьере отца. Дарк-старший несколько лет проработал в исследовательском институте в Пало-Альто в Калифорнии, после чего перешел в Институт Пастера. Четыре года назад он уволился оттуда и занял в «Корониде» должность, на которой стал получать втрое больше. Даже с учетом, что французское государство забирало у него значительную часть зарплаты, все равно его доход составлял кругленькую сумму.

Что касается здоровья, то до последнего четверга Дарк находился в прекрасной форме. У Феликса тоже не было никаких серьезных проблем, он никогда не консультировался ни у психиатра, ни даже у психолога. Поль Дарк хранил все медицинские заключения о здоровье сына с подросткового возраста. Были еще письма. От Дианы Дарк, бывшей супруги, вышедшей вторично замуж за американца. В письмах не было ни слова для Поля, зато Диана беспокоилась о Феликсе, рассказывала, насколько уровень жизни в Америке выше, чем во Франции, писала, что с нетерпением ждет приезда сына, который каждое лето бывал в Сан-Франциско. В одно из писем была вложена фотография с изображением светловолосой, худенькой загорелой женщины, поджарого и загорелого мужчины и Феликса, еще подростка. На заднем плане - красивый дом с верандой, садом и гаражом; двери гаража открыты, и в нем виднеются две машины. Брюсу пришла в голову мысль, что отказ от исследовательской работы, большая зарплата и квартира на улице Монтань-Сент-Женевьев, вполне возможно, были молчаливым ответом на «высокий уровень американской жизни».

Покончив с бумагами, Брюс вошел в Интернет. Открыв электронную почту, он прочел послание Левин. Мартина была немногословна:

«Патрисия Креспи, разведена, принимает успокоительные, подавлена, несмотря на то, что имеет хорошую работу. Отношения с Дарком исключительно дружеские. От Ферензи знает, что Лепек и его жена посещали клубы любителей группового секса».

Члены семьи «Корониды», хоть и сплоченной, не упускали возможности вступить в связь с кем-нибудь на стороне. Интересно, что на это сказал бы Виктор Шеффер, подумал Брюс, не отрываясь от экрана. Он представил себе Жюстена Лепека в банном халате, прислонившегося спиной к стойке бара в каком-нибудь этаком клубе и наблюдающего за своей женой, прелестной, словно изображенная Хельмутом Ньютоном мечта, в клубке разгоряченных тел. Страсть и холодность на выбор - в зависимости от темперамента. «А Виктор тем временем спит, да и какая связь между групповушками и танцем кобры?» Брюс терялся в догадках.

Он принялся искать сайт, посвященный королевской кобре. Его создатель, опять-таки американец, восхищался этим существом без рук и ног, способным подниматься на треть своей длины, то есть становиться вровень с рослым мужчиной. Брюс узнал, что королевская кобра убивает других змей, чтобы прокормиться, а это редкость среди пресмыкающихся. Редкость и стремление кобр создавать постоянные пары. Благодаря сниженному обмену веществ кобра способна много месяцев жить без пищи. Кобра аскетична. Только она и гадюка, обитающая в Габоне, способны выделить такое количество яда, что жертва погибает в течение пятнадцати минут. Ее яд, поражая нервную систему, вызывает боль, головокружение, нарушение зрения. Кобра - весьма искусный убийца. И все же есть маленький зверек, который ей противостоит: похожий на обыкновенную ласку, длиной не более пятидесяти сантиметров, мангуст не боится смертоносного яда, потому что его организм приспособлен для борьбы с ним. Брюс вспомнил, что ему пришла в голову мысль о мангусте, когда он понаблюдал немного за Лепеком. Что это - несуразная ассоциация или интуиция?

Отключившись от Интернета, он на всякий случай поискал в мифологическом словаре, кто такая Коронида. С детства он питал страсть к античным мифам благодаря своему деду, научившему его, взяв в руки потрепанный энциклопедический словарь «Ларусс» с картинками, путешествовать по необъятному пространству, населенному богами, музами и героями. Коронида. Коронида. Слово эхом отзывалось в голове. В мире медицины много заимствований из греческого.

Интуиция его не подвела. Он нашел это имя после Корона и Коронея. Коронида - дочь царя, возлюбленная Аполлона. Она изменила ему из страха, что, состарившись, надоест Аполлону и он ее бросит. Аполлон убил ее, когда она была от него беременна. В момент, когда тело Корониды уже находилось на погребальном костре, Аполлон вырвал из ее чрева еще живого ребенка. Это был Асклепий, будущий бог врачевания, более известный под латинским именем Эскулап.

Заодно Брюс перечел главку, сюжет которой давно занимал его. Эвридика, утраченная любовь. Супруга, которую Орфей любил так сильно, что не побоялся бога подземного царства и с риском для собственной жизни отправился на ее поиски. Тот самый Орфей, с чьим именем связывают многие мотивы католической религии. Разве не обладал он способностью воскрешать тех, кто верил в него, и возвращаться живым из царства теней? К удивлению Брюса, он забыл одну важную деталь: змея ужалила Эвридику именно в лодыжку.

Было далеко за полночь, когда Брюс наконец отправился спать. Он не мог уснуть дольше обычного. Проснуться утром в одиночестве - это еще куда ни шло. А вот засыпать - это уже совсем другое дело.

«Я тридцать шесть лет искала свою мать. Мне не повезло, она уже умерла. В 1997 году. От рака матки. Так-то вот».

Мартина Левин видела себя лежащей рядом с Алексом. Они только что занимались любовью, и она, прильнув к нему, положила голову ему на грудь. Он курил, она чувствовала, что ему хорошо. Именно в этот момент она чуть было не сказала: «Я тридцать шесть лет…» Но эти слова так и не слетели с ее губ.

Теперь Мартина лежала одетая на своей кровати и разглядывала компьютер, стоящий на ее письменном столе. Благодаря текиле она смотрела на эту серую машину другими глазами. Ящик, в котором полно народу. Доказательство: именно в этом ящике она нашла свою мать. Свою умершую мать. Марилиз, довольно складно рассуждавшая обо всем и ни о чем, объяснила ей, что писатели, сочиняющие фантастические романы, называют Интернет матрицей. [Слово matrice во французском языке означает также «матка».] Ох и умники эти писатели!

Дети-сироты ищут своих родителей, братьев и сестер. Родители, мучимые угрызениями совести, разыскивают своих выросших детей. Все они копошатся, толпятся там, в ящике. Три месяца назад, после некоторых колебаний, Левин наконец решилась и поместила свое сообщение на многих сайтах: Мартина, родилась 20 июля 1964 года, в больнице «Сент-Антуан», 12-й округ Парижа.

Ей хотелось многое рассказать Алексу в ту ночь. Но она не смогла вымолвить ни слова. Потому что одно слово потянуло бы за собой другое. Пришлось бы рассказывать всю историю. Историю, подходящую для чувствительных девушек, но не для офицеров полиции. Забавно, черт побери, подумала Мартина, приподнимаясь на локте только для того, чтобы проверить, в состоянии ли она еще двигаться. Лучший способ не окаменеть - добраться до кухни и взять бутылку текилы с шикарной этикеткой, которая стоит на покрытом клеенкой столе. Если удастся налить себе еще текилы, значит, все в порядке.

Если уж рассказывать, то обо всем сразу, это ведь потруднее будет, чем проделать путь на кухню: моя мать стала жертвой коллективного изнасилования, когда ей было пятнадцать лет. Моя бабка заставила ее родить анонимно и отдать меня службе усыновления. Годы спустя мать захотела меня найти. Но рак скосил ее прежде, чем она сумела осуществить свое желание.

Потом, благодаря вездесущей и всемогущей матрице, происходит одно из двух: либо дело не движется с места: сведения о вас плавают в кибернетической пустоте и никого не интересуют, либо все случается очень быстро. Для Мартины, рожденной 20 июля 1964 года в больнице «Сент-Антуан», 12-й округ Парижа, ожидание, длившееся тридцать шесть лет, завершилось в одну неделю.

Моя тетка видит мое сообщение. Моя тетка мне звонит. В разговоре ходит вокруг да около, говорит, что позвонит еще. Мы обе медлим, это ведь дело непростое, такого рода встречи. Но тетка вдруг рубит сплеча: моя мать умерла. Бабка, пенсионерка, живет себе поживает в Руане, где в течение долгих лет с успехом занималась книжной торговлей. Культура, так сказать, для всех.

Мартина вдруг подумала о том, что никогда не любила книги. Разумеется, у нее дома на этажерке стоит несколько книг - по праву, баллистике, судебной медицине, судопроизводству. Но ни одной художественной. Чепуха все это. Сладкие слюни. В жизни куда больше интересного, чем во всех этих дерьмовых сочинениях.

Левин открутила металлическую крышку бутылки, секунду помедлила, потом, любуясь цветом текилы, вдохнула ее запах. Удачная хитрость. Только запах, цвет и этикетка. И пить уже не обязательно. Слишком - хуже, чем достаточно. Она закрутила крышку и за неимением бара поставила бутылку в стенной шкаф. К чему ей бар? У нее и гостей-то никогда не бывает.

Несмотря на поздний час и неизбежный шум, Левин наполнила ванну. Погрузившись в воду, она стала размышлять о том, что ей когда-то рассказывал Саньяк, специалист, изучающий структуру преступности и, в частности, серийных убийц. Как правило, у них было трудное детство, безответственные или даже жестокие родители, этих детей раздирали противоречивые чувства по отношению к приемной семье. Конкретный пример: Ги Жорж, убийца, орудовавший на востоке Парижа. Его мать, забеременевшая от американского солдата, который потом уехал в Соединенные Штаты, бросила своего новорожденного ребенка. Он был отдан на воспитание в семью, где уже было много приемных детей. Мальчишка стал одним из членов стайки, не согретой душевным теплом.

Слушая Саньяка, Мартина понимала, что ее жизненный опыт во многом повторяет негативный опыт этих убийц. Приемные семьи давали ей кров, пищу и практически ничего больше. У нее не было корней, не было своей среды, не было ориентиров, не было любви.

Почему ситуация порой доходит до крайности? Что делает нас неспособными жить в обществе? Я выбрала тот образ жизни, который позволил мне обрести уверенность, найти опору в определенной среде, ведь активная деятельность мне по нутру. Когда я действую, во мне просыпается талант. Могло ли меня повести в другую сторону? Мой учитель кун-фу, знающий меня лучше других, все время повторяет, что я должна «канализировать» свою ярость. Он китаец, говорит мало и с сильным акцентом. Где он только откопал это слово - «канализировать», то есть направлять в нужное русло? Какая разница где, главное - нашел и употребляет к месту. «Канализируй свою ярость, Мартина». По крайней мере, все ясно.

Она вышла из ванной, воду сливать не стала, чтобы не раздражать шумом соседей, натянула тренировочный костюм, заменявший ей пижаму. Смыв с себя грязь и немного протрезвев, она решила, что Мартине, рожденной в июле 1964 года, капитану криминальной полиции, самое время поразмышлять о Кобре. Укрывшись теплым одеялом, она представила себе квартиру на улице Монтань-Сент-Женевьев. Тело на ковре, сын в кресле, книга на кровати, спина Алекса, изучающего бумаги в кабинете Дарка. Бумаги, содержавшиеся в полном порядке. Необычным в этой квартире было лишь тело умершего. Все остальное было заурядным, ничем не примечательным. Кобра проникла сюда очень тихо.

Затем Мартина принялась ласкать себя, воображая, что Алекс с нею и он проникает в нее. Он шепчет ее имя, не может остановиться. Разыгравшееся воображение позволило Мартине получить нервную разрядку, и она заснула.

13

Я падаю падаю падаю вхожу в штопор время не властно надо мной. Я скольжу скольжу попадаю в темный поток, узкий туннель. Вдалеке мерцает свет, его лучи манят меня в самую сердцевину этого скрытою от всех, очень притягательного мира, который раскрывается лишь для меня одного.

Я несусь к этому питающему меня свету. Несусь все быстрей. Быстрей быстрей быстрей. Голова кружится, теряю сознание. Нет сил, мой живот кружится мозг кружится язык кружится глаза кружатся. Это страдание, сердце охватывает паника. Можно умереть от страха, но нет, ты знаешь, что эта страна ничего у нас не берет, она только дает. Населяющие ее мертвецы ждут меня, я понимаю их язык, я несусь к ним.

Впереди на стенах туннеля возникают и двигаются люди, которых я знал. Их губы шевелятся, они что-то говорят мне, шепчут мое имя, их руки тянутся ко мне, хотят ободрить меня, в глазах беспокойство, в глазах уверенность, моя мать улыбается мне пятилетнему, Дани улыбается мне тридцатилетнему, мой отец тихо плачет, мне сорок, он недавно умер. Умершие и живые - все здесь, я несусь к свету, здесь даже кот, он жил у меня, когда я был маленький маленький кот кот кот быстрей быстрей.

У меня нет больше имени, нет. Мне наплевать на все мои преимущества, на богатство, на детские страхи, на смену дня и ночи. Мои годы, мой пол, мой голос, мои волосы, зубы, кожа - я теряю все, что составляло меня, я лишь принцип, молекула радости. Я несусь.

Черные силуэты шепчутся и дрожат, я несусь, их худые члены пляшут и извиваются, можно подумать, что какой-то вечно полыхающий огонь не дает им упасть, я несусь, я вижу так далеко, и я знаю, что не хочу больше ничего знать, быстрей, туда, к свету, нестись, кот, запрыгнул куда-то, свалился, я несусь. Любовь, никто не знает, что такое любовь, они ничего не поймут, нестись к свету и знать, что никакая преграда никогда… Я хочу всё.

Дани Лепек смотрела на спящего мужа. Во всяком случае, создавалось впечатление, что он спит. На его лице запечатлелся восторг. Куда-то исчезли надменность, скука, усталость. В стране, куда он, освободившись от плоти, переместился, царили тайна и уверенность.

Она несла дежурство. Сидела возле «объятого дивным сном», а тот лежал в волшебной лодке, и лодка мчала его вниз по священной реке, в иные края, о которых знал он один и о которых ему еще предстояло узнать. Она объяснила ему, что боится и не станет пробовать.

Дани несла дежурство, потому что «объятый дивным сном» не доверял никому, кроме своей жены. Он доверял ей свое тело, доверял себя, когда, лежа неподвижно, гулял по небесным полям и входил в одни за другими ворота запретной ночи под размеренную пульсацию реки, словно имевшей сердце.

На Дани был серый гимнастический костюм. На муже белая джелаба, так хорошо гармонировавшая с его волосами. Жюстен был нарциссичен даже в мелочах.

Еще несколько минут, и Дани может возвращаться к привычной жизни. Первый час путешествия был критическим из-за риска сердечного приступа. Жюстен установил в комнате реанимационное оборудование, и Дани научилась им пользоваться. Когда ее муж был «на колесах», у нее имелось добрых четыре часа, чтобы заниматься своими делами. Но ей вновь надо быть на посту к моменту его «возвращения». Жюстен требовал, чтобы она присутствовала, когда он будет просыпаться. Может, потому, что она олицетворяла собой все, что связывало его с реальным миром. Испытывал ли он страх от того, что каждое новое путешествие приближало его к черте, перейдя которую он уже не сможет вернуться к жизни? Потому что утратит интерес к чему бы то ни было, кроме своих химер.

В последние месяцы разрыв между сном и явью увеличивался. Жюстен приносил из своих странствий все более сильную ностальгию. Какой силы достигнет его страсть к черной стране? Через некоторое время после инъекции, когда у него начали дрожать веки и расширяться зрачки, он сказал своей жене: «Я, может быть, увижу Дарка, он там вместе с Мориа, они нашли друг друга, я поговорю с ним и узнаю…» Она должна внимательно следить за малейшими переменами в его настроении. Одно несомненно: она не оставит его отдавать концы в одиночестве.

Дани медленно повернула голову, рассматривая Комнату Мертвых, словно видела ее впервые. Купленные в Марракеше светильники делали ее похожей на гробницу. На белых оштукатуренных стенах выделялись золоченые фрески. Это были изображения сказочных животных и блестящего общества. Царствовала над всем, разумеется, богиня Исида. Ее огромная тиара была похожа на земной шар, покоящийся на двух крыльях. Исида - идеальная супруга и мать. Она дала жизнь Осирису - брату и супругу. Осирис - бог умерший и воскресший, бог-спаситель, поклонение которому обеспечивает жизнь в загробном мире.

Исида, Осирис, связанные навечно.

«И мы тоже связаны всем этим, - подумала Дани. - Жюстен на белом матрасе, положенном на золоченый цоколь. И я, сидящая рядом, спокойная, будто жрица древнего культа».

И надо играть в эти игры! Ждать и ждать. Едва ли не молиться. Когда-нибудь Жюстен потребует, чтобы она шептала заклинания, читала псалмы, пела сутры. Когда-нибудь. И она будет делать то, что он скажет.

«Объятый дивным сном» - это выражение придумал он. Жюстену неведома сдержанность, особенно в словах. «Комната Мертвых» - тоже, разумеется, его находка.

Дыхание Жюстена стало ровным. Теперь его можно оставить. Дани поднялась, пошла к двери, не оборачиваясь на лежащего в джелабе мужа, набрала четыре цифры, которых, кроме их двоих, никто больше не знал. В круглом глазке кодового замка появилась знакомая красная стрелка. Дани вышла, с металлическим щелканьем захлопнулась дверь. Она пересекла гараж и - такой привычный путь - поднялась по лестнице, ведущей в коридор, в конце которого располагалась кухня виллы Везине. Помещение более чем комфортное. Белое, залитое светом. Здесь можно подкрепить силы.

Алекс Брюс звонил в ворота виллы в Везине уже более минуты. «Лендровер», стоящий возле гаража, позволял предположить, что дома кто-то есть. Вилла представляла собой роскошное здание с мансардой в стиле Наполеона III, окруженное садом с вековыми деревьями. На вилле, само собой разумеется, имелся крытый бассейн; его крыша была сделана из пластика с синими полосами. Освещение усиливало впечатление роскоши. Серое небо предшествующих дней сменилось небесной лазурью с легкими вкраплениями облачков, напоминающей тронутую сединой бороду гигантского бога. Брюс решил обогнуть дом, чтобы найти другой вход. И уткнулся в тупик. Высокая решетка и кованые железные ворота утопали в густой зелени.

Звонка на воротах не было. Брюс потрогал ручку - безрезультатно. Подождал немного, вдыхая свежий воздух. В этот момент зазвонил церковный колокол - дин-дон, дин-дон. Брюс подумал о парижанах, устремляющихся в Бретань или в Нормандию, в деревушки, где люди ходят к мессе, или в бистро на углу, или и туда и туда, чтобы повидаться с приятелями. А может, это просто игра воображения, вызванная тоской по прошлому? Хотелось ли ему удрать из Парижа на природу? Нет. Ему не хочется ни от чего бежать, даже если утром, вставая с постели, он ощущает, что не выспался. Ему хотелось просто насладиться этими мгновениями тишины. Маленький, он играл в саду, в скромном саду своего деда, сталевара в Лотарингии, и там узнал, что бывают моменты, когда время замедляет свой ход.

В шелесте ветерка Брюсу почудилось что-то морское, он услышал пение птиц и множество других звуков, разносящихся над всей этой французской безмятежностью, которая однажды, быть может, исчезнет навсегда. Услыхав легкий скрип, он вытянул шею. Впереди он увидел появляющиеся и исчезающие через равные промежутки времени чьи-то ноги в черных туфлях и серых трикотажных брюках. Ноги двигались в такт биению колокола.

Брюс перемахнул через кованые ворота, сработавшая сигнализация разбила вдребезги его тоску по прошлому и заставила улетучиться посторонние мысли. Он направился туда, где несколько мгновений назад видел мелькание чьих-то ног.

Дани Лепек смотрела на Брюса с тем же благожелательным спокойствием, какое исходило от нее во время их первого разговора с глазу на глаз в «Корониде», в холле возле лифта. На ней был шикарный тренировочный костюм, фиолетовая лента вокруг головы поддерживала ее густые черные волосы. Щеки раскраснелись от усилий. Брюс застал ее в тот момент, когда она, держась за железную перекладину, делала вращательные движения ногами. Остановившись, она сообщила ему таким тоном, словно продолжала прерванный пару минут назад разговор, что когда-то была неплохой гимнасткой и даже участвовала в отборочных соревнованиях за право выступать в составе сборной Франции на Олимпийских играх. Чтобы попасть в сборную, ей не хватило совсем чуть-чуть. Минуту спустя Брюс уже пил яблочный сок в светлой кухне, широкое окно которой выходило в сад. Дани Лепек предпочла томатный сок.

- Вашего мужа нет дома?

- Жюстен еще спит. Он столько работал всю эту неделю.

- А вы?

- Что я? Работаю ли я?

- Да.

- Нет, не работаю.

- Не работаете?

- У меня никогда не было нужды работать.

Брюс покачал головой и добавил:

- А Хельмут Ньютон, я подумал…

- Я позировала для него всего два или три раза. Но снимки так никогда и не были опубликованы. Быть моделью неизвестно для кого - это меня не занимало. И потом, я очень рано вышла замуж. Жюстен был богат. Впрочем, он и теперь не беден. Он из состоятельной семьи.

- Очень рано - это как?

- В двадцать три года.

- Ну, не так уж это рано.

- В семидесятые годы считалось рано. В то время брак рассматривали как институт устаревший. Женились только после того, как хорошенько нагуляются и приобретут немалый опыт, в особенности сексуальный. А потом, если и вступали в брак, то скорее по материальным соображениям. По крайней мере, считалось хорошим тоном так говорить.

- А вы, по каким соображениям вы…

- Я вышла замуж, потому что была влюблена в Жюстена и потому, что он меня об этом попросил.

- Оригинально.

- Повторяю, в ту пору это было действительно оригинально. Хотите еще яблочного соку?

- Нет, спасибо.

- Я думаю, что Жюстен проспит еще долго. По субботам нередко…

- Вы очаровательны, мадам Лепек, и откровенны. И поэтому я тоже буду с вами откровенен.

- Давайте.

- Мне сказали, что ваш муж и вы посещали клубы любителей группового секса.

Она улыбнулась:

- Я полагаю, это не преступление.

- Нет, конечно.

- Тем более что желание уже угасло. Я думаю, это тоже диктовалось модой. Сегодня это хобби распространено и уже не так возбуждает.

- Хобби?

- Я шучу. Хотя, в сущности, не совсем. Жюстена все это привлекало больше, чем меня. У него бывают периоды, когда он целиком отдается какому-нибудь… времяпрепровождению. Вы знаете, это свойственно его поколению.

- Правда?

- Да, тому поколению, для которых свобода испытывать наслаждение превыше всего. Это достигается через секс, но может и через нечто противоположное. Вы понимаете?

- Нет, объясните.

- Наркотики. Вот и все.

- Наркотики?

- Да. Чтобы выйти за пределы своих физических возможностей, подключить свой разум к великому целому. В конце семидесятых Жюстен долгое время принимал ЛСД. Он все твердил на каждом шагу, что у него нет привыкания, что он себя контролирует. Контроль, контроль - это слово не сходило у него с языка.

- Странно, что вы рассказываете все это майору уголовной полиции.

- Жюстен прекратил принимать наркотики. А вы больше не зациклены на них. С тех пор как я узнала об этом, я стала вами восхищаться и испытывать к вам доверие.

Она произнесла это шутливым тоном светской львицы. Брюс, улыбнувшись в ответ, поинтересовался:

- А чем сейчас увлечен Жюстен Лепек?

- Спортом.

- Правда?

- Вы же видели его гимнастический зал.

- Да, я обратил на него внимание.

- Не зал, а чудо. Жюстен тренируется каждое утро, регулярно перед обедом посещает сауну, а перед деловыми ужинами бегает на механической дорожке. И очень счастлив.

- Однако по его виду этого не скажешь.

- Стресс подстерегает на каждом шагу. Я-то не знаю, что это такое, мне ведь не приходится зарабатывать себе на жизнь. Что, звучит вызывающе?

- Есть немного.

Она смотрела ему прямо в глаза, и ее циничная болтовня звучала искренне, чему в немалой степени способствовало ее невозмутимое спокойствие.

- Надо вам сразу сказать, с таким мужем, как Жюстен, несмотря на всю эту видимость, мне немного скучно.

Она сделала паузу и, внезапно посерьезнев, продолжала:

- Именно по этой причине я сплю с Марко Ферензи.

- Вы?

- И еще потому, что он привлекателен. Вы об этом все равно бы узнали. Я предпочитаю забежать вперед. Но учтите, мой муж ничего не знает.

- А Карла Ферензи?

- Надеюсь, тоже. Хотя тут я не вполне уверена. Если так, то, учитывая ее характер, мы движемся прямиком к катастрофе.

- А Поль Дарк?

- Что Поль Дарк?

- Как связана его смерть со всем тем, что вы мне рассказали?

- Это, как у вас говорится, участие в деле третьих лиц.

- Дарк работяга, одинокий, деликатный. Иными словами, человек положительный в окружении каких-то странных типов.

- В этом есть доля правды.

- И убийца это знал.

- Несомненно. Нам всем его очень не хватает, он был первоклассный менеджер. Он даже делал за Жюстена часть его работы.

- Стало быть, он владел стратегической информацией.

- Безусловно, владел, в отличие от меня. Я не могу вам сказать больше, чем могут Жюстен и Марко. Зато я могу сообщить, что Жюстен - это, что называется, блудный сын. После того, как он хорошенько порезвился везде, от Бали до Марракеша, он решил вернуться в отчий дом и взять бразды правления из рук отца в свои собственные. Вообще-то праздник на этом закончился, но он все-таки нашел способ жить припеваючи, не оставляя поста менеджера. Вот все, что я могу вам рассказать. И рассказала. Не хотите посмотреть фотографии, которые сделал Хельмут?

- Я думал, что они так и не были опубликованы.

- Так они и не были, но Хельмут подарил мне несколько снимков. Хотите взглянуть?

Сидя в вагоне метро по дороге в госпиталь «Сен-Бернар», Брюс прокручивал в памяти свой разговор с Дани Лепек. Она использовала готовые формулировки: «праздник закончился», «вернуться в. отчий дом», «жить припеваючи», «взять бразды правления»… что там еще?.. «подстерегает на каждом шагу», «предпочитаю забежать вперед», «считалось хорошим тоном»… Все эти откровения прекрасной Дани - пустые слова. Она, такая естественная при первой встрече, сегодня была фальшивой. До того фальшивой, что неопубликованные снимки Хельмута Ньютона показались ему наиболее правдивой деталью нынешнего утра. Крепкое белое тело женщины в туфлях на шпильке, черные как смоль волосы, решительный взгляд, резко очерченный рот. Обжигающая красота, леденящая красота, возникающая из небытия. «Она стояла на снимке как-то по-особенному… Все люди принимают такую позу каждый день, но некоторые выглядят при этом явно лучше, чем другие…»

Дани Лепек с простодушным видом объяснила, что фоном служил натянутый в студии огромный лист белой бумаги. Что Хельмут безумно с ней намучился, добиваясь нужного ему выражения - одновременно сурового и манящего. Фото в таком стиле Хельмут называл «Большие Ню».

- Я вам уже говорил, мадам Лепек, что вы очаровательны.

- Я помню. Вы это сказали и сразу же переменили тон на жесткий.

- Вы очаровательны, и все-таки пора кончать это ваше представление.

- Хотите сигарету?

- Нет, спасибо.

- Я чувствую, что скучаю в этом большом доме, майор.

- Похоже, что так.

- Я ничего не ощутила вчера, когда вы пришли объявить нам о смерти Дарка. Меня пугает это безразличие. Вы действительно не хотите сигарету?

- Нет, спасибо.

- Иногда, когда я вечером снимаю макияж в ванной, я немного побаиваюсь своего отражения в зеркале.

Говоря это, она взяла со столика «Большое Ню» в золоченой рамке и перевернула лицевой стороной вниз. Потом добавила:

- Иногда я начинаю сомневаться, что вообще существую. Мне кажется, я несчастна с Жюстеном. Но уже слишком поздно его бросать. У меня нет профессии, я не буду знать, куда мне идти и что делать.

- А Марко Ферензи?

- Он женат. Нет, это не то. В моем окружении нет никого, кому я могла бы сказать то, что сказала вам. Даже Марко. Он не поймет. Надо будет проконсультироваться с психоаналитиком.

- Неплохая мысль.

- Хорошо, что она пришла мне в голову.

Подумать только, все это время Жюстен Лепек спал сном праведника.

14

Брюс набрал число 742 на пульте кодового замка. Дверь в отделение интенсивной терапии бесшумно открылась. Со всем своим сложным оборудованием и ватной тишиной помещение напоминало центр управления космическими полетами. Никто не мог войти туда, не зная кода; палаты располагались вокруг контрольного поста, двери большинства из них были открыты - прямо-таки ячейки, занятые представителями рода человеческого, в состоянии спячки путешествующими к отдаленным уголкам вселенной.

Воспоминания о недавнем прошлом прервались у входа в палату. Катрин Шеффер, в строгом костюме и туфлях без каблука, тихим голосом разговаривала с мужем. Она явно только что прошлась расческой по его волосам. Теперь их разделял безупречный пробор, словно у причастника, тогда как обычно они были растрепаны и взъерошены. Брюс поинтересовался у нее, как дети. Катрин показала фотографии. Оба малыша что-то строили, у младшего очки были склеены красным скотчем. Вылитый Виктор в миниатюре. Старший был светловолосым и изящным, как его мать. Брюс неоднократно видел юных Шефферов, и в жизни и на фотографиях, и всякий раз находил их прелестными. Что касается Катрин, то от повседневных забот она как-то потускнела, но все равно оставалась милашкой. Ее естественность действовала на окружающих умиротворяюще. Виктор как-то признался Брюсу, что один раз ей изменил. Он сказал это, сидя в ванной на улице Оберкампф, с запотевшими очками на носу, в надежде, что его маленькая шалость смоется вместе с мылом. Виктор был очень сконфужен. Ох уж эти интеллектуалы-очкарики!

Брюс вполуха слушал, как Катрин рассказывала мужу об успехах детей в школе. Месяца два назад младший Шеффер, которого еще называли «кроха Блез», попросил, чтобы Брюс прочел ему «Спящую красавицу». Два раза подряд, хотя он знает эту сказку наизусть.

Катрин сказала, что посидит с Виктором еще немного. До того момента, когда настанет пора «идти домой готовить семейный обед». Брюс запасся терпением. Он поймал себя на том, что мысленно ведет беседу с Шеффером. Но тотчас прекратил это занятие. Оно напомнило ему о погибших молодых женщинах, о тех, кого он за четырнадцать лет работы не смог спасти. Память о них преследовала его, и порой ему нестерпимо хотелось поговорить с ними.

Неужели на территорию смерти ведет дверь с кодом из трех цифр?

В то время как Алекс легонько ерошил ему только что причесанные волосы, сводя на нет усилия Катрин, Виктор Шеффер ощущал, что все больше продвигается на пути к сверхсознанию. Это было просто чудо. Правда, пугающее, конечно. Прикосновение Алексовых пальцев вывело его из легкого забытья, в котором он обычно находился между периодами духовного озарения. «Вот это да! Мне кажется, что я читаю жизнь по книге. Все связано между собой. Все дышит в одно и то же время».

Виктор Шеффер напрягался, пытаясь дать Алексу понять, чтобы он склонился к нему, поднес ухо к его рту и слушал. Может, ему хватит сил шептать.

«Эскулап, Эскулап, Эскулап. Посмотри на змею, обвившую посох Эскулапа.

Алекс, послушай меня, кобра там изначально. А начало всего - это райский сад. И в этом саду садов происходит пиршество. Оно напоминает праздник богов, но на самом деле это лишь собрание смертных. Они все там, все! Смеются, приветствуют друг друга. Но змея, свернувшись кольцом, притаилась. Кажется, что она смеется вместе со всеми, на самом же деле она размышляет. Ищет, что бы ей сделать. Ее яд, конечно, лекарство, но все может перемениться. В один момент. Ее яд может стать смертельным. Алекс, майор Алекс, шеф, слушай. Да наплюй ты на мои волосы! Уверяю тебя, Катрин права. Надо упорядочить эту жизнь. Каждый день мы убираем у себя в домах. Даже если они не соответствуют стандартам американской жизни, мы наводим в них лоск. Мы чистим зубы, расчесываем волосы. Прядем пряжу из бараньей шерсти, обстригаем даже тех жалких калек, что бродят по склонам, то и дело спотыкаясь. И в этом нет ничего плохого. Это не дает нам погрузиться в первобытный хаос. Алекс! Эс-ку-лап!»

Мартина Левин приехала на стрельбище к девяти тридцати утра. Кроме нее там не было ни одной женщины. И ни одного знакомого лица. В ожидании Алекса она выпила в баре две чашки кофе. Поразмыслила о том, стоит ли ей набраться смелости и попросить Матье Дельмона перевести ее на другую работу, а может, и в другую бригаду. Если уж рассуждать здраво, то надо признать, что решение остаться работать в команде бывшего любовника не самое разумное. Она слышала рассказы о людях, которые, познакомившись на работе, вступали в брак. В таком случае один из них обычно с этой работы уходил. В банках это вообще правило. Но Мартина поступала сообразно своему чутью, этому невидимому, но хорошо знакомому зверю, который подсказывал ей правильные ответы. Он, этот зверь, был прав, даже когда уложил ее к Алексу в постель. «Я ни о чем не жалею. У меня нет к тебе, Алекс, никаких претензий. Надо будет, я все начну сначала. И если на сегодняшний день только я сама да еще «дух святой» советуют мне остаться в криминальной полиции - что ж, пусть будет так».

Она направилась в зону для стрельбы, пока там еще было мало народу. Надев каску, прицельные очки и взяв в руки хорошо начищенный сегодня утром «вальтер», она сделала пять безупречных выстрелов. Пряча оружие в висящую на поясе кобуру, она подумала о том, что вот опять упустила случай продемонстрировать Алексу свою надежность, свое чувство локтя. Конечно, она немного покипятилась и бросила пару фраз, касающихся только ее лично, но теперь все пришло в норму. Им лучше заниматься делом, чем изводить друг друга придирками. Им надо охотиться за Коброй.

Сегодня утром она много размышляла об этом деле. У Феликса Дарка кишка тонка. Этот парень, определенно, любит копаться в своих научных проблемах и спать со своей Шарлоттой по четвергам и пятницам. Некоторые полагают, что убийство с помощью яда - удел трусов. Ведь тут нет никакой опасности, что затеянное обернется против тебя. Стрихнин действует медленно, но, почувствовав его действие, жертва уже не ощущает ничего, кроме собственных мучений, и, разумеется, не способна предпринять что бы то ни было.

Конечно, достаточно просто смотреть, как смерть сделает свое дело. Но, по мнению Левин, это и есть самое трудное. Человек корчится на полу, но его мозг при этом не затронут, он в полном сознании. Нужно большое желание и недюжинная воля, чтобы наблюдать за тем, как человек загибается таким вот образом. Известно, что убийца оставался с жертвой до конца, поскольку он вскрыл ему вену на лодыжке. А для этого требуются силы, требуется ненависть. И кураж, чтобы назваться Коброй. Расписаться в содеянном, а вовсе не обозвать «коброй» жертву, ведь царица хищников - животное благородное. Что-то - очевидно, опыт - подсказывало Мартине Левин, что убийца не излил всю свою ненависть. Кобра будет жалить еще.

Алекс уже не придет. Дело Кобры откладывается до понедельника. Левин вернулась домой на улицу Клапейрон. По дороге она решила, что возьмет кое-какую одежду и махнет на мотоцикле в Довиль, Трувиль или еще какой-нибудь «виль», [Ville - город (франц.).] лишь бы он находился на берегу моря и не слишком далеко от Парижа. Там, на пляже, она побегает трусцой, подышит соленым воздухом и полакомится мидиями. Она всегда обожала море в зимнее время года.

15

- Алекс? Это Тома. Дельмон хочет, чтоб мы поднажали. Через час я буду вскрывать твоего клиента. Придешь?

- Конечно.

- Сожалею, старик, что испортил тебе выходные.

- Скорее ты себе портишь выходные. Твоя жена и дети…

- Да что ты! Матильда сама сводит двоих наших птенчиков в Диснейленд. Я дешево отделался. Ты сейчас где?

- С Виктором, в «Сен-Бернар».

- Как он?

- Выглядит ничего. Иногда даже улыбается. Мне кажется, он видит много приятных снов. Похоже, Виктор на правильном пути.

- Да конечно. Ты не переживай. Если б какие осложнения, было б уже известно. Ну, старик, до встречи.

В ту же субботу в Везине Жюстен Лепек беседовал с Марко Ферензи в своей библиотеке, одновременно служившей ему кабинетом. Он все еще был в джелабе - самой подходящей одежде для «объятого дивным сном», как он себя называл. Когда Дани сказала об этом Марко, тот не смог удержаться от смеха и заявил, что Жюстен, несмотря не свой респектабельный вид, так и остался хипарём. Федерико Андрованди поехал ставить в гараж свой «ягуар» и должен был присоединиться к ним с минуты на минуту. Стоя у окна, Ферензи видел Дани в длинном меховом манто. Она курила, прогуливаясь по выложенной камнем дорожке вокруг бассейна, в это время года накрытого полосатым брезентом. Жюстен не разрешал жене курить в доме. И другим не разрешал. Это было очень мучительно, Ферензи чувствовал, как у него зреет непреодолимое желание выкурить некрепкую сигарету.

У Дани была изысканная походка. Время от времени она одной рукой взбивала свои густые волосы. На ногах у нее были очень изящные лодочки на высоком каблуке. Марко Ферензи в который уже раз пожалел о том, что не встретил ее в молодости. Наверное, она была неотразима и уж конечно не такая нервная и меньше курила. Все считают, что она - воплощение спокойствия. Что она толстокожая. Ферензи прекрасно знал, что это неправда. Она необыкновенно ранима.

- Мы в дерьме, Марко. А тебе, похоже, все равно.

- Я думаю.

- Надеюсь, старик, ты впервые задумался об том не пять минут назад. Я так всю ночь не сомкнул глаз. А сегодня утром - легавый, вот он, голубчик, тут как тут.

- Ты мне уже говорил. Он еще не раз пожалует…

Что касается Жюстена, то он в окно не смотрел. Он стоял спиной к этой прелестной нимфе, он уже давно забыл, что Дани красива. Он даже забыл, что она существует. Конечно, если б он узнал, что его партнер спит с его женой, он бы заволновался. Может, сделал бы из этого драму. Но это был бы лишь вопрос обладания, инстинкт собственника. Его размышления по поводу отступных в виде ценных бумаг легавому из уголовной полиции красноречиво об этом свидетельствуют. Дани была красивой вещью в красивом доме Жюстена. Красивый дом - это дело вкуса. А вкус у Дани превосходный, но с годами она перестала заниматься украшением их виллы. Все, что ей нравилось, стоило дорого, а Жюстен был слишком скуп, чтобы полностью реализовывать ее намерения (скуп в отношении всех, кроме самого себя). Странное качество для человека, выросшего в достатке. И потом, Дани было наплевать на окружающие ее интерьеры. Единственное, чего ей хотелось, - это одеваться у лучших модельеров. К счастью, Жюстен с готовностью украшал Дани. Его жена была в прошлом моделью, и ее присутствие на деловых обедах с клиентами производило на тех неизгладимое впечатление. Необходимо было тратить определенный минимум средств на внешний вид Дани, это было составной частью работы по связям с общественностью.

- И что будем делать? - допытывался Лепек.

- Эта история с Коброй явно связана с Венсаном Мориа.

- Блестящее заключение, старик. Я просто ошарашен.

Марко Ферензи вежливо улыбнулся, Жюстен с незапамятных времен славился высокомерием. Производит ли это еще на кого-нибудь впечатление? Надо ли с этим что-то делать? Niente. [Ничего (ит.).] Ферензи небрежным тоном продолжал:

- Это ведь для тебя, Жюстен, убрали с дороги Венсана Мориа. Чтобы ты мог переживать свой опыт. А ты отвечаешь неблагодарностью.

- Что ты еще хочешь, кроме моей вечной признательности? Чтоб я упал на колени и целовал тебе ноги?

- Мне хочется, чтобы ты немного поостыл. У нас есть проблема, мы подумаем и найдем какое-нибудь решение.

- Ты найдешь какое-нибудь решение. Безопасность - это твоя забота и твоего шурина.

- Я только этим и занимаюсь.

- Хорошо, между Коброй и Мориа есть связь. Что дальше?

- А дальше попытка шантажа, Жюстен.

- С тобой уже связывались?

- Не торопись, тело Поля еще не остыло!

- Но с нас нечего взять! Между нами и Мориа нет связи. Кобра угодила пальцем в небо, если можно так выразиться.

- И все-таки, Жюстен, такой поворот возможен. Тогда понятен весь этот спектакль. То, как это было обставлено, подпись кровью. Неясно одно: зачем надо было убивать Поля таким способом?

- Ну и?..

- Я думаю, это кто-то со стороны. Кстати, Федерико того же мнения.

- Со стороны?

- Человек не из фармацевтических кругов. Кто-то, кого так или иначе коснулось открытие Мориа. Какой-то спец.

- Ага, и этот кто-то со стороны так вот запросто явился к Дарку посреди ночи выпить по рюмочке?

- Неизвестно, может, была использована хитроумная комбинация, чтобы войти в доверие к Дарку.

- Мы все время твердили легавому, что Дарк был человеком скорее необщительным, и это ведь правда.

- Необщительный еще не значит отшельник. Я вот, приложив определенные усилия, мог бы завести дружбу с аутистом.

- Занятно, Марко.

Дани, закурив вторую сигарету, подняла голову к сереющему небу. Марко видел колечки дыма в холодном воздухе, смешивающиеся с паром от ее дыхания. Волосы у нее такие блестящие! Он вспомнил, какой видел ее на прошлой неделе. В облегающем костюме, она занималась в саду гимнастикой. И еще раньше, в начале осени, когда она несколько раз переплыла бассейн. Наблюдая за ней, Ферензи удивительным образом расслаблялся. И готов был часами предаваться этому занятию.

Послышались шаги. Ферензи и Лепек повернули головы к двери. Вошел Федерико. В руке - ключи от «ягуара»: как обычно, напускает на себя крутой вид. Одет в темный костюм и белую рубашку без галстука. «Это он мне подражает, - подумал Ферензи, - и, надо признать, ему идет».

- А, это ты! Что, эхо и до тебя докатилось? - спросил Жюстен у Федерико. - Не так ли, «человек со стороны»?

«И что у него за тон! - подумал Ферензи. - Будто со своим лакеем разговаривает. Он даже не понимает, как это вульгарно».

- Вернемся к истокам, - отвечал Федерико, ничуть не смущаясь и вынимая из пачки сигарету. - Венсан Мориа никогда не говорил о своем открытии в Институте Пастера.

- Поль Дарк всегда был категоричен в этом вопросе, - подтвердил Ферензи.

- Тогда кто остается? - рассуждал Федерико. - С одной стороны, семейство Мориа: Люси Мориа, вдова Венсана, и Антонен, брат. С другой - Патрисия Креспи. Все очень просто.

Лепек внимательно посмотрел на него. Федерико со вздохом облегчения вытянул ноги и сунул в рот незажженную сигарету. «Дешевая провокация, но я в его положении делал бы то же самое», - подумал Ферензи, сдерживая улыбку.

- Блаженный оптимизм! А вы считаете, это серьезно, вы оба? - бросил Лепек.

- Люси Мориа теперь живет в Лионе, - не спеша проговорил Ферензи. - Работает в центре вирусологии. Антонен Мориа влачит жалкое существование в Ла-Гаренн-Коломб.

- Она по-прежнему вдова, братишка по-прежнему умственно отсталый. И вдовы, и идиоты иногда болтают лишнее, - заметил Федерико.

- Скажи ему еще о Патрисии, Федерико.

- Патрисия Креспи оставила «Корониду» и неплохие деньги и опять занялась научными исследованиями.

- Спасибо, я в курсе.

- Это поступок человека, находящегося в депрессии, - продолжал Федерико. - Я справился в Комиссариате по атомной энергии: она уже четыре месяца не работает из-за болезни. Люди, страдающие депрессией, тоже умеют разговаривать.

- Вот так так!

- Именно так, - отреагировал Федерико. - Бывают такие люди, излишне чувствительные. Надо знать к ним подход, хотя иногда это непросто. Но мы здесь для того, чтобы делать деньги, - это, по крайней мере, ясно.

Высказавшись, Федерико сделал вид, что дальнейшее его не интересует. Он словно говорил: «Ты считаешь, Жюстен, что я ничего не делаю? Просто я в двадцать раз спокойнее тебя. Смотри и учись, старый дуралей». Ферензи это позабавило. Он сказал:

- Мы нанесем визит всем этим людям, Жюстен. И если они что-то знают, они быстро нам скажут.

- Начнем с семейства Мориа. Все будет как надо, - заключил Федерико, беря в руки книгу, которая у Жюстена вечно валялась на журнальном столике и в которую он, по всей видимости, никогда не заглядывал. Листая ее, он добавил: - И потом, если фараоны доберутся до Винсента Мориа, надо, сохраняя спокойствие, сказать им, что он предлагал нам свою молекулу, но она оказалась недостаточно рентабельной, чтобы заинтересовать «Корониду».

- А пока? - нарочито кротким тоном спросил Лепек. - Что делать, чтобы нас не уничтожили?

- Пока надо немного подождать. Я собираюсь каждого из вас снабдить оружием. Пуля в глотку - это, знаете ли, способно обезвредить самых злющих кобр.

Он продолжал листать книгу, ничуть не смущаясь пронизывающего взгляда Жюстена. Фотографии Роберта Мэпплторпа. Одни цветы. В основном лилии, крупным планом. Ему в самом деле понравились эти снимки или же он хотел еще подразнить Лепека? А может, подзадорить самого себя? Ферензи был уверен, что Федерико понятия не имел, кто такой Мэпплторп. Не знал, что он гей и специализируется скорее на изображении соблазнительных мужских тел, чем на натюрмортах. И все же! Лилии, у которых набухшие тычинки торчат, словно пышущий здоровьем пенис. Тут не надо иметь богатое воображение - это само бросается в глаза! Но возможно, ничего подобного он не заметил, а просто ему действительно понравились снимки.

Покидая виллу, Ферензи увидел, что Дани поджидает его на улице. Он предложил Федерико садиться в машину, а сам направился к жене Жюстена.

- Come va, bellissima? [Как поживаешь, красавица? (ит.)]

- Мне не терпится заполучить мужчину в свою постель. Когда мы увидимся, Марко?

- При первой же возможности. В любом случае Жюстен теперь озабочен совсем другим.

- Я это заметила. Сегодня утром, как раз перед кайфом, он как-то странно высказывался по поводу Поля.

- А что он сказал?

- Я, говорит, сейчас увижу Поля, он теперь с Мориа, они встретились, я побеседую с ними и узнаю… Или что-то в этом роде.

- Он еще более ненормальный, чем я думал. Ты не должна бездельничать дни напролет, моя красавица.

Она пожала плечами, всем своим видом показывая, что ей на все наплевать.

- А ты?

- Что - я?

- Ты тоже чем-то озабочен?

- Я, amore, [Здесь: любовь моя (ит.).] могу думать сразу о нескольких вещах.

- Тем лучше.

- И я хочу дать тебе совет…

- Я слушаю, Марко.

- Постарайся сохранить расположение к тебе твоего мужа. Все эти манто и драгоценности слишком тебе к лицу, чтобы идти на риск их лишиться.

- Но ведь ты можешь покупать для меня то же самое.

- А Карла!

- Ба, Карла.

- Я бы мог оставить Карлу, оставить Жюстена и покупать тебе манто. Я бы мог, но хочешь ли ты, чтоб мы жили вместе?

- Нет, - с улыбкой ответила она.

- Вот видишь. A piu tardi. [До скорого свидания (ит.).]

- До очень скорого, Марко.

Ферензи до самого поворота смотрел на Дани в заднее стекло «ягуара». Его немного огорчило, что она не хочет жить вместе с ним. Маленькая ножевая рана. Но так ли это на самом деле? Она человек непредсказуемый, любит провоцировать. До мозга костей женщина. Она одна стоит гораздо больше, чем все состояние Лепеков. Ферензи повернулся и поискал в зеркале заднего вида взгляд шурина. Глаза его смеялись. Федерико не видел ничего предосудительного в том, что муж его сестры обманывает свою жену. Ничего. Может быть, потому, что невозможно обманывать того, кто знает. А еще потому, что Федерико готов на все ради меня, подумал Ферензи. Глазом не моргнув, убил Венсана Мориа. С годами такая преданность сделала его человеком поистине незаменимым.

Марко Ферензи, Федерико Андрованди. Между ними разница в четыре года. Федерико был рядом всегда, с самого детства. Был с ним и в тот день, когда кретины кузены пихнули его в лужу крови и дерьма и заставили в ней валяться. Хоть Федерико и было тогда всего семь лет, он кинулся в драку и дубасил их изо всех сил.

Федерико дубасил кузенов до тех пор, пока та сами не начали писать кровью и струйки не образовали красную лужицу. Такая картина, во всяком случае, сохранилось в памяти Марко. И в дальнейшем Федерико всегда приходил ему на помощь. Например, когда кузены и один из их приятелей связали его и поднесли ко рту старую банку из-под краски, в которой отец держал отравленных земляных червей. Ну и натерпелся же он тогда страху! Они орали ему в уши, что он грязный трус, девка подзаборная. Бедные крестьянские подонки… жалкие ничтожества. И папаша его, не проронивший ни слова по этому поводу. Детские разборки не интересовали Джузеппе Ферензи, крестьянина и перекупщика.

Марко Ферензи иногда казалось, что он до сих пор чувствует запах дерьма и крови и еще запах всегда дурного капуччино. Даже смерть того приятеля кузенов ничего не изменила.

Лишний повод закурить сигарету, чего ему хотелось уже давно. Федерико заговорил с ним по-итальянски:

- Я вот тут все задаю себе вопрос, Марко.

- Какой?

- Что, если это Жюстен дурака валяет?

- Это с Коброй-то?

- Да.

- Чтобы оттеснить нас от «Корониды»?

- Вот именно.

- Я думал об этом. Вероятность, конечно, ничтожная, но все возможно.

- Почему ничтожная?

- Потому что мы приносим ему гораздо больше, чем он на нас тратит. Жюстен прежде всего деловой человек. И довольно умный. Он знает, что наше сотрудничество дает неплохие результаты. Уж он-то, во всяком случае, не станет марать свои белые руки.

- Это верно. И все-таки вероятность такая есть, ты же сам говоришь.

- Вероятность всегда есть. Маленькая червоточинка сидит в каждом.

- В таком случае ты тоже мог бы быть Коброй, Марко. Сильное животное. Великолепное в своей некрасивости.

- Ну конечно! - ответил Ферензи. - И ты тоже мог бы, Федерико.

- Думаешь? Вообще-то я терпеть не могу змей.

Марко Ферензи улыбнулся, попросил Федерико включить погромче авторадио. Федерико прекрасно знал, как это следует понимать: «А теперь помолчи, мне надо подумать».

Федерико - Кобра, сказал себе Ферензи. Почему бы нет? Он ведь уже дважды убил ради меня. Хорошо делают свою работу только профессионалы, получающие от нее как минимум удовольствие, а Федерико явно получает от своей работы удовольствие…

Ферензи, разумеется, не верил в такой сценарий, но он любил пофантазировать. Воображение уносило его далеко, и это всегда давало свои плоды. К тому же Ферензи знал о Федерико больше, чем кто бы то ни было, за исключением, пожалуй, его сестры, но Карла беседовала доверительно разве что с бутылкой. «Сильное животное, великолепное в своей некрасивости». Когда Федерико говорил на своем родном, итальянском, языке, он казался более изысканным, его речь становилась образной и красочной. Он вновь превращался во внука Марчелло. Старого Марчелло Андрованди, делового человека, который одинаково комфортно чувствовал себя как с крупными буржуа Лепеками, так и с деревенским отребьем вроде Джузеппе Ферензи.

Когда старик Марчелло вернулся в Италию, все стали величать его dottore, [Доктор (ит.).] не особенно задумываясь, соответствует ли это действительности, а просто глядя на его патрицианскую голову. Ферензи видел его за работой, одетого в костюм-тройку, с ухоженными ногтями. Помнил, с каким царственным видом он благословлял свою внучку Карлу - он называл ее Карль - на брак с сыном перекупщика. Разумеется, интересы дела прежде всего. Но и внешне все должно быть обставлено с блеском. Старый Марчелло тогда в лепешку разбился, чтобы муж его Карль вошел в «Корониду».

К моменту смерти старого dottore казалось, что Карль процветает в браке с компаньоном наследника «Корониды». Марчелло ушел в мир иной счастливым, не подозревая, что жизнь Карлы и ее мужа отнюдь не безоблачна. И по сей день не нашлось еще столь же влиятельного человека, как Марчелло, способного подорвать итало-французский альянс.

Жюстен - Кобра: почему бы нет? Теперь, когда «Коронида» набрала крейсерскую скорость, он хочет вести корабль единолично. Или же он понял, несмотря на свою изнеженную беспечность, что моя цель - при первой же возможности утопить его. Вот он нас методично и устраняет. Следующий в списке Федерико. Затем придет моя очередь.

Если пойти еще дальше, то остаюсь я в роли Кобры. Одно из двух: или это действительно я, и тогда я совершенный безумец, или же я подражаю кому-то. Как Федерико подражает мне в одежде. Итак, я решаю влезть в шкуру змеи и убить. В следующий раз жало будет нацелено на Жюстена… Чтобы завладеть Дани и кораблем под названием «Коронида»… И с тем, что останется от семьи, на всех парусах устремиться вперед.

Проблема в том, что я действительно люблю Жюстена, его грубость не дает мне размякнуть. Я существую рядом с ним, как часть его самого, которую он никогда не умел взращивать. Да, да, я в самом деле люблю Жюстена…

Но если говорить начистоту, уверены ли мы в своих чувствах?

Вот сейчас, в данную минуту, я уверен лишь в одном - в том, что легкий удар ножом, который нанесла мне Дани, причинил мне боль. Я до сих пор ее ощущаю. Укол. По-настоящему я люблю только Дани… Она напоминает мне что-то утраченное… утраченное так давно, что я уже не знаю, что это было. Или же мне только кажется, что не знаю.

Голос Федерико прервал его размышления:

- Умный, умный, это еще как посмотреть! Эти его «странствия», похоже, не очень-то идут ему на пользу. Сегодня утром он прямо-таки в истерику впал.

- Все обстоит даже хуже, чем ты думаешь. Послушай: теперь Жюстен убежден, что способен разговаривать с умершими.

- Так это ж нам на руку, Марко. Он может сказать легавым, что это он убил.

16

Алекс Брюс облачился в такую же блузу из прозрачного полиэтилена, как у Тома Франклена и его ассистента. Правда, это переодевание не уничтожило различия между ними: Брюс держал в руках большую тетрадь и ручку, чтобы записывать выводы судмедэксперта, а тот был в маске, похожей на маску сварщика, предохраняющей от брызгов крови. Несмотря на разницу в возрасте, они прекрасно контактировали друг с другом. В Институте судебной медицины, на площади Мазас, Брюс часто обнаруживал именно Франклена стоящим за столом из нержавеющей стали. Оба они с одинаковым вниманием вглядывались в проявления Смерти. Брюс считал, что это ему необходимо. Нет, это не зачаровывало его, просто хотелось стоять рядом, вникать и отыскивать что-то, чтобы игра шла по-честному. Чтобы восстановить нарушенную картину, прежде чем дать ей исчезнуть. Бывало так, что исчезало не навсегда. Лица, над которыми склонялся Алекс Брюс вместе с Франкленом или другим судмедэкспертом, иногда оживали в его памяти. Жертвы Вокса, например: этих молодых женщин он никогда не сможет забыть.

Оба медика на время прервали работу, стоя перед телом, на котором был сделан большой разрез от паха до шеи, обнаживший разом все органы.

- Легко заметить, что умер он от удушья. Блокировка грудной клетки вследствие опистотонуса. Но в остальном все не так просто. Видишь ли, Алекс, вскрытие не выявляет специфических следов стрихнина в отличие от других ядов, которые сжигают слизистые и заставляют чернеть печень и желудок. Анализ жидких субстанций позволит нам определить наличие Nux vomica. В особенности анализ мочи. Но ты же знаешь о медлительности наших служб.

- Стрихнин растворяется?

- В воде почти нет.

- Мы нашли бутылку текилы.

- В алкоголе тоже с трудом. Во всяком случае, алкоголь дает возможность частично скрыть горечь.

- Ты говоришь «трудно», но все-таки можно?

- Угу, старик.

- Ты считаешь, что убийца всыпал стрихнин прямо в бокал?

- Рискованно. Я полагаю, что он не спеша развел яд в бутылке. Это гораздо более надежно и незаметно.

- Смертельная доза - это сколько?

- В полной бутылке не знаю, но одному человеку может хватить, скажем так, от тридцати до шестидесяти граммов, хотя возможны существенные отклонения: на кого как подействует. Но вот что обязательно присутствует, когда в дело идет стрихнин, так это боль. Адская. То, что у тебя перед глазами, Алекс, - это жестокость в чистом виде.

Брюс, немного подумав, попросил Франклена выйти с ним на минуту. Он хотел выяснить у судебного медика конкретные детали, но ему не хотелось вдаваться в технические подробности, находясь рядом со вскрытым трупом. Просто из уважения. Франклен велел своему ассистенту начать взвешивание органов без него.

- Что такое, Алекс?

- Вот именно что ничего. Ни малейших следов взлома. Он читал детектив в кровати. Потом в домашнем халате открыл дверь, выпил со своим убийцей. Квартира в полном порядке, ничего не украдено. Тот, кто все это совершил, назвал себя Коброй. Или же так он обозвал жертву.

- Кобра?

- Да. К сожалению, тут-то все и застопоривается. Я ничего не понимаю.

- В самом деле, не видно связи между стрихнином и змеиным ядом… хотя… Но нет, это лишь домыслы.

- Ну говори, говори, Тома.

- Если предположить, что Кобра - это именно убийца, а не тот, кого он отравил, тогда между стрихнином и змеиным ядом есть связь.

- Какая?

- Убийца лишен того дара, которым Ее Величество Природа наделила кобру.

- Ты хочешь сказать, что он не может отравить, просто укусив жертву…

- Именно так, Алекс.

- Или впрыснув свой яд жертве в глаза, как это делает черная кобра. Этакая милая зверушка, стреляющая на три метра.

- И тогда он находит замену.

- Ага. Символический ход, который производит почти такой же эффект. После укуса кобры ты загнешься через пятнадцать минут в страшных мучениях. Потому что яд парализует твою нервную систему и блокирует дыхание.

- Все змеиные яды действуют таким образом?

- Нет, конечно. Надо различать гремучих змей и гадюк, с одной стороны, и кобр - с другой. У первых яд с низким содержанием нейротоксинов, но с высоким содержанием энзимов. Эти энзимы вызывают нарушения сердечной деятельности и свертывание крови. С кобрами все наоборот. В их яде полно токсинов, которые поражают непосредственно нервную систему. В результате - угнетение дыхания. Строго говоря, именно так и действует стрихнин.

- Интересно.

- Да, неплохо. Но аналогия не безупречна.

- Правда?

- Дело в том, что кобра, хоть и мерзкая тварь, но убивает только тогда, когда ее спровоцируют или когда она защищает свои яйца.

- Понятно, обороняется.

- Что касается твоей кобры, Алекс, то она является для того, чтобы уничтожить несчастного типа в халате, который тихо-мирно читает книжку и никого не трогает.

- Моя кобра изображает дружбу, естественное желание пропустить с приятелем по рюмочке и заставляет беднягу в халате подыхать самым жутким образом.

- Так кто же в таком случае зверь, Алекс?

Щуря глаза, она представляла себе дракона, скачущего по гребню волны. Дождь с порывами ветра застилал пейзаж, и неистовство стихии пьянило ее. Ей это нравилось. Высунувшись в окно своего гостиничного номера, Мартина Левин смотрела на море. Вот уже несколько часов, как она в Довиле. В промежутке между двумя ледяными ливнями она успела побегать по пляжу, надышаться морским воздухом и наесться мидий.

До Руана рукой подать. Тем более если ехать на мотоцикле. Бабка живет недалеко от Дворца правосудия. Тетка ничего не знает о Мартине Левин, капитане криминальной полиции. Дело можно обделать так просто: тайно поехать в Руан, прийти на улицу Бонз-анфан, что рядом с собором, рядом с площадью Вьё-Марше и церковью Сент-Жанн-д'Арк, войти в дом к старухе под тем или иным предлогом и убить ее из табельного оружия. Подушку, чтобы заглушить шум, и пулю в голову. Потом пулю найдут в стене или в матрасе.

Или почище: удар в жизненно важную точку - в висок, шею, солнечное сплетение.

Или, наоборот, способ более кровавый: удар холодным оружием. Но тут надо найти возможность переодеться, слишком много будет кровищи.

Затем включаешь пылесос, чтобы убрать волосы, частички земли и пыль, принесенные на подошвах. Берешь деньги и несколько ценных вещей, чтобы создать видимость ограбления, и смываешься. Все шито-крыто. Будущее бело, как чистый лист бумаги.

Как узнать, способна ли ты на такое? Как испытать прочность терпеливо возводимой стены, если никогда не подвергать ее разрушению? Как узнать, способна ли ты оставить руанскую старуху доживать свою жалкую, бесполезную жизнь? Пока ей не настанет естественный конец.

Мартина все смотрела на пенящиеся волны. Размеренный шум моря начинал потихоньку ее успокаивать. Она глубоко вздохнула, потом еще раз и закрыла окно. Прислушиваясь к звукам моря и ветра, легла в кровать. Была уже ночь, когда она встала, оделась и спустилась в гостиничный ресторан. Как и за обедом, она с удовольствием поела мидий со сливками и жареным картофелем. Потом пошла в бар и попросила текилы «Сан-райз». Бармен сразу понял, о чем она хочет с ним поговорить.

17

Пить пиво и смотреть в глаза девушкам - неплохое занятие. Алекс Брюс, не найдя свободного места за столиками в кафе «Шарбон», уселся у стойки бара с кружкой бочкового пива и принялся искать взглядом рыжеволосую красотку в розовом костюме. Ничего похожего в этом море голов. Но вот взгляд его замер: Брюсу показалось, что он узнал одну из ее подружек за столиком в глубине зала. Часов около десяти вечера его мобильник зазвонил, высветив слово «Мартина» на маленьком зеленом экране. Мартина заметила ему, что когда она ни позвонит, всегда слышит «один и тот же гвалт». Брюс вышел из кафе и, прислонившись к витрине, продолжил разговор.

Он сообщил ей, что Седрик Дангле опять проявил свойственное ему рвение. Не дожидаясь понедельника, когда откроется банк, клиентом которого был Поль Дарк, лейтенант отправился к его финансовому консультанту на дом. Банк управлял страховкой жизни на сумму шестьсот тысяч франков, не подлежащую налогообложению, а также скрытым доходом в три миллиона франков в ценных бумагах, предоставленных «Коронидой» при поступлении Дарка на работу в фирму. После уплаты налога на наследство значительная часть достанется Феликсу, единственному сыну жертвы. Процентов так восемьдесят. Не считая стоимости квартиры в пятом округе, одном из самых дорогих в Париже, это вполне заслуживает внимания.

- Да, серьезный мотив, - заметила Левин.

- Я могу пойти к следователю и сказать, что мы задержали подозреваемого.

- Можешь.

- С одной стороны, у Феликса алиби подпорчено: его отец мог открыть дверь только близкому человеку. С другой - отпечатков нет, соседи ничего не видели, любовница Дарка - не более чем гипотеза, а Феликс мог достать алкалоид на работе. Все просто.

- Очень просто. Алекс, тебе нравится версия с отцеубийством?

- Поначалу очень нравилась. Теперь меньше.

- Почему?

- Я представить себе не могу Феликса Дарка, обрекающего отца на нечеловеческие страдания. Что-то тут не срабатывает, Мартина.

- Не надо доверять симпатичной внешности.

- Феликс даже и не особенно симпатичный. Обыкновенный.

- Вообще-то да.

- И потом мне, например, не дает покоя текила.

- Мне тоже, - ответила Мартина каким-то странным голосом.

Голосом, в котором чувствуется улыбка и который означает: «Это потому, что я ее иногда употребляю», - подумал Брюс. И действительно, она была хороша прошлым вечером. Он продолжал:

- Как считает Тома Франклен, стрихнин мог быть всыпан в бутылку и убийца сделал вид, что тоже пьет. Это человек, который не полагается на случай. Он решил использовать текилу и кумкуаты, чтобы скрыть вкус стрихнина, и поэтому принес бутылку и фрукты. Кстати, у Дарка в баре была текила.

- И Феликс, живя там, знал об этом.

- Если бы Феликс пришел с новой бутылкой, отец наверняка предложил бы ее спрятать и допить уже начатую.

- Но для чего оставлять бутылку на столе?

- За исключением отпечатков пальцев и следов ДНК, Кобре наплевать на то, что остается после нее.

- Логично, - согласилась Мартина.

- Мы оба согласны в том, что текила, кумкуаты, полароидные снимки - все это говорит о том, что убийца организован, последователен и действует демонстративно. Совсем не похож на любителя, затевающего преступление, скажем, из ревности.

- А если это не любитель?

- Тогда кто-то, кто еще не дошел до конца. И знаешь, что нам надо сделать, Мартина?

- Пойти в архив и поискать связи.

- Вот именно. Все вверх дном перевернуть, но найти нечто похожее.

- Ничего себе задачка.

- Еще бы. Но я думаю, игра стоит свеч.

Наступила пауза. Он слышал ее дыхание и представил ее себе погруженную в раздумья, с сосредоточенным лицом. Но она удивила его и даже заставила улыбнуться, спросив:

- А ты сейчас где?

- Да вот зашел в бар купить сигарет, а теперь иду домой. А ты?

- В Нормандии.

- Погода хорошая?

- Плохая.

- Ну хорошо, отдыхай, в понедельник нам надо будет горы свернуть.

- До понедельника, шеф.

В голосе Алекса чувствовалось теплота, подумала Мартина, вытягиваясь на кровати. Самое трудное позади, теперь мы сможем работать вместе. По его голосу она поняла, что он улыбался. Когда он был рядом, ее всегда поражала лучезарность его улыбки. Это у мужчины, которому под сорок и который уже давно работает полицейским! Лучезарная улыбка - это так здорово, и в то же время это причиняло ей боль.

Не выпуская мобильника из рук, она подумала: неужели все видят Алекса таким, каким видит его она?

Все было хорошо, кроме одного: Мартина не верила в историю с покупкой сигарет. Алекс - человек слишком организованный, чтобы покупать их в последний момент.

Вблизи она походила на оцелота, хоть и не имела никакого отношения к зверинцу под названием «Коронида». Ее белая кожа, едва тронутая двумя-тремя морщинками, была усеяна крошечными рыжими пятнышками. Ореховые глаза были сильно накрашены, на губах блестела помада гранатового оттенка; в ушах красовались большие цыганские кольца, а на языке - серебряный гвоздь. Брюс еще ни разу не целовал девиц с пирсингом. Равно как и рыжих, с густыми кудряшками, как у барашка. Этакий барашек-оцелот. Она сменила розовый костюм на серое платье - или, скорее, серебристое, в зависимости от света. Настоящее вечернее платье. Неужели, подумал он, она оделась для того, чтобы его соблазнить, неужели она чувствовала, что они снова увидятся?

Пока она болтала с ним, облокотившись о стойку бара, совсем близко, потому что в баре было битком народу, он испытывал противоречивые чувства. Ноги у нее что надо. Он увидел ее издалека, она шла по улице Оберкампф, как раз когда он заканчивал говорить по телефону с Мартиной. Она уловила часть разговора, наверное, это ее заинтриговало. Текила, кумкуаты, полароидные снимки и всякое такое.

Она заказала пива, явно подстраиваясь под Брюса. А ему пива больше не хотелось, хватило одной кружки. Она едва пригубила свою и жевала орешки, которыми ошалевший бармен пожелал ее угостить. Она сказала, что работает в художественной мастерской, тут, неподалеку, делает афиши. Они болтали о том о сем, но говорить было трудно: из-за шума в зале приходилось кричать. Брюс сказал, что ему надоел этот гвалт и что если она хочет пойти с ним, то он не против, он живет в двух шагах отсюда. Она уже знала, что он служит в уголовной полиции, разведен и ему тридцать восемь лет. И что он думает о ней с того момента, как увидел ее здесь прошлым вечером. Она согласилась пойти с ним из любви к непростым ситуациям и еще потому, что ей нравится, как он говорит, нравятся его голубые глаза, его нос как у индейца и белые зубы. Ее звали ни Роксана, ни Ребекка, ее звали Виктория. С таким именем, подумал Брюс, она просто не может не любить трудности.

Очень скоро он эти трудности почувствовал. Ему не хотелось забираться в лифт, хотелось идти по лестнице позади Виктории, по ступенькам, ведущим к блаженству. Уже на втором этаже послышались звуки песни Боба Синклера. I see you every night in my dreams. [Я каждую ночь вижу тебя во сне (англ.).] Значит, в его квартире находился еще кто-то, кто считал, что это лучшая песня из всего компакт-диска. А поскольку Мартина Левин была в Нормандии, любителем музыки мог быть не кто иной, как Фред Гедж - человек, не расстающийся с виски и вечно оказывающийся некстати в самый щекотливый момент.

Все этот ключ! Надо действительно с ним что-то сделать, подумал Брюс, беря Викторию за руку.

- Ты живешь не один? - спросила она.

- Нет. Это приятель, он немного надоедливый. Я выставлю его за дверь.

- А как он вошел?

- Я всегда оставляю для него ключ на лестнице.

- Для чего?

- Чтобы он мог пережить здесь приступы депрессии.

- У него они часто случаются?

- Не волнуйся, сегодня вечером лечение будет коротким.

Видя, что Виктория в нерешительности, Брюс порывисто поцеловал ее, прежде чем толкнуть приоткрытую дверь.

Фред Гедж сидел развалившись в кресле, положив ноги на журнальный столик, в руке он держал полный стакан красновато-коричневого алкогольного напитка с золотистым отливом. Оглядев Викторию оценивающим взглядом, он, как бы ни к кому не обращаясь, проговорил:

- Что-то поздновато, я уж начал скучать! Вечно у тебя отвратительное виски, Алекс!

Фред Гедж вспомнил о приличии и не стал мешкать. Он развлек Викторию, рассказав ей несколько уголовных дел, которые были ему известны от Брюса. Бутылка с плохим виски не слишком повредила его таланту рассказчика, и даже если он и был в угнетенном состоянии духа, то виду не показывал. Виктория оценила находчивость Геджа, который через полчаса сумел испариться из квартиры под каким-то вежливым предлогом и держась более или менее прямо.

Вернувшись в гостиную, Брюс обнаружил, что Виктория изучает его коллекцию компакт-дисков и явно довольна своими находками. Она вернула на место Боба Синклера и достала диск «Garbage». Ту песню, в которой Мэнсон все время повторяет, что она счастлива, только когда идет дождь, и чувствует себя свободно только темной ночью. Слишком возбуждающая музыка для первого свидания, но Брюс принимал вещи такими, как они есть, и Викторию в том числе.

Потом он в одиночестве стоял на палубе корабля, и брызги летели ему в лицо, и сирена все гудела и гудела в тумане. Трубку машинально сняла Виктория: телефон находился с ее стороны, и ей хотелось, чтобы он перестал наконец звонить. Единственной оплошностью было произнесенное ею «Алло?». Трубку, разумеется, тотчас повесили, и Брюс, очнувшись от своего морского сна, подумал, что это могла быть Натали или даже Мартина и что ей это не понравится. Как темная нормандская ночь, проведенная в одиночестве под дождем. I'm only happy when it rains.

Сознание Брюса, стоящего на скользкой палубе судна, еще колебалось между сном и явью. Он подумал о том, что Мартина Левин - партнерша в постели бесподобная. Лишь с ней ему удавалось ночами побеждать навязчивое ощущение смерти. Ощущение, впервые возникшее в тот день, когда случилась беда с Виктором Шеффером, и которое теперь росло, росло, стремясь достичь палубы. Но то, что давала ему Мартина, существовало только ночью. Темной ночью, очень темной. Может быть, даже ненастной.

Брюс протянул руку к Виктории и обхватил ее за талию, чтобы она повернулась. Может, по второму разу… В отличие от Мартины Виктория имела вид ночной и дневной красавицы.

Никогда ничего не знаешь, пока не попробуешь.

18

Она встала, когда еще не было семи часов. В голове пусто. Обычное состояние: она никогда не помнила своих снов. Зато голос девицы, спавшей вчера у Алекса, все еще звучал у нее в ушах. Мартина попыталась представить себе ситуацию. Ничего особенного. Молодая девчонка, внезапно разбуженная телефонным звонком, утомленная объятиями Алекса и испытывающая непреодолимое желание вновь уснуть. Мартина, открыв окно, сделала несколько упражнений для брюшного пресса, приняла холодный душ, быстро съела легкий завтрак. Доедая намазанную маслом тартинку, Мартина размышляла о том, как ей обратить на себя внимание хозяина гостиницы, когда она будет оплачивать счет. Нужно, чтобы он запомнил ее. И то, что она намеревалась все воскресенье провести в Довиле.

Заполняя чек, она попросила порекомендовать ей хороший ресторан с меню из морепродуктов и добавила, что в Париж собирается вернуться как можно позднее.

- А не утомительно ли ехать на мотоцикле? - с заинтересованным видом спросил добродушный хозяин. - Вам ведь, наверное, холодно, особенно ночью.

Мартина ответила, что она не мерзлячка да к тому же надевает нижнее белье из специальной ткани. А именно длинные обтягивающие штаны, как у ковбоев. Она приподняла свитер и показала ему край трикотажных кальсон, видневшийся из-под верхних бархатных брюк. Хозяин гостиницы удивленно повел бровью, и Мартина тут же принялась болтать.

Она поведала ему, как однажды оказалась в одном техасском мотеле. По ошибке попала в номер к настоящему ковбою, думая, что это ее комната. Ковбоя она обнаружила, зайдя в ванную. У него был белый торс, резкие черты лица, на голове широкополая шляпа, во рту сигара, а рядом с ним на стуле стояла бутылка текилы. Под стулом расположились ковбойские сапоги, а на спинке висели фланелевые кальсоны.

- Я словно в вестерн угодила. Пробормотала какое-то извинение и вылетела из номера.

- А что сделал настоящий ковбой?

- Он что-то сказал мне с сильным техасским акцентом, я ничего не поняла. Но в его голосе я уловила сожаление.

Хозяин, внимательно выслушавший Мартину, удовлетворенно кивнул. С момента приезда Мартина не сказала ему и двух слов. Теперь она наверстывала упущенное. Славный малый посоветовал ей ресторан «Ла Маре» на бульваре Эжен-Корнюше - дороговатый, но превосходный.

Она не поехала по автостраде, чтобы ее не зафиксировала дорожная служба «Трафипакс», фотографирующая водителей при уплате пошлины. В Руан она прибыла около девяти. Оставила мотоцикл на улице Экюйер и пошла на улицу Бонзанфан. Дом, где жила старуха, бросался в глаза: стены из красивого камня, свежевыкрашенная входная дверь, блестящие медные ручки. В хорошую погоду это выглядело особенно нарядно. Редкий туман рассеялся, и открывшееся небо щедро залило землю сочной голубизной. Кое-где виднелись пушистые белые облачка, напоминающие сильно взбитую пену. Консьержка в разгар уборки вдруг остановилась на тротуаре, держа метлу в руке, и заговорила с каким-то типом. Что могло случиться плохого среди этого провинциального спокойствия?

В Руане, как и повсюду во Франции, крохотные кафе попадаются на каждом шагу. Мартина зашла в ближайшее и попросила кофе. Она чуть шею не свернула, наблюдая за консьержкой. Бармен, слишком занятый обслуживанием клиентов, даже головы не повернул при ее появлении. Группка мужчин оживленно беседовала. На прилавке стоял букет лютиков. У Мартины появилась идея.

Допив кофе, она отправилась на рынок и купила скромный букет желтых роз. Подождала на углу улицы, пока консьержка вернется в дом. Вошла сама. Слева приоткрытая стеклянная дверь с кружевными занавесками вела в помещение консьержки. Какой-то мальчуган ревел, требуя, чтобы ему отдали его игру. Женщина сердито ему отвечала:

- Послушай, Луи! Ты увидишь эту штуковину, когда исправишь все свои плохие отметки!

Левин миновала помещение консьержки, увидев ее со спины, быстро пробежала глазами список жильцов - «Эмилия Бокер, 4-й этаж слева» - и устремилась к лестнице. Там она никого не встретила, подошла к окну третьего этажа и выглянула во внутренний двор, откуда доносился шум мотора. Внизу человек в фуражке склонился над капотом машины. Мужчина тоже, как и многое вокруг, выглядел старомодно. «Милая Франция, край моего детства, край, где царит беззаботность, я сохранил тебя в моем сердце», - вспомнила Мартина, подходя к лестничной площадке четвертого этажа. Шарль Трене, родился в Нарбонне в… да, в то же время, что и старуха. «Я буду ждать тебя у гаража, ты появишься в своем прекрасном авто».

Она позвонила. Тишина. Подождала. Послышались семенящие шаги. Именно так она себе это и представляла. Голос за дверью, чуть высоковатый, такие голоса часто бывают у старух. Интересно, почему?

- Кто там?

- Это мадам Эмилия Бокер?

- Да, а что вам нужно?

- Доставка цветов, мадам. От «Интерфлоры».

- О, но я ничего не заказывала.

- Это подарок вам.

- От кого подарок?

- Подождите, я взгляну на этикетку. Тут есть надпись: «Твоя дочь Анни».

- Анни! О!

- Да, да, так и написано: «Твоя дочь Анни».

Дверь открыла маленькая женщина в джемпере, серой юбке и жакете с перламутровыми пуговицами. Крашеные каштановые волосы были кое-как собраны в пучок, совсем не гармонировавший с ее сморщенным личиком, буквально задавленном очками с толстыми стеклами. «Пухлые губы… У меня такие же», - подумала Мартина, держа букет обеими руками на уровне своей груди. Ей так и не удалось выдавить из себя улыбку, и она протянула цветы со словами:

- Вот, мадам! Пожалуйста, распишитесь в получении.

Увидев небольшой аккуратненький букет свежих цветов, старуха просияла. Мартина вынула из кармана свою гостиничную карту с предварительно вырванной из нее первой страничкой и сделала вид, что ищет ручку.

- Сейчас найду, мадам. Я вынимала ее две минуты назад, когда мне расписывались за предыдущую доставку.

- Ничего! Ищите, не торопитесь, мадемуазель. Я сейчас.

Даже старые мерзавки дают посыльным чаевые. Им и в голову не приходит, что молодая женщина пришла их убить в их собственном доме ясным солнечным утром, под голубым небом с редкими облачками, похожими на круто взбитую пену. В одно прекрасное утро, когда какой-нибудь Робер чинит во дворе свой драндулет, насвистывая песенку.

Мартина вошла и тихо закрыла за собой дверь. Потом вынула ручку из внутреннего кармана куртки и осталась стоять, опустив руки. Ручка - в правой, фальшивая квитанция от «Интерфлоры» - в левой. Лицо невыразительное, глаза серо-зеленые, пробор посередине, пухлые щеки. Внешность самая обыкновенная. Внешность девочки, названной Мартина, рожденной 20 июля 1964 года в больнице «Сент-Антуан», 12-й округ Парижа.

19

Марко Ферензи начал свой обед с супа с трюфелями. Потом будет султанка в чешуе из картофеля, фруктовое мороженое с белым игристым вином и груши в жженом сахаре. Пить он будет кондрьё от Гигаля. Фантастическое вино, но его качество может быть разным, поэтому очень важно правильно выбрать производителя. А очутившись в Лионе, важно правильно выбрать дорогой ресторан. Да еще расположенный в старом квартале с охровыми фасадами домов, так напоминающими Италию.

Ферензи сидел за столиком один, спиной к стене. Он получал двойное удовольствие. Возможность наблюдать, оставаясь зрителем привилегированным и тайным, захватывала гораздо сильнее, чем самое крутое реалити-шоу. Он видел в профиль мирно беседующих Федерико Андрованди и Люси Мориа. Она, казалось, была счастлива тем, что обедает с молодым человеком. Федерико не выглядел на свои тридцать девять лет. Ему запросто можно было дать лет на десять меньше. Внешность Люси, напротив, вполне соответствовала ее возрасту: ей перевалило за сорок, столько было бы и ее мужу, если бы ему удалось преодолеть этот возрастной рубеж прежде, чем его работой заинтересовались. На Люси был поношенный костюм и туфли на низком каблуке. Она была плохо, как-то неаккуратно причесана. Ее щеки слегка порозовели, хотя выпила она немного. Федерико безуспешно пытался ее напоить.

Люси Мориа видела Федерико впервые. Она не знала, что это тот самый человек, который три года назад убил ее мужа Венсана, повредив покрышки его автомобиля. В сто раз занимательнее, чем всякие там шоу, вновь подумал Ферензи. «Ты представишься как независимый журналист, делающий очерки о женщинах необычных профессий. Ее профессия называется вирусолог. Если интервью получится, ты предложишь его одному ежемесячному женскому журналу». - «Ого, неплохо, Марко». - «Ты пригласишь ее в один из лучших ресторанов Лиона, сказав, что на расходы не поскупишься».

Федерико, пустив в ход свою дьявольскую способность к надувательству, рассказывал вдове Мориа об интервью со знаменитыми людьми, с которыми он никогда не встречался, и о репортажах, которые никогда не делал. Похоже, это ее развлекало. Она, ежедневно сталкивающаяся с гадостью вроде возбудителей лихорадки Эбола или СПИДа, была далека от мысли, что встретилась с самым опасным из действующих вирусов - с предупредительным Федерико Андрованди, который часом раньше слушал ее рассказ о научной работе. Он восхищенно таращил глаза, делая вид, что забывает о еде. Федерико умел трепаться, но он умел и слушать.

Марко Ферензи был весьма доволен тем, что его шурин делает за него грязную работу. Сам он не смог бы есть как ни в чем не бывало, сидя напротив этой женщины, а потом, на десерт, напугать ее до полусмерти. У него случилось бы несварение желудка: шуточное ли дело - настоящее преступление в заведении такого класса!

Султанка была просто восхитительна, и кондрьё превосходно гармонировал с ее вкусным мясом, которое особенно выигрывало в сочетании с незамысловатой картошкой. Федерико Андрованди и Люси Мориа уже приступили к десерту. Эта женщина ест слишком быстро. Разумеется, сказывается привычка проглатывать наскоро сделанный бутерброд, чтобы опять вернуться к своим микроскопам. Марко Ферензи очень хорошо знал таких людей. Аскеты, одержимые. Впрочем, вполне симпатичны.

Федерико, который втихаря очень заботился о своей фигуре, не стал есть десерт и, попивая кофе без сахара, наблюдал, как Люси Мориа с аппетитом набросилась на свою порцию. Допив кофе и аккуратно поставив чашку, он вынул фотографию из внутреннего кармана пиджака - этот его неизменный темный костюм и белоснежная рубашка без галстука - и положил ее рядом с тарелкой Люси Мориа. На десерт она заказала что-то похожее на нугу-глясе. Аскетична, но только не сегодня.

Люси Мориа бросила взгляд на снимок. На ее лице изобразилась растерянная улыбка. Она подняла глаза на Федерико, лицо которого приняло крайне суровое выражение. «Мой шурин в отличной форме», - подумал Марко Ферензи как раз в тот момент, когда метрдотель подавал ему фруктовое мороженое с белым игристым вином.

- Ты бы видел ее, когда я выложил перед ней фотографию! - воскликнул Федерико.

«Ягуар» уже несколько минут мчался по автостраде, и он старался вести машину так, чтобы стрелка спидометра не пересекала границу сто тридцать километров в час.

Положив скрещенные руки на бедра, любуясь видами и с удовольствием вспоминая превосходный обед, Марко Ферензи прислушивался к музыке, звучащей на авторадио. Сюиты для виолончели Баха. В дороге самое подходящее.

- Вначале был момент, когда она колебалась. Я не проронил ни слова. Она спросила, откуда у меня фотография ее дочери. Я ответил: «Если ты не станешь делать то, что мы тебе скажем, твоей дочери не жить».

Интересная особенность у Федерико: он не стесняется показать, какое наслаждение испытывает, проворачивая дела того рода. Это «гурманство» свидетельствовало о несостоятельности… всяких там назиданий. Но стоит признать за шурином огромный талант. Трюки с фотографией и со счетом удались как нельзя лучше. Федерико велел Люси Мориа заплатить по счету, сказав, что он тем временем будет ждать ее на улице. Обед обошелся по меньшей мере в девятьсот франков на нос. Чувствительно для кармана.

Федерико долго расспрашивал ее, водя вдоль берега Соны. В конце концов он убедился в том, что Люси Мориа ничего не знает об открытии своего мужа и о том, что это открытие было у него украдено. Незадолго до его смерти она почувствовала, что он от нее что-то скрывает. Уже потом, после автокатастрофы, обнаружив фотографии и кое-какие вещи, подаренные ему некой женщиной, она поняла, что Мориа обманывал ее. Она решила перечеркнуть прошлое и уехать с дочерью в Лион, где ей предлагали лучшее место в лаборатории П-4, от которого она отказывалась, чтобы оставаться в Париже с Мориа. После переезда в Лион она вспоминала о своем трауре только в связи с одним человеком - с братом Венсана, Антоненом. Человек больной и подверженный депрессиям, он живет один в небольшом фамильном доме в Ла Гаренн-Коломб. Время от времени он звонит ей и ведет какие-то бессвязные разговоры о Венсане и о том, что два брата вечно не ладили друг с другом.

- Я тоже думаю, что она ничего не знает, - сказал Ферензи.

- Может, теперь самое время избавиться от нее?

- Нет, погоди. Хватит трупов. Никогда не надо делать их больше, чем нужно. Ты нагнал на нее жуткого страху. Она будет смирной.

Ферензи еще раз прокрутил в голове сцену, которую обрисовал ему весьма довольный своей работой Федерико. В укромном месте набережной он прижал Люси Мориа к стене. Одной рукой зажал ей рот, другой задрал юбку и принялся шарить в трусиках. Ее широко раскрытые глаза были полны ужаса. Ладонью он ощущал ее слюну. Сначала он засунул ей три пальца как можно глубже во влагалище. А потом заставил ее опуститься на колени и сосать ему пенис, но она плакала, и тогда он безжалостно толкнул ее на тротуар, сказав: «То же самое я сделаю с твоей малышкой, если ты откроешь рот, сука, но сделаю по-настоящему, а тебя я не имею желания трахать». Ферензи подумал, что эта сцена была великолепной. В хорошем ритме. Забавно, впрочем, представлять себе такое под музыку Баха.

- Нет, это здорово, - снова заговорил он. - Представь, что до нее доберется полиция.

- Не понимаю, как это она до нее доберется, - немного помолчав, сказал Федерико.

- Офицер, который несколько дней назад приходил нас допрашивать, был отнюдь не глуп, уж поверь мне.

- Допустим, но неужели ты считаешь, что у этого легавого есть возможность часами разыскивать след семейства Мориа?

- Да они беспрерывно этим занимаются. Ищут иголку в стоге сена. Беспрерывно.

- В таком случае пусть лучше найдут бабу живую, чем мертвую. Ты прав.

- Вот именно. Часто мертвые говорят больше, чем живые. Спроси Жюстена!

Федерико бросил смешливый взгляд в зеркало заднего вида; в такие минуты он походил на этакого здоровяка-простака. Но устаешь от всего и даже от самого лучшего. Ферензи наскучило разговаривать с Федерико. Он велел ему сделать погромче радио и принялся размышлять о женщинах, с которыми его сводила жизнь.

Дани. Вчера она лежала с ним в постели, а Карла в это время нехотя крутила педали своего велотренажера. И эта ситуация никого не смущает. Что ж, тем лучше. У Ферензи совесть спокойна; он много раз протягивал жене руку помощи в надежде, что она как-то отреагирует, взбунтуется наконец. Когда они поженились, ей вот-вот должно было исполниться девятнадцать. Она хотела быть актрисой. Он вспоминал ее в постановке «Семейного счастья» Моравиа. Маленький любительский театр, заправлял всем совершеннейший кретин, возомнивший себя режиссером. Он считал гениальной режиссерской придумкой, чтобы Карла, свеженькая пухлая блондинка, играла зрелого мужчину, размышляющего о муках и прелестях супружеской жизни. Стоя одна на сцене, она произносила: «Я знал, что в некоторые моменты моя жена становилась некрасивой и пошлой; меня это забавляло…»

Карла была тогда живым человеком - до той поры, пока они не перебрались в Париж. Она была ласковой как кошка, ревнивой, несмотря на разницу в возрасте, ревность шла ей на пользу, один раз она даже угрожала ему ножом. Но через несколько месяцев после того, как они поселились на улице Удино, Карла затосковала. Она хотела вернуться в Италию, Франция ей наскучила. Она говорила, что французы холодны, ужины в городе невыносимы, жены клиентов высокомерны, климат ужасный. Кроме того, она начала толстеть, и, хотя была по-прежнему красива, стала, на его вкус, рыхловата. Потом алкоголь со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он ведь не ангел-хранитель. Ему нужна женщина сильная, а не эта размазня, в какую она превратилась. Он пустил все на самотек, и тут в его жизни, в его постели появилась Дани. И вскоре сформировался своего рода мягкий консенсус - мягкий, как сама Карла. Иногда, видя выражение ее глаз, в особенности когда она смотрела на Дани, он ждал от нее какой-нибудь глупости. Причинит чего доброго зло себе или попытается причинить сопернице. Но напрасно он опасался: Карла не была способна на поступок. И Жюстену она ничего не скажет, она терпеть его не может. Карла называла его «этот французишка», говорила, что он вечно брюзжит, а его любимый вид спорта - самоудовлетворение. Марко Ферензи приходилось только следить за тем, чтобы запасы алкоголя не иссякали. Пусть Карла зайдет так далеко, как ей хочется. «Что ты на это скажешь, dottore?»

В глубине души Ферензи понимал, что лучше было бы отправить Карлу в Рим, предоставить ей ренту, чтобы она вела там dolce vita. [Сладкую жизнь (ит.).] А с Дани встречаться в нормальной обстановке. В квартире, где он всегда будет ждать только ее.

Он вновь увидел, как она дважды продефилировала перед ним в расклешеной юбке и в лодочках на шпильке. Это было на вилле Везине. После ужина. Жюстен, Федерико и Карла вели вялый разговор с клиентом и его женой в гостиной. Эта пара уже собиралась уходить. Все произошло в несколько мгновений. Он и она одни в коридоре. До них доносятся голоса. На Дани не оказалось трусиков. Он овладел ею два раза подряд, этой кошкой, явившейся ему этаким искрометным подарком. О Дани, Дани.

20

Это была огромная собака с умными добрыми глазами. Помесь дворняги с босероном. Вислоухая, черный чепрак, лапы и нижняя часть тела рыжие. Она все время махала длинным хвостом, что свидетельствовало о ее незлобивом нраве. Будь она настоящим босероном, ей бы купировали хвост для улучшения экстерьера. Но этой не стоило. Брюхо у нее было толстое: наверное, пес уже был не молод. Марко Ферензи полагал, что этот зверь мухи не обидит, но Федерико все же предпочел надеть на него намордник. Кроме того, он выкупал пса, потому что от него воняло, а «ягуар» - это вам не фургон для перевозки скота. В четверг утром Ферензи и Федерико сели в машину, собака уже дремала на заднем сиденье. Накануне вместе с рубленым мясом она проглотила дозу барбитала.

По возвращении из Лиона в тот же вечер Федерико поехал в Ла Гаренн-Коломб, чтобы сориентироваться. Он наблюдал, как брат Венсана Мориа ходил в бакалейный магазин, а потом выводил погулять собаку. «Он хромает, волочит ногу и вообще у него вид местного идиота». Побродив минут двадцать по кварталу, Мориа вернулся домой. На следующий день - то же самое. Во время прогулки Антонен Мориа разговаривал со своей огромной дворнягой. До чего все-таки странная штука эта генетика, подумал Марко Ферензи, когда Федерико докладывал о своих наблюдениях. Каким образом чета Мориа смогла произвести на свет гениального ученого, а потом умственно отсталого алкоголика? Mistero. [Загадка (ит.).]

Федерико поставил машину подальше от дома. Было условлено, что сначала он вернет Антонену его собаку, а потом появится Ферензи, чтобы поговорить втроем. На этот раз Ферензи хотел прояснить обстановку до мелочей. Когда имеешь дело с субъектом вроде Антонена, жизненно важно держать в руках все нити, чтобы принимать правильные решения. И потом, разве похищение собаки может оказать такое же воздействие, как угроза похищения восьмилетнего ребенка? Мало шансов, но ничего другого в их распоряжении не было. Люси Мориа и ее дочь были единственной родней этого сумасшедшего отшельника.

Марко Ферензи закурил сигарету. Фигуры Федерико и собаки удалялись в боковом зеркале. Ощущение такое, что он эту картину уже когда-то видел. Поразмыслив, он пришел к выводу, что всякий раз, когда он смотрел на людей в зеркало заднего вида, ему открывалось нечто более истинное, чем сама реальность. Некая гиперреальность. Мимолетная, но полная смысла. Раньше это была гаденькая улыбка Федерико, потом надменная красота Дани и ее тоска. Тоска от ощущения одиночества. И вот опять Федерико в его подлинной сущности. Проявляющаяся, едва он закрывает рот. Несмотря на дорогую одежду, он смотрелся крестьянином из Медзоджорно. Эта его походка, кривоватые ноги, откляченный зад и вихляющиеся плечи. Когда рядом ковыляла неповоротливая дворняга, все это особенно бросалось в глаза.

«В общем-то Федерико очень похож на моего отца, - подумал Ферензи, - хотя никакого родства между ними нет. На моего крепыша отца, когда он только что зарежет домашнюю птицу или, того хуже, свинью и его одежда вся пропитана кровью. А резиновые сапоги полны дерьма. На моего отца, разбогатевшего на крови, дерьме и мясе. Мало-помалу. И не без помощи друзей, у которых ладони были похожи на штукатурные лопатки, а ногти вечно черные. И которые никогда не говорили в присутствии женщин и детей. Мужчины из мужчин. А кровь и дерьмо им ничуть не мешали. Каждому свое».

Ферензи невольно поморщился. Выкинул из головы отцовские сапоги и вспомнил, как они с Федерико готовили крестьянский суп из тыквы. Нацепили фартуки и трудились, посвистывая, в то время как Карла пила, устроившись на стуле в кухне. Сначала обжарили лук-порей в сливочном масле. Потом добавили тыкву, молоко, куриный бульон, соль, перец, мускатный орех. Потомив все это на медленном огне, размяли и влили сливок. В суп следовало положить триста граммов кровяной колбасы, чтоб он получился настоящим крестьянским. Крестьянским и одновременно изысканным - вот метафора того, каким должно быть существование. Или, скорее, всего того зла, через которое надо пройти, чтобы оно таковым стало. Сначала кровяную колбасу надо нарезать тонкими кружочками, посыпать сыром пармезан и поместить на гриль. Поджаренные кусочки колбасы положить в дымящийся суп, по пять-шесть в каждую тарелку, и еще посыпать щепотью тертого сыра.

Ферензи вспомнил, как нарезал колбасу дьявольски острым японским ножом и порезал себе палец на уровне второй фаланги. Карла не двинулась с места, держа бокал у губ, от удивления сложившихся в букву «О». О Карла, Карла, бесполезное украшение. А Федерико - тот сразу подскочил, взял палец в рот и принялся отсасывать кровь. Глаза, сначала встревоженные, быстро повеселели. «Слюна затягивает ранку». Ферензи оценил это проявление верности - одновременно крестьянское и изысканное. Как суп. Как идеальное существование. Как все, что делали с колбасой, забыв, что она из крови.

Что было хорошо в Федерико, так это то, что он не осознавал, кто он такой, и это не мешало ему жить. Федерико Андрованди, будучи десяти лет от роду, убил мальчишку, своего сверстника, из-за Марко Ферензи, которому было четырнадцать. Мальчишка был другом двоюродного брата, вернее сказать, его лучшим другом. И вот лучший друг был утоплен за то, что лишний раз неуважительно обошелся с Марко Ферензи. И для того, чтобы заставить страдать двоюродного брата. Долгие годы прошли с тех пор, как в его жизни не стало противного капуччино, окровавленной грязи и отравленных стрихнином червей. Поистине Федерико - малый незаменимый.

Антонен открыл дверь. За ней стоял молодой черноволосый мужчина и приветливо улыбался. Увидев рядом с ним собаку, Антонен открыл дверь пошире, чтобы Цербер мог войти. Он не выказал ни малейшей радости - ни собаке, ни мужчине. У того был сломан зуб. Антонен терпеть не мог сломанных зубов. В его снах они означали смерть, которая бродит кругом. Он сразу же почувствовал недоверие к этому говорящему с акцентом человеку, который стал рассказывать, что нашел пса на улице. «Он бродил без присмотра, никто не мог сказать, кто его хозяин, я, вы знаете, с огромным трудом вас разыскал». Поздно остерегаться: человек вошел и закрыл за собой дверь.

Цербер улегся на подстилку. В обычной ситуации он не потерпел бы намордника, который теперь был надет на него. «Как только молодой человек уйдет, - подумал Антонен Мориа, - я отведу Цербера к соседке. Хоть мы с ней и едва знакомы, она согласится. Дам ей что-нибудь за услугу. Денег. Да, я дам ей денег или схожу для нее в магазин. Там посмотрим».

Молодой человек потрогал один из стульев на кухне, убедился, что он качается, и сел на другой. Попросил попить. Антонен достал из холодильника розовое вино. Он всегда его пил и будет пить. Наполнил два стакана и осторожно опустился на сломанный стул. Молодой человек сделал глоток, поморщился и сказал:

- Я вижу, ты любишь свою собаку. Живешь в халупе со сломанной мебелью, а у собаки хороший ошейник, подстилка, и кормишь ты ее неплохо.

Антонен отпил полстакана. Он ждал.

- Ты своего брата вспоминаешь?

- Вспоминаю, - ответил Антонен и допил стакан.

Молодой человек отставил свой, сказав, что это гадость. Он улыбался.

- И о чем же ты вспоминаешь?

- Обо всем.

- О чем?

- Как он говорил. Что делал, когда мы были маленькими.

- И что же Венсан делал?

- Он все время читал.

- Люси говорит, что ты иногда ей звонишь.

- Да, я звоню Люси. И мы говорим о Венсане. Люси - это моя невестка.

- Я знаю, Антонен, а вот чего я не знаю, так это почему ты все время вспоминаешь о Венсане. Почему ты говоришь о нем с Люси?

- Не знаю.

Кто-то позвонил в дверь. Молодой человек встал и пошел открывать. Антонен налил себе еще вина. Он не боялся смерти.

Вошедший мужчина был не так высок, как первый, но одет очень похоже. Черное с белым. Красиво. Волосы черные с проседью. Нос длинный и тонкий. Губы тоже тонкие. Красиво двигается. Можно подумать, что скользит. Словно Христос по воде. Странно. Молодой уступил ему свой стул и встал рядом, скрестив руки. Мужчина взглянул на стакан с вином, затем поздоровался кивком головы. Он улыбнулся, и у Антонена возникло видение. Этот человек был похож на стража Преисподней. Лицо забытое, но вдруг всплывшее в памяти. Не злое, не безобразное. Это-то и сбивает с толку. Страж Преисподней. Его зло не видно. Но оно витает вокруг него.

Молодой человек опустился на колени и взял в руки морду собаки. «Я не боюсь умирать, - подумал Антонен. - Мне раньше надо было сходить к соседке. Я должен был почувствовать, что они где-то здесь. Страж и его слуга».

Молодой человек достал из кармана пистолет с длинным стволом. Нет, это не ствол, это глушитель. «Цербер, мы уйдем вместе. Подожди меня. Мы найдем там тихий уголок. Вместе будем смотреть, как течет Река. Только не надо стоять у самого берега, иначе пары могут нас обжечь».

Молодой человек приставил пистолет к груди собаки, а другой рукой погладил ее. Внезапно Антонен понял, что у молодого нет намерения убивать пса. Зачем пачкать красивый костюм? Тогда Антонен перестал смотреть на молодого человека и собаку и повернулся к тому, из Преисподней. Тот наполнил его, Антонена, стакан и снова ему улыбнулся, а потом посмотрел на стакан, оставленный молодым человеком, взял его и выпил. С довольным видом покачав головой, он сказал:

- Надо, чтобы ты меня выслушал.

- Я слушаю.

- Говорил ли ты кому-нибудь о работе своего брата?

- О какой работе?

- Твой брат Венсан придумал новое лекарство. Ты знаешь об этом?

- Я не ходил в школу так долго, как он.

- Венсан любил тебя. Наверное, он рассказывал тебе о том, что сделал потрясающее открытие.

- Нет.

- Поклянись своей собакой!

- Я клянусь.

- Я нахожу, что она симпатичная, но я продырявлю ей башку, если ты мне врешь.

- Я не вру. Я живу совсем один. Иногда я звоню Люси, чтобы услышать ее голос.

- Да, но ты говоришь с ней о Венсане.

- Я не знаю, о чем с ней еще говорить. Она тоже умная. Как мой брат. А я - сами видите…

- А с другими? Ты говорил о своем брате с другими людьми?

- Нет.

- Ты, наверное, гордишься, что у тебя такой брат?

- Нет.

Человек из Преисподней повертел стакан, вид у него был задумчивый и печальный. Потом он снова заулыбался, глаза превратились в щелки. Он сказал:

- Ты ведь любишь вино, Антонен?

- Люблю.

- Значит, ты ходишь в кафе. А в кафе люди обычно беседуют. Особенно зимой, чтобы согреться.

- Я не хожу в кафе. Я пью вино дома.

- Это правда, последние три дня, и даже еще до похищения собаки, он в кафе не ходил, - признал, вставая, молодой человек.

- Ты правильно делаешь, - сказал тот, из Преисподней. - Тебе гораздо лучше пить дома, чем в кафе.

Он встал и направился к двери, и слуга сделал то же самое. Он не спрятал пистолет, и Антонен подумал, что с такого расстояния он может убить Цербера, не запачкав костюм. Он опять мысленно попросил стража, чтобы они оба ушли и чтобы ему не нужно было больше бояться. Однако голос стража прервал его молчаливую молитву:

- А теперь должно произойти две вещи, Антонен.

- Какие?

- Во-первых, ты нас забудешь. Вычеркнешь нас из памяти. Если придут люди, в особенности полиция, ты о нас не вспомнишь.

- Хорошо.

- А во вторых, мой друг о тебе не забудет. Он станет за тобой следить. Проверять, ходишь ли ты в кафе и говоришь ли о Венсане.

- Хорошо.

- Лучше разговаривай со своей собакой. Потому что если ты станешь разговаривать с людьми, ты уже никогда не сможешь разговаривать со своей собакой.

- Просто потому, что она умрет, - добавил слуга, пряча пистолет в кобуру, висевшую у него под черным пиджаком и застегивая его.

- Тебе понятно, Антонен?

- Да.

- Правда понятно?

- Да.

Слуга улыбался, так что опять был виден его сломанный зуб. С этим зубом он выглядел еще моложе, просто уличный мальчишка-драчун. Но Антонену показалось, что ему, наверное, тысяча лет или больше. И все же по его глазам было видно, что он не способен прочесть мысли Антонена. «Там, в Преисподней, я научился скрывать их даже от самых могущественных».

Слуга сказал:

- Пес умрет не сразу. Вначале я привяжу его, заткну ему пасть и отрежу хвост. По кусочкам. А потом заставлю тебя эти кусочки съесть.

Тот, из Преисподней, сделал брезгливую гримасу:

- Жалко, такой славный пёсик.

21

Федерико и Ферензи сели в машину, каждый на свое привычное место.

- Он совсем плох, этот бедолага, - сказал Федерико по-французски.

Они помолчали. Потом Ферензи встретился в зеркале взглядом с Федерико и сказал по-итальянски:

- Утечка идет не от него. Кто станет слушать такого придурка?

- И не от Люси Мориа. Кто тогда у нас остается? Феликс Дарк?

- Феликса трогать нельзя, им сейчас занимается полиция. И потом, я чувствую, он здесь ни при чем. Он ведь тоже ученый. Чистый ученый.

- У нас все ни при чем. До чего осточертело! А чистый ученый Патрисия Креспи?

- Я почти уверен, что дело не в ней.

- Это почему же?

- Я знаю. Не в ней.

Федерико рассмеялся, закурил сигарету, дал ее Ферензи и зажег себе другую. Еще одна его привычка, которая нравилась Ферензи. Федерико ждал, его лицо приняло насмешливое выражение, он знал, что Ферензи договорит все до конца.

- Я с ней спал, - сказал тот.

- Да? - протянул Федерико с неподдельным удивлением.

Ферензи мог держать пари, что Федерико в эту минуту чувствовал досаду. «Он ревнив, прямо как баба. Хочет, чтоб у меня не было от него секретов. Нам уже не десять и четырнадцать лет, Федерико. Да, малыш, ты знаешь не все. Я не говорю тебе всего, потому что хочу, чтобы однажды ты понял все без слов. Как если бы, отсасывая мне кровь из ранки на пальце, ты вдруг понял, что творится у меня в голове».

- И я знал, о чем она думает, что говорит и кому. Не хочу хвастаться, но я даже считаю, что в значительной степени являюсь причиной ее развода.

- Креспи, может, и молчит о молекуле, но не забывай, что она из того же выпуска, что Поль Дарк и Венсан Мориа. Все трое были друзьями.

- Я помню, хотя Патрисия не из тех, кто будет трезвонить на всех перекрестках.

- А я не такой оптимист, как ты. Особенно после того, что ты мне сейчас сообщил. Она могла проговориться от разочарования.

- Это верно, ей не нравилось то, что она делала в «Корониде». Ей нравилось и не нравилось то, что происходило у нас с нею. Было уже слишком поздно, когда она это поняла. Странно, у людей всегда есть выбор, поддаваться искушению или нет, - размышлял вслух Ферензи, уставившись в пустоту. - Что же тогда сожалеть, а?

- И все-таки, Марко, поедем поговорим с ней.

- Да-да, я собираюсь. Чтоб быть спокойным. Я сейчас позвоню ей и, может быть, даже заскочу.

- Мы разве поедем не вместе?

- Лучше, если я буду один. Прежний огонек еще тлеет в ней, я уверен.

Федерико сосредоточенно молчал, насмешливости не осталось и следа. Было только уважение ученика к сказанному учителем, такое отношение превратилось уже в потребность для Ферензи, но нельзя было допустить, чтобы Федерико понял это. Улыбнувшись, Марко Ферензи добавил с самым непринужденным видом:

- А потом, когда я удостоверюсь, что Патрисия ничего важного никому не сказала, в особенности полиции, нам останется Лепек.

- Ты действительно думаешь, что это он? А, Марко? Или он кого-то нанял, чтоб устроить нам веселую жизнь?

- Успокойся. Ничего я не думаю. Просто говорю себе: жуть, сколько эта история с Коброй открывает нам перспектив. До сегодняшнего дня «объятый дивным сном» мог спать спокойно. Но…

- Что «но»?

- Может быть, пора изменить тактику. И подумать о сне… другом.

- О вечном сне?

- Ох, Федерико, вечно ты торопишься, - весело сказал Ферензи.

Он вспомнил о том, что произошло на набережной в Лионе: на месте Федерико он бы проявил больше изобретательности, чтобы нагнать страху на Люси Мориа. Федерико улыбнулся. Черная дыра в ряду прекрасных белых зубов. Ферензи потребовал от шурина, чтобы тот оставил дыру - так он круче будет выглядеть перед разной там шушерой, к тому же выбитый зуб хорошо сочетается со шрамом. Истинная же причина в том, что Марко Ферензи не хотел, чтобы лицо Федерико Андрованди вновь стало слишком красивым. Единственным из знакомых лиц, на которое ему хотелось смотреть ради удовольствия и сладостного волнения, было лицо Дани.

После ухода непрошеных гостей Антонен несколько минут сидел не двигаясь. Потом выпил еще вина, встал и пошел снимать с Цербера намордник. Погладив собаку по голове, он сказал:

- Сейчас ты поешь и пойдешь к соседке.

Собака лизнула ему руку.

- Там, внизу, - продолжал Антонен, - я разговаривал с мертвыми. А еще я говорил с тенями, пока еще не мертвых, но тех, кому грозит опасность. Я говорил со стражами. Этот человек - я его узнал. Он один из них. Он даже их начальник. Может, даже бог смерти. Но я его тоже не боюсь.

Антонен открыл холодильник, достал пластмассовую коробку, в которой хранил остатки еды, и наполнил собачью миску. Цербер встал, тявкнул и, несмотря на больные лапы, скачком приблизился к миске. Пока собака ела, Антонен продолжал разговаривать с ней:

- Там, внизу, я научился не бояться людей, которые здесь. Я знаю, что надо только перейти границу и что там лучше. Я видел себя в белом-белом свете. Я уже рассказывал тебе об этом, Цербер. Но есть кое-что, чего я никогда тебе не говорил.

Пес съел большую часть того, что находилось в миске. Антонен подождал, пока он закончит и растянется на подстилке:

- Я никогда не говорил тебе, что это мой брат заставил меня вернуться. Мой брат Венсан.

22

Патрисия Креспи испытывала чувство разочарования. Ей только что позвонил Жюльен, ее бывший муж. Он не придет завтра ужинать. Он предпочитает отменить встречу, поскольку считает, что начинать все заново, когда они уже развелись, - игра весьма опасная. Он боится. Он честно признался, что боится опять быть брошенным ею, брошенным окончательно. Ему пятьдесят три года, он слишком стар для того, чтобы страдать, как молодой мужчина. Все эти истории будоражат его, мешают работать, а работа для него - единственно важная вещь в жизни на сегодняшний день. Он надеется, что она его поймет. Но во всяком случае, если ночью ее опять начнут мучить страхи, пусть она не стесняется и звонит ему, он всегда готов прийти ей на помощь. Она все понимает и ничему не удивляется. Жюльену нужно время, вот и все. В сущности, его осторожность внушает ей доверие. Она смотрит на свою вышивку: уже начата буква R. На сегодня рукоделия хватит.

Патрисия Креспи наскоро ужинает и берет в руки программу телепередач: показывают детективный сериал, который она смотрит более или менее регулярно. Сюжет банальный, но дело происходит в Австралии, а это создает иллюзию, что ты как бы побывала в этой стране без лишних хлопот. В фильме нет кровавых сцен, внимание сосредоточено скорее на технической стороне расследования. Она могла бы упрекнуть сценаристов разве что в том, что в их фильме убивают только женщин. Это слегка раздражает. Креспи намеревается сегодня вечером посмотреть очередную серию, если ее веки не сомкнутся сами собой. Телевизор в спальне - это очень удобно, но быстро начинает клонить в сон. А может, это все из-за чертовых таблеток. Ну ладно, ей уже лучше, ясность ума, слава богу, потихоньку возвращается.

Еще немного, и она сможет обходиться без них. Снова появилось желание работать. Через несколько недель все войдет в более или менее нормальное русло. Вот уже больше двух месяцев, как ей перестал сниться Венсан Мориа. Странно, но даже после смерти Поля эти мучительные сны не вернулись. Венсан стоит один в огромной лекционной аудитории их института и спокойно так говорит ей, что он скоро умрет. А то еще Венсан, в белом халате, сидит у нее на краю постели, смотрит на нее спящую и слегка улыбается. Мертвый Венсан лежит на столе, уставленном ретортами, кровь струится на белый кафельный пол; когда она подходит к нему, он вдруг поворачивает голову и с умоляющим видом говорит ей что-то непонятное, вроде «Сумчатдруг». Она много думала об этом. Все это не имеет никакого отношения к маленькому сумчатому зверьку из популярного комикса. В этом самом «Сумчатдруг» особенно выделяется слово «друг».

Сериал начнется примерно через полчаса. У нее есть время принять душ и влезть в тренировочный костюм, заменяющий ей пижаму и позволяющий не выглядеть старой теткой, завернутой в бумазею. Иногда ей приходит в голову мысль, что Марко может нагрянуть внезапно. Несмотря ни на что, она бы не хотела, чтобы он увидел ее неприбранной. Она считает, что у нее есть силы противиться ему, потребовать, чтоб он исчез из ее жизни раз и навсегда, но уж чего бы она никак не хотела, так это чтобы он застал ее распустёхой. Марко, Марко. Ей так нравилось его имя. Его профиль. Его в меру мускулистое тело. И как он одевается, без вычурности, всегда просто и естественно. Марко Ферензи, дамский соблазнитель. Воплощение нежной жестокости. «Никогда бы не поверила, что такое сочетание возможно, если б не встретила на своем пути этого мужчину». Она ловит себя на том, что все эти мысли заставили ее улыбаться. И тем не менее она знает, что все еще желает его. Вновь обретенная ясность. Тот самый конец туннеля.

Патрисия Креспи проверяет, приняла ли она свой антидепрессант. Все-таки с головой у нее не все в порядке. В последний раз, когда приходила эта женщина, капитан полиции, ей так трудно было отвечать на вопросы, подыскивать нужные слова! Патрисия Креспи открывает коробочку и считает: не хватает столько таблеток, сколько нужно. Ничего не забыла. Лишнего не приняла. Все хорошо. Потом она проверяет, закрыла ли дверь на два оборота. И чтобы ключ находился не в замочной скважине, а висел возле двери на крючочке. Ей совсем не хочется опять оказаться на лестничной клетке, когда одни ключи торчат в замочной скважине изнутри, а другие лежат в сумке, совершенно бесполезные.

Кстати, вспоминает она, надо не забыть позвонить слесарю: ей хочется сделать цепочку на двери. Поль ведь открыл дверь кому-то, кого он знал, и этот кто-то даже пообщался с ним, прежде чем лишил его жизни. Она выпивает по глотку два стакана воды. Эта уловка почему-то срабатывает: пьешь много воды, и страх чуть отступает.

Она идет под душ, оставляя дверь в ванную открытой. С некоторых пор она не может заставить себя закрыться в этой белой комнате без окна: когда дверь закрыта, не слышно, что происходит в остальной части квартиры. Даже телефонного звонка.

Патрисия Креспи ложится в кровать и смотрит сериал. Один из полицейских очень обаятелен, несмотря на рыжие волосы и явную любовь к гамбургерам. Пока идут заключительные титры, ее глаза, словно бабочки, порхают со строки на строку. Нажав на кнопку пульта, она выключает телевизор и в последний раз перед сном спрашивает себя, проверила ли она входную дверь. «Проверила», - отвечает она себе. Гасит ночник. Минуту лежит с открытыми глазами. Привыкнув к темноте, различает привычные очертания мебели, большие прямоугольники окна и двери. На этот раз она не думает ни о Жюльене Креспи, ни о Марко Ферензи, ни о Венсане Мориа, ни о Поле Дарке. Она думает об актере, который слишком любит гамбургеры, и вскоре засыпает.

Текила, текила, текила. У меня нет для тебя текилы, Патрисия. Да это и не нужно, тебе она все равно не понравится. Дитя солнца агава, янтарная жара, цветок, который растет, пускает стрелку, горделивый плод, желанный и долгожданный, - люди безразличны ко всему этому.

Ты, может, и не помнишь, но в мой последний приход к тебе мы пили дымящийся китайский чай. Я так и вижу тебя, будто это было вчера. Ты была в голубом хлопчатобумажном платье. По-моему, для женщины, которой перевалило за сорок, у тебя безупречная фигура. Ты давно хотела поговорить со мной по душам, и мой внезапный приход оказался как нельзя более кстати.

Ты долго говорила о себе и о мучивших тебя угрызениях совести. Мне, конечно, хотелось говорить о Мексике, о клокочущих там вулканах любви, но тебя это не интересовало. Ты предпочла бередить собственные раны. Ты вспоминала себя в десять лет: уверенная в себе девочка, которая хочет стать ученым. Десятилетняя Патрисия хотела помогать людям. Чтобы они не умирали так быстро, чтобы, умирая, они меньше страдали. Создавать новые лекарства. Уже в юном возрасте ты знала, какую дорогу изберешь. «Коронида» сбила тебя с пути. Ужас, во что иногда превращаются идеалисты. Все попытки закончились неудачей: в Комиссариате по атомной энергии в Сакле, в отделе изучения протеинов, ты тоже не нашла спокойствия.

Патрисия Креспи продала нам свою душу, и теперь у нее, Патрисии, не было возможности вернуть душу обратно. Об этом ты мне и говорила. И, несмотря ни на что, встречала во мне понимание. Несмотря на то, что уже случилось и что еще должно было случиться.

На мой, Кобры, взгляд, ты красива, Патрисия Креспи. В тебе еще осталась свежесть. И ты слышала об этом от меня. Ты как-то грустно улыбалась, саму себя жалела, после нескольких месяцев молчания тебя словно прорвало. Ты не могла довериться мужу, ведь у вас с ним назревал развод. Мы говорили о двух твоих детях, которые учатся в Канаде. Они тоже хотят стать учеными. Ты уже не могла болтать с ними по телефону о пустяках, у тебя ком стоял в горле. Мне захотелось взглянуть на их фото. Пока ты рылась в своих воспоминаниях и ящиках, мне удалось снять с крючка ключи и забыть свою книгу на кресле. Затем я под благовидным предлогом сокращаю свой визит, иду к слесарю и делаю у него дубликат ключей. Потом возвращаюсь к тебе якобы за книгой и незаметно вешаю ключи на место. Все готово к следующему моему визиту, еще более неожиданному.

Этой ночью Кобра явилась к тебе, Патрисия. Она смотрит на тебя спящую. Она малюсенькая и вся целиком синтетическая. Найдена мной в лавке экзотических товаров, на полке с игрушками.

Даже сейчас, глядя на тебя в темноте, к которой легко привыкают мои глаза, невозможно представить себе девочку, мечтавшую стать ученым. У меня такое ощущение, Патрисия, что я собираюсь убить женщину, которая уже мертва. Есть от чего почувствовать сострадание. Ты не можешь этого знать, ведь ты спишь, но я испытываю сострадание. И я знаю, что, в сущности, избавляю тебя от мук, от чувства вины. Осуществляя месть по-мексикански, я делаю полезное дело. Ничего общего, кстати, с тем наказанием, которому подвергся Поль. Видишь ли, Патрисия, у меня нет времени, чтобы присутствовать при твоих предсмертных мучениях. Ты просто фигурируешь в моем списке, не являясь особо важной персоной. Ты не почувствуешь, что плывешь к тому яркому белому свету, что манит нас неведомо куда. Все произойдет быстро, Патрисия. Едва проснешься, как уже вновь заснешь. Только и всего.

И последнее, Патрисия. Если ты встретишь там Венсана, передай ему привет от меня.

23

Дверь в кабинет Алекса была открыта. Направляясь к автомату с кофе, Мартина Левин увидела, что тот сидит неподвижно, положив руки на сафьяновую папку. Нажимая кнопку «кофе некрепкий», Мартина подумала, что Алекс отдыхает после общения с «большим молчуном». Добрую часть утра Алекс вместе с Седриком Дангле пытались допросить крайне неразговорчивого алкаша, проживающего в квартале у канала Сен-Мартен и подозреваемого в том, что он задушил свою подружку. Часов около десяти этот верзила, на вид полный кретин, стал дергаться из-за отсутствия выпивки, и несмотря на то, что руки у него были в наручниках, ухитрился вдребезги разнести этажерку. Для того чтобы его усмирить и отправить в камеру, пришлось вызвать на подмогу двух полицейских.

В отличие от «большого молчуна» Мартина чувствовала, что прекрасно владеет собой. Дождливые уик-энды в Нормандии хороши тем, что позволяют «смывать» напряжение. За эти дни голос Алексовой «телефонной» барышни почти забылся. У нее еще будет возможность узнать, не ради этой ли девицы Алекс ее бросил. В последнее время Левин свела общение с Алексом к минимуму. И теперь, испытывая гордость за вернувшееся к ней на девяносто пять процентов самообладание, она решила принести ему кофе.

Когда она вошла в кабинет, он сидел в той же позе, устремив светлые глаза в пустоту. Она поставила белый пластмассовый стаканчик на потрепанную папку и села. Со смерти Поля Дарка она и Алекс, каждый по отдельности, проделали большую работу. У Алекса даже не было времени навестить Виктора в госпитале. Работая параллельно еще над несколькими делами, в числе которых была и кровавая разборка, они просмотрели штук шестнадцать каталожных ящиков в архивах уголовной полиции и в недрах Службы обработки криминальной информации. Было извлечено на свет божий множество убийств и самоубийств, совершенных в сельской местности, и тех, которые не имели никакой связи с медицинскими кругами. А также несколько несчастных случаев.

Оставалось еще просмотреть дела об убийствах, совершенных в черте города, и те, что могли оказаться наиболее интересными, вроде дела об отравлении кураре, которое Алекс долго искал. В Париже в 1998 году врач-анестезиолог, некогда участвовавший в конференции, организованной «Коронидой» на Багамах, использовав свои профессиональные знания, убил мужа своей любовницы, поступившего к нему в отделение. След оказался ложным: врач отбывал наказание в тюрьме, и ничто не указывало на наличие прямых связей между ним и Полем Дарком - он не был ни членом семьи, ни общим знакомым, ни служащим «Корониды».

Мартина Левин поинтересовалась и случаями медицинской эвтаназии. Она только что ознакомилась с делом медсестры, которая специализировалась на оказании медицинских услуг на дому, но одно время работала в фармацевтической лаборатории в отдаленном парижском пригороде. Три года назад в Париже она решила положить конец мучениям старика, страдавшего болезнью Альцгеймера, отравив его шоколадными пирожными, напичканными бензодиазепином, сильнодействующим транквилизатором.

Оставалось просмотреть еще пять дел: два лежали на письменном столе Алекса, три других ждали своей очереди на ее столе.

- Однажды я целых три недели выходил на след, располагая только билетиком в метро, - сказал Алекс - Это все, что нашли в кармане убитого.

- Сейчас другое дело, - с улыбкой ответила Мартина. - Кобра с нами разговаривает.

- Да, разговаривает. Но мы пока ее плохо понимаем.

- Мы глухи, - сказала Левин. - Как и она. Кобра ведь танцует не под музыку, она реагирует на движения флейты. Тебе известно, что заклинатели змей удаляют у них ядовитый зуб?

- Да, я знаю. И что кобры не слышат, тоже знаю.

«Жалко, - подумала Мартина, - мне хотелось тебя удивить». Она вышла из кабинета, сказав, что идет изучать оставшиеся дела. Обернувшись, она увидела, что Алекс все так же сидит, устремив глаза в пустоту. С отсутствующим выражением лица. Мартине оно запомнилось надолго.

Для изучения оставшихся дел Мартина попыталась привлечь себе в помощники новичка - лейтенанта Морена. В лежащих перед ней документах содержались такие же примеры человеческих слабостей и смертей, как и в предыдущих. Смерть добровольная. Смерть насильственная. Секретарь Национального центра научных исследований была изнасилована и избита на автостоянке, получила ножевое ранение; через несколько дней, не приходя в сознание, скончалась. Врач-терапевт и его семья покончили с собой в море, когда в его окружении стало известно, что он не имел диплома врача. Наконец, ученый из Института Пастера, двигаясь по автомагистрали в южной Бретани со скоростью сто тридцать километров в час, потерял управление машиной. На полной скорости он столкнулся со встречным автомобилем, оба водителя погибли на месте. Тело ученого обуглилось. В машине находилась канистра с бензином, что и спровоцировало взрыв. Ученому было тридцать восемь лет, столько же, сколько Алексу, - легко запомнить. Сгорел в машине, как стюард Бертран, [См. роман «Голос» этого же автора.] - тоже легко запомнить. Фамилия у ученого была итальянская - Мориа.

Мартина узнала о смерти Патрисии Креспи часов около одиннадцати. Сосед умершей, Леопольд Оппель, позвонил в полицию и сказал, что он непременно хочет говорить с «инспектором Ленин». «Ле-нин», - настаивал он, заявив, что служащие в комиссариате на улице Жиф-сюр-Иветт послали его к чёрту и, судя по всему, не торопились уведомить инспектора. Мартина пошла к Брюсу. На этот раз его глаза смотрели не в пустоту, напротив, в них читалось сосредоточенное внимание.

Жюльен Креспи, руководитель предприятия, занимающегося реанимационным оборудованием, был высокого роста, худой и лысый. Он сидел напротив Брюса, тогда как Левин, по обыкновению, стояла прислонившись спиной к закрытому окну. Жюльен Креспи только что объяснил, что обнаружил тело своей бывшей супруги вчера вечером. Обеспокоившись тем, что она не подходит к телефону, хотя он знал, что она целыми днями сидит дома, он отправился к ней. Вызвал слесаря. Патрисия Креспи лежала на спине, в комнате с закрытыми ставнями, - смерть наступила несколько дней назад. У нее на груди лежала маленькая пластмассовая змейка - кобра, судя по нарисованным на ее овальной головке очкам.

- Тяжело все начинать сначала, - вздохнув, сказал Креспи. - Ваши коллеги с улицы Жиф все соки из меня выжали, я еще не совсем пришел в себя. Я им тысячу раз повторил, что у меня нет запасных ключей от квартиры Патрисии, что, когда я с помощью слесаря вошел в квартиру, ее ключи висели на крючке возле двери, а дверь, как говорит слесарь, была закрыта на два оборота.

- В таком случае я постараюсь вас долго не задерживать. Ваша жена чувствовала какую-либо угрозу?

- Если и чувствовала, то я об этом не догадывался.

- Вы уверены?

- Конечно и… теперь кусаю локти. На самом деле ее хандра заслоняла все остальное.

- Вы ведь подали заявление о разводе?

- Да, но…

- Но?

- Это она была инициатором развода.

Брюс молча ждал. Креспи заложил руки за голову и со страдальческим выражением лица потянулся, сказав, что у него было просто сумасшедшее утро. Что опять все бередить очень трудно. Особенно в такой час.

- Почему она хотела развестись?

- Она изменилась… Мы изменились, она и я. Пошли разными путями, наши интересы разошлись…

- Простите, вы сказали: «она изменилась».

- Да. И что?

- В каком смысле изменилась?

- О, это со всеми случается, я думаю. Появляется усталость, с возрастом ее все трудней переносить.

- Так в чем же она изменилась?

- Ну, например, она очень долго колебалась, соглашаться ли ей занять пост в Комиссариате по атомной энергии. Между тем это работа весьма интересная. Я знаю многих, кто согласился бы не раздумывая.

- Прежде ей не были свойственны колебания - вы это хотите сказать?

- Именно так. В молодости она всегда знала, чего хочет. Моя жена была очень волевым человеком. И очень талантливым.

По его лицу пробежала легкая нежная улыбка. Креспи опять тяжело вздохнул, когда Брюс спросил:

- Вы знаете, почему она в конце концов ушла из «Корониды»?

- Ей не нравилась атмосфера, я думаю.

- Она вам не говорила ничего более конкретного?

- К сожалению, нет. Ваши коллеги расспрашивали меня об этом в течение нескольких часов, и я не мог сказать им ничего существенного. Я не знаю, почему отравили мою жену и что означает эта пластмассовая зверушка. Патрисии ничего не надо было скрывать. Она была женщиной хрупкой, одинокой и… вы мне позволите закурить? Я знаю, в кабинетах курить запрещается, но…

- Курите.

Жюльен Креспи зажег сигарету и с явным облегчением сказал:

- По телефону вы мне говорили, что расследуете еще одно дело об отравлении.

- Стрихнином. Убийца оставил подпись. Слово «Кобра» на паркете.

- А чем написано?

- Кровью жертвы.

- Кто жертва?

- Один ученый, Поль Дарк.

- Дарк? Да это же друг моей жены!

- Она не говорила вам, что его убили?

- О нет! Но они знали друг друга со студенческой скамьи. Потом встретились в Институте Пастера. И еще раз - в «Корониде».

- А вы были знакомы с Полем Дарком?

- Мы виделись однажды.

- Когда это было?

- Когда? Три или четыре года назад, кажется. В Риме.

- Продолжительный уик-энд на вилле Андрованди?

- Да, да, именно так. «Коронида» тогда устроила пышный прием.

- На этом приеме вы ничего особенного не заметили?

- Что вы имеете в виду?

- Ну, между вашей женой и Дарком, например.

- Почему я должен был что-то заметить?

Брюс объяснил, что у Дарка была любовница, но никто не знал, кто она.

- Только не Патрисия, - спокойным голосом заявил Креспи.

- Вы уверены?

- Уверен, иначе она бы мне сказала. Это в ее духе. Про Марко Ферензи я же знал.

- И тем не менее она не говорила вам о смерти Поля Дарка.

- Это не одно и то же.

Она бы мне сказала. Эти слова застряли у Брюса в голове. Еще одна история из разряда тех, которыми мужчины делятся друг с другом и которые остаются между ними до поры, пока не возникает нужда ими воспользоваться. «Она бы мне сказала». Одни женщины говорят мало, чтобы хранить свои секреты, другие много, чтобы еще надежнее хранить свои секреты. Недавно ему показалось, что Мартина хотела еще что-то сказать по поводу того, как танцует змея, будучи глухой. Он прервал ее. Теперь он почему-то жалел об этом.

Надо было отпускать Жюльена Креспи: он явно ничего не знал. К тому же в ночь убийства жены он находился в деловой поездке во Франкфурте, а в день смерти Поля Дарка - в Мангейме. Вид у него действительно усталый. Подавленный. Так выглядит человек, только что узнавший о смерти того, с кем прожил значительную часть своей жизни.

Брюс посмотрел на часы. Опять слишком поздно идти к Виктору.

Виктору Шефферу снился тот же самый кошмарный сон, что и накануне. Совсем как в действительности, он лежал на своей больничной койке, один в палате, ночью. Но в отличие от действительности грезившаяся ему палата, в которой на потолке отсутствовали лампы-ночники, была погружена в темноту и к тому же он мог открыть глаза. Он привык к темноте и различал предметы. И даже очень хорошо различал. Часть кровати, прямоугольник окна, ночной столик, умывальник, два кресла - в палате одновременно могли находиться не более двух посетителей, - приоткрытая дверь. Именно эти предметы он видел, пока его не усыпили.

В снившемся ему кошмаре шум кольцевой автодороги превратился в чье-то дыхание. Шеффер искал, откуда оно могло доноситься. Казалось, дышал человек. Спокойно, размеренно. Шеффер из сна повернул голову к окну в надежде увидеть соседнюю кровать, а на ней другого больного, спящего и мирно дышащего во сне. Но другой кровати не было. Тогда Шеффер повернул голову вправо и увидел, что кто-то сидит на краю его кровати и смотрит на него. Еще одна фантазия, потому что никто не может сесть на эти слишком высокие кровати да еще с заградительными перекладинами. В темноте Шеффер не мог рассмотреть лицо посетителя, но он знал, что это друг.

Одна деталь превращала сон Шеффера в настоящий кошмар: он знал, что этот друг, с приятной, по всей вероятности, внешностью, имел намерение его убить.

24

В отношении Патрисии Креспи ничего не прояснилось. Она бы мне сказала. Ничего она не сказала. Все те, кого так или иначе касалось это дело, кроме Жюстена Лепека, охотно давали показания, однако никто не мог сообщить ничего существенного. Кобра издавала некое шипение, но что оно означало, никто не понимал. Алекс Брюс сидел дома в своем кабинете на улице Оберкампф и не выпускал из рук телефон. Номер на улице Клапейрон не отвечал, и мобильник Мартина отключила. Пришло сообщение: голос Мартины произнес одно только слово: «Вам». Это могло означать «Говорить Вам», подумал Брюс, или «Играть Вам», или же «Я принадлежу Вам». Поэтическая, в сущности, натура, эта Мартина Левин. Но колодец. Всегда колодец. Колодец любви. А любовь не может прекратиться, этот колодец неисчерпаем. Как неисчерпаемы и наши сомнения.

Брюс еще раз позвонил Мартине домой и на мобильник, потом перестал звонить. В любом случае у него нет для нее ничего нового, ничего особенного. Но ему хотелось получить отчет о ее визите в Институт Пастера. Всем известно, что Дарк и Креспи были друзьями на факультете, потом коллегами в Институте Пастера, потом сотрудниками в «Корониде». Это почти все, чем они располагают. Негусто. Мартина могла хотя бы позвонить.

Минут через двадцать позвонила Виктория. Она сейчас в кафе «Шарбон», тут полным-полно народу, приходится кричать, и вообще, чем напрягать слух, с трудом разбирая слова, лучше увидеться. Сегодня вечером. Выпить по бокальчику. Алекс ответил, что у него много срочной работы и он позвонит ей в другой раз.

- Может, в другой раз я буду занята! - прокричала она и повесила трубку.

Было около половины девятого вечера. Мартина Левин, пробираясь на мотоцикле через автомобильные пробки, возвращалась из 15-го округа, с улицы Доктёр-Ру, где находится Институт Пастера и где она встречалась с Рашидом Тара - руководителем отдела психопатологии и в прошлом начальника Поля Дарка и Патрисии Креспи. Дарк и его давняя подруга работали в группе клеточной фармакологии - одном из пяти подразделений психопатологии: Креспи с 1982-го по 1998 год, Дарк с 1981 по 1996-й. Рашид Тара, как и сотрудники «Корониды», не мог сказать по поводу названных лиц ничего особенного. Обходительные, трудолюбивые, работали эффективно. Все это она уже сто раз слышала. Креспи и Дарк. Дарк и Креспи. Два научных работника среди двух тысяч четырехсот с лишним штатных сотрудников ста девяти исследовательских отделов института, не считая сотрудников внештатных. В такой массе людей трудно разглядеть отдельные личности. Левин вспомнила слова Рашида Тара: «Наш институт все-таки один из самых крупных исследовательских центров в мире, занимающихся проблемами здравоохранения». Для очистки совести она завела разговор об охране изобретений, и Тара ее заверил, что в институте за этим бдительно следят. К тому же Патрисия Креспи со своей командой в 1995 году заявила патент на изобретение. Левин решила, что, вернувшись, поищет сайт института в Интернете, чтобы лучше во всем этом разобраться.

- Это опять я, Алекс, детка. Угадай, что у меня!

- Что стряслось?

- Через полчаса я вскрываю твою клиентку. Дельмон меня позвал. Он теперь не может без меня обойтись. Я лучший судебный медик Парижа. Я делаю вскрытия днем и ночью, всегда, беспрерывно. Ты сам приедешь или пришлешь кого-нибудь?

- Я еду.

- Может, пришлешь Левин или Дангле, чем самому-то мотаться. Пусть кожу дубят, желторотики.

- Нет, нет. Я еду.

«Территория мертвецов, что ни говори, мое дело, - подумал Брюс, вешая трубку. - Там не так опасно, как в моем квартале, где иногда по ночам бродят девицы, превратившиеся в оцелотов».

- На этот раз, Алекс, мы имеем дело не со стрихнином.

- С чем же тогда?

- Жертва проглотила какое-то цианистое соединение. Запах горького миндаля явно присутствует.

Тома Франклен уловил во взгляде Брюса сомнение. «Конечно, разлагающееся тело издает множество запахов. Муж убитой нашел ее только на четвертые сутки. И все же здесь этот самый запах миндаля прекрасно различается», - подумал Франклен и уже вслух продолжил:

- Внутренняя поверхность пищевода и желудка темного цвета, словно кожура инжира. Видишь, при отравлении цианидом через пищевод слизистая вся разъедается вследствие изменения крови.

- Вижу. Доза требуется большая?

- Нет. В принципе смертельная доза составляет от ста пятидесяти до трехсот миллиграммов. Но некоторым удается выжить, проглотив два грамма и больше. Если цианистые соединения слишком долго хранятся на складе, они могут частично потерять свою активность.

- Ты усматриваешь тут какую-либо связь со стрихнином?

- Нет. Цианид - более чистый яд, Алекс. Он действует гораздо быстрее. Не оставляет времени для страданий.

- Ты хочешь сказать, что она ничего не почувствовала?

- Именно. Как только попавший в рот цианид встречается с водой или желудочным соком, выделяется цианистый водород и…

- Иначе говоря, синильная кислота?

- Если угодно. Это яд препятствует насыщению тканей кислородом. Весь процесс занимает несколько секунд. Но, как это всегда бывает, некоторые особо стойкие организмы сопротивляются в течение пятнадцати - двадцати минут. В общем, учитывая ее хрупкую комплекцию, я бы сказал, что смерть должна была наступить быстро. Ты говоришь, взлома не было?

- Не было. И слесарь, который открыл мужу дверь, говорит, что она была закрыта на два оборота. Ключи висели на крючке. Вторые лежали в сумочке. Муж утверждает, что больше ключей не существовало.

- И вы обнаружили пластмассовую кобру?

- Да, она лежала у нее на груди, голова змейки касалась ее шеи.

- Она могла сама ее туда положить.

- Каким образом?

- Цианид, Алекс, редко используют для убийства. Недавно я прочел исследование, в котором анализируются случаи смерти от цианида. Так вот, семьдесят процентов таких смертей составляют самоубийства. Часто это служащие лабораторий и химических предприятий: им не составляет большого труда раздобыть яд.

- Опять мы возвращаемся к «Корониде», Тома.

- Да, но я вспоминаю два убийства, никак не связанных с фармацевтическими кругами. В первом случае была убита девчушка девяти лет - по ошибке, покушались на кого-то другого, - ей в питье была подмешана цианистая соль. Другой случай произошел в Гвиане. И опять мало общего. Члены какой-то секты «покончили жизнь самоубийством» под влиянием своего наставника. Помнишь?

- Этот тип называл себя «преподобный Джон», так, кажется?

- Именно так, Алекс, детка, и укокошил он разом девятьсот чуваков. Каково, а?

Мартина Левин проснулась около двух часов ночи с ощущением, будто голова ее зажата в тиски. Ложась спать, она забыла открыть окно, и работающее на полную мощность отопление превратило комнату в парилку. Мартина пошла на кухню выпить воды. Она открыла окно, и прохладный воздух освежил ей лицо. Вспомнила, как бегала по пляжу в Довиле и чувствовала себя почти счастливой. Во всяком случае, в отличной физической форме.

Тишину прорезал гудок поезда, уходящего с вокзала Сен-Лазар. Мартина прислушалась к гудку, представила себе пассажиров в железной махине, на мгновение замершей и посылающей протяжную жалобу. Поезд пригородный, не очень-то размечтаешься, но в эту ночь сойдет и такой. Все в жизни проходит. И радости, и страдания. На эту тему существует немало ковбойских песен. Их поют бравые ребята во фланелевых кальсонах.

Она решила, несмотря ни на что, глотнуть немного текилы и несколько мгновений сидела у кухонного стола, ни о чем не думая. Именно это непродолжительное оцепенение помогло крохотному ростку догадки, прокладывавшему себе путь сквозь мечты и застрявшему где-то в глубинах сознания, вдруг прийти в движение, медленно подняться на поверхность и тихо распуститься, словно цветок. Списки Института Пастера, которые она совсем недавно просматривала по Интернету, вновь возникли у нее в памяти. Длинные списки, сплошь состоящие из научных названий. По заголовкам, выделенным голубым цветом и подчеркнутым, можно было щелкать мышью и получать более подробную информацию. Девятьсот исследовательских групп. Множество научных направлений.

Мартина, захватив стакан с текилой, села за компьютер. Часы в правом углу экрана показывали два тридцать семь. Ей понадобилось более получаса, чтобы обнаружить то, что она искала. Что еще раньше отпечаталось у нее в подсознании.

В Институте Пастера Поль Дарк работал в группе клеточной фармакологии - одной из пяти, составляющих отдел психопатологии. Пятая группа занималась ядами.

25

Мартина Левин отыскала телефон Рашида Тара в справочнике, но сообразила, что три часа утра - не лучшее время, чтобы будить ученого. Назавтра во второй половине дня ей и Алексу предстояло ехать в Жиф-сюр-Иветт встречаться с местными полицейскими и производить осмотр квартиры Патрисии Креспи. Поразмыслив немного, она решила ехать незамедлительно. Если ей удастся собрать интересную информацию, она сможет поговорить об этом с Тара, как только он появится на работе.

Поразительная тишина пригорода. Мартина чувствовала, что буквально пронзает эту тишину, оставляя мотоцикл на стоянке возле дома. Ей, несколько лет прожившей в похожем месте, в одной из своих приемных семей, был хорошо знаком этот покой, когда не видно ни человека, ни зверя, ни освещенного окна, ни машины на улице. Километры и километры полной неподвижности.

На этот раз она села в лифт. В кабине, обтянутой поблекшим мебельным плюшем, ей пришло в голову, что смерть преодолела-таки давящую силу этой тишины, чтобы добраться до Креспи. Точно не известно, в котором часу, но в любом случае это произошло ночью.

Мартина отодвинула пластмассовые ленты с надписью «Полиция. Запретная зона», преграждавшие доступ в квартиру большим желтым крестом. Замок был сломан, ей надо было лишь толкнуть дверь. Она вспомнила, что выключатель находится справа у входа. Зажгла свет. На крючке ничего не висело: парни из службы криминалистической экспертизы изъяли ключи, кроме того, их стараниями это место тоже превратилось в хаос. Но запах гниющей плоти остался. Ничего удивительного, если вспомнить, какая духотища была в квартире, когда она беседовала с Патрисией Креспи. В такой атмосфере тело разлагается быстро. В этот раз кто-то отключил отопление.

Она была в куртке и в перчатках. Ей казалось, что холодный ночной воздух все еще окутывает ее, всячески пытаясь проникнуть под одежду. Усталость отчасти обострила восприятие. Хотя плечи и затылок еще усталости не ощущали. На последней тренировке по кун-фу она опять здорово выложилась. Все-таки физические нагрузки прибавляют ей сил. А на тот случай, если силы начнут иссякать, она предусмотрительно захватила с собой термос с крепким кофе.

Покрытый ламинатом пол не скрипел так, как скрипят полы в старых домах, - как, например, темный паркет в квартире Поля Дарка, - но все равно Мартине казалось, что ее шаги очень слышны. Она сняла обувь: ни к чему, чтобы соседи снизу вызвали ее коллег.

Она села в то же самое кресло, в котором сидела, когда приходила к Патрисии Креспи, - оно по-прежнему было завалено старыми журналами, - сняла перчатки, налила себе кофе. Вспомнила, как расспрашивала Патрисию Креспи, склонившуюся над вышиванием, - интересно, куда подевался ее алфавит во всем этом кавардаке? «М» как Мартина. Она тогда почувствовала, что Креспи чем-то встревожена, но сочла, что в этом нет ничего удивительного: обычный страх перед жизнью, который испытывают люди в состоянии депрессии. Коллеги из местного комиссариата не нашли ни писем с угрозами, ни сообщений на автоответчик. Записная книжка Креспи была теперь у Алекса, с завтрашнего дня Дангле или Морен начнут с ней работать.

Мартина прикрыла глаза, мысленно представляя себе облик вышивальщицы, ее замедленные движения, такую же замедленную речь. Креспи сказала ей: «Я была его лучшим другом. Мы дружили уже двадцать лет, с той поры как поступили на факультет естественных наук. Именно Поль посоветовал мне перейти работать в «Корониду». Потом она говорила о Федерико Андрованди, начальнике службы безопасности. По мнению Алекса, он был мальчиком на побегушках при Марко Ферензи. Этот самый Ферензи принес Патрисии Креспи больше зла, чем добра. Она не хотела, чтобы Лепек знал, что она видится с Полем Дарком. Вообще, в тот день она порассказала много интересного, подумала Мартина. Но как и ее муж, она говорила лишь то, что хотела сказать. В действительности скрытой оставалась большая часть айсберга. Поэтому ее и убили. Эта история с ключом давала возможность толковать дело как самоубийство. Однако Левин понимала, что тут что-то не то, она чувствовала вмешательство Кобры, как чувствовала запах смерти в этой разоренной квартире.

Мартина поднялась, приоткрыла застекленную дверь, ведущую на маленький балкон, в беспорядке уставленный пустыми цветочными горшками. Там же стояла старая железная лейка. До чего жалко выглядят в мертвый сезон эти остатки хилых садиков, куда лучше пустой бетонный пол. Левин вообще считала, что балконы хороши в климате как минимум средиземноморском. Она наклонилась и с высоты десятого этажа посмотрела вниз, на стоянку, где находился ее мотоцикл, а потом задумалась, с чего начать, ведь задача перед ней стояла трудная: она даже не знала, что ищет.

Во всяком случае, она отдавала себе отчет, с какой целью явилась сюда. По дороге она поняла одну очень важную вещь: в деле Кобры ей хочется обогнать майора Александра Брюса. Она действовала, не дожидаясь распоряжений, чтобы у Брюса не было оснований идти консультироваться с Матье Дельмоном по поводу нее. По поводу Мартины Левин, которая блистала бы в любом другом месте, кроме группы Брюса. Разве в глубине его души не таится желание убрать с глаз долой этот живой укор? Левин обнаружила, что машинально отключила свой мобильный телефон и не прослушивала сообщения. Алекс, конечно, ждет, что она позвонит ему после визита к Рашиду Тара. Он хотел сопоставить их точки зрения за неимением лучшей - точки зрения Виктора. Завтра она чуточку соврет ему, сказав, что у нее сел мобильник.

Внезапно, сама не зная почему, Мартина задалась вопросом, ответ на который сделал бы видимой значительную часть айсберга. Во время ее визита к Креспи та сказала: «Мы знали друг друга уже двадцать лет, с той поры как поступили на факультет… Именно Поль посоветовал мне перейти работать в «Корониду». Однако Креспи ни словом не обмолвилась об их совместной работе в Институте Пастера. О ней стало известно из показаний Жюльена Креспи. Почему? Почему женщина, любящая науку, чистую науку до такой степени, что променяла блага, предоставленные ей «Коронидой», на работу в Комиссариате по атомной энергии, умолчала о столь важном факте своей биографии?

Левин решила порыться в ящиках и в библиотеке - поискать ответ. Она обнаружила десятки разнообразных научных работ, среди которых не раз попадались папки, озаглавленные «Анналы Института Пастера». Она просмотрела их все, одну за другой, натыкаясь на фразы вроде: «Структурное и фармакологическое сходство между SRTXs и Ets наводит на мысль, что эти последние являются для позвоночных «эндогенными токсинами», а это, в свою очередь, делает изучение SRTXs особенно привлекательным». Мартина невольно улыбнулась: ну уж и привлекательным! Некоторые статьи были подписаны Полем Дарком, другие - Патрисией Креспи. В них речь шла об отравлении змеиным ядом в Африке, о токсинах, содержащихся в ядах скорпионов, пауков, о пептидовых токсинах и тому подобном. Она нашла отчеты о научных семинарах и конгрессах, расчетные ведомости из института, «Корониды» и комиссариата. Спустя какое-то время Мартина вынуждена была признаться себе, что ни на сантиметр не продвинулась. «Ничего удивительного», - сказал бы Алекс и вспомнил, как угрохал три недели на то, чтобы выжать хоть какую-то информацию из билетика на проезд в метро. А на что она рассчитывала?

Мартина Левин пошла в ванную, посмотрела, какой косметикой пользовалась Креспи, потом взглянула на собственное лицо в зеркале: выглядела она совсем не плохо, несмотря на то, что провела ночь без сна и уже занимался рассвет. Она вошла в спальню. С двуспальной кровати было снято все постельное белье. Оставался лишь жалкого вида матрац в пятнах, лежащий криво. Напротив разоренной постели на этажерке стоял маленький телевизор. Пульт лежал на ночном столике.

Мартина открыла стенной шкаф. В нем находилась кое-какая одежда и деревянный сундучок. Она приподняла крышку. Это была старинная коробка для шитья, полная разноцветных ниток и всевозможных принадлежностей, хорошо известных портнихам. Под ножницами Мартина нашла натянутый на деревянные пяльцы алфавит. Она взяла его и провела пальцем по последней букве, над которой трудилась Патрисия Креспи. Это была буква R. «А что вам дает вышивание?» Что она дословно ответила? Что-то вроде: «Успокоение… в общем-то, я думаю». «Ваш алфавит уже больше чем наполовину готов. Это ведь не смерть Поля Дарка побудила вас…» «Скорее, мой развод». «Вы развелись из-за Марко Ферензи?» «Нет… я бы так не сказала. Он или кто-то другой, нет…»

Мартина Левин поставила сундучок на место и вернулась в гостиную. Потоптавшись немного на одном месте, она опять выглянула в окно. Не обнаружив там ничего нового по сравнению с тем, что она видела совсем недавно, она направилась к книжным полкам. Библиотека не такая роскошная, как у Поля Дарка, но тоже очень большая. Патрисия и Поль, «П» и «П», многолетние друзья. У Патрисии и Поля были общие интересы, оба очень любили читать. Предпочитали научную литературу. Явно выраженное предпочтение. «Структурное и фармакологическое сходство между SRTXs и Ets наводит на мысль…» - и так далее.

Она вновь опустилась в кресло, для удобства сбросив журналы на пол. Обводя внимательным взглядом закоулки квартиры, выпила еще кофе. Дверь, крючок для ключей, невзрачная мебель и библиотека, множество книг. Множество книг. И множество людей, специалистов, которые ломают головы, чтобы написать горы ученых книг. Это занятие она считала более интересным и полезным, чем сочинение романов, которых никогда не читала и не станет читать, поскольку заранее питала к ним отвращение. Она поднялась, походила немного между креслом, входной дверью, спальней, застекленной дверью-окном, смотрящим в ночь, все такую же безмолвную. Ночь, оконный проем, спальня, ночь, дверь, крючок без ключей.

Она опять села, выпила еще кофе. На мгновение ощутила пустоту. Кобра перед атакой. Момент, когда тело змеи кажется расслабленным, когда ее противник уже готов думать, что ему ничто не грозит. Гибкое тело, пустая голова, никакой агрессивности, интеллект - крохотный лучик, наподобие тех, что можно видеть на дежурном мониторе.

Левин подумала о том, что среди всех этих трудов, напичканных формулами, схемами, какими-то немыслимыми картинками, есть одна книга, которая явно выделяется из всех. Она видела ее раньше, но сейчас не видит. Книга для отдыха. Книга о вышивке.

Вышивка, успокоение.

Она вскочила, стала искать, быстро нашла ее, втиснутую рядом с каким-то «кирпичом» на английском языке. «Пособие по вышивке». В некотором волнении принялась листать. Между страничек обнаружила небольшую пожелтевшую вырезку из «Уэст-Франс». В заметке, датированной 22 мая 1997 года, говорилось о столкновении на скоростной дороге, связывающей Ван и Оре, туристического автобуса и автомобиля с кузовом типа «универсал». В результате автокатастрофы погибли местный специалист по ландшафтному дизайну и житель Парижа. Столкнувшиеся машины загорелись, что вызвало огромную пробку на дороге. Водитель одной из машин, В. Мориа, тридцати восьми лет, работал в Институте Пастера.

Левин улыбнулась. Мориа. Мориа! Она вспомнила эту итальянскую фамилию. Венсан Мориа - та самая жертва автокатастрофы, фигурировавшая в одном из последних дел, которые просматривала группа Брюса. Она даже тогда отметила про себя, что этот ученый умер в возрасте Алекса и что, сгорев в машине, он повторил участь стюарда Бертрана. Ниточка может поманить, но никуда не привести. А можно, потянув за нее, распутать золотой клубок.

А что, если это нить Ариадны, благодаря которой другой тип - она забыла, как его звали - выбрался из лабиринта? Такое сравнение Алексу понравится. У него эти греческие мифы с языка не сходят. В особенности миф об Орфее и его подружке Эвридике. «Но мне-то на всю эту ерунду наплевать», - с удовлетворением подумала Мартина.

26

На этот раз, для того чтобы добраться до улицы Доктёр-Ру к назначенному времени, Мартина лавировала в плотном потоке машин. Запах старых обгоревших шин пропитал город. Выхлопные газы вились в морозном, но недвижном воздухе, скапливаясь под свинцовым куполом неба. В 8 часов 20 минут Левин с облегчением поставила свой «кавасаки» на стоянку Института Пастера. Ее ноги мало-помалу деревенели: она поспала всего каких-нибудь два часа на диване в квартире Креспи.

Руководитель группы клеточной фармакологии, занимавший эту должность уже два года, прекрасно знал Патрисию Креспи, немного общался с Полем Дарком до того времени, пока тот не ушел в «Корониду», но имя Венсан Мориа ни о чем ему не говорило. В отделе кадров еще никого не было, и Тара сам принялся просматривать списки сотрудников, копаться в картотеках. Левин чувствовала, как волнение сжимает ей горло.

- Вот ваш Венсан Мориа, - проговорил в конце концов Тара. - Он работал в нашем отделе психопатологии, в группе животных ядов.

Левин не могла сдержать довольной улыбки. Тара, с которым она уже беседовала, разумеется, помнил о деле с коброй. Пристально посмотрев на Мартину любопытным и одновременно заговорщическим взглядом, он продолжил свои поиски. Наконец он зачитал то, что выписывал на листок:

- Я говорил вам в прошлый раз, что Креспи работала в Институте с 1982-го по 1998 год, а Дарк - с 1981-го по 1996-й.

- Именно так.

- Так вот, этот самый Венсан Мориа работал у нас с октября 1993-го по май 1997-го.

- Это день, когда произошла катастрофа.

- Он специализировался на яде экзотических змей.

- Кобр? - уточнила Левин.

- Мориа работал в основном с земляными гадюками. Тоже очень опасные. Их токсины убивают мышь за несколько минут, а человека - менее чем за час. Но в отличие от кобр семейства аспидов, которые встречаются главным образом в Азии, большинство земляных гадюк живет в Африке, небольшое количество их находят на Аравийском полуострове и…

- Вы уверены, что он не имел дела с ядом кобры?

- Мориа одно время работал с кобрами, но значительных научных успехов добился, работая с гадюками. Опубликовал интереснейшие статьи.

- А о кобре ничего?

- Не так давно два коллектива независимо друг от друга показали, что протеины иммунной системы способствуют развитию бараньей трясучки. Исследователи применили яд кобры для блокирования протеинов и ослабления инфекции. Но о Мориа там речи не идет, просто потому, что эти исследования проводились не в Институте Пастера. К сожалению, вынужден вас разочаровать.

- Мориа сделал какое-нибудь важное открытие?

- Да, но он работал не один. Мы все здесь трудимся сообща. Его группа добилась многого. Они выявили активирующий агент плазмы у китайской змеи. Разумеется, институт это открытие запатентовал. Оно может привести к созданию лекарства, способного рассасывать тромбы. Представляете, что это даст для лечения сосудистых поражений!

- «Может привести»? Значит, лекарства еще не существует?

- Конечно нет. Это долгосрочная работа. Институт ведет переговоры, чтобы продать патент какой-нибудь крупной международной лаборатории.

- Не имеющей ничего общего с «Коронидой»?

- Нет. «Коронида» слишком мала.

- Я думаю, ставки тут значительные.

- Ставки огромные, поскольку возможности применения, похоже, неограниченные. Особенно в области генетики. На основе яда предполагается создать специальные лекарственные средства, которые будут действовать как молекулярные шприцы. Это медицина будущего. Все это кажется невероятным, когда подумаешь, что яды змей и насекомых дошли до нас из тьмы веков. Например, скорпион существует уже более четырехсот миллионов лет. Его можно считать живым ископаемым. В общем, если коротко, то раскрытие секретов, хранящихся в ядах, означает проникновение в память всего живого.

- А можно их использовать непосредственно как лекарства?

- Скажем так, они дают огромные перспективы для разработки лекарств. Это сложные смертоносные соединения, состоящие из сотен различных молекул. Если мы сумеем понять, каким образом они блокируют протекающие в нас жизненные процессы, мы существенно расширим наши представления о функционировании человеческого организма. К примеру, мы значительно продвинулись в изучении работы нервной системы благодаря исследованию одного змеиного токсина, который находился только на определенных рецепторах. Но это уже давнишнее открытие.

- Вернемся к яду кобры…

- Пожалуйста.

- Скажите, можно ли выяснить, использовал ли его Мориа?

- Полагаю, что для этого мне надо будет посмотреть бухгалтерские документы его группы. Мы заказываем яд через Интернет в специализирующихся на его добыче компаниях. В их каталогах чего только нет: и яд кобры, и любой другой.

Дверь в кабинет Алекса Брюса была открыта. Там сидел какой-то тип, руки у него были скованы за спиной наручниками. Еще один громила, только с бритым лбом. Алекс допрашивал его вместе с Седриком Дангле. На этот раз за типом внимательно следил офицер полиции. Мартина подождала, пока Алекс ее заметит и выйдет в коридор.

- Вооруженное нападение, - сухо сказал он. - Потом без видимой причины подстрелил на улице какого-то парня. У нас прямо серия молчунов: этот тип тоже разговорчив, как могильный камень. Все впустую. А ты-то где была? Я уже целую вечность не могу до тебя добраться.

- У меня мобильник сел.

- Ну, аккумуляторы можно заменить, Мартина. Как ты собираешься работать в таких условиях?

- А у меня новость. Я разговаривала с начальником Поля Дарка в Институте Пастера.

- Ну и?..

- Думаю, кое что у нас есть.

Он кивнул с безучастным видом. Она не стала говорить о своей поездке в Жиф, рассказала только о разговоре с Рашидом Тара. Об отношениях между Креспи, Дарком и Мориа - ученом, погибшем в автокатастрофе. Память всего живого, гигантская польза во многих областях, живые ископаемые на службе у медицины будущего. В конце концов припертый к стенке экс-начальник Мориа согласился посмотреть бухгалтерские документы. Оказалось, что группа, в которой работал Венсан Мориа, преспокойненько заказывала для себя яд кобры. В числе других ядов. Брюс положил руку Мартине на плечо, слегка сжал и тихо проговорил:

- Отличная работа, Мартина.

Она почувствовала, как дрожь пробежала у нее по животу. «А ты, что ты делал этой ночью, где спал?» - мысленно спросила она его, а вслух произнесла:

- Рашид Тара познакомил меня с одним человеком, который работал с Венсаном Мориа в группе ядов. Тот дал мне координаты его вдовы. Она специалист по вирусам, работает в лаборатории Мерьё П-4 в Лионе.

- Ты ей звонила?

- Да. Она такая же разговорчивая, как твой могильный камень. Я считаю, что нам стоит туда наведаться.

- Сегодня я не могу, мне необходимо быть здесь. А ты поезжай, Мартина.

Она представила себе, как они вместе поехали бы в Лион. Несмотря на овладевшую ею досаду, ей нравился тон его голоса, их нынешние ровные отношения.

- У меня тоже есть новость, - сказал он. - Тома Франклен сделал вскрытие Креспи.

- Так быстро?

- Дельмон хочет, чтобы мы ускорили это дело. Новость заключается в том, что на этот раз речь идет не о стрихнине, а о цианиде. Тома говорит, что это может быть и самоубийство. Никаких страданий: Креспи умерла в несколько секунд. Она никому не открывала дверь. Ничего ни с кем не пила. Лежала в постели.

- Ты можешь себе представить, Алекс, как она гасит свет, ложится в кровать, кладет себе на грудь змею и глотает цианид?

- Не знаю. Во всяком случае, не надо замыкаться в рамках очевидного. Мы считаем, что это Кобра, но что нам известно?

Мартина подумала о том, что такая организованная женщина, как Патрисия Креспи, даже смертельно уставшая, доделала бы свой алфавит, прежде чем покончить с собой. Она непременно дошла бы до буквы Z.

- Знаешь, Алекс, полагать, что единица плюс единица плюс единица равно трем, не значит замыкаться в рамках очевидного.

Он поднял бровь, его голубые глаза как-то по-особенному блестели. «А он и в самом деле донжуан, - подумала Левин. - И даже худший в своем роде: сам того не знает, а просто-напросто бросает нас всех по очереди, как использованную вещь».

- Дарк плюс Креспи плюс Мориа равняется Кобра, - пояснила она.

- Я думал, Мориа погиб в автокатастрофе.

- Не надо зацикливаться на очевидности, Алекс. Ты же сам это говоришь.

- Говорю.

Наступило молчание, которое нарушил донесшийся до них голос Дангле:

- Это уж, милок, как ты пожелаешь, я весь день в твоем распоряжении.

Дверь в кабинет Алекса, где шел допрос, была открыта. Дангле откашлялся, улыбнулся и спокойно добавил:

- Я весь день в твоем распоряжении. Весь день и, может быть, всю ночь.

Мартине хотелось сказать, что Дангле и сам прекрасно справится, но Алекс сделал знак лейтенанту, что сейчас идет.

- Удачи тебе в Лионе, - сказал он ей с той же дружеской улыбкой, какую мог бы адресовать Виктору.

Ничего сексуального, вполне товарищеская атмосфера - и то хорошо.

Что могут делать три итальянца в финской бане? Этот вопрос задавал себе Федерико, смеясь в душе, когда брызгал водой на горячие камни. Вместе с паром их окутал аромат эфирных масел. Все-таки Марко здорово придумал. Федерико на мгновение ощутил себя вне времени. Они никогда не парились втроем, ни даже вдвоем с Марко. А жаль. Федерико порой заходил один в парилку, после того как ее покидал Лепек. Чтобы с потом удалить из себя усталость и зародыши своих будущих сомнений. Однажды он пришел в сауну, чтобы удалить из себя смерть Венсана Мориа. И она улетучилась вместе с алжирским эфирным маслом. Чудеса. Теперь это придется делать тысячу раз, до скончания времен. Что поделаешь.

Почему надо было ждать, когда их ясновидец ненадолго уедет в Лондон, чтобы им, своим же, воспользоваться его сауной? Почему «объятого дивным сном» всегда все воспринимают как настоящего хозяина «Корониды»? А их - как группку иммигрантов, разбогатевших, успешных, но все-таки иммигрантов? В конце концов, у Марко столько же акций «Корониды», сколько у Лепека.

Федерико глубоко вздохнул и вытянул ноги. Давно уже он не чувствовал себя так хорошо. Карла и Марко сидят напротив, расслабленные, рядом друг с другом. На них приятно смотреть. Она - красивая блондинка. У него - волевое лицо зрелого мужчины и тело юноши, в котором ни грамма жира. В костюме или прикрытый всего лишь банным полотенцем, Марко все равно выглядит королем. Теперь, в сауне, они с Карлой смотрелись почти как нормальная супружеская пара. Карла с утра не брала в рот спиртного. Это ей стоило определенных усилий. Сегодня день ее рождения. Ей исполнился тридцать один год. Марко сказал, что после сауны все отправятся в «Ла-Куччина».

Карла была любимицей деда. Марчелло Андрованди осыпал ее подарками. Дарил милые безделицы и дорогие красивые вещи. И даже драгоценности время от времени. А еще он ее одевал, потому что, как он говорил, ее родители хоть и с деньгами, но не имеют вкуса. Марчелло никогда не мелочился, часто повторяя, что бухгалтеры умеют это делать гораздо лучше его. Марчелло всегда говорил то, что думал, но он умел по-своему подойти к людям. Карлу он называл «моя маленькая красавица», говорил, что у нее локоны как у ангелочка и она великолепно читает стихи в школе. Федерико никогда не ревновал сестру, напротив. Ему хотелось, чтобы ее все любили, холили и хорошо одевали. Они вдвоем играли в показ мод, она давала ему платья, купленные Марчелло, они переодевались и хохотали как безумные. Однажды он даже сделал для нее из старой занавески платье феи. Карла была такая тоненькая, и ему тогда показалось, что в его распоряжении целая гора белого муслина. Результат его удивил. «Федерико, ты сделал мне потрясающее платье принцессы». Он-то знал, что это платье феи - ничего общего с принцессой, - но ему не хотелось ей противоречить. Карла была так довольна. Она всегда была неотъемлемой частью его жизни, так что он даже иногда спрашивал себя, не есть ли они одно и то же существо, только в разных ипостасях. Нет, он никогда не испытывал к ней ревность.

Мысль о том, что ей надо вернуться в Рим, освободив место для другой, была ему не по нутру. Они с Карлой мало разговаривали: незачем, они и так знали, что каждый думает. Она знала, что может рассчитывать на старшего брата. Ну почему ей выпало жить в эпоху, когда женщина уже не может целиком положиться на мужчину? Почему Карла не может быть прекрасной феей, жить подле мужчины, который бы ей покровительствовал, даже если между ними уже нет физической близости? Со старухой ведь тоже все не так просто. Она отдает Марко свое длинное и какое-то странное тело, но не желает отдавать свою умную голову, а Карла всегда и во всем такая, какая она есть. Хорошо бы старуха однажды показала ему, чем набита ее черепная коробка, чтобы Марко насытился до отвала и все они опять обрели бы покой. Царственный покой трех итальянцев в финской бане.

Откуда-то ниоткуда, из тумана, Марко достал маленькую серую коробочку, незаметно завернул в полотенце и с обворожительной улыбкой - если такая возможна при температуре окружающей среды выше шестидесяти градусов - протянул Карле. Та в нетерпении ее открыла. Там лежало великолепное кольцо. Карла, смеясь, надела его себе на палец, потом сняла и протянула Федерико, который притворился, что видит его впервые, хотя Марко утром кольцо ему показывал. Оправленный в золото зеленый камень в окружении четырех красных камней. Федерико оценивающе присвистнул, потом отдал кольцо сестре и стал ждать, что будет дальше. «Марко все тщательно подготовил. Только успевай за ним следить, он мешкать не любит, - размышлял Федерико. - Потом посмотрим, как все повернется, а то всегда можно будет устроить так, чтоб Карла вернулась в Париж. Или лучше самому уехать к ней в Рим».

- Карла, мы едем в отпуск, - просто сказал Марко.

- Правда?

- Я три года не был в отпуске, мне необходимо отдохнуть. И тебе тоже, дорогая.

- А куда мы едем?

- В Рим. Я хочу повидать родню, друзей.

- А когда?

- Ты поедешь первая, я присоединюсь к тебе при первой же возможности.

- Но, Марко…

- Ты поедешь, моя милая.

- Без тебя…

- Тебе необходимо развеяться. К моему приезду ты подрумянишься на солнышке, словно круассан. Уж тетушка о тебе позаботится. А я возьму долгосрочный отпуск. Часть времени мы проведем вдвоем в Италии. И может, останемся там навсегда, кто знает?

- Но, Марко…

- Ты поедешь, моя Карла.

- А Дани?

Тон вызывающий - ну прямо ракета, задержавшаяся на старте, готовая вылететь из своего банного полотенца. Федерико затаил дыхание. До этой минуты ему казалось, что сестра не особенно страдает в сложившейся ситуации. Запаслась терпением. Или смирилась с неизбежным. Усвоила главное правило: чтобы удержать Марко, надо дать ему возможность жить так, как он хочет. С тех пор как они обосновались в Париже, она не задавала вопросов в лоб, да еще таким тоном. И правда ведь, после отъезда из Рима ее истерики прекратились.

- Давай не будем сейчас говорить о Дани.

- Ты скоро приедешь ко мне, а, Марко?

- Скоро, обещаю.

Слава богу! Ракета оказалась всего лишь отсыревшей хлопушкой. Федерико подумал, что если Марко отправляет Карлу теперь, значит, он хочет, чтобы ничто не отвлекало его от дела. Он явно решил, что настало время заняться «спящим красавцем».

«Я не избавлюсь сегодня ни от усталости, ни от сомнений, - подумал Федерико. - Единственное, на что я сейчас способен, - это радоваться».

27

Мартина Левин прибыла в Лион-Перраш в 16.37 и, взяв такси, поехала в квартал Жерлан. Лаборатория Мерьё П-4 располагалась на авеню Тони-Гарнье, в здании из стекла и стали, которое на первый взгляд казалось прозрачным. Левин знала, что в действительности это не так. Здание представляло собой неприступную крепость с пуленепробиваемыми и взрывоустойчивыми стеклами. Рашид Тара пояснил, что в П-4 охрана осуществляется на максимально высоком уровне, поскольку лаборатория занимается изучением самых опасных из существующих в мире вирусов, в частности, возбудителей геморрагических лихорадок Ласса и Эбола. Разделительные камеры обеспечивают лаборатории полную герметичность. Отходы сжигаются при высокой температуре, а персонал работает в скафандрах, оснащенных автономными аппаратами подачи воздуха. Сотрудники лаборатории обязаны принимать феноловый душ после каждого выхода наружу. Кроме того, все они обучены тому, как вести себя в случае возможного нападения террористов.

Выйдя из такси, Мартина некоторое время осматривала здание. Логика нормального поведения в подобной ситуации подсказывала, что ей следует прийти на проходную и сказать, что ей необходимо переговорить с Люси Мориа. Она назовет себя, предъявит удостоверение офицера полиции. Ее данные занесут в компьютер: фамилия, имя, место работы, цель и время визита. Вдова Венсана Мориа крайне холодно и кратко говорила с ней по телефону. Стало быть, нужно действовать иначе, найти какой-то более тонкий подход. Левин достала из сумки мобильник.

- Люси Мориа!

Все тот же решительный голос. Левин в том же тоне представилась:

- Капитан Мартина Левин, парижская криминальная полиция. Я только что приехала в Лион.

Вздох на том конце линии и молчание.

- Мадам Мориа?

- Да, я вас слушаю.

- Мне необходимо с вами увидеться. Я сейчас нахожусь возле вас.

- Мне нечего вам сказать сверх того, что я уже сказала сегодня утром.

- Об этом судить полиции.

- Венсан погиб более трех лет назад и…

- И все-таки нам есть о чем поговорить.

- У меня нет времени.

- Постарайтесь найти.

- Мне бы хотелось, чтобы меня оставили со всем этим в покое.

- Мадам Мориа, я предпочитаю не афишировать свой приезд.

- И что из этого следует?

- У вас есть выбор: или в обстановке полной секретности выпить кофе с женщиной, которая совершенно не похожа на полицейского, или же я нагряну к вам официально, переполошив всю вашу П-4 в полном составе. Что вы предпочитаете?

Вновь молчание, затем чуть смягчившимся голосом Люси Мориа проговорила:

- Хорошо, я иду. Но наберитесь терпения. Отсюда не так-то просто выйти.

- Я терпеливая.

Люси Мориа была невысокой, кое-как причесанной брюнеткой, почти без макияжа и с явно встревоженным видом. Черная кожаная куртка, гавайская рубашка, джинсы. Шла она быстро, засунув руки в карманы, однако Левин заметила, что она внимательно осматривает улицу, и, похоже, не только из-за интенсивного дорожного движения. Не поздоровавшись и даже не кивнув слегка головой, Люси Мориа сухо спросила:

- Куда пойдем, капитан?

В слове «капитан» прозвучала ироническая нотка. Люси словно говорила: «Легавые, вояки, фашисты всех мастей, - в мешок бы вас да в воду».

- В какое-нибудь кафе, как вы полагаете?

- Давайте в первое попавшееся.

Первое попавшееся кафе оказалось заведением спокойным. Атмосфера ретро - интересно, подлинная или только видимость? Пол, сложенный из старых цементных плит, был посыпан опилками, а официант, облаченный в длинный темный фартук, курил сигареты «житан». Однако из радио неслась какая-то очень быстрая мелодия и явно не Шарль Трене. Алексу бы здесь понравилось.

Они сели за столик, и Левин сразу же заказала два кофе-эспрессо. Лицо у Люси Мориа было непроницаемым, глаза подвижными, но холодными.

- Итак? - спросила она нарочито спокойным тоном.

- Мадам Мориа, я буду с вами откровенна, поскольку так же, как и вы, не могу терять время. В Париже убит ученый. Поль Дарк. Нет ни следов взлома, ни отпечатков, ни свидетелей. Единственное, что нам известно, это что он работал с двумя людьми. Они тоже мертвы. Патрисия Креспи, научный сотрудник Комиссариата по атомной энергии, до этого работавшая в «Корониде», и ваш муж.

- И что вы хотите узнать?

- Прежде всего, знали ли вы Поля Дарка?

- Ответом будет «нет».

- Ваш муж говорил вам о нем?

- Никогда.

- Почему вы так уверены?

- Потому что фамилию Дарк легко запомнить.

- А Креспи?

- Эта фамилия мне тоже ничего не говорит.

- Ваш муж занимался животными ядами?

- Да.

- Убийца Дарка называет себя Коброй.

- Допустим.

- Ваш муж погиб в автокатастрофе?

- Это установленный факт.

- А вы-то сами в этом уверены?

- Что вы хотите этим сказать?

- У вас никогда не возникало сомнений?

- Венсан потерял управление потому, что спустило колесо, а он ехал очень быстро по скоростному шоссе в Бретани. Он попытался выровнять машину, но на полной скорости врезался во встречную. Все погибли.

- Вы говорите об этом так, будто вас это уже не трогает.

- Я имею обыкновение держать свои чувства при себе.

- Вы человек крепкий, это видно. Мне кажется, большинство ученых именно такие, нет? Рациональные люди, умеющие сохранять спокойствие. К тому же в П-4 вас ведь обучают владеть собой в экстремальной ситуации. Или я ошибаюсь?

- Нет, не ошибаетесь. Но к чему вы клоните? И пожалуйста, не надо говорить обо всех ученых вообще. А я не стану высказываться вообще о полиции.

- Хотелось бы мне знать, до конца ли Дарк и ваш муж оставались спокойными?

- Спокойными?

- Да, когда они почувствовали приближение смерти. Медленное - в случае с Дарком и очень быстрое - в случае с Мориа.

Люси сидела скрестив руки, с непроницаемым лицом и не притрагиваясь к кофе.

- Я знаю, что вам страшно. А если женщина вашего склада испытывает страх, то у нее есть для этого основания.

- Я не могу помешать вам думать все, что вам угодно, капитан.

- Значит, вы полагаете, что мы на этом и закончим?

- Как, простите?

- Ну, вы пойдете к своим вирусам и я вернусь в Париж?

- Делайте как хотите.

- Вашему мужу угрожали?

- Не думаю, нет.

- Вашему мужу угрожали и вы боялись этих угроз, так ведь?

- Мой муж никогда не говорил мне ни о каких угрозах.

- В машине находилась канистра с бензином.

- Но ведь колесо же не от этого спустило.

В это мгновение зазвенел мобильник Люси Мориа, лежавший в заднем кармане ее джинсов. Она ответила. Последовал короткий разговор с коллегой, настойчиво просившим ее вернуться к работе. Люси невозмутимым тоном сообщила, что она у «Папаши Пикрата» и придет через несколько минут. Левин подождала, пока она закончит говорить, и спросила:

- Ваш муж был человеком предусмотрительным?

- Как, простите?

- Я о канистре с бензином. Мне надо кое-что прояснить.

- Скорее да. Что необычного в том, чтобы иметь запас бензина в багажнике?

- Вы опознали тело?

- Да.

- И что?

- Не понимаю.

- Тело вашего мужа можно было узнать, мадам Мориа?

- Оно… обгорело до последней степени. Но была машина, бумаги в ящичке, обручальное кольцо. И потом, эта поездка была спланирована заранее.

- Что он собирался делать в Бретани?

Тут Левин уловила легкое замешательство в карих глазах Люси Мориа.

- У его родителей дом в Оре.

- Катастрофа произошла вечером в пятницу. Он ехал на уик-энд?

- Да.

- А вы?

- Я должна была к нему приехать.

- Почему вы не поехали вместе с ним?

- У меня было много работы.

Тон уже не такой уверенный. Люси Мориа - человек прямой и любящий ясность. Ей трудно лгать. Так часто бывает, когда расспрашиваешь людей. Большинство лгать не любят. Говорить «да» и «нет» - это просто. Лгать гораздо трудней, в особенности когда уже кое-что присочинил и надо продолжать в том же духе, пуская в ход весь свой талант, чтобы не запутаться.

- Вы в этом уверены?

- У меня всегда много работы.

- Каким образом вы собирались ехать в Бретань?

- Поездом.

- У вас есть дети?

- Да.

- Сколько?

- Дочь.

- Сколько ей лет?

- Восемь.

- Почему она не поехала с отцом в машине? Сразу после школы, чтобы осталось побольше времени на отдых? Вы работали, значит, она была для вас только помехой.

- Поезд не так утомителен.

Люси Мориа посмотрела на часы, положила два кусочка сахару в уже остывший кофе и разом выпила его. Приподнявшись, она сказала:

- Спасибо за кофе.

- Мы возьмем еще, - ответила Левин, удерживая ее за руку.

- Навряд ли.

- А я вам говорю, что мы сейчас закажем еще кофе.

- Меня ждет коллега.

- Я знаю.

- Ничто не помешает мне уйти.

- Помешает страх, помните? Если вы уйдете, не ответив на все мои вопросы, я устрою скандал в П-4. Вы знаете, голос у меня запоминающийся.

- Ничего я не знаю.

- Может быть, но вы солгали мне про уик-энд в Бретани. И эта маленькая ложь не дает мне покоя. Ваш муж ехал не с вами. Он ехал к кому-то, не так ли? К кому?

- Я не знаю.

Люси Мориа опять села и бесстрастным взглядом уставилась на Левин. Мартина на какое-то время замолчала в ожидании. Она развернула маленькую плиточку темного шоколада, который полагался к кофе, и съела ее. Потом съела шоколад Люси Мориа.

- Ну так что?

- Клянусь вам, я не знаю.

- Вы плохо жили с мужем?

- Ни хорошо, ни плохо.

- Он хотел уйти от вас?

- Ну, этого я уже никогда не узнаю.

Левин спиной ощутила сквозняк и увидела, что Люси Мориа немигающим взглядом смотрит куда-то поверх ее плеча.

- Эй, Люси! Что ж ты делаешь, дружочек? Тебя все ждут в конференц-зале!

- Сейчас иду, Давид.

- Ты меня представишь?

- Мартина Левин. Подруга. Она в Лионе проездом.

- Здравствуйте, мадемуазель.

- Здравствуйте. Моя фамилия действительно Левин, но я полагаю, что ваша работа подождет.

- Вот как?

- Нам с Люси нужно очень много сказать друг другу. И вовсе не потому, что я подруга - мы только что познакомились, и я из уголовной полиции.

- У тебя правда все в порядке, Люси?

- Да, подожди меня на улице, Давид. Я сейчас.

Как только коллега вышел из кафе, она сказала:

- У моего мужа есть брат. Антонен. Он живет в Ла-Гаренн-Коломб, улица Сарторис.

- Надеюсь, с ним разговаривать интересней, чем с вами.

- Он часто мне звонит. И всегда говорит о Венсане. Я думаю, что между ними что-то произошло, что-то непонятное.

- Вы так считаете? И это все?

- Я ничего не знаю. Действительно ничего. Но с Антоненом… будьте помягче. Он нездоров. И хромает.

- Я не изверг.

Люси Мориа одарила ее взглядом, которого она ожидала: «Все вы фашисты, и всех бы вас куда подальше».

Левин оплатила счет и вышла из кафе. На улице она поравнялась с Давидом, тот стоял возле автобусной остановки и курил. Он неприветливо взглянул на нее.

- До свидания, Давид, - сказала она ему.

Он не ответил. Миллионы французов терпеть не могут полицейских, подумала Мартина, но готовы забыть об этом, когда у них свистнут их драндулет.

- ДО СВИДАНИЯ, ДАВИД! - не оборачиваясь, прокричала она.

Левин взяла такси и попросила отвезти ее на вокзал.

28

Было очень холодно. Такая стужа, судя по всему, надолго. Солнце едва пробивалось сквозь серую толщу облаков. Дом, который интересовал Мартину, представлял собой маленький особнячок из кавернозного известняка - на улице Сарторис, да и в других местах она видела много таких домишек. Палисадник был несколько запущен, но тем не менее выглядел вполне прилично. Антонена Мориа не было дома. Левин положила шлем в багажник мотоцикла и принялась ждать, усевшись на край тротуара, предварительно подстелив себе старый номер «Франс-Суар» - газеты, буквально заполонившей их офис в Париже и так кстати оказавшейся здесь в мусорном ящике. Очередное безмятежное раннее утро в Ла-Гаренн-Коломб, однако за час с небольшим, пока Мартина сидела на тротуаре, кое-что все-таки произошло: соседка из рядом стоящего дома постучала в дверь Мориа. Вид у нее был измученный. На поводке она держала большую собаку.

Мориа наконец-то появился. Без сомнения, это был он, потому что человек хромал. Худощавый. Его левая нога существовала как бы отдельно от него самого и двигалась рывками. Она волочилась по дороге, словно желая покинуть своего хозяина, типа лет сорока, светловолосого, полысевшего, с ничего не выражающим лицом усталого ястреба или потрепанной совы. Соседка его поджидала. Она стремительно направилась к нему, таща за собой собаку, и попутно бросила взгляд на Мартину, дабы показать ей, что она ее приметила, эту мотоциклистку, от которой можно ждать чего угодно, хоть в данный момент она и сидит праздно на краю тротуара. Соседка громко объявила Мориа, что не может больше держать собаку у себя. От нее сильно пахнет и много шума по ночам. Ее надо либо поместить в приют для собак, либо отвести к ветеринару. Левин не слышала, что именно Мориа ответил соседке, сунувшей ему в руку поводок и уже направившейся к себе. Напоследок окинув Мартину взглядом черных глаз, женщина захлопнула за собой дверь.

- Месье Мориа, подождите!

Мориа обернулся и несколько секунд смотрел на Мартину. Потом глаза его округлились, и он вместе с собакой скрылся за калиткой. «Очень уж проворен для хромого», - подумала Мартина, устремляясь за ним. Послышался шум запираемой на замок двери. Мартина принялась барабанить по ней кулаком, требуя, чтобы он открыл. Ей не хотелось кричать «Полиция!», чтобы не растревожить Мориа еще больше. Подождав немного, Левин спустилась по пандусу, ведущему в гараж. Дверь гаража не была заперта, и Левин вошла внутрь. Вынув из кармана куртки фонарь, она отыскала лестницу и бесшумно поднялась по ней.

Он ждал ее наверху, за приоткрытой дверью. Послышался легкий шум, вызванный резким движением, большая серая дубинка метнулась у нее над головой. Мориа с криком бросился на Мартину. В руках он держал бейсбольную биту.

Левин позволила отбросить себя на лестницу, однако, сгруппировавшись, упала не назад, а на бок. Проворно встав на колено, она ловко ухватилась за биту и изо всех сил дернула ее. Мориа упал поперек лестницы, выпустив биту из рук. Левин отбросила ее, выхватила из висящей на поясе кобуры «вальтер» и прицелилась в Мориа. Сердце у нее выпрыгивало из груди. Ноги были ватные. В боку она чувствовала боль. Ей вспомнился почти нежный голос Люси: «Будьте помягче с Антоненом. Он нездоров. И хромает».

Тяжело дыша, Левин приказала:

- Встать! Полиция!

Антонен поморщился, но остался лежать. Мартина легонько пнула его в бедро:

- Я сказала, поднимайся!

Он подполз к стене, оперся на нее спиной и с большим трудом встал. Лицо у него было белое, глаза влажные.

- Я не боюсь смерти, - проговорил он.

Левин, подождав, пока у нее восстановится дыхание, сказала:

- Интересная особенность. А почему?

- Потому что я ее видел.

- Ну и какая она? Клёвая?

- Она не такая, как о ней думают.

Сказав это, он облегченно вздохнул и опять рухнул на пол. У него был вид человека скорее сломленного, чем безумного. «И не столько из-за той маленькой стычки, что произошла между нами, сколько из-за ежедневных дерьмовых неприятностей, которых у него наверняка уйма», - подумала Мартина, представив себе раздраженное лицо соседки. И сразу вспомнила о собаке: эта огромная псина куда-то подевалась. А потом Мартина услышала царапание снизу в одну из дверей и тревожное повизгивание. Мориа запер собаку в ближайшей комнате. Чтобы выглядеть менее грозно, Левин уселась на ступеньку и положила руку с пистолетом себе на бедро. Она почувствовала запах Антонена Мориа. «Этот любитель бейсбола не мылся целую вечность».

- Вчера я встречалась в Лионе с твоей невесткой. Она говорит, что ты кое-что знаешь о Венсане.

Он остановил на ней взгляд - не злой, скорее напоминающий взгляд ночной встревоженной птицы.

- Я не мог видеть Венсана там, внизу, - медленно проговорил он.

- Где это, внизу?

- В стране мертвых.

Он довольно четко выговаривал слова. Его дыхание сделалось ровным, он расслабился. У Левин возникло ощущение, что перед ней не умалишенный, а человек, переживающий какой-то свой, личный, кошмар и потерявший контакт с действительностью.

- Почему ты не мог его видеть?

- Тогда он еще не умер. На самом деле я умер раньше него.

- Что ты такое говоришь, Антонен? Мне кажется, ты в полном порядке. Вообще-то мертвецы не нападают с битой на полицейских.

- Я это сделал впервые.

- Что «это»?

- Начал драку. Я купил биту в универсаме.

- А почему ты начал драку?

- Почему?

- Да, почему ты напал на меня?

Он пожал плечами. Она продолжала допытываться:

- Ты кого-то боишься?

- Нет. Не боюсь.

- Тебе угрожали?

Он отрицательно покачал головой.

- Тогда почему, Антонен?

- Из-за собаки. Я не хочу, чтобы ей причиняли зло.

- А для чего мне причинять ей зло?

- Потому что я видел вас. Внизу.

- Внизу? В гараже?

- Нет. Внизу. В Преисподней.

Она на мгновение задумалась. Он как-то странно произнес «в Преисподней». Голосом каким-то… торжественным.

- Преисподняя, внизу, страна мертвых - что всё это такое?

- Это то, где вы были.

Мартина вздохнула. Ей придется провести здесь больше времени, чем она рассчитывала. Она сосредоточилась, чтобы не упустить ни малейшей детали, и продолжала:

- Я тоже была мертвой?

- Нет. Не мертвой, но в опасности. Смерть кружила вокруг вас. Внизу всегда так. Есть те, которые мертвы, и те, которым смерть угрожает. Если бы никто ничего не сделал, вы бы умерли.

- А ты, что ты там делал?

- Я… я хотел умереть. Мне надоело. Это было так давно. Но ничего не получилось.

- Так. Вернемся к Венсану. Люси говорит, что ты часто звонишь ей и говоришь о брате. Почему?

- Мне необходимо звонить. Я ничего не могу с собой поделать.

- Но у тебя ведь есть какая-то причина, Антонен. Подумай немного, ну? Почему ты звонишь Люси и говоришь с ней о Венсане?

- Мне кажется, что я грущу из-за брата.

- Грустишь, потому что он умер, это нормально.

- Особенно потому, что мы расстались в ссоре.

- А кто затеял ссору, он или ты?

- Я.

Теперь он откинул голову назад и выглядел совсем смирным. Мартина ждала, когда он заговорит вновь.

- Я хочу, чтобы он знал, что я больше не сержусь.

- Ты скажешь ему в день, когда вернешься в страну мертвых.

- Это невозможно. Слишком поздно.

- Почему?

- Там есть много стран. Я попаду к тем, кто хотел умереть или встретил насильственную смерть. Как вы, когда вас хотели убить. А Венсан умер от несчастного случая. Он там, куда я никогда не смогу попасть.

- Я так не считаю. Я думаю, что твоего брата убили. Значит, он ждет тебя в стране тех, кто умер насильственной смертью. Это точно.

Антонен поднял голову. В его взгляде появилось что-то новое: подлинный интерес. Он поднялся и предложил пройти в кухню. Мартина поднялась по лестнице пятясь, держа пистолет в расслабленной руке. Она посторонилась, давая пройти Мориа. Он хромал не больше прежнего. Левин почувствовала облегчение. Он прямиком направился к холодильнику, открыл его и взял бутылку с розовым вином. Достал из шкафчика два стакана, наполнил их и пригласил Мартину сесть напротив него. Она взяла стакан, но предпочла остаться стоять, прислонившись поясницей к раковине.

Собака в соседней комнате принялась еще сильнее царапаться в дверь и поскуливать,

В кухне все было старым, но более или менее чистым. Никакой грязной посуды. На плиточном полу лежала подстилка в клетку и стояла миска с остатками воды. Стойкий запах псины почти заглушал кислый запах, исходивший от Мориа.

- Вы уверены в том, что говорите о моем брате?

В лице Антонена - отблеск надежды. И явные признаки алкоголизма. Он разом осушил свой стакан и налил еще.

- Если ты видел меня в стране мертвых, то понимаешь, что я много чего узнала там.

- Да, как и я. Значит, я увижу Венсана?

- Конечно, увидишь. Только ты должен мне кое-что сказать в обмен на то, что узнал от меня.

- Хорошо, что?

- Скажи мне, почему ты на него рассердился?

- Я хотел… умереть, но…

- Но?

- Венсан заставил меня жить.

- Он пошел искать тебя в страну мертвых, так?

- Нет. Он оставался среди живых.

«Тяжело», - подумала Мартина. Мориа, сжимая в руке стакан, двигал его то вправо, то влево. Собака царапала дверь, по-видимому, она собиралась проделать в ней дыру. Левин застыла в ожидании.

- Нет, нет, это не то, не то, - наконец проговорил Мориа.

- Что, не то?

- Я был между двух миров, и он мне что-то дал, чтобы меня вернуть. Но мне было хорошо в стране мертвых. Я не хотел возвращаться. И я не боялся. Даже реки не боялся, в которой вода жжет, словно кислота.

- Венсан что-то дал тебе?

- Да.

- А что это было, Антонен?

- Я не знаю.

- Но у тебя, наверное, есть какое-нибудь предположение?

- Нет. Он дал мне что-то, и разум ко мне вернулся. Я пошел обратно. Смерть отпустила меня.

- Он дал тебе какой-то предмет?

- Нет, Венсан заставил меня принять что-то.

- Заставил… что-то выпить?

- Я не знаю, как он это сделал.

- Он сидел у твоей постели и ухаживал за тобой?

Антонен покачал головой и повторил, что не знает.

- Это Венсан тебе сказал, что он заставил тебя вернуться?

- Да.

- Когда ты проснулся?

- Я уже не помню, как это было.

- А что он дословно тебе сказал?

- Он сказал: «Я вернул тебя к жизни, Антонен».

- И все?

- Да, все.

- Ты уверен?

- Я так думаю, но… В голове у меня было пусто, я уже ничего не знал. Я как сейчас вижу лицо Венсана в тот момент, слышу, что он мне говорит, но потом…

Он замолчал, взгляд его снова сделался отсутствующим. Мартина тихонько взяла у него из рук бутылку и попросила сосредоточиться.

- Я был… зол.

- Почему?

- Потому что он заставил меня…

- Заставил что сделать?

- Вернуться.

- Из страны мертвых - так ты мне сказал?

- Да. А потом… потом мы с Венсаном больше не виделись. Потому что я был зол. Я не хотел его видеть. Дурак! А потом он умер. Погиб при несчастном случае на дороге. Люси позвонила мне и сообщила.

- Я ведь объяснила тебе, что это не был несчастный случай.

- Да, правда, вы говорили.

- Кто-нибудь испытывал к нему неприязнь?

- Я не знаю.

- Когда Венсан дал тебе что-то, ты находился в больнице?

- По-моему, да. Я был в белой комнате, лежал в постели. Я слышал шум каких-то машин и чей-то шепот. В голове у меня были кошмары. Но я оживал, я знал, что оживаю.

- Что это была за больница?

- Не помню.

- А Люси, она была там?

- Я не помню, чтобы Люси была в той белой комнате. Я вижу только лицо Венсана. Доброе лицо Венсана. И голос его слышу: «Я вернул тебя к жизни, Антонен». Он так прямо и сказал. А я рассердился. Я не хотел возвращаться. Нет, я не хотел сюда возвращаться.

Левин провела еще много времени у Антонена Мориа, но ничего нового не узнала. Его рассказ, по сути, вертелся вокруг одного и того же: попытка самоубийства, страна мертвых и множество лиц там, воскрешение, злость на Венсана, несчастный случай.

Выйдя из особнячка, она записала все, что узнала от Мориа, кроме рассказа о ней самой: о том, что он видел ее лицо в потустороннем мире, среди тех, кого смерть еще… не настигла. Лицо между двух миров. Не принимая этого всерьез, Левин тем не менее произвела небольшой расчет: ее заточение имело место зимой 1995 года, Венсан Мориа погиб три года назад, но когда же произошел несчастный случай или самоубийство Антонена?

«Если б никто ничего не сделал, вы бы умерли. Я видел вас там, в преисподней».

«В первый раз, - подумала она, - я выпуталась сама. Во второй Вокс убил бы меня, если б Алекс не пришел мне на помощь. Неужто Антонен Мориа завсегдатай в стране смерти? Наведывается регулярно к своим старым друзьям, мертво-живым, и узнает у них новости о тех, кто должен к ним переселиться?» Левин улыбнулась. Несколько раз глубоко вдохнула холодный влажный воздух. Он был приятнее, чем атмосфера особняка. Или страны мертвых.

Левин вернулась на Набережную. В результате ее падения с лестницы «кавасаки» показался ей многотонным грузовиком.

Антонен Мориа выпустил из комнаты собаку, налил ей полную миску воды. Она с жадностью принялась лакать.

- Женщина, которая приходила ко мне, сказала, что я увижу Венсана. Знаешь, у нас сегодня счастливый день.

Собака завиляла хвостом, подошла к хозяину, чтобы тот ее погладил, потом улеглась на подстилку. Положив коричневую морду на рыжие лапы, она уставилась на хозяина.

- Цербер, в стране мертвых что-то происходит. Сторож, ты его знаешь, тот, из Преисподней, человек в черном, который уводил тебя! Он представляет силы зла, это точно. А эта женщина, которая приходила, она, я думаю, наоборот. Я сначала с ней боролся, а потом я понял. Она пришла из страны мертвых, она уже один раз сражалась, чтобы вернуться оттуда. Это воительница.

Цербер не сводил глаз с хозяина. Антонен, немного подумав, продолжал:

- Борьба Добра со Злом никогда не прекращается, и нас, маленьких людей, треплет, словно ветки в бурю. И вот я, та самая ветка на ветру, я сказал этой женщине кое-что такое, что может ей помочь.

Хвост Цербера качался, словно баланс в хорошо смазанном часовом механизме. Пёс радостно тявкнул, прежде чем зарыться мордой в теплую пахучую подстилку.

- Но ей трудно придется с тем, из Преисподней! И еще не факт, что она победит. Может быть, она вернется в страну мертвых навсегда.

- Уаф, - ответил Цербер с подстилки.

- А пока соседка не хочет больше держать тебя в своем доме. Значит, нам надо спрятаться. Эй, Цербер! Что ты скажешь на то, чтоб нам с тобой поехать повидать Люси в Лион? Говорят, это красивый город.

- Уаф!

- Ты, Виктор, чуть не умер, а страх смерти почему-то у меня.

Алекс Брюс стоял возле кровати, которую он уже возненавидел, и поглаживал пальцы левой руки Виктора, свободной от каких-либо проводков.

- Ты слышишь меня?

Брюс находил, что его друг выглядит как обычно. Пластмассовые трубки-змеи ничуть его не беспокоят. Аппарат слегка помогает дышать. Снаружи доносится гул машин.

- Сегодня утром я вместе с Седриком Дангле пытался заставить говорить одного бугая, и мне вдруг сделалось как-то паршиво. Этот тип вел себя так, словно мы кучки мусора у него под ногами. У меня возникло желание заехать ему кулаком в морду. Я вышел из комнаты и налил себе кофе из автомата. Потом пошел покурить на улицу. Потом отправился в ресторан «Бокер» выпить еще кофе, настоящего. Вышел оттуда, сам не знаю почему взял такси, и вот я здесь. Виктор, я и не подозревал, что боюсь смерти. Мне казалось, что я время от времени могу гулять по ее территории. Мысленно разговаривая с девочками. Я говорил себе, что это из уважения к смерти и что я должен так поступать. Но у меня впечатление, что там, на той мрачной территории, что-то бьется и хочет меня всосать. Через… долгий поцелуй. Вечный поцелуй. Понимаешь? Пошевели пальцем, если понимаешь! Большим, указательным, любым. Ну же, старик! Чуть-чуть пошевели пальцем, чтобы я видел.

Тело Виктора было так же неподвижно, как и его очки на столике рядом с фотографией детей. Чтобы увидеть, как размеренно поднимается и опускается его грудная клетка, надо было подойти к нему совсем близко.

- А еще я бросил Мартину, я тебе уже говорил. Но иногда я ловлю себя на том, что хочу ее. Очень хочу. Я тут как-то спал с рыжей девахой. А утром пожалел об этом. Ну не этому женоненавистнику Фреду Геджу мне все это рассказывать? Виктор, ты слышишь меня?

Словно привлеченный посторонним запахом, дверь в палату открыл врач с дежурной улыбкой на лице, и Брюс тут же машинально ответил ему такой же улыбкой, отстранившись от Шеффера и скрестив руки на груди. Врач бодро заговорил о выздоровлении Виктора, о его возвращении к норме. У врача был марсельский акцент, придававший еще больше убедительности его оптимистическим речам. Брюс молча слушал.

Время поджимало, Брюс попрощался и направился к выходу. Идя по коридору к лифту, он заметил, что плиточный пол в больнице блестит от света неоновых ламп. Кажется, что идешь по воде. У них в полиции пол покрыт черным линолеумом, который меняют не чаще, чем один раз в пятьдесят лет. Некоторые полагают, что это успокаивает нервы. И не упускают случая об этом сказать. Все тот же идиотский метод заговаривания проблем.

Выйдя из больницы, Брюс поднял глаза к серому, свинцовому небу. Солнце, казалось, исчезло навсегда, подул сырой ветер. Брюс поежился. Проходя через ворота, он дружески кивнул привратнику. Остановился на краю тротуара, чтобы закурить. Он мысленно увидел себя в постели с Мартиной, он обнимает ее, их дыхания смешиваются, он как молитву повторяет ее имя: Мартина, Мартина, Мартина. Он бы мог говорить «Левин, Левин, Левин», ее фамилия похожа на имя.

Он позвонил ей на мобильник. Отключен. «Вам». Ты шутишь, Мартина. Тебе плевать на меня, Левин. Брюс убрал мобильник и остановил такси, чтобы ехать на Набережную. Через несколько минут, в дороге, мобильник зазвонил. Еще не ответив на звонок, он уже знал, что это не она.

- Брюс?

- Да, шеф.

- Мне только что звонили из лаборатории П-4 в Лионе. Что у вас там еще за ерунда?

- Какая ерунда, шеф?

- Похоже, Левин взяла за горло одну из сотрудниц лаборатории.

- Поступила официальная жалоба?

- Нет, просто позвонила дама, которая оказалась директрисой этой самой П-4. Я же вас предупреждал, что не хочу никакого шума.

- Там у них возникли проблемы, что ли?

- Этого я не знаю.

- Есть ведь просто любители жаловаться по телефону.

- Да, но среди них редко встречаются директора исследовательских центров. К тому же известных на весь мир. Разберитесь-ка, что там произошло.

- Хорошо, шеф.

Левин, сидя за компьютером, составляла отчет о показаниях Люси и Антонена Мориа, когда вошел Брюс. Она перестала печатать, взглянув на его лицо: непроницаемое, заперто на замок.

- Что случилось, Алекс?

- Дельмону звонила директриса П-4, из Лиона.

Она выдержала его взгляд, изобразила на лице мину, означавшую: «Ну и что?»

- Она утверждает, что ты замучила расспросами одну из их сотрудниц.

Брюс закрыл за собой дверь, прислонился к ней и продолжал:

- Что произошло?

- Это ты мне скажи, что произошло.

Он говорил сдержанным тоном. Каким обычно беседовал с «клиентами». Мартина сглотнула слюну и вспомнила разумные советы, которые давал ей учитель кун-фу: контролируй свои эмоции, управляй ими, Мартина. Но иногда и пальнуть не мешает.

- Неправда это, - ответила она. - Я задавала ей вопросы, вот и все. И притом конфиденциально. Все-таки это был полицейский допрос, а не светская беседа. Но я уверена, что претензии идут не от Люси Мориа. Она не заинтересована в том, чтобы раздувать скандал.

- Тогда от кого?

- От одного кретина.

- Поподробней, пожалуйста.

- Сотрудник Люси Мориа, которого встревожило ее отсутствие на рабочем месте. ОН обращался со мной пренебрежительно. Я его легонько так поставила на место.

- То есть как?

- Да в общем-то никак.

- Тогда почему директриса исследовательского центра такого масштаба звонит шефу из-за какого-то пустяка?

- Черт возьми, я и сама не знаю.

- Извини, но мне этого объяснения мало.

- Он, поди, разнервничался и наговорил ей невесть что. Это бывает.

- Ага, бывает, значит.

- Я, Алекс, офицер криминальной полиции. И я знаю, что делаю и с кем.

- Не уверен, Мартина. Это отдел расследований, а не борьбы с бандитизмом. Если тебе хочется играть в ковбоев, играй в другой бригаде.

- Алекс, не взваливай на меня ответственность за то, что случилось с Шеффером.

- Это ты о чем?

- Ты прекрасно меня понял. Мы втроем распутывали дело Вокса, а пострадал один Виктор. Мне очень жаль Виктора. Не меньше, чем тебе, поверь.

- Мне странно это слышать, ты ведь ни разу не проведала его в больнице.

- Я ненавижу больницы и не понимаю, чем ему может помочь мое присутствие. Это ты примешиваешь чувства туда, где они совершенно ни к чему. Да, у нас не борьба с бандитизмом, согласна, но мы и не отряд бойскаутов.

Брюс молчал какое-то время, потом вышел из кабинета, спокойно закрыв за собой дверь. Поразмыслив немного, Левин решила доделать отчет. Закончив работу, она взяла куртку, шарф, мотоциклетный шлем и направилась в кабинет своего начальника. Постучавшись, вошла. Алекс Брюс стоял у окна и смотрел на Сену или еще на что-то. Он повернул к ней каменное лицо. Она положила отчет в его потрепанную кожаную папку и, ни слова не говоря, вышла.

Алекс Брюс ждал у окна. Ему хотелось посмотреть, как она выедет на мотоцикле, хотелось убедиться, что даже в гневе она водит правильно. Вскоре он увидел ее худощавую фигуру в серебристом шлеме. Мартина проворно выехала на улицу. Проворно и плавно. Брюс подумал о том, что из-за этой истории с П-4 у Дельмона появятся все основания для того, чтобы перевести Мартину Левин в другую группу, даже в другую бригаду. В любые мечты обязательно вклинится политика. «А я не люблю политику, вот в чем дело», - подумал Брюс, садясь за стол, чтобы прочитать отчет Левин.

В какой-то момент он оторвал глаза от текста. Он понял, почему был суров с ней. И Дельмон тут ни при чем. Все дело в нем. Это сидело у него голове. Он злился на самого себя за то, что испытывал потребность позвонить ей, когда ему было плохо. Брюс сам себе улыбнулся, прежде чем вновь углубиться в чтение. Если б он был действительно подавлен, он бы так здраво не рассуждал. «В теперешних обстоятельствах это уже хорошо, а Виктор? Пошевели пальцем, если можешь».

29

Я находился между двух миров, и он дал мне что-то, чтобы вернуть меня. Но мне было хорошо в стране мертвых. Я не хотел возвращаться.

Бред - весь этот допрос Антонена Мориа, проведенный Мартиной Левин. Просто бред.

Брюс был скуп на выражения. Он не любил разбрасываться сильными определениями, заполонившими сегодняшнюю речь: все-то у нас «безумное», «поразительное», «тошнотворное», «сногсшибательное», «несуразное», «чудовищное», «сумасшедшее» и тому подобное.

Но другого слова, кроме как «бред», он не мог подобрать для этого отчета. Ну еще «бредовый».

Брат ученого Венсана Мориа - случай клинический. Псих на свободе. Тип, стукнутый новым тысячелетием. А Мартина Левин все это записала со всеми подробностями. Прямо сцены из плохого спектакля. Еще к тому же тип пожелал ее отдубасить, вооружившись бейсбольной битой. Мартина обезвредила агрессора как истинная воительница, чего и следовало ожидать - Брюс живо вообразил себе эту сцену, - и в конце концов позволила ему наговорить кучу всякой ахинеи. В довершение всего она оставила Мориа на свободе. Брюс также подозревал, что она проникла в особнячок на улице Сарторис посредством взлома, хотя в отчете об этом не было ни слова.

Каждый, у кого имеется хоть капелька здравого смысла, расценил бы этот документ как еще один довод «за» в «обвинительном акте», который должен был лечь на стол Матье Дельмону. Однако Брюс, не торопясь, прочитал отчет второй раз. Потом положил на свою сафьяновую папку и задумался. Наконец отыскал телефон центра Мерьё П-4 в Лионе и позвонил Люси Мориа. Он объяснил, что является начальником капитана Левин и что директор П-4 пожаловалась шефу бригады криминальной полиции на методы, которыми действовала капитан Левин. Люси Мориа ответила, что предпочла бы ему перезвонить, сославшись на то, что ей нужно закончить работу, и попросила дать ей номер его телефона. Брюс согласился и стал ждать. Если у Антонена Мориа галлюцинации, подумал он, то у Люси Мориа явные признаки паранойи. Это играет на руку Мартине. Исследовательница позвонила спустя несколько минут.

- Послушайте, майор, я не хотела поднимать шум. Это один из моих коллег раздул дело и…

- Поверьте, мадам, я сожалею о случившемся. Но, если честно, я звонил вам не по этой причине.

- Вот как?

- Вы дали капитану Левин координаты брата вашего мужа.

- Да, Антонена.

- Он говорил нечто несвязное. Мне бы хотелось знать, что вы об этом думаете.

- Антонен всегда был немного странным. Но не опасным.

- Он совершил нападение на капитана Левин. Физически напал.

- Это, вероятно, потому, майор, что капитан Левин сама весьма агрессивна.

- Я не отрицаю, что она человек с характером, но разве это повод наносить ей удар бейсбольной битой?..

- Она ранена?

- Нет. К счастью для всех.

- Несколько лет назад Антонен упал из окна.

- Когда именно?

- Года примерно четыре. Мы так и не узнали, была ли это попытка самоубийства или несчастный случай. В общем, он находился в коме несколько недель. С тех пор он сделался еще более странным, чем прежде. Его пробовали лечить, но он отказывается. Он получает пенсию по инвалидности, а когда у него появилась собака, ему стало лучше.

- Кажется, он много пьет?

- Венсан несколько раз устраивал его на лечение. Но есть ситуации, когда ничего нельзя сделать для человека, который сам себе не хочет ни капельки помочь. Разве не так?

- А куда он был госпитализирован?

- Вначале его отвезли на «скорой» в «Питье-Сальпетриер». Потом перевели в институт, специализирующийся на лечении коматозных состояний. «Риваж», это возле Бордо.

- Вы помните кого-нибудь из врачей?

- Нет, поскольку я не могла ездить навещать Антонена. Из-за дочки. Ездил мой муж.

Брюс поблагодарил Люси Мориа и повесил трубку. Из-за дочки. Одинокая женщина с маленькой дочерью. Женщина такой профессии не должна быть боязливой, однако она остерегается, проверяет, кто ей звонит, дает минимум информации Мартине Левин, тогда как есть все шансы к тому, чтобы возобновить расследование обстоятельств смерти ее мужа. Она может не бояться за себя. Но за дочку, разумеется, боится. Тогда она отсылает Мартину к Антонену. Который подвержен галлюцинациям. Чтобы избавить себя от вопросов, но еще и потому, что в глубине души она хочет, чтобы ее деверь говорил вместо нее. Это объясняет, почему только что по телефону она была довольно любезна. Все складывается. Брюс позвонил Тома Франклену в Институт судебной медицины. Один из ассистентов сказал, что он на вскрытии. Брюс оставил свой телефон. Потом вышел купить себе сэндвич и фруктовый сок.

Он увидел Мартину Левин, идущую по коридору, устланному древним уже линолеумом, «тем, который меняют не чаще, чем раз в пятьдесят лет» и который придает всей обстановке старомодный вид. Тем, который, неизвестно почему, действует успокаивающе. «Но мне плевать на линолеум, - подумал Брюс - Левин возвращается, со своим серебристым шлемом под рукой, - и мне это доставляет удовольствие».

- Я вернулась.

- Вижу.

- Знаешь, Алекс, я уже вышла из того возраста, когда любят надувать губки.

- Этот коридор и вправду не очень-то похож на место для отдыха. Скорее на музей, что ли. Ну да ладно. Пойдем съедим по сэндвичу. Я жду звонка от Франклена.

- По какому поводу?

- Хочу, чтобы он просветил меня насчет коматозных состояний. Я, как и ты, думаю, что Антонен Мориа не настолько тронутый, как кажется.

- В отчете я этого не писала, Алекс.

- Я прочел между строк.

- Хороший знак.

- Знак чего?

- Ты начинаешь привыкать к моему стилю.

- Думаешь? И все же не очень-то это правильно - оставлять на свободе типа, который пытался тебя уложить.

- По-твоему, лучше, чтобы я привела Антонена Мориа сюда и мы занесли его высказывания в протокол?

- Это был бы протокол века. Нет, конечно, это ни к чему.

- Вот видишь.

- Да, ты любишь делать по-своему, Мартина.

Они сидели за стойкой ресторана «Бокер», Левин допивала свой двойной эспрессо. Бокер - это еще фамилия ее бабки Эмилии и матери Клотильды, и она все еще не сделала шагов к сближению. Правда, недавно она предприняла попытку и не ощутила ничего. Левин, съев свой шоколад, стащила плитку у Брюса. Он никогда прежде не замечал, что она любит шоколад. Именно в этот момент позвонил Тома.

- Алекс, детка, ты прямо как Дельмон, уже не можешь без меня обходиться.

- И то правда, Тома. Ты что-нибудь смыслишь в комах?

- Имею некоторое представление.

- Тебе не приходилось слышать о людях, которые пережили кому и сделались какими-то странными?

- Последствия травматической комы - да, такое случается. Полагаю, это зависит от того, как был задет мозг. Вообще-то чаще страдает двигательная система.

- Ты какие именно расстройства имеешь в виду?

- Галлюцинации.

- Я думаю, что часто наблюдаются нарушения памяти и интеллектуальных способностей, но психические расстройства встречаются редко. Хотя…

- Что?

- Видишь ли, человек - это то, что у него в голове. Мозг остается самым загадочным объектом Вселенной, и в точности неизвестно, что происходит после травмы, какие там связи нарушаются. Имеются клинические данные о том, что люди, вышедшие из коматозного состояния, рассказывают странные истории. Те, которые подверглись непосредственной угрозе смерти или смертельной опасности, часто говорят одно и то же: что они шли по какому-то туннелю, их душа летала над их телом, они видели себя в потустороннем мире в лучах яркого света.

- А я думал, что при коме наступает потеря сознания.

- Это все так, но существует фаза пробуждения, которую больные впоследствии путают с собственно комой. Во время этого медленного возвращения в сознание мозг снова начинает производить сны. Но к чему все эти вопросы, у тебя что, коматозный больной на руках?

- Бывший коматозный. Брат одного ученого. Он упрекает своего брата в том, что тот заставил его вернуться из страны мертвых. А есть ли медикаменты, выводящие из коматозного состояния?

- Насколько я знаю, нет. Используют классические методы реанимации, а потом дыхательный аппарат и перфузии, чтобы просто поддержать жизнедеятельность организма. Существует шкала коматозных состояний, и самая глубокая кома соответствует гибели нервной системы. Проводят тесты, чтобы определить состояние пациента. Выходит он из комы или нет.

- Спасибо тебе, Тома.

- Не за что. До скорого.

Брюс изложил содержание разговора Левин, когда они возвращались на Набережную. На середине моста Сен-Мишель Брюс вдруг остановился. Именно сейчас ему необходимо попытаться выстроить факты, которые утекают у него между пальцев. Галлюцинации Антонена Мориа находят отклик. Это очевидно. Точно так же, как находят отклик истории его коллег. «Положил я на смерть, положил на небо, положил на ненависть», - говорил парень из квартала Сталинград, но его голос теперь звучал гораздо слабее, чем голос Антонена. Брат погибшего ученого превзошел всех остальных. Он - пифия. И его надо слушать. «Эта история с Антоненом так будоражит меня, потому что перекликается с образом, который преследует меня самого, - подумал Брюс. - Образом Орфея, спускающегося в ад». Он зажег сигарету, несколько секунд смотрел, как она горит, потом сказал Левин:

- Антонен говорит о реке, к которой не надо приближаться, потому что можно обжечься.

- И о лицах из страны мертвых.

- Он видел все это во сне, когда выходил из коматозного состояния.

- И теперь он в это верит.

- Эти истории о реке, о мрачной стране, о привидениях - все это есть в общечеловеческих мифах. Ничего удивительного в том, что свидетельства людей, избежавших гибели, схожи. Я думаю, Мартина, люди бессознательно пользуются легендами, которые знают с детства.

- Да, конечно.

- Но в показаниях Антонена Мориа есть нечто, не похожее ни на что, ранее известное.

- Когда он говорит, что его брат заставил его вернуться.

- Точно. Я думаю, что здесь надо покопаться.

- И как ты собираешься это сделать?

- Прежде всего надо позвонить в Риваж - тот самый реабилитационный центр, куда был помещен Антонен Мориа.

- Ты полагаешь, что какой-нибудь врач вспомнит его?

- У нас нет ничего другого, Мартина.

- Только предположение. Что Кобра, убив троих, на этом не остановится.

- Вот именно, - сказал он. На лице его появилась легкая и какая-то грустная улыбка.

Она подумала о том, что тучи, портившие ему настроение, рассеялись и что ей нравится его полуулыбка, похожая на обещание.

А он - о том, что ему нравятся ее упрямство и энергия. Что, наверное, это заразительно. И спасительно. По крайней мере на десять минут. Что вернуться в ресторан и закрыться там с ней в туалете доставило бы ему безумное удовольствие. Но это слишком вульгарно. И что им надо поймать кобру. Пресмыкающееся, обладающее королевским достоинством, которое может раздувать свой капюшон так, как ему захочется, и расширять устрашающие очки на чешуйчатой коже. Пресмыкающееся, которое, даже когда посылает вам в глаза смерть, выглядит по-королевски.

30

Он решил приготовить лапшу с острым соусом. Вкусно и недорого. Ну много ли стоят двести граммов макарон, кусочек свиного сала, кусочек пармезана, яйцо и ложка сливок? А результат превосходный, и у Шарлотты сложится впечатление, что он голову себе сломал, думая, как бы доставить ей удовольствие. На десерт будет яблочный компот домашнего приготовления и настоящее итальянское вино. Феликс Дарк откупорил бутылку, чтобы вино немного подышало, и принялся натирать пармезан. Шарлотта придет не раньше чем через час, у него есть время приготовить все ингредиенты, сервировать стол и даже прибрать квартиру.

Сегодня вечером все должно быть красиво. Феликс намеревался сделать Шарлотте предложение. Потом ей придется сделать выбор: либо они принимают приглашение его матери и отчима и едут попытать счастья в Калифорнию, либо остаются в Париже, продают квартиру на Монтань-Сент-Женевьев и покупают себе новую. Феликсу хотелось в любом случае купить новую квартиру, независимо от того, поедут они в Америку или нет.

Феликс трудился над сыром. В руках он держал небольшой кусочек, очень твердый, как посоветовала ему продавщица сырной лавки, и маленькую универсальную терку, купленную в каком-то шведском магазине. Он не умел готовить, а стало быть, управляться с теркой. И, как и следовало ожидать, порезал кончик большого пальца об имеющийся в терке нож. Громко выругавшись, побежал в ванную заклеивать ранку пластырем. «Waterproof, [Водонепроницаемый (англ.).] - прочел он на обратной стороне коробочки, - звучит как-то не по-английски, скорее по-немецки. Для английского слишком гортанно». Феликс думал о том, как было бы хорошо пожить какое-то время в Калифорнии. Пало-Альто, Сан-Франциско - в этих городах он уже бывал. А вот в Сан-Диего, Лос-Анджелесе, Саусалито и Биг-Суре не был. Прямо мифические какие-то названия. Ему хотелось поехать туда и остаться там ненадолго, на годик-два, не больше. Феликс надеялся, что Шарлотта выберет первый вариант. Живем-то ведь один раз.

Раздался звонок в дверь. Феликс положил коробочку с пластырем на умывальный столик - он уберет ее потом - и направился к двери. Посмотрев в глазок, он увидел очень крупное лицо и худощавую фигуру. Облик человека за дверью показался ему знакомым. Все глазки искажают людей, будто в комнате смеха, но глазок в двери у Шарлотты был поистине безжалостен. Еще секунда, и Феликс Дарк вспомнил этого человека. Он действительно был с ним знаком, но никак не ожидал увидеть его когда-нибудь через этот глазок. Феликс Дарк без колебаний открыл дверь. Это было последнее, что он сделал. Потому что он открыл дверь Смерти. Она была совсем не такой, как он себе представлял. Движения ее были спокойными и ловкими, лицо не выражало никакой ненависти. В руках она держала кастет и шприц, наполненный содержимым четырех ампул цианистого калия, и свой план осуществила быстро, без заминок. Вколов иглу в тело Феликса, она ввела ему смертоносную жидкость, которая мгновенно распространилась по всему организму. Феликс умирал. Неминуемо. А главное, так и не узнав, чем он прогневал Смерть. И что предпочла бы Шарлотта: Калифорнию или Париж.

Левин сидела в кабинете у Алекса, смотрела на него и слушала его разговор по телефону: громкая связь была включена, голос врача из клиники «Риваж» звучал мягко и спокойно. Она чувствовала себя по-дурацки от того, что наслаждалась одним видом Алекса. Таких глупостей с ней уже давно не происходило. Лет этак двадцать, а может, и больше. «Куда это меня приведет?» - внутренне смеясь, подумала она. Странное это было чувство. Ей мучительно не хватало Алекса, и вместе с тем здесь, рядом с ним, она была совершенно счастлива. Она находилась в движении, занималась делом, которое ее увлекало, и существовала в одном пространстве и времени с человеком сильным и одновременно хрупким, действовавшим на нее ошеломляюще. Не нужен был никакой хлыст, наручники и подобная дребедень. Иногда ей даже казалось, что это не имеет ничего общего с сексом.

Алекс говорил:

- Антонен Мориа утверждает, что его брат Венсан дал ему что-то, что вернуло его к жизни. Вы помните Венсана Мориа? Мне сказали, что он приходил к Антонену, когда тот находился у вас.

- Нет, не помню. Здесь бывает множество людей. В «Риваж» мы разрешаем близким родственникам ухаживать за коматозными больными. Представляете, сколько здесь ходит всякого народу!

- Считаете ли вы, что Антонен Мориа вышел из комы и восстановился быстрее обычного?

- Судя по его истории болезни, да. Но случаи такого быстрого восстановления периодически бывают, и никто не знает почему. Некоторые выходят из комы легче, чем другие, и мы можем только констатировать это, но не можем дать точного объяснения.

- В его выздоровлении вы не усмотрели ничего особенного?

- Я же вам сказал: он быстро восстановился. Учитывая, что он страдал алкоголизмом и его нервная система уже была уязвлена.

- Никто не видел, как Венсан Мориа давал брату лекарство?

- Не думаю, за этим у нас пристально следят. Пациенты находятся под постоянным наблюдением. Но в «Риваж» мы обеспечиваем лечение главным образом уже после выхода из коматозного состояния. А в первый момент Антонен Мориа был доставлен на «скорой» в «Питье-Сальпетриер». Вот там его брат мог сыграть роль ученика чародея. Но я буду удивлен, если вам удастся найти кого-то, кто вспомнит подробности спустя четыре года. Питье - это настоящий улей, туда в иные дни пострадавших доставляют беспрерывно.

С этого момента разговор стал буксовать, и Алекс, поблагодарив врача, повесил трубку. Он уселся поглубже в кресло и долго молчал. Левин наблюдала, как он зажег сигарету и заботливо потер сафьяновую папку. «Хотелось бы мне на худой конец быть сафьяновой папкой», - подумала Мартина, как вдруг Алекс заявил:

- Я еду в «Сен-Бернар».

- Ты считаешь, что сейчас самое время? - нежным голосом спросила она.

- Именно сейчас самое время, и ты едешь со мной.

Больше она ничего не сказала: в его взгляде ясно читалось, что его решение окончательное. Так или иначе, ради него она готова вдыхать отвратительный запах больниц. Еще она готова облачиться в форму медсестры из белого латекса и осуществлять за ним какой-нибудь особый уход. «Думаю, сама не знаю о чем, - сказала себе Мартина. - Только что я была уверена, что это не имеет никакого отношения к сексу. Как бы не так! Все взаимосвязано. Вообще-то, если б я постаралась, я бы вернула себе этого мерзкого фараона».

- Ну, ты идешь, Мартина?

31

Говоривший с южным акцентом врач-анестезиолог, лечащий Виктора Шеффера в госпитале «Сен-Бернар», певучим голосом спросил:

- В общем, вы хотите знать, существует ли препарат, способный вытащить человека из комы?

- Мне объяснили, что такого препарата нет, - ответил Брюс. - Меня скорее интересуют направления исследований.

- Направления, конечно, существуют. Сейчас делаются попытки разработать препарат, который можно было бы назвать лазароидом. Название идет от Лазаря.

- Которого воскресил Иисус Христос?

- Да, того самого. Легенда называет его первым епископом Марселя. Так вот, работа идет в нескольких направлениях. Например, одни исследователи пытаются помешать действию токсических молекул, которые производятся нервными клетками, когда мозг поврежден. Другие ищут способ экономии кислорода, содержащегося в клетках мозга. А третьи работают непосредственно над нейропередатчиками. Да, забыл сказать о работах швейцарцев, которые показали, что некоторые люди более или менее быстро восстанавливаются после комы в зависимости от наличия в их организме определенного гена.

- Вывод, стало быть, таков: все ищут, но никому еще не удалось создать этот самый лазароид, - заключил Брюс.

- Именно так, майор.

- Судя по тому, что вы только что рассказали, здесь нужны комплексные разработки.

- Нет. Ученый может сделать такое открытие один и даже не располагая большим количеством средств. Зачастую это вопрос везения и таланта. Интуиции, если хотите.

- Как вы думаете, можно ли создать этот препарат на основе змеиного яда? - спросила Левин.

- Думаю, что возможно, только не того, который вызывает паралич мускулов. Необходим яд, воздействующий на нервную систему.

- А что вы скажете о кобрах и об африканских земляных гадюках? - продолжала Левин.

- Ничего особенного не скажу, потому что я не зоолог. Если б такой лазароид был создан, нам бы первым сообщили.

- Лап, лап, са… сад, - произнес в эту минуту Виктор Шеффер.

- Алекс, Виктор что-то сказал!

- Это во сне, - пояснил врач.

- Лап, лап, са… сад!

- Представим все-таки, что исследователь нашел молекулу на основе яда и она правильно воздействует на нервную систему, как и требуется от лазароида, - что происходит потом? - спросил Брюс.

- Прежде чем препарат будет запущен в производство, потребуется несколько лет испытаний на различных уровнях. Вначале на клетке в пробирке, затем опыты на животных, потом испытания на взрослых добровольцах, потом на большой группе. На контрольном населении в течение месяцев. Только после этого препарат поступает в широкую продажу. Но особенностью препарата, предназначенного для вывода из комы, является то, что его можно протестировать только на людях в коматозном состоянии. Значит, надо испрашивать разрешение у родственников. Могут возникнуть разного рода затруднения. В общем, вы видите, как все это непросто.

- Могу себе представить, какие блестящие перспективы откроются перед лабораторией, которой удастся создать и выпустить в продажу этот лазароид, - сказал Брюс.

- Нет, не обязательно.

- Это почему же?

- Да потому, что этот препарат ни в какое сравнение не идет, например, с вакциной против вируса СПИДа. Количество больных СПИДом растет, а количество коматозных больных в общем-то стабильно. В экономическом отношении ставки весьма невелики.

Пока врач совершал обход одиннадцати других больных, Брюс и Левин разговаривали, стоя по обе стороны от постели Виктора Шеффера.

- «Ученый может сделать такое открытие один и даже не располагая большим количеством средств. Зачастую это вопрос везения и таланта». Как тебе эта мысль? По-моему, неплохо сказано, а?

- Да, мне эта фраза тоже очень понравилась.

- И все-таки давай рассуждать ближе к делу, - продолжал Брюс.

- Давай. Антонен Мориа оправился от комы быстрее, чем это обыкновенно происходит, но чуда никакого не было. Никто не видел, чтобы Венсан Мориа давал ему какой-нибудь лазароид…

- Который теоретически можно получить из змеиного яда… или из какого-нибудь чудодейственного порошка. Дарк был убит, Креспи, вероятно, тоже, но в отношении Мориа ничто не свидетельствует о том, что это не был несчастный случай.

- А я так думаю, что это вовсе не несчастный случай.

- Может быть, Мартина, но у тебя нет никаких доказательств.

- И все же мы знаем, что Дарк, Креспи и Мориа пересекались в Институте Пастера. Алекс, ты думаешь, что Дарк и Мориа могли сделать совместное открытие?

- Они ведь работали в разных подразделениях, так, кажется?

- Так, и институт никогда официально не подтверждал, что занимается лазароидом.

- И лабораторию вроде «Корониды» лазароид тоже вряд ли мог заинтересовать. Слишком большие затраты на разработку.

- Сад, - проговорил в эту минуту Виктор Шеффер.

- Ему снится, что он гуляет в саду! - воскликнула Левин.

- Вот счастливчик, - ответил Брюс.

- Когда, по их прогнозам, он должен выйти из комы?

- Кажется, дней через десять.

- Я нахожу, что он хорошо выглядит.

- Ну так скажи ему об этом.

Мартина улыбнулась, слегка пожала плечами и произнесла:

- Ты хорошо выглядишь, Виктор. Я хочу поскорее увидеть тебя в бригаде.

- Лап, лап, Эс-ку… лап, - снова проговорил Шеффер.

Последнее слово заглушил звонок Алексова мобильника.

Лицо Брюса побелело, он отвернулся от Шеффера и буквально рухнул в маленькое потрепанное кресло. Мартина спросила, что произошло.

- Феликс!

- Что - Феликс?

- Дангле только что сообщил мне, что невеста Феликса Дарка нашла его в своей квартире мертвым. На лбу у него красным фломастером написано «Кобра».

Они сидели в служебной машине, припаркованной на больничной стоянке. Мартина была за рулем. Она приоткрыла окошко, потому что Алекс курил. Молча и уже довольно долго курил. Она спрашивала себя, каким боком сюда мог затесаться Феликс. Злилась на Шарлотту, которую не знала. Злилась на молодого ученого, этого взрослого ребенка.

Алекс заговорил, едва сдерживая гнев:

- Эта «Коронида», маленькое семейное предприятие, напоминает мне гнилое болото.

- Вот-вот.

- Кишащее бациллами. И мы бросим туда камень, Мартина.

- Если я правильно поняла, ты собираешься взять Лепека и Ферензи под стражу?

- Примерно так.

32

- Вся эта история меня совершенно не волнует, инспектор. Какой мне интерес убивать этих людей или подсылать к ним убийц? А? Я деловой человек, и моя лаборатория - вполне успешное предприятие. Но только при условии, что мне и моему компаньону дадут работать. Я надеюсь, вы отдаете себе отчет в своих действиях? «Коронида» остается без управления. Мы поступаем в ваше распоряжение. Наши клиенты тоже. Это напоминает захват заложников.

- Ну, уж вы скажете.

- Нет, серьезно, я считаю, что вы заставляете меня терять время. Я вам повторяю, что ни Марко, ни я не имеем никакого отношения к этой гнусной истории. В ночь убийства Дарка я ужинал в «Ла-Куччина». Что касается Патрисии Креспи, то моей ноги никогда не было в Жиф-сюр-Иветт, а в ту ночь я тоже ужинал с клиентами. И вообще, мне осточертело твердить одно и то же, я требую присутствия моего адвоката.

- Нет нужды требовать, это предусмотрено законом. Вы получите право увидеться с адвокатом через полчаса после двадцатого часа вашего задержания.

- Вы шутите?

- Вы спрашиваете это уже второй раз. Странная какая настойчивость.

В кабинете Мартины Левин царила совершенно иная обстановка. Марко Ферензи заявил, что ему очень приятно встретить молодую женщину среди полицейских, чего он никак не ожидал. Он улыбался по любому поводу и охотно отвечал на все вопросы.

- Вы знали Венсана Мориа?

- Имя мне что-то говорит, но…

- Ученый, - пояснила Левин, показывая ему фото, взятое в отделе кадров Института Пастера.

- Да, это лицо мне знакомо.

- Давнишний коллега Патрисии Креспи и Поля Дарка.

- Ах да, теперь припоминаю. Институт Пастера. Он предложил нам идею одного лекарства. Предполагалось, что оно будет способствовать выходу из комы. Но нас это не заинтересовало.

- Почему?

- Неприбыльно. Мориа открыл молекулу на основе змеиного яда. Но послушайте! Вы считаете, что это имеет отношение к истории с Коброй?

- А вы так не считаете?

- Я плохо помню все это. Жюстен и я встречались с Мориа несколько лет назад.

- В «Корониде»?

- Нет, в Риме, на вилле, принадлежащей семье моей жены. Я тогда организовал уик-энд для руководства фирмы и их ближайших людей. Мориа был другом Дарка, поэтому он был приглашен.

- Идея пригласить его принадлежала вам?

- Нет, Дарку, я полагаю. Дарк тогда уже развелся, он, по-видимому, спросил у меня, может ли приехать его друг. Смутно припоминаю. А что стало с этим месье Мориа?

- Вы что-нибудь знаете о нем?

- Ровным счетом ничего.

- Вы знаете Венсана Мориа, месье Лепек?

- Почему я должен его знать?

Брюс молчал. Лепек с раздражением повторил:

- Я должен его знать? Да? Кто это?

- Ученый из Института Пастера. Вот фото.

- А-а, да, этого типа я видел.

- Где вы его видели?

- Кажется, в Риме. У Андрованди.

- Что он там делал?

- Этот вопрос задайте моему компаньону. Светская жизнь - это по его части.

- У вас были деловые отношения с Венсаном Мориа?

- Я, кажется, припоминаю, что он намеревался продать нам патент на какое-то изобретение. Дело не выгорело. Это приятель Дарка, так ведь?

- Венсан Мориа пришел к вам, когда еще никакого патента на изобретение не было, не правда ли, месье Ферензи?

- Именно так.

- Что он вам предложил?

- Разрабатывать эту молекулу.

- И вы не усмотрели в этом ничего странного?

- Я не задавался подобным вопросом, мадемуазель. Когда я понял, что открытие месье Мориа не представляет для «Корониды» никакого интереса, я просто вежливо объяснил ему нашу точку зрения.

- Он не говорил вам, опробовал он или нет эту молекулу?

- Для меня это ничего не значит.

- Предлагая ее вам, он наверняка пытался вас убедить.

- Подробностей наших разговоров я уже не помню. Зато помню, что объяснил Мориа нашу незаинтересованность.

- Патрисия Креспи отвечала в вашей фирме за научные исследования. Она была на том уикэнде в Риме?

- Да, разумеется. С мужем.

- Она участвовала в ваших переговорах с Мориа?

- Разумеется. Всякий новый проект проходит через отдел исследований.

- Как она отреагировала?

- На что?

- На предложение Мориа.

- Она мне сразу сказала, что это нерентабельно.

- Вам, но не Мориа?

- Они знали друг друга уже давно. Полагаю, она не хотела его обижать.

- Дарк и Креспи должны были сразу понять, что это изобретение не для «Корониды».

- Логично, мадемуазель.

- Тогда зачем знакомить Венсана Мориа с вами?

- Думаю, это был предлог. Может быть, Дарк хотел переманить Мориа в «Корониду». Как он это сделал с Креспи.

- Но на этот раз не удалось?

- Я смутно помню все это. Помню только, что тогда в Риме мы великолепно отдыхали. Собственно, для этого и собрались. Хорошо работает тот, кто умеет хорошо отдыхать. Вы так не думаете?

- Во время нашей первой встречи, месье Лепек, вы довольно язвительно высказывались по поводу Феликса Дарка.

- Да, и что?

- Почему?

- Я полагаю, Поль рано или поздно пришел бы ко мне говорить о своем сыне. Я считал, что его сын - такой же захребетник, как и всё его поколение. Так-то вот. Вы ведь заметили, что я не из тех, к кому не подступишься.

- Мне показалось, что Дарк не очень-то посвящал вас в свою частную жизнь.

- Много на эту тему мы не распространялись, однако, случалось, обменивались парой слов. Как это бывает у цивилизованных людей.

- Когда вы в последний раз видели Феликса Дарка?

- Я вообще нечасто встречался с этим парнем.

- И все же подумайте.

- На новоселье у Дарка, кажется. Целая вечность прошла. Но что это вы так зациклились на Феликсе?

- Дело в том, что он мертв.

- Ну вот! Вы тут ломаете себе голову, а какой-то псих методично приканчивает всех, кто приближался к Полю Дарку!

- А кто вам сказал, что Феликс Дарк был убит?

- Нетрудно догадаться, учитывая его возраст. Если я умею считать, то их уже четверо: Мориа, Креспи, Дарк-старший и Дарк-младший. Сколько нужно трупов, чтобы признать существование серийного убийцы? И чего еще вы ждете? Чтобы он истребил наших жен и сотрудников? А потом и наших клиентов?

- Я никогда не говорил вам, что Мориа мертв.

- А я смею предполагать. Вы ведь сообщаете мне о парне, с которым я сталкивался бог знает когда, не просто ради удовольствия поболтать? Разумеется, нет. Этот парень тоже мертв. Убит каким-то психом. И я вам повторяю, что не имею к этому ни малейшего отношения. Разве что псих решит поиздеваться над вами и прикончит меня тоже.

Федерико Андрованди вывел «ягуар» со стоянки и поехал на набережную Орфевр. Ему нравилось сидеть за рулем этой машины, нравилось ощущать свое тело на рыжеватой коже сиденья. Но больше всего ему нравилось, чтобы сзади сидел Марко и в салоне звучала классическая музыка. Как бы ему хотелось ехать вот так ночью до самой Италии, в машине только Марко и он, они то молчат, и это молчание никого не смущает, то смеются. Обычная дорога домой.

Сегодня утром Федерико ездил мыть машину. Ему не хотелось, чтобы Жюстен мог хоть в чем-то его упрекнуть. Начальник службы безопасности «Корониды» ехал встречать своих шефов после их задержания. Он пунктуален, машина в безупречном состоянии, они могут на него положиться.

Что до обстановки на дорогах, то она была хреновой, и, разумеется, шел дождь. Федерико вспомнил, как он жил в квартале Трастевере, в одной обшарпанной, но просторной квартире с ватагой приятелей, как они с Марко бродили по улицам. Это было как раз после того, как Марко и Карла поженились и переехали в квартал побогаче. Дед Марчелло сам выбрал и купил им двухэтажную квартиру в Париоли; он хотел, чтобы Карла и ее муж жили как можно лучше. Но Федерико догадывался, что Марк предпочел бы Трастевере: там теплее, грязнее, там жизнь бьет ключом.

Федерико припарковал было машину во втором ряду, но пришлось оттуда убраться, потому что какой-то легавый стал делать ему знаки; он трижды объехал весь квартал, прежде чем увидел Марко и Жюстена, спускающихся по большой лестнице здания уголовной полиции в зимнюю, слишком раннюю в этом году грязь. Холод, дождь, кутузка. Господи, и это в лучшие годы жизни!

Оба сели сзади, и Федерико плавно тронулся с места. Поздоровался с ним, разумеется, только Марко, и только он улыбался, несмотря на усталость. Можно было подумать, что он возвращается с праздника, где было страшно, но все равно классно. Жюстен - тот другое дело. Федерико улучил момент и обернулся, чтобы получше его рассмотреть. Бледный - краше в гроб кладут - и постарел на несколько лет. Восторженный путешественник превратился в старого наркомана, подумал Федерико. Никакого привыкания - скажет тоже! Да он нуждается в своей дозе точно так же, как наркоман из Трастевере нуждался в том, чтобы ширнуться.

Долгое время никто не произносил ни слова, и Федерико нарушил молчание, спросив, везти ли Жюстена домой в Везине. Завязался короткий разговор, во время которого Жюстен заявил, что уж теперь - дудки! - никто никогда не отправит его под стражу. Когда в конце улицы показалась вилла «Наполеон» - так, кажется, она называется, - Марко посоветовал Жюстену воздержаться от «путешествий», по крайней мере до того момента, пока легавые не успокоятся. Жюстен сухо ответил, что контролирует ситуацию.

Дани стояла у ограды. Она была в меховом манто, ветер играл у нее в волосах. Тепло улыбаясь мужу, она распахнула ему объятия, и Жюстен позволил обнять себя для краткого поцелуя. Ферензи подождал, пока супружеская чета войдет в дом, и попросил Федерико трогаться. Это объятие, хоть и лишенное чувственности, все же подействовало на него возбуждающе. Ферензи подумал о том, что во время пребывания под стражей ему не хватало голоса и просто присутствия Дани. Надо будет во что бы то ни стало уговорить ее прийти этой ночью на улицу Удино. И в следующую ночь тоже. Голос Федерико отвлек его от наваждения:

- Тяжело было у фараонов?

- Двадцать четыре часа - пустяк по сравнению с годами, проведенными бок о бок с Жюстеном. Я думаю, его «путешествие» подходит к концу.

- До чего мне нравится, как ты говоришь, Марко! Ты много думал все это время?

- Да, я хорошенько поразмыслил и собираюсь попросить у Дани разрешения в самом деле отправить ее супруга к его приятелям Изиде и Осирису.

- Разрешения?

Ферензи не ответил. Он рассматривал Париж, мелькавший у него перед глазами. Угрюмые прохожие, которым мешает дождь. Посыльные из магазинов, нервно снующие на своих тарахтящих мотоциклах в потоке машин, словно камикадзе. А там вон какой-то человек разговаривает по телефону, стоя с непокрытой головой и счастливым лицом посреди тротуара. Он говорит с той, которую любит, подумал Ферензи.

Его шурин бросал на него в зеркало вопрошающие взгляды, но задавать вопросы не решался. Жюстен умрет вследствие неожиданного появления Кобры. Столько лет угрохано, чтобы завладеть деньгами Лепеков. Карла вернется в Италию. С Карлой он, конечно, разведется. И женится на Дани Лепек. Ради денег, поскольку таков первоначальный план, но не только. Затем он поедет с ней жить, куда она захочет, - в Италию, в Нью-Йорк или останется в Париже. Куда она захочет. Для этого надо как минимум получить разрешение относительно Жюстена.

- Это правда, лучшего момента не будет, - сказал Федерико, плавно объезжая какого-то придурка на велосипеде, который то и дело перескакивал с полосы для машин на дорожку для велосипедистов и обратно.

Федерико опять бросил взгляд в зеркало и, подбодренный улыбкой Ферензи, добавил:

- Он умрет от передозировки в своей Комнате Мертвых. После этого мы повесим на него всех жертв Кобры. А дальше надо будет как можно скорее смыться в Италию.

- В Комнате Мертвых - это ты здорово придумал.

- Но чтобы в нее попасть, нам нужен код, а его знает только Дани, - продолжал Федерико. - Я понимаю, для чего ты хочешь получить ее разрешение. Ты и вправду должен ее убедить.

- Включи-ка нам какую-нибудь музыку, Федерико.

Марко Ферензи зажег сигарету и приоткрыл окно. Воздух с дождем проник в салон автомобиля, и Ферензи представил себе влажный рот медленно падающей Дани. А еще он подумал о том, что, если все обернется к худшему, ему, может быть, придется пожертвовать Федерико. Это было бы жестоко, но исключать такой поворот событий не стоит. Он глубоко вздохнул, закрыл на мгновение глаза и ощутил, как у него сосет под ложечкой. Все то, что он когда-либо чувствовал к другому существу, сконцентрировалось там. Там, в самом центре его нутра, в центре его жизни, была Дани. И потому, привязанный только к ней, он был свободен. Свободен от всех остальных, даже от самых преданных. Так было нужно. Такова цена жизни.

В эту ночь он спал три или четыре часа и во сне видел отца. Барышник тонул в грязной кровавой луже. В этом сне Ферензи был огромной черной собакой, которая как ни в чем не бывало изрыгала из пасти огонь. Собака неподвижно стояла у края лужи до тех пор, пока отцовская макушка не скрылась в жиже и на ее поверхности не лопнули с бульканьем темные пузыри. Потом собака-дракон по имени Ферензи отправилась в светлый город, где ее ждали. Над прекрасным городом поднималось белесое, но теплое рассветное солнце, дул легкий ветерок. И это солнце, и этот ветер терпеливо манили его, это чудесное животное, к себе.

- У меня прямо скулы сводит от того, что мы отпустили этих двоих, - сказала Левин.

- А у меня нет. Змеи спят на камнях в ожидании жертвы. Мы сделаем то же самое, - ответил Брюс.

«Сколько же у него разных метафор, - подумала Мартина. - То надо растревожить болото, бросая в него камешки, то будем дрыхнуть на камнях».

- И куда же мы, по-твоему, пойдем спать? - поинтересовалась Мартина, стараясь не подчеркнуть голосом двусмысленность фразы.

- К дому Лепеков и к дому Ферензи. Дангле и еще один офицер отправятся в Везине, ты и я - на улицу Удино. Предупреди Дангле и подыщи ему напарника. Морена, например. Я иду к себе отдохнуть пару часов, встречаемся прямо там в девятнадцать ноль-ноль. Правильно будет, если ты тоже пойдешь отдохнуть.

Он дотронулся рукой до ее щеки, но нежданная ласка тотчас обернулась легким шлепком. Он ушел, оставив ее там, посреди коридора, на доисторическом линолеуме. Ты и я - на улицу Удино. Мартине показалось, радость пронзила ее, будто шпага. Прямо от горла до конца прямой кишки.

33

Дивное ощущение, с головы до кончиков пальцев. И мозг работает на полную катушку, будто под действием какого-то изысканного и безопасного наркотика. Лежа в своей постели, Марко Ферензи чувствовал тепло и легкое дрожание во всем теле. Левая рука под головой, в правой сигарета, он думал о том, что заниматься любовью с Дани - значит получать высший опыт. Тут Ферензи не был, что называется, докой. Он по зернышку склевывал информацию, довольствуясь малыми дозами того, что подсовывал ему случай. А потому сведения в его голове содержались весьма разрозненные. Например, он знал, что испытывают люди, которые бросаются с моста, привязанные за ноги к концу эластичной ленты, знал, о чем вспоминают те, кто пережил угрозу близкой смерти. Иными словами, у него сложилась пестрая картина того, чем забавляются в наше время разные Жюстены Лепеки. Американцы обожают такого рода приключения, они называют их «Опытом непосредственной угрозы смерти» - «Near Death Experiences». Так вот, любовь с Дани, мысленно рассуждал Ферензи, по ощущениям сильнее, чем прыжок на резинке или угроза близкой смерти. Любовь с Дани - опыт самый что ни на есть земной и самый мистический из тех, которые он когда-либо переживал. Теперь она, дремлющая рядом, была для него женщиной без возраста. И без вопросов. В том смысле, что о ней не хотелось задавать вопросов. Она - Дани. И этим все сказано.

Она лежала с закрытыми глазами, ее черные волосы касались его щеки, довольная улыбка играла на ее губах. Она тогда сказала: «Мне в постели нужен мужчина». Удивительно, но в этих ее словах не было ничего вульгарного. Она могла бы произносить какие угодно грубости и непристойности, принимать любые, самые чувственные позы, но никогда не была бы вульгарной. Как же это лучше выразить? Эта женщина существовала «на все сто», и хоть многие сочли бы, что тут нет ничего особенного, она это делала, как никто другой.

Только что он показал ей пистолет, которым снабдил его Федерико после смерти Дарка. Он хотел произвести на нее впечатление и дать понять, что если он готов защитить себя, то уж конечно защитит и ее. Когда он рядом, ей нечего бояться. Повертев в руках «беретту», Дани заметила, что пистолет, оказывается, не такой тяжелый, как она предполагала. Потом она молча убрала его в ящик тумбочки возле кровати. Ей не хотелось обсуждать эту историю с Коброй. Полная противоположность Карле, которая вечно донимает близких своими страхами и восторгами.

- Как по-твоему, что в жизни интересно Лепеку? - спросил Брюс, ежась под пледом.

- Да много чего. Наркотики, групповой секс, прыжки на резинке, авторалли, Звездный городок, - ответила Левин.

Она отпила немного кофе из термоса и, закручивая крышку, обвела взглядом пустынную улицу Удино, освещаемую фонарями.

- Звездный городок, прыжки на резинке!

- Да, это мне охотно поведал Марко Ферензи. По его словам, Лепек любит экстрим. Он ездил туристом в русский Центр подготовки космонавтов под Москвой, там садился в специальный самолет, чтобы ощутить невесомость. Несколько раз бросался с моста, привязавшись за ноги к резинке. Сжег гектолитры бензина в пустыне. Я уж и не помню, что еще.

- А ты веришь, что он совсем забыл про жену?

- А почему нет?

Из автомобиля с затемненными стеклами они видели часа два назад, как Дани Лепек, оставив свой «лендровер» на улице, поднялась к Ферензи. Для ужина визит слишком поздний. Тем более вторую ночь подряд. Часы показывали 1.50, а супруга Жюстена Лепека все еще не выходила.

- А как же Карла Ферензи? - продолжала спрашивать Левин.

- Дани Лепек утверждает, что той ничего не известно. Или же она очень покладистая. Или они занимаются этим втроем. У крупных буржуа это обычное дело.

- Ты этому веришь, Алекс?

- Так говорят.

«Писать хочется», - подумал Ферензи, встал с постели и направился в ванную комнату. Стоя перед унитазом с сигаретой во рту, он облегчился с большим удовольствием. Когда Дани рядом, всё превращается в удовольствие. Каждое движение. Всё. Даже ощущение прохладного кафеля под ногами. Даже созерцание красной, набитой всякой всячиной косметички, которую она всегда приносит с собой. У них уже появились свои привычки, и это ему нравилось.

Когда он вернулся в спальню, она сидела, привалившись к подушкам: одна из них была его. Натянув на себя расправленную простыню и подоткнув ее под мышки, распустив по плечам красивые волосы, она ласково улыбнулась ему.

А Карла сейчас спит или крутит педали на велотренажере перед телевизором. Она занимается этим в любое время! И какой прок в том, чтобы крутить педали на месте? Да еще в темпе восьмидесятилетней старухи. Да еще когда под рукой бутылка. Карла им не мешала, но ее присутствие всегда ощущалось. Одно сознание того, что она дышит в этой же квартире и безропотно принимает все, что происходит в спальне, было отвратительно. Ферензи был доволен, что наконец-то принял решение. Он взял ей билет только «туда» в первый класс на рейс «Алиталии». Вылет в Рим в следующую среду. Он уже начал обрабатывать их общих друзей, чтобы они встретили ее с распростертыми объятиями. Как бы то ни было, климат в Париже гнилой, Карла итальянка до мозга костей, и нужно, чтобы она вернулась жить в Италию.

Марко Ферензи опять лег и, мягко положив свою руку на руку Дани, сказал:

- Давай поговорим серьезно.

- О чем, Марко?

- Я отправляю Карлу в Италию. В среду.

- С какой целью?

- Она не дает мне дышать.

- Вот так новости!

- Это сидение под стражей открыло мне глаза, дорогая. Это было как уход в монастырь.

- Ты преувеличиваешь.

- Конечно преувеличиваю, но только для того, чтобы ты лучше поняла мое состояние. Наша жизнь делится на определенные этапы, и надо уметь их распознавать. Так вот, сейчас настало время Карле уйти со сцены. Так будет лучше для всех.

- Ну, раз ты так считаешь…

- Но есть и кое-кто другой, кто отравляет мне жизнь.

- Кто же это?

- Жюстен.

- А что такое с Жюстеном?

- Ты бросаешь его или нет?

- О, ну ты же знаешь, мы уже давно бросили друг друга.

- Тем более.

- Здесь он или где-то, какая разница, Марко?

- Нет, Дани. Это неправильно. Тебе хорошо со мной?

- Да.

- Мне тоже хорошо с тобой. Посмотри на нас, мы ведь уже не молоды, дорогая. Но когда ты рядом, я зажигаюсь. Значит, надо устранить все, что мешает. Теперь, после стольких лет, мы можем это сделать. Нужно иметь идеал и к нему стремиться. А как же иначе?

- Может быть.

- Ты не пожалеешь, Дани. Обещаю тебе.

- Что ты хочешь с ним сделать?

- «С ним сделать». Только не говори мне, что ты догадалась, дорогая.

- Догадалась о чем?

- Ну, про Жюстена.

- Послушай, Марко, кончай эти игры! Говори, в чем дело.

- Федерико.

- Что Федерико?

- Федерико сейчас в Везине, сидит во взятом напрокат автофургоне неподалеку от вас. И ждет моего звонка.

Она нагнулась за сигаретами. Он увидел ее спину, одной рукой она придерживала простыню. Как мила эта стыдливость. Он смотрел на нее, пока она чиркала зажигалкой и прикуривала, - этот простой жест всегда был для него целым спектаклем, - а потом продолжал:

- Я ничего не сделаю без твоего согласия, именно поэтому Федерико вот уже две ночи подряд ждет приказаний. Вчера я почувствовал, что еще не время с тобой говорить. Но…

- Этой ночью?

- По моему сигналу Федерико найдет Жюстена и убьет. Смесью дигиталина со снотворным. Это будет его последний сон.

- Убьет во время его «путешествия»?

- Да.

- Это невозможно, я спрятала средство: не хотела, чтобы он пользовался им в мое отсутствие.

- Правда?

- Он становится все более зависим.

- Ну ладно, не важно. Федерико убьет его и перенесет в Комнату Мертвых. Ты назовешь нам код и скажешь, где средство. Когда именно его впрыснуть, до или после дигиталина, не имеет значения. Если дать фараонам показания, что Жюстен ловил кайф с помощью средства на основе змеиного яда, они не станут копаться дальше.

Он замолчал. Она быстро повернула к нему голову, но он не прочитал ничего определенного в ее темных глазах. Нечто похожее на вопрос, вот и все. Ферензи добавил:

- Он прикончит его и подпишется «Кобра». Мы с тобой провели ночь здесь. Карла может это засвидетельствовать. Я скажу полиции, что Федерико тоже был здесь. В конце концов, это его дом.

Она молча курила, сохраняя полнейшие хладнокровие.

- Детей у тебя с Жюстеном нет, - продолжал Ферензи. - У него нет ни братьев, ни сестер. Ты наследуешь его долю. Поверь мне, это идеальный случай.

- Почему я должна в это поверить?

Хорошенькая реплика, и неожиданная. «Мне остатка жизни не хватит, чтобы укротить эту женщину», - подумал Ферензи. Этот момент был еще не самым трудным. Они мирно разговаривают. Она в его поле, в поле его тела, его мыслей. Просто ей немного страшно. Это можно понять.

- Да потому, что решаешь ты, - проговорил он на одном дыхании.

- Как бы не так!

- Именно так. Я делаю все это только для тебя.

Она повела бровью. Он добавил:

- Федерико убьет его, если ты того пожелаешь.

- Как он собирается проникнуть на виллу? Прежде чем уехать, я включила электронную сигнализацию.

- Однажды я залез в твою сумочку, чтобы взять ключи. Пока мы были вместе, в этой вот комнате, Федерико быстренько сделал дубликат.

- Ты рылся в моих вещах?!

- Всего один раз. В предвидении, так сказать.

- Ты хочешь сказать, что уже давно намереваешься убрать Жюстена?

- Конечно.

- Ну и ну!

- Главное, Дани, чтобы ты мне доверяла. Если я не избавлю тебя от Жюстена, никто другой этого не сделает. И кончится это плохо. Твой муж ничего тебе не дает, напротив, высасывает из тебя силы по капле. Жюстен - это вампир. Посмотри правде в глаза.

- А ты уверен, что, делая мне такое предложение, поступаешь справедливо?

- Что-то я не понял…

- Ты хочешь, чтобы я взяла на себя огромную ответственность. Ты вынуждаешь меня принять решение, которое я даже не имела времени обдумать. Ты сваливаешь на меня свою вину.

- Да нет же…

- Не нет, а да. И точно так же ты поступаешь с Федерико. Он делает для тебя грязную работу. Вместо тебя.

Слушая ее, Ферензи все больше удивлялся. Подумать только, Дани в роли моралиста. Хорошенькое дело. И все же слабый сигнал тревоги звучал у него в голове. В эту минуту ему вспомнилось, как Христос воскликнул: «Для чего Ты Меня оставил?» Но он переключил свое воображение, ведь он долго и терпеливо учился изгонять из головы мешающие ему образы. Верить в Дани. Во что бы то ни стало. И в то же время инстинкт самосохранения говорил ему: Марко - ты эстет, Марко - ты кретин! Он подумал о Федерико, который лежит сейчас в своем фургоне, несмотря на холод, и терпеливо ждет звонка. Федерико крестьянин. И его ангел-хранитель. О Дани, Дани!

- Это не грязная работа. Его лишат жизни тихо и мирно, когда он будет пребывать в своем искусственном сне. В конце концов, он стремится к смерти. Я всегда думал о том, что Жюстену наскучило медленно умирать на земле. И никто не в силах вдохнуть в него жизнь. Уж во всяком случае не ты. Несмотря на твою красоту.

- Дай мне еще немного подумать.

- Пожалуйста, Дани, тебя никто не торопит.

- Послушай, ляг на живот. Я сделаю тебе массаж.

- Прямо сейчас?

- А почему бы нет? Это еще один способ заниматься любовью. Я специально купила ароматическое масло. Оно там, в ванной.

Ну что на это ответить? Он изо всех сил хотел верить ей. Он действительно этого хотел. Он подчинился, лег на живот. Повернув к ней лицо, он смотрел, как она удаляется в ванную комнату. Когда она вернулась, на ней был белый банный халат, бутылочка с ароматическим маслом торчала из кармана. Мгновение спустя он почувствовал, что она - довольно тяжелая - села верхом ему на ягодицы, крепкими бедрами сжала ему бока. Если б ему нужно было охарактеризовать ее одним словом, он бы сказал: Дани-амазонка. Своими легкими пальцами она уже начала обрабатывать ему шею и плечи. А масло и правда хорошо пахнет. Запах сандалового дерева. Он как-то говорил ей, что любит этот запах. Она ничего не забывает.

«Дани», - прошептал он только ради удовольствия произнести ее имя.

«Merda, fa un freddo cane!» [Черт возьми, собачий холод! (ит.)] Холод и сырость - отвратительно! И нельзя включить двигатель: это привлечет внимание. Федерико поставил машину в тихом тупичке позади виллы. Посмотрел на часы: 2.35. Марко по-прежнему молчал. Федерико оглядел улицу из окон фургона и в который уже раз убедился, что у Лепеков нигде света нет. Неизвестно, где сейчас Лепек: в своей кровати или в смешном склепе из папье-маше.

Когда же, наконец, Марко соберется выяснить у своей престарелой красотки, не возражает ли она, чтобы прикончили ее муженька? Дани - единственная слабость Марко. Единственная, но большая. И что это за всплеск романтизма в сорок три года? Федерико слышал, что с некоторыми мужиками за сорок такое случается: вначале половое влечение ослабевает, а потом все закручивается снова. Только теперь в какой-то безумной форме. И это сумасшествие затрагивает буквально все. Да… все было бы иначе, если б дед Марчелло не пожелал во что бы то ни стало выдать Карлу замуж. После того скандала в лицее. Монашки выгнали Карлу, потому что застукали ее в откровенной позе с одной из ее одноклассниц. Марчелло был рад пристроить Карлу, пусть даже за человека не их круга. Федерико, отчасти кривя душой, - он признавал это, - говорил себе, что все хорошо, раз Марко будет поблизости. При одной мысли, что Марко станет членом их семьи, у него вырастали крылья.

Федерико допил весь свой кофе. Потом определил для себя предел, до которого он будет ждать: он посидит здесь еще тридцать минут, не больше, и потом вернется на улицу Удино. «Марко ведь не назначил мне час, после которого я могу выйти из укрытия», - размышлял он. В глубине души он надеялся, что вот-вот сможет опустить большой палец и сказать, что Лепек отдан на растерзание львам. Или, скорее, кобрам. Федерико несколько минут вертел эту мысль в своей замерзшей голове, как вдруг решился ехать. Не выжидая тридцати минут. Ни минуты больше. Он не мог позвонить на улицу Удино: Марко всегда выключает телефон, когда проводит время с Дани, а если ответит Карла, будет только хуже. Федерико положил мобильник рядом с переключателем скорости. Если Марко позвонит, когда он будет в дороге, он всегда сможет вернуться. И сделать свое дело.

34

Изида, с окрашенным в черное лицом, поцеловала Жюстена в губы и принялась усиленно дуть. Хор небесных созданий пел: «Изида и Жюстен не целуются, Изида и Жюстен соединяются». Спустя некоторое время их губы плотно сомкнулись, рты удивительным образом расширились, как у рыб, просящих корма на поверхности воды. Да-да, именно так: она питала его своим дыханием, она раздувала его. Когда Жюстен в свою очередь станет богом, он будет питать Изиду.

Жюстен Лепек открыл глаза. И испытал огромное разочарование. Такое огромное, что на глазах у него выступили слезы. Священный поцелуй богини был всего лишь сном.

Он уставился в потолок, с него свешивалась старинная хрустальная люстра. Жюстен спал с ночником, и свет от него отражался на потолке большим дрожащим пятном. Он взглянул на часы: 2.56.

Он поднялся и сел на край кровати. Попытался собраться с мыслями, но в голове все путалось, образы в беспорядке сменяли друг друга, все тело еще было охвачено дрожью, еще слишком явственно было ощущение поцелуя. Ему никогда прежде не снилось ничего подобного. У него мелькнула мысль, что вдруг это был не сон. Вдруг он вырвался за пределы сознания и боги говорили с ним напрямую? Что, если наркотик произвел в нем какую-нибудь мутацию?

Он попытался дышать медленней. Дыхание Изиды. Поцелуй затронул самые глубины его души. Ему хотелось улететь куда-нибудь. Улететь. А еще хотелось, чтобы нагромождения образов перестали возникать и исчезать с такой быстротой. Чтобы все немного успокоилось. Он попытался перевести дыхание. А как трепетало у него сердце во время сна, когда все шло так замечательно!

Жюстен Лепек попробовал сосредоточиться на чем-нибудь конкретном. Первое, что пришло ему в голову: Марко тогда, в «ягуаре», посоветовал ему прекратить на время свои опыты, пока легавые не успокоятся. Жюстен Лепек встал и, глубоко дыша, сделал несколько шагов по комнате.

Чуть позже образы перестали мучить его. Но желание улететь не прошло. Совет Марко не имеет смысла, подумал он. Легавые вряд ли нагрянут к нему в три часа утра. На вилле сигнализация, он истратил на нее бог знает сколько денег, а код в Комнату Мертвых знает только Дани.

Дани. Он подумал о том, что надо бы ее разбудить, чтобы она ему ассистировала. Без нее он никогда не улетал. «Не стану же я будить жену в три часа утра. Она всегда была так добра ко мне. И очень терпелива. В полном смысле слова спутница».

Он подошел к шкафу и достал оттуда джелабу. Принялся расстегивать пижаму: медленно, очень медленно, все еще колеблясь, думая о спящей Дани. Он никогда не любил будить людей среди ночи. В это время каждый имеет право на то, чтобы его оставили в покое. Он бросил пижаму на пол и надел джелабу. Затем вышел в коридор и зажег свет. Комната Дани была этажом ниже. Он спустился, приник ухом к двери. Как-то летом, когда он шел в кухню, чтобы глотнуть холодной воды, он слышал, как Дани храпит. А в эту ночь что-то все тихо. Ни малейшего звука. Он постоял в нерешительности, держась за ручку двери. Она наверняка станет его отговаривать. Она, как и Марко, считала, что не время летать, когда у тебя на хвосте полиция. Жюстену не хотелось, чтобы жена подумала, будто он потерял контроль над собой. Он решил, что в эту ночь впервые отправится в путешествие один.

- Я опять ездила к Жиберу в Финансовую.

- Зачем?

- Просила проверить, действительно ли «Коронида» покупает яд через Интернет.

- А разве можно покупать яд через Интернет?

- Да, так мне сказал Рашид Тара из Института Пастера.

- Ты думаешь, что «Коронида» нелегально использует молекулу Венсана Мориа?

- Не знаю, все может быть.

- А для чего им это надо?

Левин не успела ответить. Кто-то поставил машину во втором ряду перед домом Ферензи. Из нее вышел человек в длинном черном пальто и, даже не заперев дверцу, бегом направился к подъезду.

- Шурин, - пояснил Брюс. - Федерико Андрованди.

- Бациллы в склянке зашевелились.

Брюс улыбнулся. Ему нравился ее тон бесстрастного наблюдателя, нравилось, что она настроена на его волну. По правде говоря, он и не знал, что она на это способна. Именно благодаря такому же свойству Виктора их совместные засады превращались в удовольствие.

Федерико набрал код. Бросился в глаза контраст между его лицом, рубашкой и темной одеждой, когда он, быстро повернув голову, оглядел улицу. Мало сказать, что он торопился, у него был вид человека весьма озабоченного.

- Ты ведь мне говорил, что он живет вместе с супругами Ферензи? - спросила Левин.

- Именно так, но с какой стати бежать, если возвращаешься домой, да еще в такой час. И к тому же приехав на автофургоне.

- Может, у них скандал?

- Думаю, да.

Федерико вошел в дом, открыв дверь своими ключами. С порога он услышал голоса. «Наверное, телевизор». Не снимая пальто, прямиком направился в небольшую зеленую гостиную. Здесь стоит комнатный велотренажер Карлы, обычно она лениво крутит педали и смотрит телевизор. Положа руку на сердце, именно за это Федерико упрекал свою сестру. За лень, в которой она погрязла. Если б не лень, они были бы в Риме - Марко, Карла и он. И жизнь у них была бы совсем другой.

Он выключил телевизор, и стало тихо. Настольная лампа горела возле дивана, на котором, как ни странно, он не обнаружил спящей Карлы. Розово-зеленая обивка дивана гармонировала с деталями интерьера, который должен был напоминать сад. Карла выбрала обои с рисунком из вьющихся виноградных лоз и зеленых кистей винограда. Интерьер дополняли цветы, неизменно стоящие здесь в больших вазах, и фикусы в горшках. И все же в Риме было бы лучше. Дышать свежим воздухом, сидя на террасе с видом на парк. Жить там, где все хорошо и просто. И по-настоящему. Марко не прав. В Париже у него нет никого и ничего. Дани не более чем престарелая красотка. Вообще-то ее стоило бы свозить туда. Поводить по улицам среди нагретых солнцем стен, по площадям, великолепным развалинам, веселым кафе. Он быстро убедился бы, что в такой обстановке она блекнет. Здесь лишь иллюзия шика. Скучно.

Карла оставила недопитую бутылку шампанского возле дивана. На журнальном столике - один-единственный пустой бокал. Карла пила все больше, и это было лишним поводом доверить ее заботам тетушки Габриеллы, которая сумела пережить кучу неприятностей и начать жизнь с нуля. Что поделаешь? Карла уезжает в среду, а когда же настанет наконец их черед уезжать? Он поднял с ковра плед, сложил его аккуратно и положил на диван.

Федерико вышел из гостиной и направился в комнату Марко. Постучал. Молчание. Он постучал еще, в сердце закралась тревога. Он стал барабанить в дверь, крича: «Марко!» Ему не хотелось заставать их в самый разгар любовного действа. Наконец он вошел.

Первое, что он ощутил, - горький комок в горле, не дававший ему дышать, ноги подкосились, он едва не упал. На глазах мгновенно выступили слезы. Федерико с удивлением обнаружил, что плачет, плачет, как в тот раз, когда дядя Эудженио выдрал его ремнем. Ему было восемь лет… Эудженио был… сумасшедшим.

Марко, голый, лежал на животе. Голова повернута к двери, глаза широко раскрыты. Постель залита кровью. Федерико вынул пистолет из кобуры и стал приближаться. На другой подушке он увидел нож, весь в крови, от рукоятки до кончика лезвия. Федерико сам удивился тому, что уловил все эти детали, как будто какой-то дополнительный мозг в его голове взял на себя контроль за окружающим. На спине у Марко он увидел буквы: К О Б - вдоль позвоночника, Р - на левой ягодице, А - на правой. Буквы были вырезаны прямо на коже.

Слезы текли по щекам Федерико, он думал о том, кем был для него Марко. Не просто шурин - брат родной. Единственный человек, которого он любил и которому верил. А теперь все кончено. Он рухнул на колени, уткнул свое мокрое от слез лицо в подошву бездыханного Марко и поцеловал ее. «Марко… Марко…»

Чуть позже, сидя на кровати и плача, он разом представил себе всю ситуацию. Она была до безобразия проста, так проста, что даже трудно поверить. Жюстен Лепек все очень ловко устроил. Теперь, когда «Коронида» прекрасно раскручена, он пожелал заграбастать все себе. И Дани. Марко не понял, что имеет дело с парой змей, защищающих свои яйца.

И какое место во всем этом отведено Карле? Не хватало еще, чтобы эти сволочи погубили и ее. Карла, сестренка моя! Федерико вскочил, кинулся к ночному столику, резко выдвинул ящик. Пистолет, который он давал Марко, исчез.

Из дома он вышел еще стремительнее, чем вошел в него. Они даже не успели разглядеть выражение его лица. Быстро сел в кабину автофургона и поехал.

- Я за ним. А ты давай к Ферензи.

Мартина вышла из машины, Алекс бросил ей «баул фокусника» - все инструменты, необходимые, чтобы проникнуть в чужое жилище. Он тронулся с места, она видела, как он устремился вслед за автофургоном.

Вот и настал конец их вынужденному интиму длиной в три ночи. Алекс мог бы сесть в засаду с Дангле, а ее оставить в Везине. Но он предпочел вести наблюдение на улице Удино с ней. С ней.

Левин пересекла улицу, ища в сумке контактор - вроде того, который имеется у почтальонов: им можно открыть все кодовые замки в городе. Комнатка портье была погружена в темноту; Левин, пройдя мимо, осветила карманным фонарем доску, висевшую рядом с почтовыми ящиками: «Андрованди / Ферензи, 6-й этаж». Поднимаясь по лестнице, она вспомнила, как пробиралась в дом старой мерзавки в Руане, но сразу отогнала это воспоминание. На третьем этаже включила свет. Красный коврик под ногами и тишина, которая была бы полной, если б не легкое потрескивание счетчика. Поднявшись на шестой этаж, она прильнула ухом к массивной двери и прислушалась. Вынув из кобуры «вальтер», позвонила. Никакого ответа, ни малейшего звука. Она позвонила три раза, потом стала барабанить в дверь. Наконец она, спрятав пистолет, применила тяжелую артиллерию - помпу, с шумом взрывающую замки. Раздался взрыв. Левин вошла в квартиру, вновь держа в руке пистолет.

Она прошла по коридору, проникла в помещение, которое, должно быть, являлось зимним садом. Когда ее глаза привыкли к слабому свету маленькой лампы, она убедилась, что это всего лишь декорация. Она заметила бутылку на паркетном полу. Покинув мнимый зимний сад, начала обход квартиры. Роскошь и пустота.

Открыв дверь в спальню, она на мгновение застыла на пороге. Лицо Марко Ферензи было обращено к ней. На таком расстоянии казалось, что спину ему разодрал дикий зверь. Ну и кровищи!

Левин связалась с Брюсом по мобильнику.

Ферензи мертв. В ванной - пустые ампулы. Цианистый калий. И нож со штопором возле тела. На спине вырезано «Кобра». По всей видимости, его сначала убили. У него гематома на затылке. Квартира брошена, «лендровер» Дани Лепек по-прежнему стоит на улице Удино.

Она дала Брюсу время переварить информацию и спросила:

- А что у тебя?

- Федерико Андрованди, похоже, едет в Везине.

По его голосу она поняла, что он взволнован.

- Алекс?

- Что?

- Поосторожней там, хорошо?

- Да, матушка. Поручаю тебе позвонить Санчесу. До скорого.

«Да, матушка». Ей это не понравилось. Но она тоже хороша - говорить фараону, чтобы он был осторожен!

Они сели в «меган» Карлы, припаркованный возле дома на частной стоянке. Аккуратно выехали и направились в сторону Везине. Блондинка и брюнетка в ночи. Одна из них Кобра, другая - ну, просто Другая.

Кобра мягко вела машину. Они долго ехали молча. Другая пристегнула ремень безопасности, она курила в открытое окно. Ночь была холодная, но их это не пугало: обе в теплых роскошных манто. Другая зажгла сигарету для Кобры, и та улыбкой поблагодарила ее. Сколько предупредительности и ласки! Кобре это нравилось. Нравилось проводить время приятно и спокойно, нравилось получать неожиданное удовольствие. Она никогда бы не подумала, что способна вызвать столь сильную страсть у Другой. Соблазнить женщину, другую женщину, было одним из ключевых элементов стратегии, и нужно было идти до конца. Все диктуется необходимостью. А необходимость говорит нам, что наши возможности - понятие растяжимое.

Несмотря на мягкость и деликатное молчание, Кобра чувствовала, что Другая встревожена. Еще один бульвар на пути. Кобра остановила машину под раскидистой кроной деревьев, повернулась к своей спутнице и поцеловала ее со всей чувственностью, на какую только была способна. Другая целиком отдалась ласке и чувственному порыву. Все это заняло не слишком много времени. Наконец можно было снова ехать. Теперь от Другой исходили волны совсем иного свойства.

35

Брюс видел, как он поставил машину в тупичок позади виллы. Все трое, Брюс, Дангле и молодой Морен - побежали к автофургону. Федерико Андрованди уже открывал ограду.

- Ни с места! Полиция! - крикнул Брюс.

Наступила пауза, во время которой Дангле направил фонарь на замершего на месте итальянца в черном пальто.

- Медленно разводи руки в стороны и бросай оружие позади себя! - приказал Брюс - Теперь руки вверх и повернись.

Раздался металлический шум упавшего на мостовую пистолета. Еще пауза - и Федерико повернулся. И глазам троих офицеров предстало то, чего они никак не ожидали увидеть, - залитое слезами лицо начальника службы безопасности «Корониды». И «чистильщика».

Лейтенанты Дангле и Морен надели на Федерико наручники. Сидящий на маленьком кухонном стуле светлого дерева, он был похож на огромного ворона, страдающего конъюнктивитом. Он еле сдерживал слезы. Напротив него сидел Жюстен Лепек в странном белом халате с расшитыми краями, по его лицу катились крупные капли пота. Меж тем на вилле вовсе не было жарко, на ночь отопление ставилось на минимум.

- Ты работаешь сверхурочно? - спросил Брюс угрюмо глядящего перед собой Федерико.

- Жюстен позвонил мне, потому что его кто-то побеспокоил.

- И поэтому ты ревешь как белуга?

- Я ехал очень быстро и чуть было не задавил пешехода.

- И что?

- Я испугался, у меня сдали нервы.

- Какая добрая душа, - заметил лейтенант Дангле.

- Кто же беспокоит вас по ночам, месье Лепек? - со вздохом спросил Брюс.

- Понятия не имею. Был телефонный звонок, потом кто-то попытался проникнуть на виллу.

- Любопытно, - сказал Дангле Морену, который зачарованно смотрел то на Лепека в поту, то на Федерико в слезах. - Свет на вилле был везде потушен, когда мы приехали.

- Вам нездоровится, месье Лепек? Вы весь дрожите.

- У меня грипп.

- А ты имеешь право на ношение вот этой вещицы? - спросил Брюс у Федерико, показав на пистолет.

- Нет.

- Это нехорошо, - проговорил Дангле.

- Поэтому он так и печалится, - решился вставить слово молодой лейтенант Морен.

Кобра и Другая проникли в дом через гараж и остановились у самой лестницы. Прежде чем идти дальше, Кобра мысленно представила себе коридор, ведущий в кухню, затем саму кухню, очень чистую и светлую, и столовую, расположенную рядом с ней. Но не людей, голоса которых были едва слышны. Кобра поднялась на несколько ступенек, прислушалась. Говорил Жюстен. Потом раздался твердый голос, принадлежащий тому голубоглазому полицейскому.

И снова Жюстен.

- Для чего вы забираете меня среди ночи? - заорал он.

- Чтобы снова посадить под стражу, - ответил Дангле. - У полиции плохо с фантазией.

- И чтобы взять кровь на анализ, учитывая ваше состояние, - добавил Брюс.

- У меня всего лишь грипп, а брать под стражу следует Ферензи.

- Это почему же?

- Я управляю «Коронидой». А все проблемы с утечкой, промышленным шпионажем, - этим всем ведает он.

- А кто вам говорит о промышленном шпионаже?

- А о чем же еще может идти речь? «Коронида» не мылом торгует.

- Вот мы и вернулись к открытию Венсана Мориа, месье Лепек. Вы ведь на это намекаете?

- Я вам уже сто раз говорил, что не имел с этим типом ничего общего. Обратитесь к Ферензи.

- У нас еще будет время отыскать Ферензи. Кстати, где ваша жена?

- Спит, должно быть, в своей постели.

- Вы спите в разных комнатах?

- Да.

- Но сегодня она ночует не дома?

- Не дома.

- Похоже, это вас не волнует.

- В данный момент у меня другие заботы.

- Какие же?

- Мой грипп.

- Вы знали, что ваша жена была у Ферензи, на улице Удино?

- Что вы такое говорите?

- Вопросы задаю я.

- Не понимаю, о чем вы.

- Скоро поймете. Давай, Седрик, проводи его, пусть оденется.

- Жалко, ему так идет его халатик, - сказал лейтенант Дангле.

Кобра и Другая дождались, когда в ночи стихнет шум моторов, и прошли на кухню, где сели по обе стороны стола. Кобра не стала зажигать свет и прищурилась, разглядывая свои руки. Кольцо блестело при свете луны. Красивая вещичка, но ее муж тут ни при чем, у Картье все красивое. Кобра еще пристальнее вгляделась в свои руки. Под ногтями, разумеется, есть следы крови, хотя алый цвет ногтей их скрывает. Кровь - особая субстанция. Годы проходят с момента преступления, а следы остаются - загадочные свидетельства, которые еще должны быть расшифрованы теми, кто в этом разбирается. Теперь криминалистика дошла до того, что невидимое делает очевидным. Руки Кобры содержали все микроскопические сведения о бурной истории, имевшей место в действительности. Но при взгляде отсюда, с этой тихой буржуазной виллы, эта бурная история переставала быть реальной и становилась похожей на сказку. Страшную сказку…

- Я хочу пить, - сказала Другая, вид у нее был измученный.

- Налей себе стакан.

- Хорошая идея, я поищу текилы, - ответила Другая. - Ты будешь?

Другая встала. Отсвет луны создавал ореол вокруг ее волос. Красиво. И все же Кобра убьет ее, как и остальных. Всех тех, кто был приглашен на тот уик-энд в Риме. Но это трудно, это долго, надо держаться. Кобра ответила:

- Не сейчас.

- Я так рада, что покидаю Европу. Соединенные Штаты - это будет для нас с тобой край света. Мы уедем навсегда. Ты правда ничего не хочешь?

- Нет, спасибо, сейчас не хочу.

- Ты о чем-то думаешь, да?

- Думаю, о нас обеих.

- Мы выпутаемся, так ведь?

- Не волнуйся, у меня в сумке билеты и фальшивые паспорта, - солгала Кобра. - Едем сегодня ночью, в крайнем случае завтра утром, обещаю тебе. Ты когда-нибудь видела, чтоб я совершила ошибку? Хоть одну?

- Я люблю тебя, ты ведь знаешь.

- Я тоже тебя люблю.

Кобра подождала, когда Другая выйдет из кухни, и, сунув правую руку в карман, потрогала рукоятку пистолета, взятого с ночного столика Марко. Этот пистолет дал ему Федерико, опасаясь за его жизнь. Настоящая наседка этот Федерико, вдобавок к тому, что брат, шурин, начальник службы безопасности, мальчик на побегушках. Кобра вынула пистолет из кармана, положила на кухонный стол, посмотрела на него и вновь погрузилась в раздумья. В конце концов, можно подсыпать яд. Это только в сериалах киллеры ломают себе голову, каким способом убивать.

Федерико и Жюстена будут усиленно допрашивать в течение нескольких часов. И на это время их заключат под стражу. Найдет ли она возможность проникнуть в здание полиции с пистолетом в кармане под предлогом того, что она хочет сделать заявление? Надо еще быть готовой к тому, что ей устроят очную ставку с Жюстеном. Или с Федерико. И хотя вооруженные полицейские целый день ходят туда-сюда, это не значит, что посетителей не заставляют пройти через детектор. И потом, даже если она найдет способ проникнуть туда с оружием, ей придется выбирать между Жюстеном и Федерико. А это невозможно.

Кобра размышляла о том, что все придуманное ею за эти три года рухнуло. Она почувствовала, как внутри у нее поднимается волна отчаяния. Мерзкое ощущение, давно уже она такого не испытывала - с того момента, как приняла решение действовать. Кобра положила пистолет обратно в карман и пошла в кабинет. Другая была там: со стаканом в руке она склонилась над фотографией в рамке. Кобра подошла к Другой, чтобы через плечо взглянуть на фотографию.

Хельмут Ньютон, 1971 год. Женщина по имена Дани Лепек движется в совершенно пустом белом пространстве. Ни углов, ни потолка, только тело, повинующееся земному притяжению, позволяет определить, где верх, а где низ. Следы на бумаге, покрывающей пол. В подробностях видны все мышцы этой женщины, а ее взгляд обдает жутким холодом. Фотографу непросто добиться такого взгляда. Требуется много времени и взаимопонимания. Как между режиссером и актрисой.

Другая откинулась назад, ища поцелуя. Кобра поцеловала ее и отошла к окну. Портик, крытый бассейн, - за окном спокойная жизнь обычных людей.

Странно, но эта старая фотография придала Кобре мужества. Она показывает, что наша сила зависит от нас. Надо только направить всю злость в одну точку. В одну конкретную точку. Сомнения отброшены, черная вуаль на лице, теперь ты вся - воплощенная голая ярость.

Кобра подошла к бару и налила себе текилы. Любимый алкогольный напиток Венсана. В этом человеке не было ничего заурядного, его ум ставил его выше обыденности. Но к текиле он питал слабость, потому что она ассоциировалась у него с Мексикой - страной, куда он мечтал однажды поехать. Просто так, без всякой цели. Мечта паренька, большую часть детства проведшего за чтением научных книг. С ранней юности он интересовался комами. Один из его лучших школьных друзей умер от того, что ударился головой. Катался по перилам и упал с высоты. Прежде чем умереть, он несколько дней пролежал без сознания.

Венсан. Венсан Мориа. Ее всё сводило с ума в этом человеке, всё, вплоть до его имени.

Немыслимо, чтобы фараон встал у нее на пути. Немыслимо, что он уже побывал здесь. Немыслимо, что придется прекращать игру, не доведя ее до конца. Этот человек с голубыми глазами и твердым голосом - ее враг. Это благодаря его упорству полиция добралась сюда. Как они узнали о формуле Венсана? Марко же обещал, что ни Люси, ни Антонен ничего не скажут. Этот фараон до того настойчив, что не даст ей завершить начатое. Хотя у нее еще есть силы. Такие силы, что, если она не израсходует их, они обернутся против нее.

Внезапно Кобра вспомнила о сослуживце майора Брюса. У нее в памяти всплыл разговор возле лифта. Небольшая комедия, разыгранная Дани Лепек и Карлой Ферензи, комедия, которую фараон принял за чистую монету. «Единственный, кто у нас сейчас ничего не делает, мадам, это мой сослуживец, который нарвался на пулю. Он выиграл право отдохнуть в госпитале». На вопрос, друг ли это, ответом был взгляд, сказавший о многом. «Я искренне сожалею, майор». Еще бы! Проблема в том, что неизвестно, в какой больнице находится этот самый друг.

Кобра сделала еще один глоток текилы и подумала об Александре Брюсе, ставшем мишенью для прессы в связи с делом Вокса. Это было несколько недель назад. Она вспомнила, как слышала по телевизору, что этот псих ранил фараона из огнестрельного оружия. Может, друг Брюса и есть тот самый фараон?

- Что же нам делать?

- Сохранять спокойствие. Я ищу выход.

- Кажется, я боюсь.

- Все будет хорошо. Налей мне еще текилы, дорогая, и положись на меня.

Кобра вошла в Интернет и поискала сообщения по делу Вокса на сайтах ежедневных газет и иллюстрированных журналов. Она долго искала нужную информацию. Нашла в «Паризьен либере». Какой-то репортер опубликовал слезливую статью о тяжелой жизни полицейских, имеющих дело с особо опасными преступниками. Речь шла о капитане Викторе Шеффере, тридцатилетнем жителе Парижа, отце двух детей, госпитализированном в тяжелом состоянии. Судя по всему, он находился в реанимации. Но журналист не указывал, в какой больнице. Кобра допила текилу и еще немного подумала. У нее родилась идея. Правда, риск неудачи весьма велик. Заглянув в телефонный справочник, она с удивлением обнаружила, что в Париже зарегистрировано всего трое Шефферов. Одного зовут Бернар, другую Софи, третьего Виктор. Она записала номер телефона на клочке бумаги, который сунула в тот же карман, где лежал пистолет.

Кобра порылась в шкафах и нашла белое хлопчатобумажное платье с короткими рукавами. Сверху она наденет бежевую кофту, чтобы скрыть короткие рукава, и все это вместе вполне сойдет за одежду сиделки, ухаживающей за больным. Она переоделась, убрала волосы в строгий пучок. В шкафу взяла две простыни и две подушки. В полиэтиленовый пакет сунула пистолет и кастет, с помощью которого оглушила Марко. Потом взяла новые ампулы цианистого калия и шприцы и положила все в карман платья. Лежащий в больнице фараон тоже имеет право на коктейль Ферензи.

Она велела Другой следовать за ней. Они спустились в гараж, чтобы выйти с задней стороны дома. В темноте, когда они двигались на ощупь, Кобре пришла в голову мысль. Она сказала Другой, чтобы та подождала ее в машине, а сама поднялась в кабинет. Поискала в ящиках пистолет, который Федерико совсем недавно дал Жюстену, но, не найдя его, вспомнила, где держал свое оружие Марко, боявшийся быть убитым во время сна, и, разумеется, нашла пистолет Жюстена в его прикроватной тумбочке. Он был тяжелее пистолета Марко и, пожалуй, меньших размеров. В ванной она с помощью медицинского бинта и пластыря прикрепила его к своему правому бедру.

Другая терпеливо ждала в машине, припаркованной чуть поодаль, на улице Мориса Равеля. Кобра села за руль и, кинув обе подушки ей на колени, сказала:

- Засунь их под платье!

- Для чего?

- Ты беременная.

- Куда мы едем?

- В больницу.

- Разве не в аэропорт?

- Прекрати задавать вопросы и делай, что я говорю. Это лучший способ мне помочь.

Кобра помчалась в сторону Парижа и набережной Орфевр. Она намеревалась остановиться неподалеку от нужного ей места и позвонить прямо из машины. Чтобы опередить Брюса с его шавками.

36

Лейтенант Морен робко спросил, может ли он остаться, и, затаившись в уголке, следил за малейшими деталями допроса. Алекс Брюс попытался устроить очную ставку. Федерико Андрованди перестал кривляться и прикидываться: смерть Марко Ферензи наполняла слезами его глаза. У Лепека глаза превратились в тусклые щелки на сильно осунувшемся лице. Волны ненависти, исходившие от Андрованди, сталкивались с такими же волнами, идущими от Лепека. Атмосфера в тесном кабинете Брюса была накаленной. Тем не менее допрос шел как по маслу. Во всяком случае, это можно было сказать об итальянце, которого буквально понесло:

- Марко должен был мне позвонить вечером, но не позвонил. Я забеспокоился. Поехал к нам домой. Моя сестра исчезла, а Марко… был мертв.

Голос его дрожал. В глазах стояли слезы. Он шмыгнул носом и продолжал:

- Это правда! Он лежал на животе, и эта дрянь вырезала «Кобра» у него на спине!

- Какая дрянь? - не удержавшись, спросил Лепек.

- Дани!

- Ты совсем рехнулся, что ли? - заорал Лепек и стукнул Андрованди тыльной стороной ладони по плечу.

- Ножом, старая идиотка!

- Заткнись, ничтожество!

Дангле, подойдя к ним, приказал обоим успокоиться.

- Ваша жена была любовницей Ферензи. Вы разве не знали? - спросил Брюс.

- Брехня!

- Ну-ка, повежливей, - сказал Дангле.

- И она действительно была у Ферензи этой ночью, - добавил Брюс.

- Это они все устроили, Жюстен и она! Кобра - это они и есть! - вопил Федерико.

- Да замолчишь же ты, педераст!

- Stronzo! [Козел (ит.).]

- Вам сказали, ребята, сбавить тон, - опять вмешался Дангле.

- Ферензи сначала получил удар, а потом смертельную инъекцию, - сказала Левин.

Она заговорила впервые, ее голос и спокойная уверенность немного утихомирили допрашиваемых.

Федерико, внимательно посмотрев на нее, сказал:

- Это правда, я видел в раковине четыре вскрытые ампулы. Кроме того, Дани взяла пистолет.

- Этот тип - ну просто катастрофа, - насмешливо проговорил Лепек. - Ты что, собрался работать здесь вместо них?

- Какой еще пистолет? - спросил Брюс, глядя на Левин.

- Тот, что я дал Марко для самообороны, - отвечал Федерико. - Он, наверное, сказал о нем Дани. Он все ей рассказывал, этой сумасшедшей!

- Ущипните меня, я сплю, - сказал Лепек.

- Она знала, что моя сестра будет пить, сидя перед телевизором. У Дани было полно времени, чтобы убить Марко. Замок никто не взламывал. Карла не убивала, я тоже. Значит, это Дани.

- Назови хоть одну причину, по которой ей нужно было его убивать, твоего Марко!

- Это у тебя надо спросить, старая развалина!

- Милые люди, - заметил Дангле.

- Лазароид, - вмешался Брюс.

В наступившей тишине Лепек остекленевшими глазами уставился на Брюса.

- Ну что, поплохело тебе, любитель дальних странствий? - нарушил молчание Федерико. - Они нашли. Да, есть люди похитрей тебя на этой земле. Гораздо хитрей.

- Да заткнешь ты свою мерзкую глотку!

- Так, либо вы смените тон, вы оба, либо сейчас отправитесь в камеру, - заявил Дангле.

Брюс знаком попросил лейтенанта смягчиться, и Федерико заговорил вновь:

- Для чего мне теперь молчать? Можешь сказать?

- Несчастный! Неужели ты не видишь, что играешь им на руку!

- Плевать я на тебя хотел!

- Ты забываешь, что тебе-то терять больше, чем мне.

- Мне терять уже нечего.

Федерико обратился к Брюсу:

- Мы убили человека по имени Венсан Мориа. Научного сотрудника из Института Пастера.

- Бред! - воскликнул Лепек.

- Это выяснится, - ответил Дангле.

- «Мы» - это кто? - спросил Брюс.

- Я убил Мориа по просьбе Марко, а он выполнял приказ Лепека.

- Приказ? Вот это ты врешь, - возразил Лепек - Зачем мне было убивать этого типа, а? Зачем?

Федерико молча посмотрел на него и, обращаясь к Брюсу, сказал:

- Лазароид был невыгоден для «Корониды», но побочные эффекты заинтересовали Его Величество Лепека, короля всех чокнутых.

- Несчастный кретин.

- В небольших дозах этот препарат помогает выйти из комы, а в больших - уносит очень высоко. С его помощью он и устраивал себе эти путешествия. Вы разве не слышали о запрещенном применении наркотических средств?

- Что вы можете ответить на это? Только без грубостей, месье Лепек.

- А то, что я ничего не делал противозаконного, ведь этот наркотик не зарегистрирован. Официально он не существует. Попробуйте вменить мне это в вину! Я посмотрю, как вы это сделаете.

- А убийство человека по имени Венсан Мориа?

- Месье Федерико Андрованди только что вам любезно сообщил, что это он убил Венсана Мориа.

- Ради тебя убил, подонок! Ради тебя.

- Докажи. Я утверждаю, что никогда ни о чем подобном тебя не просил.

- Марко пригласил Венсана Мориа в Рим. По просьбе Поля Дарка, который был другом Мориа. Дарк знал, что Мориа очень дорожит своим открытием и что Институту Пастера будет очень трудно найти партнеров для его дальнейшей разработки. Дарк предложил Мориа завязать прямые контакты с Марко и Жюстеном. Дарк не считал, что формула Мориа может заинтересовать нашу лабораторию, но он хотел сделать для своего друга все возможное. Разумеется, Лепек не счел лазароид интересным. Мориа не настаивал, но, разомлев на солнышке во время этого долгого уик-энда, поведал о своих опытах. Он опробовал эту штуковину на своем брате, который впадал в кому. Брат из комы вышел, но у него были сильные галлюцинации. Вот с этого-то момента Лепек и заинтересовался Мориа и его еще не существующим лекарством.

- Плетет невесть что.

- Марко хотел тебе угодить. Он почувствовал, что для тебя это открывает возможности новых ощущений. Ты попробовал, тебе понравилось. Вещество действовало более возбуждающе, чем все то дерьмо, которое ты употреблял в своей жизни. Ты сказал Мориа, что хочешь купить у него эту штуку для личных целей. Мориа надеялся, что взамен ты станешь разрабатывать лазароид для коматозных больных. Но тебе было наплевать на коматозных больных. В коммерческом отношении это явно сулило провал.

- Говори, говори.

- Мориа пожелал выйти из игры, и, поскольку он забрал у тебя твою игрушку, ты попросил Поля Дарка вмешаться. Дарку не удалось убедить Мориа. Тогда ты попросил Марко заняться им. И я сделал то, что от меня требовалось. Ты попросил Патрисию Креспи изготовить препарат. И она сделала то, что требовалось от нее.

- Но ведь Креспи хорошо знала Мориа, - заметил Брюс.

- Вам тоже это известно? Очень хорошо. Так вот, ни Креспи, ни Дарк не взбунтовались, когда узнали, что Мориа сгорел в своей машине. Они даже сделали вид, что верят в несчастный случай. Я называю это подлостью.

Зазвонил мобильник Брюса. Он не сразу узнал голос Катрин Шеффер, поскольку никогда не слышал ее в таком волнении:

- Алекс, десять минут назад мне позвонила женщина! По поводу Виктора.

- Что она сказала?

- Она сказала, что ночью с Виктором были кое-какие проблемы и что его собираются доставить в операционный блок «Отель-Дьё». И тут, мне кажется, я совершила глупость.

- Какую именно?

- Я удивилась, что в «Сен-Бернар» нет операционного блока. Она ответила, что тем не менее это так. Потом она сказала, что все будет хорошо. И повесила трубку.

- Ты знаешь ее имя, хоть что-нибудь?

- Нет, ничего.

- Какой у нее был голос? Может, голос человека выпившего или под кайфом?

- Нет, у нее был нормальный голос. Но она говорила с легким акцентом.

- С каким?

- Мне показалось, с итальянским.

- Ты позвонила в «Сен-Бернар»?

- Сразу после того, как поговорила с ней, и они мне сказали, что все в порядке и переводить Виктора никуда не собираются. И что они обратят на это внимание. Я боюсь, Алекс.

- Не волнуйся! Предупреди в госпитале, что мы едем.

Убрав мобильник, Брюс сказал Дангле и Морену, что ему необходимо отлучиться. Он попросил их зарегистрировать показания Федерико Андрованди и отправить его и Лепека в камеру предварительного заключения. Брюс дал знак Левин следовать за ним.

Другая весьма убедительно играла роль беременной женщины. Кобра без малейших затруднений миновала пост при въезде на территорию госпиталя - добродушный привратник даже улыбнулся им из своей будки. Поставив «меган» на стоянку, они вошли в здание через крыло «В». Другая шла вразвалку, поддерживая живот. Кобра шла за ней, держа в руках две сложенные простыни, между которыми находились пистолет Марко, кастет и граната со слезоточивым газом. В просторном коридоре с поблекшей краской на стенах и слабым неоновым освещением они встретили двух изнуренных студентов-медиков, которые посмотрели на них потухшим взглядом.

Алекс прильнул к ней. На виражах его тело идеально вписывалось в траекторию движения. Он сидел на мотоцикле с такой же ловкостью, как и танцевал. Интеллектуал, да притом физически развитый. Она знала, что долго будет вспоминать эту короткую поездку. Сена в огнях иллюминации вдоль всей скоростной автомагистрали имени Жоржа Помпиду, по ней, чтобы одолеть время, надо было ехать все время прямо, в направлении, противоположном течению реки. Была великолепная ночь. Луна, почти полная, отдавала медью, и небо казалось не черным, а скорее фиолетовым. Мартина упрекала себя за то, что замечает такие незначительные вещи, когда Виктору угрожает опасность. Но она изо всех сил старалась вести мотоцикл как можно лучше и быстрее. Проехала на красный свет, потом еще раз, какой-то водитель посигналил ей, несмотря на слишком поздний или слишком ранний час - что-то около пяти утра, - и Алекс одобрительно хлопнул ее по животу.

Кобра многому научилась, присутствуя на официальных - или официозных - обедах в «Корониде». Все эти врачи, токсикологи, заведующие стационарами весьма разговорчивы, если их умело расспрашивать. Поэтому Кобра знала, что действует в наиболее благоприятное время: с трех до шести утра в больницах минимум персонала, большинство стажеров отправились спать.

Двигаясь от таблички к табличке, Кобра нашла то, что искала. Отделение интенсивной терапии находилось на четвертом этаже. Выйдя из лифта, Кобра и Другая легко сориентировались и очутились перед дверью, запертой на кодовый замок. Кобра велела Другой подождать ее, а сама повернула назад. Она шла до тех пор, пока не увидела уборщика, толкавшего впереди себя тележку. Она сказала ему, что его ждут в отделении интенсивной терапии, поскольку дежурная медсестра пролила какое-то едкое вещество. Уборщик недоуменно пожал плечами, ответив, что он только что оттуда. Кобра настойчиво попросила его вернуться, уверяя, что дело неотложное. Человек подкатил тележку к двери и набрал три цифры на пульте замка. Дверь открылась. Кобра подскочила к нему и дважды со всей силы ударила. Человек покачнулся, попытался защитить голову.

- Стань у двери! - крикнула Кобра Другой.

Еще три удара кастетом, и человек упал. Они втащили его и тележку внутрь.

В конце небольшого коридора, посреди комнаты, похожей на неф собора, перед экранами дисплея сидели две медсестры. Они увидели, что к ним нетвердой походкой приближается беременная женщина, которую поддерживает медсестра. Обе встали. Подойдя к ним вплотную, Кобра пустила в ход кастет: она нанесла удар одной и другой медсестре, потом ударила еще и еще. Первая рухнула на пол; вторая, выругавшись, вцепилась Кобре в ноги, та снова ударила ее.

Она велела Другой связать медсестер и уборщика и заткнуть им чем-нибудь рты, а сама устремилась в палаты. Всего их двенадцать. Все заняты. Шесть женщин, три старика, ребенок, двое мужчин - один лет пятидесяти, другому на вид от тридцати до сорока.

Дани включила свет и подошла к кровати. Руки темноволосого мужчины лежали поверх одеяла, лицо было обращено к окну. Множество трубок отходило от него, однако лицо его было спокойно. Слышался звук его дыхания, слегка стимулируемого аппаратом для вентиляции легких. Кобра увидела, что капельница у него подсоединена к его шее слева. Наклонившись, она обнаружила две пластиковые насадки, куда можно было напрямую ввести шприц. Через несколько минут после того, как ему будет впрыснут калий, этот еще молодой мужчина умрет. А еще через несколько десятков секунд зазвонит прибор, контролирующий состояние больного. Сигнал тревоги, транслируемый с одного прибора на другой, зазвучит повсюду. Но всех этих секунд вполне хватит, чтобы покинуть госпиталь.

Приехав сюда, майор Брюс найдет в этой палате Другую, покончившую с собой, и мертвого друга. У женщины, звонившей жене раненого фараона, был итальянский акцент, - нет ничего проще изобразить его после стольких лет общения с Карлой, Марко, Федерико. Пока Брюс и его коллеги будут размышлять обо всем этом и о Кобре, она доберется до здания полиции. Скажет, что ей удалось бежать, что она хочет дать показания относительно Кобры и хочет знать, где ее муж. Ей совершенно необходимо его видеть, она умирает от беспокойства. И все в таком духе.

Если металлоискатель будет работать, она охотно пройдет сквозь него, и он зазвонит. Тогда она как ни в чем не бывало достанет из кармана пистолет и скажет, что нашла его в комнате Марко Ферензи. Вряд ли ее заставят вторично проходить через металлоискатель. Мыслимое ли дело - два пистолета у одной женщины? Да еще такой женщины, как она, из среды крупной буржуазии. Ее пропустят. Она найдет Жюстена и Федерико и убьет их из второго пистолета. Они даже не испытают мучений. А жаль. Хотя после страшной смерти Дарка она чувствует себя отчасти вознагражденной. В сущности, ведь с Дарка все и началось, вот он и помучился за всех. Теперь осталось только пришить Жюстена и Федерико, и с этой историей будет покончено. А потом все майоры Брюсы со всей Земли пусть делают с Коброй, этим хладнокровным животным, все, что им захочется.

Она достала из кармана ампулы, вскрыла их, наполнила шприцы. Вышла из палаты и направилась к Другой. Та, склонившись над одной из медсестер, связывала ей руки за спиной. Кобра опустилась рядом на корточки, будто ласкаясь, вколола ей шприц в область сердца и выдавила все содержимое. Другая вздрогнула, вскрикнула, повернулась к ней, лицо ее выражало недоумение, но в ее глазах еще теплилась надежда. Она попыталась встать - и не смогла.

- Что… происходит?

Ее голос уже был еле слышен. Как странно!

Кобра подалась назад. Лицо Другой сделалось серым и как-то уменьшилось. Другая попыталась сказать еще что-то, но упала, схватившись рукой за сердце. Рука ее откинулась в сторону, голова тоже.

Кобра устремилась в палату, где лежал молодой мужчина. Она чувствовала себя ледоколом, которому во что бы то ни стало нужно пробиться сквозь толщу льда. Времени оставалось совсем мало. Она приготовила шприц для новой инъекции.

Кобра застыла на мгновение со шприцем в руке. Она понимала, что самое лучшее, что она может сделать, - это быстро убить этого человека и еще быстрее скрыться. Но она не могла оторвать глаз от его лица. Оно было довольно приятным. На вид лет тридцать, не больше. И было в этом лице что-то… таинственное. Она увидела на столике возле кровати круглые очки в металлической оправе. Невероятно, но точно такие же были у Венсана. На столике еще стояла фотография в рамке. На ней вполне здоровый мужчина с очками на носу улыбался, рядом улыбались светловолосая женщина и двое детей. Мальчик и девочка. Полный идиотизм - ставить фотографию у изголовья человека, который не может ничего видеть, подумала Кобра, представляя себе жену капитана Шеффера эдакой дурой. Она так легко пошла на контакт по телефону. Но ребятишки очень милы. В особенности мальчуган, у него такие же очки, как у отца.

Ее муженек никогда не хотел детей. А ей очень хотелось детей от Венсана. За несколько лет до встречи с ним, вообще до всего, она прочитала об одной англичанке, которая родила ребенка в пятьдесят один год. Тогда это произвело на нее отталкивающее впечатление. Но после знакомства с Венсаном она уже все воспринимала иначе.

«Да что же это со мной?» Она постаралась сосредоточиться. Глубоко вздохнула и вспомнила себя на фотографии: мускулистая, гибкая, взгляд жесткий, как и хотел Ньютон. Хотел и добился. И эта белизна вокруг нее. Совершенная белизна. Она выдохнула, снова вздохнула. Глубоко. Вот так. Еще.

И все же до чего трогательны эти очки на ночном столике и на носу у мальчугана! Она даже представила себе толстую англичанку пятидесяти одного года и младенца, лежащего на ее дряблом животе. И опять очки, очки. Хрупкие очки Венсана. Ее воображение вновь сыграло с ней шутку. Исподволь оно подталкивало ее к тому, чтобы совершить что-нибудь нелепое, странное, поэтическое. Внутренний голос говорил ей: возьми очки, надень их на молодого человека и поцелуй его. Ты увидишь, что произойдет чудо. Он проснется. И первым его словом после долгого сна будет «Дани!». Ну посмотри же на него, посмотри хорошенько, неужели ты не видишь, как он удивительно похож на Венсана?

37

Брюс не стал ждать, пока она выключит мотор. Он уже мчался через автостоянку к большой стеклянной раздвижной двери, ведущей в ярко освещенный холл. Концом сапога Левин отвела упор, чтобы установить мотоцикл, сняла каску и обвела взглядом стоянку. Неподалеку мужчина сел в кабину грузовичка и тронулся с места. Левин устремилась к освещенному холлу. Уже в нескольких метрах от входа она заметила, как появившаяся из боковой двери медсестра направилась к стоянке. В руках она несла постельное белье. Войдя в холл, Левин направилась к приемной и к человеку, звонившему по телефону.

Внезапно она остановилась. Медсестра с бельем в руках… Зачем ей самой тащить всю эту кучу, когда множество прачечных, обслуживающих госпиталь, должны забирать грязное белье и привозить чистое? Она развернулась и побежала к стоянке. Все спокойно, никакого движения. Медсестра исчезла. Тут Левин услышала шум двигателя и увидела, как одна из машин тронулась с места. За рулем, кажется, женщина. Левин побежала к постовой будке, миновала ее, повернулась, вынула из кобуры пистолет. Машина резко затормозила.

- Что вы делаете! - закричал выбежавший из будки привратник.

- Полиция! В сторону!

Машина двигалась прямо на нее. Левин выстрелила. Пуля прошла через ветровое стекло в двух сантиметрах от головы женщины. Левин не хотела ее убивать, она хотела только ее остановить. «У нее каменное лицо», - подумала Левин, отскочив в сторону. Машина продолжала двигаться. Левин выстрелила в правое переднее колесо. Машина заскользила по асфальту. «Меган», - подумала Левин и продырявила пулями оба задних колеса. «Меган» врезался в автомобиль, стоящий у края тротуара.

Дверца открылась, женщина высунулась из машины. Вид у нее был растерянный и вместе с тем решительный. Странное сочетание. Черные волосы, убранные в слегка растрепавшуюся прическу, темные глаза. «Дани Лепек», - подумала Левин. Мартина видела ее только раз, мельком, на улице Удино, но это могла быть только она. Ее левая рука по-прежнему находилась в машине. Левин вспомнила об исчезнувшей «беретте».

- Полиция! - крикнула Левин - Бросай оружие!

В это мгновение Мартина подумала о том, что она в жизни никого не убила. Не смогла. Тот букет она бросила руанской старухе в лицо: «Это не от тетушки Анни, это от Клотильды, моей матери. Она прислала его тебе из страны мертвых!» Чудно, она так и сказала: «из страны мертвых», хотя было это до знакомства с Антоненом. Старуха пришла в смятение, как-никак прошло уже тридцать лет. Левин не убила ее. Этот барьер она не перейдет никогда. С той поездки в Руан, благодаря Руану она была в этом уверена.

Она услышала позади себя голоса. Наверное, персонал госпиталя или удивленные прохожие.

- Уберите людей! - прокричала Левин привратнику. - Быстро, она вооружена!

Ошалевший охранник срывающимся голосом принялся отгонять публику. Какой-то молодой мужчина воскликнул:

- Круто! Баба с пистолетом!

Дани наконец пошевелилась. Она медленно подняла руку, в которой держала пистолет. Она была явно не в себе.

- Брось это! - крикнула Левин.

Дани посмотрела на нее, потом на пистолет.

- Брось его, и все будет хорошо. Обещаю тебе.

Женщина бросила оружие на тротуар, оно упало рядом.

- Толкни его ногой ко мне, - сказала Левин и медленно двинулась вперед.

Спустя несколько секунд женщина повиновалась. Глаза у нее были какие-то странные, но красивые. Алекс говорил, что ей пятьдесят один год. Столько же было бы Клотильде, если б не болезнь. Лицо этой женщины, годившейся ей в матери, выражало бесконечную печаль.

Левин наклонилась, чтобы поднять пистолет. «Беретта»? Ну разумеется. Оружие Марко Ферензи, о котором говорил Федерико Андрованди. Она заткнула его сзади за пояс. Позвала привратника, бросила ему наручники. Тот сразу понял, что от него требуется. Ему тоже было лет пятьдесят, руки у него дрожали, так что он даже не сразу смог надеть наручники на Дани Лепек. Вместо того чтобы отвести ей руки за спину, он сковал их наручниками спереди. Левин решила, что это не имеет значения, поскольку Дани теперь безоружна. Затем она позвонила Алексу Брюсу. Алекс ответил не сразу, а пока Мартина ждала, ей казалось, что ее нутро вот-вот разорвется на части. В голове не помещалось, что Виктор мог уснуть навсегда. И Алекс… Алекс…

- Алло!

По его голосу она поняла, что Виктор жив. Она объяснила, что арестовала Дани Лепек и ущерб от операции невелик. Всего две машины. Он рассмеялся - результат нервного напряжения. Ей тоже хотелось смеяться. Закончив говорить, она увидела бледное и серьезное лицо Дани Лепек. Женщина, которая, наверное, в молодости была красавицей, сказала:

- У него такие же очки, как у Венсана. И лет ему столько же.

- Эскулап! ЭС-КУ-ЛАП! ЭСКУЛАП!

- Что он говорит? - спросил врач-стажер.

- Эскулап, Эскулап, Алекс! Эскулап!

Алекс Брюс склонился над постелью Виктора Шеффера, держа его за руку. Капитан безостановочно вертел головой в обе стороны. Немного поодаль стояла в волнении группка людей. Кроме стажера-врача, среди них были обе медсестры, пострадавшие от Дани Лепек, но уже пришедшие в себя, кто-то из санитаров - тот, которому она нанесла несколько ударов, все еще был без сознания, и Катрин Шеффер. Она примчалась в больницу с двумя детьми, не найдя в такой час никого, с кем их можно было бы оставить. Она догадалась сказать им, чтобы они легли на заднее сиденье, и охранник при въезде их не заметил. Детям до двенадцати лет посещение госпиталя запрещено, особенно во внеурочное время. Алекс Брюс не понимал, откуда у нее еще берутся силы живо рассказывать все эти детали.

- А что сказал папа? - спросил младший Шеффер.

- Эскулап! Эскулап!

- Он сказал «Эскулап», - объяснила ему его старшая сестра.

- А что это значит?

- Не знаю.

- Ну скажи мне, скажи!

- Эскулап!

- Это ругательство?

- Не знаю.

Парень-санитар что-то помнил о римском боге врачевания, но не был уверен и предпочел ничего не отвечать мальчугану с забавной мордашкой. И в очках, заклеенных красным пластырем. Вот люди, нашли чем заклеивать!

38

Дани Лепек непрерывно курила, сидя на заднем сиденье машины, которую Левин вызвала из комиссариата на авеню Домениль. Дождь кончился, и оба стекла правой дверцы были опущены.

- Я все начну сначала, - сказала Дани Лепек. - Мне спешить некуда.

- Что начнете? - спросила Левин, поворачиваясь к ней.

Левин сидела впереди. Комиссар полиции в ожидании момента, когда Алекс выйдет из госпиталя и можно будет ехать, пошел покурить на свежем воздухе.

- Убью Жюстена и Федерико. Как убила других.

- Тех, кто уничтожил Венсана Мориа?

- Венсана убил Федерико. По приказу Марко и Жюстена.

- А Креспи - вы?

- Да, Кобра ужалила ее, когда она спала.

- Как вы вошли к ней в квартиру?

- В первый раз она открыла дверь подруге. Во второй я вошла сама, имея ключи.

- А Дарк?

- Я была его любовницей.

- И вы знали, что его сын каждые четверг и пятницу ночует у своей подружки?

- Да.

- А Феликса-то вам зачем понадобилось убивать?

- Все не без греха. Все знали о Венсане. А если и не знали, то только потому, что не хотели знать. Этакие обезьянки, закрывшие себе руками глаза, рот и уши. Из-за этого-то и происходит все самое плохое.

- Кроме того, вы были любовницей Марко Ферензи?

- Была.

- Почему вы назвали себя Коброй? Потому что Мориа создал лазароид на основе ее яда?

- Вы, оказывается, неплохо осведомлены?

- А как же! Так почему «Кобра»?

- Венсан действительно сделал свое открытие на основе яда кобры. Но в любом случае «кобра» впечатляет больше, чем просто змея или что-нибудь в этом роде. Только и всего.

- Только и всего?

- Да, и потом, речь ведь идет о поцелуе кобры. Целуя, она убивает. Это подходило мне так же, как руке перчатка или змее ее кожа. Но я могу найти для вас и другое объяснение. Я всегда отличалась богатым воображением. Поцелуй кобры - это нечто противоположное поцелую Прекрасного принца. Принц пробуждает - кобра погружает в сон. Вот так. Знаете, играя с образами, мифами, неосознанными ассоциациями, никогда не соскучишься.

- И когда у вас появилось желание вершить правосудие?

- Вы мне не поверите.

- И все же?

- Нет. Всего я вам не скажу. Единственное, что я хочу еще сказать, это, что, выйдя из тюрьмы, я найду их и убью.

- Ну ладно. В этом мы еще разберемся. Время у нас есть.

- Время есть. Это правда. Я не боюсь времени. Во всяком случае, теперь не боюсь.

Они замолчали. Дани Лепек не представляла себе, что легавые могут быть такими. Спокойными. Смерть окружает их постоянно, и при этом такое спокойствие. Она знала, что ей нужно очень много работать над собой, чтобы добиться подобного. Задраить люки и врать, окунуться в мир лжи, зная, что возврата нет. Надо уметь получать наслаждение от мужчин, которых ненавидишь. Надо разделить удовольствие и любовь. Это возможно. Удовольствия станет даже больше, чем прежде. Безумного удовольствия. Постепенно и сам превратишься в безумного. Безумного и спокойного.

Эта женщина-фараон в общем-то неплохая, и все-таки ее надо убить. Потому что она, в отличие от того двойника Венсана, не спит. Она - барьер на пути к Жюстену и Федерико, двум оставшимся в живых участникам того римского уик-энда. Надо продолжать разговор. Брюс, майор Брюс, вот-вот появится.

- Как вас зовут?

- Мартина Левин.

- В каком вы звании?

- Капитан.

- А лет сколько?

- Тридцать шесть.

- Выглядите моложе.

- Я вам в дочери гожусь.

- В таком случае мне пришлось бы родить в… четырнадцать лет! Зачем вы мне это говорите?

- У меня не было матери.

- Почему?

- Ее вынудили меня бросить.

Дани Лепек покачала головой. Эта женщина-фараон только с виду спокойная, но в душе у нее буря. Ей хотелось расспросить ее поподробнее, она чувствовала, что та не прочь поговорить, как человек, слишком долго молчавший. Словно она, безумная Дани, - единственная, кто способен ее выслушать. Грустная ситуация, но все должно идти своим чередом.

Дани собиралась было задать новый вопрос, как вдруг увидела застывший профиль Мартины Левин. Ее взгляд был устремлен на будку привратника. Дани посмотрела в ту же сторону и увидела вдалеке Александра Брюса. Привратник и легавый в форме шли ему навстречу. Браво, два кретина! Дани взглянула на Левин: та сглотнула слюну, слегка двинув своими красивыми пухлыми губами. Этот едва заметный жест выдавал желание. И разочарование. Дани знала, что женщина-полицейский не будет больше отвечать на ее вопросы. Тем лучше. Майор Брюс остановился и заговорил с парой идиотов.

Пока Дани беседовала с Левин, она потихоньку отклеила часть пластыря. Ее руки, хоть и скованные наручниками, теперь лежали на рукоятке пистолета. Одним движением она выхватила его и приставила черное дуло к шее Мартины.

- Брось оружие! Сними с меня наручники! Иначе я убью тебя, а потом и его.

Мартина повернула к ней глаза. Какие только чувства не отразились в ее странном текучем взгляде!

- Делай, как я говорю. Только тихо. С дулом у шеи я не промахнусь.

Левин бросила пистолет, с глухим шумом он упал на устланный ковром пол машины. Приподнялась, перегнулась через сиденье и расстегнула наручники. Дани ткнула ей дулом в живот. Левин вновь села. Дани, держа пистолет на уровне своих бедер, направила его на сиденье Мартины.

- Теперь поверни голову и не двигайся.

- Что ты собираешься делать?

- Подождем, пока он приблизится.

Дани вздохнула. Ей хотелось, чтобы Брюс подошел как можно ближе к машине и пуля попала бы ему в живот. Она не умела стрелять, а промахиваться нельзя. Потом она убьет Левин. Легавого в униформе тоже надо пришить. Что касается привратника, там посмотрим: у него нет оружия.

Брюс приближался. Дани слышала тяжелое дыхание Левин.

- Не трогай его, прошу тебя, - проговорила Мартина.

В этих словах, в этом голосе была бездна любви, и Дани поняла, что эта женщина попытается сделать невозможное ради Александра Брюса. Ну что ж, это ее выбор, и хоть она и полицейский, у нее нет ни малейших шансов.

В воздухе мелькнул кулак Левин. Темно в глазах. Крик. Ярость. Дани почувствовала, что у нее разбит нос. Она выстрелила. В самую середину. Оттолкнула от себя Левин. Та стукнулась головой о ветровое стекло. Ругань. Дани еще раз выстрелила через стекло, в Брюса. Тот уже лежал на земле, успев выхватить пистолет. Он беспрерывно стрелял. Боль.

Людские голоса, крики. Или это Брюс кричит, один? Непонятно. Боль нарастает. Волной. Все совсем не так… как она… себе… однажды представляла.

«Мое тело - кусок дерева. Я не чувствую ни рук, ни ног. Я прикована к сиденью - вот и все… что я чувствую. Все, что осталось от меня, причиняет мне боль… нестерпимую. Силы покидают меня, одежда… намокла от крови, как губка, пропитана кровью. Кровь в горле и в носу, кровь сейчас затопит меня…»

Дани слышала голоса, но они были искажены. Видела лицо, склонившееся над ней. Это тот кретин в униформе, он целится в нее. У нее теперь ни рук, ни ног… неужели он… целится в змею?

- Мартина! Мартина!

Майор совсем близко. Кричит.

- Умоляю тебя! Мартина! Мартина! Держись!

- Майор, - сказал парень в униформе. - Она…

- Да беги же за врачом, господи!

В голосе майора рыдания. Плачет он громко, с хрипами - вот так и она оплакивала Венсана. Майор страдает из-за женщины-полицейского. Она мертва, конечно мертва. Жаль. Теперь пусть тащат меня… куда хотят.

Дани Лепек увидела себя в римском саду. Это был тот великолепный пикник, на который собралась вся верхушка «Корониды». А еще их жены, мужья, дети, друзья. Ба! А вот и Жюльен Креспи. Этим плешивым тоже надо было бы заняться. Скучный какой-то тип, невыразительный, поэтому-то она и забыла о нем.

Ну так вот… На том великолепном пикнике была Дани. И Карла. Женщины, не занятые ни работой, ни детьми. Занятые исключительно пикниками. Было игристое вино… гусиная печенка… икра… итальянское мороженое. Все смеялись. Был там и Венсан Мориа. Он не знал, что скоро умрет. У него отнимут его открытие, то, которое он сделал для своего друга, умершего еще ребенком. И которое испробовал на своем брате… чтобы спасти его. Венсан, Венсан. А все эти люди смеялись, ели, пили…

Мы познакомились с тобой, Венсан, на том пикнике. На том римском уик-энде ты встретил любовь и смерть, всё вместе… Это ко мне ты спешил, когда твоя машина взорвалась на скоростном шоссе. Все было подстроено… Я прождала тебя всю ночь в Оре, в пустом доме твоих родителей. А наутро я умерла… У меня внутри все умерло… О, Венсан!

Позже я вернулась в Рим. Гуляла по красивым, залитым солнцем улицам и вспоминала о тебе. Пошла в тот сад, где у нас был пикник. Села на скамейку и стала ждать. Казалось, бог врачевания… пристально смотрит на меня своими каменными глазами… Тогда я тоже принялась смотреть на него и его кадуцей, и мне представилось, что змея, обвившая посох, нашептывает мне, что я должна убить тех, кто убил Венсана Мориа. Вот так я сделалась коброй.

Я так и останусь коброй. Я жду, свернувшись под цветком агавы. Терпение - мое достоинство. Моя кома - это долгое ожидание, мой яд - ненависть. Я могу его впрыснуть или плюнуть им и сжечь вам глаза. Viva… el… cobra…

39

Виктор Шеффер открыл глаза и тотчас закрыл: от света глазам стало больно. Вокруг него слышались голоса, очень отчетливо, они просили его проснуться. Шеффер подумал, что хорошо бы досмотреть сон. Как раз перед тем, как его прервали, он видел сон о Смерти. Именно сон, а вовсе не кошмар. Общаться со Смертью было очень приятно. Это была красивая женщина неопределенного возраста с черными блестящими волосами и бледной кожей, у нее была стройная фигура, и говорила она нежным голосом. Она была так привлекательна, что вы шли к ней, не в силах противиться ее зову. На самом деле в сердце этой богини вовсе не было ненависти. Она убивала потому, что таково ее ремесло: ведь нужно же, чтобы кто-нибудь им занимался. Если бы не она, мир был бы перенаселен и на Земле не осталось бы ресурсов.

В последний раз, когда он видел ее, Смерть склонилась над его кроватью. Она оказалась шутницей: надела ему на нос очки и поцеловала. Невинный поцелуй. Он сделал вид, что спит. Смерть ушла. Этим она как бы дала ему знать: я люблю тебя, Виктор, но приду за тобой в другой раз.

Поскольку сновидение исчезло, а голоса настойчиво просили его проснуться, Виктор Шеффер решил сделать усилие и стряхнуть с себя сон. В конце концов, все это действительно затянулось. Шеффер двинул веками, открыл глаза, собрал оставшиеся силы, чтобы выдержать белый свет. На это раз ему улыбались склонившиеся над ним медсестра и доктор. Эти милые люди приветствовали его пробуждение.

Они оставались с ним еще некоторое время, сняли кое-какие трубки, в частности те, которые были подведены ко рту и к носу, ввели ему в организм какие-то полезные вещества, говорили с ним. Виктор Шеффер пытался им отвечать, но попытки не увенчались успехом. Отдельные непонятные слоги. Потом медсестра и доктор ушли, сказав, что непременно скоро вернутся.

Шеффер медленно - как-никак он еще был подключен к каким-то приборам - повернул голову вправо и влево. Почувствовал, что у него болят губы. Сколько времени он держал во рту трубку дыхательного аппарата? Два дня, месяц, полгода - он понятия не имел. Ясно то, что на этот раз он выбрался из своего сна. Только что здесь были лечившие его медики, это палата в госпитале Сен-Бернар с вмонтированными в потолок дежурными лампами, мерно урчащей аппаратурой, непривычно высоко поднятой кроватью и двумя маленькими низенькими креслицами, предназначенными скорее для того, чтобы отпугнуть посетителей, чем оказать им гостеприимство.

Когда в последний раз жена приходила навестить его, а, Алекс? А Мартина, она приходила? А Матье Дельмон, его высокий начальник? Кажется, он слышал их голоса во время своего странного сна.

Будь они сейчас здесь, Шеффер сказал бы им: «Дорогие друзья, я счастлив, что вернулся к вам. Если вы не будете слишком шуметь, я расскажу, что я делал эти три недели. Или месяц, или два дня. Все это время я тоже жил. Я видел сон столь невероятный, что мне кажется, будто это явь от начала до конца. И вы все в нем участвовали. Это лишний раз доказывает, что я не могу без вас обойтись. Я понял, что люблю вас больше, чем мне самому казалось. Сон о Смерти был последним, так сказать короткоформатным, а до него я видел гораздо более красивый сон, даже прекрасный. О вещах, которые заставляют нас плакать и смеяться одновременно. И все-таки хорошо, что все это уже кончилось».

Потом Виктор Шеффер попытался вспомнить тот долгий сон в подробностях. Все началось со звонка Матье Дельмона. Шеф звонил Алексу по поводу одного убийства, подписанного «Кобра». Далее следовала история с украденной формулой, убийством ученых, какой-то невероятной любовью, местью почти по-итальянски. Алекс, разумеется, всем этим занимался, но одновременно у него не выходила из головы Мартина, с которой он только что расстался. Она очень переживала. А ключ к разгадке был у меня. Но никто меня не слушал, потому что я не был способен говорить. Какая жалость!

Виктор еще долго вспоминал свой сон, как вдруг дверь снова открылась.

- Алекс!

- Привет, Виктор! Мне только что сказали, что твое долгое спаньё закончилось.

- Ну да, ты сам видишь. Что у нас новенького?

- Да пока ничего особенного.

Видно было, что Алекс старается быть веселым. Но Виктор нашел, что выглядит он неважно. Вдруг в памяти у него всплыл кусок сна, точно корабль наткнулся на айсберг. Смерть Мартины. Пуля попала в живот, плачущий Брюс. Шеффер почувствовал головокружение.

- А Мартина? - спросил он.

- Что Мартина?

- Как она?

Помолчав, Алекс ответил:

- Да она сейчас сама расскажет, она поехала ставить мотоцикл.

- Ох, слава богу. В моем сне она… умерла.

Алекс растроганно улыбнулся, подумав: «Виктор все-таки еще не вполне выкарабкался».

- Я должен тебе все рассказать, Алекс. Это самый надежный способ сохранить все в памяти. А еще лучше, если ты все запишешь для меня. Знаешь, это нечто! Да ты сядь, быстро ведь не получится.

Брюс опять снисходительно улыбнулся и сел в карликовое кресло, предварительно переставив его так, чтобы лучше видеть Шеффера.

- На такой кровати, Виктор, у тебя должно создаваться впечатление, что ты полностью контролируешь ситуацию.

Шеффер некоторое время молча смотрел на него, а потом спросил:

- Алекс, скажи мне откровенно: ты любишь текилу?

Майор Брюс и капитан Левин вышли из палаты, где лежал Шеффер, и молча, погрузившись в свои размышления, бок о бок направились к выходу. Молчание скрадывало их мысли, словно толстое, не пропускающее воздуха одеяло. Не обращая внимания на свой перевязанный живот, из-за которого походка у нее сделалась немного неестественной, Левин размышляла о том, что теперь-то уж она навсегда останется в группе Брюса. А Брюс подумал: «Какое счастье, что мы оба живы».

Разговор, который у них только что состоялся в тесной палате, был разговором членов сплоченной команды, продолжала размышлять Левин. Алекс объяснил Виктору, что она спасла ему, Алексу, жизнь благодаря отличному владению кун-фу. Левин представила себе, что сказал бы ее наставник-китаец, окажись он свидетелем сцены в машине: «Ты чуть было не поплатилась жизнью, Мартина, все висело на волоске, еще бы сантиметр - и конец. Ты наносишь ей удар в нос, она стреляет, потом кидает тебя на ветровое стекло. Ты лежишь в отключке на сиденье, бедняжка, но второй раз она в тебя не стреляет только потому, что ее цель - убить Алекса. И она действительно стреляет в него. Но ты сделала Алексу подарок - время, необходимое для того, чтобы выхватить пистолет. Благодарение небу, он сумел воспользоваться этим подарком и уложил женщину-кобру выстрелом в шею. Все висело на волоске, Мартина. Ты неплохо справилась, девочка моя, но знаешь, кун-фу и ее приемы, заимствованные у змеи, журавля, лошади и других существ, не имеет ничего общего с магией. Даже великий Брюс Ли однажды расстался с жизнью. Тебе повезло». Вот что примерно сказал бы ее наставник, если бы так же хорошо владел французским, как кунг-фу.

Она вспомнила, что, придя в себя, увидела на лице Алекса слезы. Он обнял ее. Он прижимал ее к себе, шепча ее имя. Она очень хорошо это помнит!

Он ей ничем не обязан. Они квиты. И больше не любовники. Теперь они будут просто работать вместе, и их троица, вместе с Шеффером, еще заявит о себе. Вот так.

На стоянке Алекс положил ей руку на плечо и слегка сжал его. Она повернулась к нему, он разжал руку, потом вовсе сунул ее в карман и улыбнулся. Лил дождь. Левин шла к мотоциклу и все думала, простится ли он с ней на стоянке и пойдет к метро, или будет ловить такси, или же сядет с ней на «кавасаки». Чтобы прервать затянувшееся молчание, она сказала:

- Жибер из Финансовой нашел то, что искал. «Коронида» действительно приобретала яд кобры по Интернету, в полнейшем секрете. Теперь у нас есть основание для ареста Лепека.

- Посмотрим, как еще посмотрит на это судья. Можешь отвезти меня домой?

- Конечно, - ответила она, торопливо надевая шлем, чтобы спрятать лицо и не выдать эмоции. Просьба Алекса может означать что угодно - интересно, что он имеет в виду?

Они мчались на мотоцикле, и ей очень хотелось знать, невольно ли он прижимается к ней или нарочно. Они мчались, и она испытывала почти болезненную радость. От того, что уверенно вела машину по мокрому шоссе.

40

Она остановила мотоцикл у подъезда дома на улице Оберкампф. Не вставая, подождала, пока встанет он. Он ей улыбнулся. Разумеется, он ехал без каски, и волосы у него намокли. Она сняла с шеи платок и протянула ему. Смотрела, как он вытирает волосы: под дождем они сильно курчавились. Он сунул мокрый платок в карман.

- Пойдем, я угощу тебя текилой, - сказал он.

- В разгар дня, в половине четвертого?

- Почему бы нет?

Она стояла не двигаясь. Тогда он расстегнул кожаный ремешок у нее под шеей и снял с нее каску. Взял каску под мышку, повернулся и пошел к подъезду. Он и впрямь очень уверен в себе. А что, если он просто вознаграждает ее, как может, потому что она спасла ему жизнь? Или тут что-то другое? Эти мысли вихрем пронеслись у нее в голове, но ответа на них не было. Она втащила мотоцикл на тротуар, отвела упор, поставила противоугон и присоединилась к Алексу, который ждал ее за приоткрытой дверью подъезда. Ноги у нее были ватные, сердце колотилось. А он с виду совершенно спокоен.

Он шел впереди. «Интересно, о чем он думает?» - задавалась вопросом Мартина, наблюдая за его плавной походкой, движениями бедер, разглядывая круглую серебристую каску под расслабленной рукой. Алекс не стал заходить в лифт. Ему не хотелось подыскивать слова, находясь в этом замкнутом пространстве. Оба они находились в движении, и не стоило его прерывать. Алекс порылся в кармане куртки, ища ключи. Легкий металлический звук был и мукой, и наслаждением. Всегда в движении, Алекс, вслед за тобой.

Вложив ключ в замочную скважину, Алекс Брюс понял, что дверь открыта и дома у него кто-то есть. Он вздохнул, избегая смотреть на Мартину, и решительно переступил порог квартиры. Брюс уже видел перед собой загорелое лицо Фредерика Геджа. Это его, Алекса, ошибка, он опять забыл убрать вторые ключи с газового счетчика на лестничной клетке. Верная дружба породила большие неудобства. Фред всегда выбирает самый неподходящий момент.

Но как он догадался, что застанет его здесь в такой час? Не мог же он знать, что у них сегодня особенный день. День незапланированного посещения госпиталя «Сен-Бернар», потому что сегодня наконец Виктора вывели из комы. Геджу он ничего об этом не говорил. Брюс замер. Повернувшись к Мартине, сделал ей знак оставаться на месте: кто-то находился в его квартире. Левин ловко достала из кобуры пистолет.

Они услышали легкий шум, доносившийся из спальни. Шелест ткани. Кто-то ворошил его кровать. Алекс Брюс тоже достал пистолет и, подойдя к приоткрытой двери спальни, рывком распахнул ее.

Шторы были задернуты, оба ночника зажжены. Она лежала посреди кровати. Ее плечи в пятнышках торчали из-под одеяла. Она приподнялась, лампа осветила ее со спины, ее волосы показались Брюсу еще более пышными, чем он их себе представлял, и еще более огненными.

- Виктория!

- Что происходит? - спросила, входя, Левин.

Улыбка мгновенно исчезла с лица девицы-оцелота. Несколько секунд все молчали, наконец Виктория сказала:

- Самое досадное в моем имени то, что его часто путают с возгласом радости.

Брюс, вздохнув, спрятал пистолет. «Черт возьми! Не хватает только, чтобы они обе начали иронизировать…»

Он повернулся к Мартине. Ну конечно: она стояла молча, не двигаясь, по ее лицу невозможно было понять, что она обо всем этом думает. Наконец она пошевелилась: стала в свою очередь прятать оружие.

- Я вижу, что дама - твоя коллега по работе и у вас, разумеется, куча дел, - продолжала Виктория. - Прошу меня извинить…

Теперь уже в голосе девушки не было иронии. Увидев «вальтер», она и в самом деле решила, что Мартина просто коллега…

- Я действительно работаю вместе с ним, но это не помешало ему пригласить меня тоже к себе в постель.

- А-а…

- Ага. И потом, зря вы просите извинения, мадемуазель. В любом случае добро пожаловать в клуб.

Ему хотелось сказать, что он Виктории никогда ничего не обещал и она пришла к нему по своей собственной инициативе и даже невзирая на то, что он неохотно говорил с ней по телефону. А еще ему хотелось сказать, что, если бы она, Мартина, вместо того чтобы садиться на своего любимого конька, подождала в гостиной или на лестнице, пока он спровадит барашка-оцелота, все обернулось бы иначе. Но было уже поздно, ему немного не повезло, и вместо всего этого он сказал:

- Я подозревал, что у тебя есть чувство юмора, Мартина, но не был вполне уверен.

- Я тоже ни в чем не уверена.

Она ткнула ему пальцем в грудь и добавила:

- А у Виктории ты тоже подозревал чувство юмора? Что скажешь, Алекс? Чувство юмора - это необходимое условие, чтобы бывать у тебя?

Он покачал головой, всем своим видом показывая, что он так не думает. Левин широко улыбнулась, Виктория, пребывавшая в растерянности, тоже заулыбалась, приободренная внезапной поддержкой.

Порывшись в кармане, Брюс обеими руками взял правую руку Мартины, легонько пожал и вложил в нее свои ключи. Потом направился к входной двери, которая была полуоткрыта и, остановившись на пороге, сказал:

- Оставляю вас, девушки. У вас полно баек, чтобы повеселить друг друга. Привет!

Он вышел, захлопнув за собой дверь.

Стоя возле дома, Алекс Брюс размышлял, что ему делать дальше. Идти прямиком в агентство недвижимости? Вернуться в «Сен-Бернар», поговорить с Виктором о женщинах? Напрасная трата сил, проблема из разряда вечных.

Он пошел наугад, иными словами, побрел непроизвольно в привычном направлении - к ближайшей станции метро. Вот и кафе «Шарбон». Он прошел мимо, не останавливаясь и глядя на противоположную сторону улицы. Он все шел и шел, щурясь под дождем, и спустя некоторое время оказался возле станции метро «Пармантье». Пройдя через турникет, спустился вниз и вышел на платформу. Поискал в кармане бумажный носовой платок, но вместо него нашел шейный платок Мартины, который забыл ей вернуть. Он вновь вытер им лицо и шею. Простой запах лимона. Простой, как же!

Пока он ждал поезда, ему пришла в голову мысль.

«Пойду-ка я к малышам Шеффер, - решил он, - почитаю им «Спящую красавицу». Катрин уже вернулась из госпиталя, дети - из школы, в такую погоду она не поведет их гулять в сквер. Она нальет мне чаю или кофе и станет развлекать разговорами. Обычными разговорами, не таящими никаких опасностей. Ни капли насмешки, ни капли обольщения, ничего, кроме забот насущных. А потом я открою книжку, и дети, затаив дыхание, станут слушать. Я начну так, - я ведь знаю начало сказки наизусть: «Давным-давно жили на свете король и королева. Каждый день они горько сетовали: «Ах, ну почему же у нас нет детей!» - но дети всё не появлялись. И вот однажды…»

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

17.04.2009

Content

Доминик Сильвен
Кобра

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40