Доминик Дьен

Испорченная женщина

Посвящается Марку

1

МАДАМ сорок пять лет. Она красива и утонченна. Мадам приехала в Париж более двадцати лет назад. Она уроженка Лонсле-Сонье, в департаменте Юра. Свекровь называет ее провинциалкой. Она вышла замуж рано, в двадцать два года, за парижанина на десять лет ее старше.

Месье занимает солидную должность в крупном французском банке. Он тоже всегда выглядит элегантно. Его костюмы и рубашки сшиты на заказ: он предпочитает фланель и поплин высокого качества. Все его галстуки – от «Гермеса». Месье никогда не произносит ни слова впустую. Потому что сознает свою значительность.

Мадам держит магазин подарков в Седьмом округе Парижа. Каждое утро, в десять часов, она относит в банк, расположенный напротив ее магазина, свою выручку за предыдущий день.

Ксавье Бизо вот уже пять лет занимает ту же самую должность: он операционист в банке «Лионский кредит». Он ни за что на свете не сменил бы это место. Ибо живет ради тех волшебных минут, когда Мадам, ослепительно красивая, входит в банк, оставляя за собой шлейф духов.

2

КАЖДОЕ утро, кроме понедельника, Катрин Салерн поднимается в восемь часов, набрасывает розовый пеньюар и надевает такого же цвета домашние туфли. С туалетного столика красного дерева, стоящего слева от окна, она берет расческу с перламутровой ручкой и быстрыми движениями стягивает свои длинные и блестящие белокурые волосы резинкой, взятой наугад из небольшой шкатулки. Затем смотрится в овальное зеркало туалетного столика и слегка дотрагивается до век, проверяя, не припухли ли они ото сна. Потом садится на полосатый атласный пуфик в тон занавескам, берет со столика косметическое молочко и наносит его кончиками пальцев на свое заспанное лицо. Растерев молочко круговыми движениями, она достает бумажную салфетку и осторожно промокает его. Закрыв глаза, она накладывает на веки два ватных диска, пропитанных васильковым настоем, который помогает быстро снять отек. После этих процедур Катрин чувствует себя намного лучше. Она машинально строит зеркалу гримасу и идет в ванную, примыкающую к ее спальне. Там она облегчается, моет руки и чистит зубы. Она наконец-то может улыбнуться своему отражению в зеркале, освещенном вмонтированными в него лампочками.

В восемь часов десять минут Катрин Салерн входит на кухню. Ее муж и дети уже начали завтракать. Когда дети были маленькими, она вставала в семь часов. Но сейчас, когда они оба уже студенты, она может просыпаться в восемь. Этого вполне достаточно.

За кофе Жан Салерн слушает с бесстрастным видом «Европу-1». Иногда он комментирует последние новости или язвительным тоном критикует решения правительства.

Тома, как всегда, спешит, но никогда не забывает встать из-за стола, чтобы поцеловать свою мать и налить ей чашечку чая.

Виржини сидит задумавшись, погруженная в свои мысли. Она вообще мало разговаривает.

В половине девятого муж и дети уходят. В доме наступает тишина. У Катрин Салерн есть еще час до прихода Анриетты. Она делает себе горячую ванну, щедро добавляет в нее расслабляющие ароматические масла и с наслаждением погружается в воду. Иногда она кладет руки себе на грудь. Но никогда не спускается ниже, к животу. Она всегда моется рукавичкой. Потом, легко ступая босиком по белому ковровому покрытию спальни, она подходит к комоду из массива вяза в стиле Директории и выбирает белье. Трусики и лифчик одного цвета. Тонкие колготки. Она не выносит лайкры. Катрин Салерн открывает дверцу шкафа, на внутренней стороне которой находится большое зеркало, сбрасывает полотенце на пол и смотрит на свое отражение. Она ни о чем не думает. Все ее жесты машинальны. Стоя перед туалетным столиком, она наносит на тело увлажняющий крем. Ставит сначала одну, затем другую ногу на пуфик, чтобы хорошенько смазать ступню. Если бы она чуть-чуть повернула голову, то в овальном зеркале туалетного столика увидела полураскрытые лепестки своего влагалища и груди, нежно касающиеся бедра всякий раз, когда она наклоняется. Но это даже не приходит ей в голову. По правде говоря, она никогда не разглядывает себя и не слишком хорошо знает анатомические подробности своего строения… Она тщательно распределяет крем по всему телу, стараясь, чтобы каждый сантиметр кожи получил свою долю влажной ароматной массы. У Катрин упругие округлые ягодицы, пышная грудь и точеные ноги. Она надевает шелковое нижнее белье и осторожно натягивает тонкие колготки. Потом выбирает одежду, предварительно проверив, что в последний раз появлялась в этих вещах достаточно давно. Такова уж Катрин Салерн – она во всем любит аккуратность.

Затем Мадам причесывается. Обычно она закалывает волосы. Время от времени, когда она опаздывает, она зовет меня, чтобы помочь ей сделать пучок. Потом она красится. Ее легкий тональный крем идеально подходит к ее коже, настолько светлой и нежной, что малейший солнечный лучик, малейшее огорчение оставляют на ней следы. Если бы Мадам вдруг расплакалась, это было бы ужасно, потому что у нее на лице, как минимум на два часа, выступили бы красные пятна. Она любит румяна и помаду оранжевого оттенка. Тон теней для век зависит от цвета одежды. Она пользуется только водостойкой тушью для ресниц, потому что в противном случае, если бы Мадам вдруг расплакалась, у нее на щеках появились бы грязные черные потеки. Правда, это всего лишь привычка, потому что Мадам уже давно не плакала. С тех пор, как у нее появился магазин. Почти семь лет назад.

Душится Мадам в самый последний момент, когда она уже надела пальто, – так советуют знаменитые парфюмеры. Говорят, что запах тогда сохраняется гораздо дольше. Перед тем как уйти, она заходит ко мне на кухню и отдает распоряжения на день. Заметьте, за те двадцать пять лет, что я здесь, они ни разу не изменились! Но Мадам – примерная хозяйка и любит, чтобы во всем был порядок. Я прекрасно знаю, например, что четверг – это день чистки серебра, но тем не менее каждый четверг она напоминает мне об этом. Равно как и о натирке полов по пятницам. Но я не могу на нее обижаться, ведь я помню ее совсем молодой! Я появилась в этом доме задолго до нее, потому что раньше здесь, на четвертом этаже, была квартира ее будущей свекрови, месье Жана и месье Кристиана, его брата, – они жили тогда вместе с родителями. Теперь свекровь живет на втором. Места там, конечно, поменьше, но когда остаешься одна… А месье Кристиан живет на третьем. Словом, настоящее родовое гнездо!

Катрин Салерн живет в Семнадцатом округе Парижа, около площади Вилье. Она любит свой квартал, она всегда находила его шикарным. Ее дом стоит в двухстах метрах от улицы Леви. Именно туда каждую пятницу утром она ходит за покупками. Продавцы ее знают, и все, кроме мясника, отпускают в кредит. Раз в две недели Анриетта забирает счет. Благодаря этому, когда Катрин Салерн покупает продукты, ей не приходится всякий раз вынимать кошелек. Она складывает счета на письменный стол своего мужа, который оплачивает их, даже не проверяя. В первые месяцы своего замужества Катрин была приятно поражена этим обычаем, который восходит еще к временам, когда хозяйкой в доме была ее свекровь. Родители Катрин, державшие в Лонс-ле-Сонье галантерейный магазин, оказывали такую почесть лишь самым уважаемым людям города – господину мэру и почтенному доктору Бриару. Но Катрин всегда знала, что, выйдя замуж за Жана Салерна, она попала в хорошую семью.

Когда дети были маленькими, она ходила с ними каждое утро в парк Монсо. Она возила Тома в «фамильной» прогулочной коляске, потом, когда он подрос, сажала его лепить куличики в песочнице, пока Виржини спала, как ангелочек… При воспоминании о той поре сердце Катрин всегда сжимается. То было самое счастливое время в ее жизни, даже несмотря на постоянные придирки свекрови. Та никогда не понимала, почему невестка сама водит детей гулять – ведь для этого есть Анриетта! «Твоей жене нравится проводить время с горничными, – выговаривала она Жану за ужином. – От своей природы никуда не уйдешь!»

Мать Месье никогда не одобряла его женитьбы на Мадам. Во-первых, они принадлежали к разным кругам, к тому же та была провинциалкой! «Девочка на побегушках» – вот как она ее называла! Мадам приехала в Париж, когда ей исполнилось двадцать лет, чтобы работать компаньонкой у мадам де Гревилль. Катрин мечтала стать медсестрой, и Маргарита подыскала ей это место с проживанием и питанием. Маргарита – это бывшая няня Месье. Она была родом из Лонса и прожила в Париже пятнадцать лет. Она, кстати, еще была здесь, когда я поступила на службу к Салернам. У мадам де Гревилль был внук, который навещал ее каждый четверг: это-то и был Месье. Вот так они и познакомились. Посудите сами – он просто не мог остаться равнодушным к такой прелестной девушке, как Катрин! Ей же очень льстило, что он проявил к ней интерес, для нее это была большая честь. Когда они поженились, ей было двадцать два. Месье на десять лет ее старше. У Мадам не было мужчин до Месье. К моменту свадьбы она была девственницей. Мать Месье сказала, что, мол, именно так эта недотрога его и заманила! «Бедный мой Жан! – бросила она однажды сыну. – Зов плоти заставил тебя потерять голову!»

Мадам не всегда работала. Когда Тома и Виржини были маленькими, она занималась их воспитанием. Мать Месье предлагала отдать детей в частную школу: ей не хотелось, чтобы они ходили в одну из этих ужасных публичных школ! Но Месье настоял на том, чтобы их отдали в лицей Карно, и, поскольку у них был уговор, мать Месье ничего не смогла сделать. Когда дети пошли в школу, Мадам заболела. У нее появились головные боли, она начала тосковать. Плакала целыми днями. Месье это очень не нравилось. Впрочем, затрагивать эту тему в его присутствии запрещено. Равно как и в присутствии Мадам. Даже его мать не была в курсе этой истории, что и к лучшему. Однажды Мадам наглоталась таблеток – она не хотела больше жить. Месье отвез ее в частную психиатрическую клинику. К счастью, после нескольких сеансов электрошока она пошла на поправку. Именно после этого случая Месье купил для Мадам магазин. Это была хорошая идея. Хотя мать Месье и тут не удержалась: «Кажется, ты зарабатываешь достаточно! Но твоей жене все мало!»

Теперь, когда у нее есть свой магазин, Мадам очень довольна. По крайней мере, она больше не сидит в четырех стенах. Больше всего ей нравится оформлять витрину. Она меняет ее каждые две недели. Вначале она придумывает тему, а затем, в понедельник после обеда, когда магазин закрыт, отправляется к оптовикам покупать декоративную ткань и ленты. Я до сих пор вспоминаю о ее витрине по мотивам сказки «Ослиная шкура». Из метра искусственного меха она изготовила накидку, а для ушей и глаз взяла кусочки фетра и стеклянные пуговицы. Получилось очень красиво! У нее даже появились новые покупательницы, так как многие, проходя мимо, засматривались на эту композицию. У Мадам всегда были оригинальные идеи. А впридачу к этому оказалась и коммерческая хватка.

Когда она была маленькой, то после школы всегда заходила к родителям в их галантерейный магазин. В портфеле у нее лежал полдник, который мама приготовила ей утром, и она прилежно съедала его, устроившись на стуле около прилавка и болтая ногами. Она слушала истории, которые рассказывали покупатели, и никогда не перебивала. Потом, в пять пятнадцать, она уходила в подсобку делать домашние задания. Ее отец поставил там специально для нее стол. Он, вообще, ее очень баловал. Правда, надо сказать, она была единственным ребенком. По четвергам она помогала матери, что позволяло отцу отлучиться за покупками в Макон. Она обслуживала покупательниц, отмеривала им ленты или показывала новые пуговицы, с помощью которых можно освежить кофту или пиджак. У нее всегда было много интересных идей – отсюда, должно быть, и пошло ее увлечение оформлением витрин.

По утрам Катрин Салерн садится в машину и направляется на другой берег Сены, на улицу Севр. По дороге она думает о своем торговом обороте. В этом месяце он оказался намного выше, чем в феврале прошлого года. Тем лучше – еще два таких месяца, и она сможет купить себе бежево-розовую сумочку от Диора, которая будет отлично сочетаться с ее новым весенним костюмом от «Франк и сын». Конечно, Жан не отказал бы ей в деньгах, если бы она попросила, но, с тех пор как Катрин работает, она находит особое удовольствие в том, чтобы самой покупать себе некоторые вещи.

Она паркуется, как обычно, на улице Пьера Леру и вставляет карточку на оплату стоянки в автомат, думая о том, что скоро придется покупать новую. Потом идет к своему магазину, поднимает стальные жалюзи и входит внутрь, закрыв за собой дверь на ключ. Она вынимает из маленького сейфа в стене подсобки чеки и наличные, а также приходные ордера, которые заполнила накануне. Засовывает все это в сумочку, выходит, закрывает магазин и уверенным шагом направляется к банку «Лионский кредит», расположенному прямо напротив. В ее распоряжении еще полчаса.

3

КАЖДОЕ утро, в девять пятьдесят пять, Ксавье Бизо начинает нервничать. Он боится, что какая-нибудь неприятность или просто задержка в пути помешают мадам Салерн прийти в банк. Для Ксавье Бизо мадам Салерн воплощает собой совершенство, идеал женщины, о которой мечтает любой мужчина. «Дело даже не в том, что она очаровательна и утонченна, – каждый раз говорит он себе, – просто в этой женщине есть что-то неуловимо загадочное, что заставляет постоянно думать о ней». Ибо существует одна вещь, которую ему никогда не узнать, – это мысли мадам Салерн. О чем она думает по утрам, когда заходит в банк и уверенным шагом направляется к его окошку?

О муже или о детях? Возможно, но он никогда не сможет узнать об этом наверняка.

Наконец она появляется – блистающая красотой и элегантностью. Сегодня на ней розовый приталенный костюм с позолоченными пуговицами, которые идеально подходят к ее серьгам. Этот костюм она купила на авеню Мозар в апреле прошлого года. Он стоил пять тысяч двести франков. Ксавье знает и серьги. Они появились у мадам Салерн еще до того, как она стала заходить в их филиал на улице Севр. Как всегда, лак для ногтей мадам Салерн подобран в тон одежде. Красит ли она ногти накануне вечером, когда уже решила, что наденет на следующий день, или делает это утром, после того как приняла ванну? У него нет никакой возможности найти ответ на этот вопрос, но это огорчает его намного меньше, чем то, что он никогда не сможет проникнуть в ее мысли. Ксавье Бизо мог бы с закрытыми глазами во всех подробностях описать свои ежедневные встречи с мадам Салерн. Сначала до него доносится запах ее духов, смешанный со свежим уличным воздухом, холодным зимой и теплым летом. Духи у нее всегда одни и те же, меняется лишь время года. Потом он слышит ее легкие изящные шаги по мрамору – она направляется к его окошку. Вся обувь мадам Салерн на каблуках. Вся без исключения – как минимум за последние пять лет. Зимняя и летняя. За пять лет Ксавье Бизо насчитал тридцать семь пар. Затем, когда она протягивает ему бумаги, он ощущает запах ее крема для рук. Тонкий женственный запах. Ксавье Бизо аккуратно берет ее чеки, но больше всего ему хотелось бы завладеть ее изящными душистыми руками. И наконец он чувствует ее дыхание, свежее, с запахом малины, когда она здоровается с ним своим нежным голосом. Нежным, но таким отстраненным… О чем думает каждое утро эта женщина?

«Здравствуйте, мадам Салерн, как у вас сегодня дела? Погода не слишком радует, не правда ли? Скорее бы весна!»

У него вошли в привычку эти короткие замечания. Мадам Салерн неразговорчива, но всегда слегка улыбается и произносит в ответ несколько вежливых слов. Она немного сдержанна, но не заносчива. Иногда, чтобы она подольше постояла перед ним, Ксавье Бизо набирает номер ее счета медленнее, чем обычно. «Мой компьютер плохо работает по утрам, ему нужно разогреться». Но он никогда не заставляет мадам Салерн ждать слишком долго, потому что знает: она очень пунктуальна и открывает свой магазин ровно в десять тридцать. Когда она уходит, Ксавье Бизо не упускает случая полюбоваться ее стройными ногами, обтянутыми тонкими колготками. Иногда, если никто не замечает, он задерживает взгляд на ее бедрах и на мгновение представляет себе округлые белые ягодицы мадам Салерн. Ему хочется обхватить их руками, приникнуть к ним и покрыть поцелуями… Но он гонит прочь это видение: мадам Салерн не такая, как все, она порядочная женщина, и за это он ее бесконечно уважает.

Катрин Салерн встает в очередь к окошку для юридических лиц. За те семь лет, что она приходит сюда каждое утро, она давно знает всех в лицо. Ей всегда оказывают самый любезный прием. Особенно этот операционист… Он ее слегка раздражает, но никогда не заставляет ждать.

Катрин Салерн вспоминает: когда ей было пятнадцать, ее отец заболел. Два раза в неделю он ездил на гемодиализ в больницу Макона, и матери было трудно управляться одной с магазином. В дом явились судебные приставы, но директор местного банка отказался дать ей кредит. Не хватало трех тысяч двухсот франков. Эта история стоила отцу жизни. К счастью, мамины двоюродные братья в конце концов помогли ей. И мама смогла и дальше работать, чтобы прокормить себя и дочь. При воспоминании об отце, который умер таким молодым, Катрин Салерн вздыхает. Как бежит время! С тех пор она не любит банкиров, кроме Жана, конечно, смущенно думает она, но он – руководитель высшего звена, а это совсем другое дело.

В половине одиннадцатого Катрин Салерн широко распахивает двери, чтобы проветрить магазин, потом зажигает ароматическую свечу с запахом корицы. Она всегда любила этот запах, он напоминает ей о яблочных пирогах Анриетты. Однажды одна из покупательниц сказала, что в ее магазине пахнет Америкой, потому что там везде используют корицу. Катрин Салерн никогда не была в Америке, но идея ей понравилась. Теперь она каждое утро зажигает ароматическую свечу и продает ароматические смеси.

Вот уже несколько дней Катрин Салерн изготавливает маленькие детские подушечки. Она вышивает на них крестиком буквы и животных, названия которых начинаются с этих букв. Этим утром она корпит над слоном. В магазине так спокойно! Поневоле будешь придумывать себе занятия.

Катрин думает о Виржини, своей дочери. Четырнадцатого марта ей исполнится девятнадцать лет. Уже! Как летит время! Катрин спрашивает себя, что ей подарить. Виржини просила книги из коллекции «Плеяды». Она учится на первом курсе филологического факультета. Она всегда была гуманитарием… Катрин переживает из-за дочери. Та слишком замкнутая. Не то чтобы в семье Салерн все были болтунами, но Виржини такая скрытная… И такая хрупкая! Она еще совсем ребенок! Катрин Салерн пожимает плечами и склоняется над канвой. От кропотливости работы она слегка прикусывает кончик языка. Но в голову ей закрадываются воспоминания, мешая сосредоточиться на вышивании. Мысли ее уносятся на семь лет назад. Рядом с ней идет Жан, он несет ее чемодан. Она возвращается домой после трехнедельного пребывания в клинике Марии-Антуанетты. Ей не терпится увидеть детей, особенно Тома. Но первой она замечает Виржини, сжавшуюся в комочек в углу прихожей. Катрин никогда не видела дочь такой уродливой, с кругами под глазами и слипшимися грязными волосами. Ей кажется, что дочь стала чем-то похожа на свекровь, и это ей неприятно. Катрин хочет ее поцеловать, но никак не может отвести руку Виржини, которой та прикрывает лицо. Катрин берет дочь двумя пальцами за подбородок и внезапно поражается ее испуганному взгляду. «Я кажусь тебе такой страшной?» – спрашивает она.

Только затем она наконец видит Тома. Он, по крайней мере, не изменился! Он улыбается ей, и Катрин приободряется, не удержавшись, однако, от мысли, что Тома больше похож на нее, тогда как Виржини вся в Жана. Катрин Салерн кладет пяльцы на стол. Временами она спрашивает себя, не это ли ее вызванное болезнью отсутствие сделало дочь чуть менее красивой, чуть более тусклой? И такой молчаливой… Но, в конце концов, вздыхает она, зачем задавать себе вопросы, на которые все равно нет ответа? Каждый живет, как ему хочется.

Мадам упорно не хочет замечать, что у малышки нет ни одной подруги. Мальчики же и вовсе внушают ей страх! В ее возрасте я, например, развлекалась уже вовсю! Хотя, если она пошла в мать… Но ведь в детстве она была такой шалуньей, особенно с Мадам. Постоянно разыгрывала ее! И пела целыми днями. Кто бы мог подумать, что она превратится в такую тихоню!

Все началось лет в двенадцать. Мать Месье говорит, что это случилось, когда внучка стала девушкой. Она утверждает, что все дело в гормонах, которые прокисли, как молоко. А из кислого молока ничего хорошего не выходит… Как бы то ни было, малышке каждую ночь снились кошмары. Месье сказал, что это просто капризы. Но я-то знаю, что ей действительно было страшно! Я знаю это, я ведь подменяла Мадам, когда та была совсем без сил, потому что ей приходилось подниматься по семь раз за ночь! И так продолжалось четыре года! К счастью, моя комната находится как раз над ее спальней. Сейчас дела пошли на лад, малышка спит спокойно, но почти не разговаривает. Доктор Гробуа посоветовал Месье отвести ее к психоаналитику, но мать Месье заявила: «У нас в роду не может быть сумасшедших!» Месье перевел взгляд на Мадам. Та опустила глаза. Малышка плачет все меньше и меньше. Доктор Гробуа, очевидно, ошибся. Вероятно, именно поэтому мать Месье больше к нему не обращается.

4

В БАНКЕ Ксавье Бизо мрачен. Он все еще думает о мадам Салерн. По правде говоря, он думает о ней все чаще и чаще. Их сегодняшняя встреча была слишком короткой. Неожиданно собралось много народу, и он не мог сказать ей, что компьютер должен разогреться. К тому же у нее было всего два приходных ордера, а это минутное дело.

Ксавье Бизо решает, что не пойдет на обед. Скажет, что, мол, утром опоздал или что хочет уйти пораньше вечером. В зависимости от настроения начальника. Ксавье Бизо ровесник Катрин Салерн. Он не очень высокий – метр шестьдесят восемь – и скорее худощавый. Брюнет. Его волосы, которые он обычно зачесывает налево на безупречный пробор, всегда выглядят несколько сальными. По утрам глаза его кажутся немного припухшими. Возможно, от спиртного… Или оттого, что он много курит… Или от недосыпания… Или от всего сразу. Сквозь дешевую туалетную воду, которой он пользуется, неизменно пробивается слабый запах пота. Этот запах неотделим от него.

В банке становится тихо, и он наконец может предаться своему любимому занятию. Но тут Ксавье Бизо вспоминает о ягодицах мадам Салерн и его плоть возбуждается. Порой ему даже случается кончить, и в таких случаях он облегчается в туалете. Но он делает это не слишком часто, как правило, раз в месяц. Правда, в последнее время такое бывает с ним гораздо чаще. Однако он всегда ждет, пока останется один, хотя никто за ним особенно и не следит. Но так все равно надежнее: если его застанут за этим занятием, то наверняка уволят. И как тогда он будет видеться с мадам Салерн? Самое ужасное – это отпуск. Но теперь он старается брать отпуск в одно время с ней. Так ее отсутствие кажется ему менее тягостным.

У него, скромного банковского служащего, есть свой секрет: вот уже около четырех лет он подробно изучает счет мадам Салерн. Не счет ее магазина – это неинтересно, – но ее личные расходы. Это позволяет ему ощутить себя ближе к ней, лучше представить ее… Не исключено даже, что он знает ее лучше, чем муж. Ему проще мечтать о ней, зная, например, что каждый третий понедельник месяца она ходит на эпиляцию в косметический салон «Body Studio», который находится на бульваре Мальзерб… Он думает, что она выбрала эту дату, потому что та совпадает с окончанием ее месячных. Он также знает, что каждый раз она тратит разные суммы. Он навел справки о расценках: получается, что эпиляцию ног она делает на каждом сеансе, а подмышек – через раз. Должно быть, у нее не слишком много волос… Она ведь блондинка. Эпиляцию в области бикини она девает лишь накануне отпуска. Вероятно, она не любит удалять волосы в этом месте, ведь там такая нежная кожа… А мадам Салерн очень чувствительная.

Все в мадам Салерн интересует Ксавье Бизо. Он вникает не только в ее расходы на эпиляцию или на парикмахера, к которому она ходит каждый четверг вечером. Отнюдь нет! Ее пристрастия в еде волнуют его не меньше. Так, заметив, что каждые две недели она тратит у мясника от тысячи двухсот до тысячи четырехсот франков, он вывел две важные вещи: во-первых, она замораживает мясо, а во-вторых, Салерны ежедневно едят мясные блюда. Благодаря этим мелким деталям ему временами кажется, что он живет с ней под одной крышей.

Не то чтобы мадам Салерн вызывала у Ксавье Бизо только сексуальные фантазии… Конечно, их она тоже вызывает… Во всяком случае, гораздо чаще, чем его собственная жена. Но, например, о влагалище мадам Салерн он никогда не думает. Он думает о ее теле, о пушке на ногах, который удаляют во время эпиляции, но о влагалище – никогда. Он слишком уважает ее! И потом, он уверен, что мадам Салерн – порядочная женщина и никогда не думает о сексе. Уж он-то это знает, ведь он так хорошо ее изучил! Конечно, у нее двое детей, но это еще ни о чем не говорит! Это было так давно! Один приятель рассказывал ему, что его дед никогда не видел бабушку обнаженной! Когда они занимались сексом, она укрывалась простыней, в которой в определенном месте было проделано отверстие. Может быть, и с мадам Салерн было нечто подобное? Да, дети, это еще ничего не значит. К примеру, его жена всегда готова раздвинуть ноги как перед ним, так и перед теми, кто был до него, потому что с тех пор, как они вместе, заниматься сексом ей приходится нечасто, учитывая, какая она уродливая и морщинистая (даже влагалище у нее в морщинах). Так вот, его жена даже не удосужилась родить ему детей! К тому же она вечно всем недовольна! Нет, к черту, он не будет думать о ней – это портит ему сладкие грезы о мадам Салерн… Член Ксавье Бизо напрягся буквально на секунду и изверг такую крохотную капельку спермы, что даже не было необходимости вытираться. К вечеру все и так высохнет!

Катрин Салерн возвращается домой между половиной восьмого и без четверти восемь. Анриетта в это время на кухне, а дети – у себя в комнате. Жан Салерн всегда приходит ровно в восемь, к вечернему выпуску новостей. Он никогда не опаздывает к началу. Он убирает свой атташе-кейс в большой стенной шкаф в прихожей и садится в обтянутое гранатовым бархатом кресло, которое стоит прямо напротив телевизора. Перед тем как сесть, он подходит к круглому столику красного дерева справа от входной двери и берет с него «Монд». Газету покупает Анриетта. Последние три года у Жана Салерна совершенно нет времени. Раньше он возвращался домой в половине седьмого: в банках обычно заканчивают рано. Но теперь все изменилось, и он возвращается в восемь.

Катрин Салерн тут же идет в свою комнату. Она открывает шкаф и, стоя перед зеркалом, снимает туфли. Затем медленно раздевается, глядя на свое отражение. Но это лишь кажется, что она смотрит на себя, так как на самом деле она думает о совершенно других вещах. День почти закончен. Осталось только поужинать, и можно укладываться в постель. Катрин Салерн постоянно чувствует себя усталой. Даже когда просыпается утром. И это притом что спать она ложится в десять вечера. За исключением, разумеется, тех случаев, когда на ужин приходят гости. Катрин Салерн переодевается в кашемировый свитер и синие полотняные брюки. Надевает домашние туфли, которые ей подарил Тома на День матери. Моет руки и идет на кухню.

Какое счастье, что у них есть Анриетта. Что бы она без нее делала? Катрин приподнимает крышку кастрюли, в которой тушится говядина с морковью, берет деревянную ложку и пробует соус. Затем добавляет щепотку соли и перца. Открывает холодильник, достает из отделения для овощей зеленый лук и нарезает его в салат. Потом снова моет руки. Уже половина девятого.

По давно выработанной привычке, все члены семьи подтягиваются к этому времени в столовую. Только сейчас Салерны здороваются и проводят вместе около часа. Как правило, после ужина Тома уходит. А ведь он единственный, с кем Катрин хотелось бы поговорить подольше, пусть даже о самых незначительных вещах. Но когда Анриетта начинает убирать со стола, Тома, аккуратно причесанный, элегантный и улыбающийся, подходит к матери и целует ее на прощание в лоб. Оставшись одна в столовой, она жалеет, что Тома никогда не приглашает домой своих друзей – она знает их только по именам. Жан к этому времени уже спустился к матери на второй этаж. Виржини занимается. Катрин остается лишь вернуться к себе в комнату. Так и проходят вечера в доме номер 42 бис по улице Токвиль – молчаливо и однообразно. Каждый на свой лад пытается сбежать от скуки, от удушливого ощущения затхлости. За исключением кровных уз, у них нет ничего общего.

5

ТРИ ГОДА назад Месье купил Виржини однокомнатную квартиру, чтобы она жила там, когда подрастет. Но малышка пока не хочет жить одна, предпочитая быть с родителями. Ее по-прежнему мучают страхи. Тогда Месье предложил, чтобы Мадам сдавала эту квартиру, а квартплату тратила на свои расходы. Квартира находится недалеко от магазина Мадам, на улице Сен-Жан-Батист-де-ля-Саль. Мадам сама ее выбирала. Она думала, что в этом квартале молоденькой девушке будет веселее. К тому же так они с дочерью были бы недалеко друг от друга.

Обычно Мадам находит жильцов через Католический институт. Там учатся аккуратные и хорошо воспитанные девушки, которые никогда не приводят к себе молодых людей и вносят плату каждое первое число месяца. Но последняя студентка съехала в середине учебного года, и Католический институт не смог подыскать ей замену. Мадам сказали, что придется ждать до сентября. Однако Мадам очень дорожит своим ежемесячным доходом в три с половиной тысячи франков. Не будет же квартира стоять пустой целых полгода!

Вот так и получилось, что по совету одной из покупательниц Катрин Салерн повесила объявление в Институте политических наук. Ее заверили, что тамошние студенты тоже хорошо воспитаны. Но, поскольку учебный год уже начался, единственным, кто откликнулся на ее объявление, был местный преподаватель. Консьержка показала ему квартиру, а Катрин Салерн поговорила с ним по телефону. Он произвел на нее хорошее впечатление: хотя он и мужчина, но все-таки преподаватель.

Как обычно при смене жильца, консьержка убралась в квартире. Но Катрин Салерн всегда лично забирает из прачечной чистые простыни и полотенца и кладет их аккуратной стопкой у кровати. Она также заполняет холодильник нехитрыми продуктами. Катрин неуклонно придерживается этой традиции, так как ей всегда кажется, что квартиросъемщики – это ее гости, даже если они и платят ей деньги за жилье.

Обычно она приходит в квартиру за час до назначенного времени. Выкладывает содержимое сумки в холодильник и на кухонные полки, ставит в туалет рулоны туалетной бумаги и кладет мыло в мыльницу. Только потом она позволяет себе немного помечтать. У нее никогда не было собственного отдельного жилья. В молодости ей бы очень понравилось жить одной в маленькой квартирке. Она поправляет гравюру, по которой мадам Ру, очевидно, прошлась пыльной тряпкой. Открывает холодильник, придумывая, что бы сейчас съела, если бы была у себя дома. Проводит рукой по английскому сосновому комоду, садится в небольшое кресло у кровати и ждет, скрестив руки на коленях, прибытия постояльца. В какой-то момент она с завистью смотрит на кровать, затем встает и на мгновение вытягивается на ней. Ей тут же становится неудобно, так как она убеждена, что лежать можно только на своей собственной кровати – за исключением, разве что, гостиничной, но ведь сейчас она не в гостинице.

Катрин слышит звонок в дверь и поспешно встает: боже мой, если бы он ее увидел, то что бы подумал? Тыльной стороной ладони она разглаживает покрывало, чтобы не был заметен отпечаток ее тела. Поправляет волосы. Сердце ее бьется сильнее, чем обычно, она смущена – ведь до сих пор среди ее постояльцев не было мужчин. С приветливой улыбкой на губах она открывает дверь. Стоящий перед ней мужчина очень молод. Такого она не ожидала. Ей казалось, что преподаватель должен быть как минимум ее возраста, а этому, судя по всему, нет еще и тридцати.

– Здравствуйте. Мадам Салерн, я полагаю? Меня зовут Оливье Гранше…

– Здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Катрин Салерн сбита с толку. Она говорит себе, что такой высокий человек просто не поместится в ее крошечной квартирке. И потом, он не студент… Конечно, она это и раньше знала. Но, поскольку он в результате не оказался ни юным студентом, ни профессором средних лет, она не знает, как себя с ним держать… Потому что… Что? Она увидит его всего раз или два, в конце концов, ей с ним детей не крестить. Надо же, она стала говорить, совсем как Анриетта. От будущего жильца приятно пахнет туалетной водой. Катрин неожиданно хочется, чтобы такая же туалетная вода была и у Жана – этот запах будет его молодить. Если она найдет такую в парфюмерном магазине, то обязательно купит.

Оливье Гранше проходит на кухню. Он машинально открывает холодильник и не может скрыть удивления, обнаружив, что тот полон.

– Как это мило с вашей стороны – позаботиться о моем пропитании!

– Ничего особенного, – бормочет Катрин Салерн.

– Что вы! Это просто материнская забота! Он произносит это с легкой иронической улыбкой, но Катрин ее не замечает. Она опускает голову и густо краснеет: его слова о материнской заботе очень задели ее.

– Я пошутил! – восклицает он. – Я вас обидел?

– Да нет, это естественно. (Она всегда отвечает невпопад, когда чувствует себя смущенной.) Я действительно, наверно, ровесница вашей матери…

– Ну, это вы сильно преувеличиваете! – Он снова улыбается. – Судя по всему, я показался вам лет на пятнадцать моложе, чем есть на самом деле!

Они стоят в тесной полутемной прихожей, и Катрин Салерн краснеет еще сильнее, внезапно осознав, какое маленькое расстояние отделяет ее от молодого человека.

– Вы хотите посмотреть остальную часть квартиры?

– Если вам угодно, но, как вы знаете, я ее уже видел.

– Да, конечно! Как я могла забыть! Вот, это комната, а здесь, справа, – ванная.

Катрин Салерн бросает взгляд на занавеску для ванны и замечает, что она грязная. Она тут же предлагает принести в следующий понедельник новую.

– Или раньше, если у меня будет время, – добавляет она. – Но в понедельник наверняка. В этот день я не работаю.

– Но вы и без того много для меня сделали… Мне неудобно вас беспокоить.

– Нет-нет, никакого беспокойства…

Голос Катрин срывается. Ей хочется поскорее уйти. Она чувствует себя неуютно. В доме, должно быть, слишком сильно топят, потому что Катрин неожиданно становится душно.

– А кем вы работаете? – спрашивает молодой человек. Очевидно, он очень любопытен и к тому же никуда не торопится.

– О, у меня маленький магазинчик подарков… Мой собственный. В двух шагах отсюда, на улице Севр, напротив банка «Лионский кредит».

– Я буду время от времени заглядывать к вам.

– Но по понедельникам я не работаю…

– Ничего, в неделе есть и другие дни.

Почему она сказала, что не работает в понедельник? Катрин внезапно холодеет: он может подумать, что она разрешила ему приходить в остальные дни…

Отбросив эти мысли, Катрин берет пальто, открывает входную дверь и уверенно жмет руку своему постояльцу. Она вновь обрела свой высокомерный вид и уже забыла про недавнее смущение. Она прощается с ним до понедельника и выходит. Идет к лифту, который находится в глубине коридора. Ее постоялец еще не закрыл дверь, и она чувствует, что он смотрит ей вслед… Она старается идти уверенной походкой и – в особенности – не покачивать бедрами. Но неожиданно она оступается и чуть не падает. Она опирается о стену, выпрямляется и, не оборачиваясь, с гордо поднятой головой доходит до лифта. Она знает, что выглядит смешной, она даже опять покраснела – но, к счастью, он не видит ее лица. В доме девять этажей. Они на шестом, поэтому глупо было бы спускаться по лестнице, тем более что тогда ей пришлось бы вернуться и снова пройти мимо него… Поэтому она вынуждена ждать лифта.

У себя за спиной она по-прежнему не слышит щелчка закрывающейся двери. Он наверняка все еще смотрит на нее, однако не произносит ни слова. Наконец, Катрин открывает дверцу лифта и входит в кабину. В тот же момент она слышит, как дверь квартиры захлопнулась. Она бросает взгляд в зеркало, висящее на стене лифта: щеки у нее пылают, а нижняя губа нервно подрагивает. Катрин Салерн в полном смятении.

Она возвращается в магазин. Ее отсутствие продлилось дольше, чем она предполагала. Катрин присаживается за стол. Ей хочется плакать, хочется вернуться домой и лечь в постель. Она плохо себя чувствует. Она снова думает о своем постояльце и его туалетной воде. О его плохо выглаженной синей рубашке. Она злится на саму себя и на него. Она вела себя, как девчонка, которая краснеет каждые пять минут… Она думает о том, как оступилась в коридоре, и ей становится стыдно за свою неуклюжесть.

А он – почему он так смотрел на нее? Почему не торопился закрывать дверь? И почему спросил, где она работает? Явно излишнее любопытство! Она неожиданно вспоминает, что на самом деле он спросил, не где она работает, а чем она занимается. Катрин снова краснеет. Надо же быть такой глупой!

6

ВОТ ТАК Мадам и начала о нем думать. Сначала весь остаток дня, затем всю неделю вплоть до понедельника, когда купила и принесла новую занавеску для ванны. Она думала о нем не как зрелая женщина, а, скорее, как юная девушка, ибо у нее не было ни одной скверной мысли. Если бы в тот момент ей пришлось исповедоваться, ее трудно было бы упрекнуть в плотском грехе или хотя бы в греховном желании. По-моему, она тогда вообще толком не знала, что такое желание.

Они с Месье не спят вместе уже очень давно. Как минимум, лет десять. Да и раньше такое случалось не слишком часто. С самого начала у них были отдельные спальни. К тому же она якобы фригидна, и от этого дела у них не ладились. Она прочитала в журнале, что в таких случаях следует использовать вазелин, но так и не решилась его купить. Она подумала, что тогда все обо всем догадаются… И потом, Месье наверняка бы не понравилось мазать себя жирным вазелином. Вполне возможно также, что вазелин пачкает простыни, а это не понравилось бы мне! Мадам никогда не говорила об этом даже со своим врачом. Так или иначе, думала она, что тут можно сделать? Ей казалось, что это связано с возрастом. К тому же Месье прекрасно обходится и без этого: он сам сказал, что им больше не стоит этим заниматься, что они только напрасно мучают друг друга. Впрочем, Мадам никогда не увлекалась этим занятием. Когда они это делали, Месье всегда сам приходил к ней в спальню, но никогда – наоборот. Он оставался там недолго, самое большее, четверть часа… Так что не думаю, что Мадам известны утонченные возбуждающие ласки. Теперь я понимаю, почему она никогда этого не любила, бедняжка! Может быть, если бы ее почаще ласкали там, где следует… ничего бы и не случилось!

В следующий понедельник утром Катрин Салерн тратит на выбор одежды гораздо больше времени, чем обычно. Вначале она, как всегда по выходным, одевается в спортивном стиле: джинсы и синяя водолазка. Сверху она набрасывает песочного цвета пиджак из тонкой шерсти. Затем идет в комнату Виржини и надевает ее туфли-лодочки на плоской подошве. Но, взглянув на себя в зеркало на шкафу, она понимает, что пытается выглядеть молоденькой девушкой, и, пристыженная, снимает с себя эти вещи. Она останавливается на черном приталенном костюме и бежевой шелковой блузке. Анриетта удивляется такой элегантности в нерабочий день. Но Катрин Салерн отвечает, что это просто примерка, и снова отворачивается к зеркалу. Десять минут спустя она выходит из комнаты в бежевых брюках и черной водолазке. На ногах у нее туфли Виржини.

Она договорилась со своим жильцом о встрече и несет ему новую занавеску для ванны. Оливье Гранше открывает ей дверь с приветливой улыбкой. От его тела исходит все тот же мускусный мужской запах, который Катрин сразу инстинктивно полюбила. У него пристальный, несколько вызывающий взгляд. Он словно играет с Катрин, чередуя притворную небрежность и покровительственную зрелость. Он кажется одновременно ребенком, о котором хочется заботиться, и мужчиной, в объятия которого так сладко упасть. Катрин дала себе слово говорить как можно меньше, поэтому, едва переступив порог, деловито направляется в ванную. Там она принимается одно за другим отцеплять пластмассовые кольца старой занавески. Та еще влажная; мелкие капли воды брызгают на Катрин, и она отступает на пару шагов назад.

В ванной пахнет его туалетной водой. Всю прошлую неделю она ходила в обеденный перерыв в парфюмерный магазин на улице Севр, тщетно пытаясь отыскать этот запах.

Старая занавеска падает в ванну. Катрин открывает упаковку с новой и разворачивает ее. На этот раз она выбрала белую, почти прозрачную, в широкую синюю полоску. Такая больше подходит для мужчины. Катрин берет пластмассовые кольца, которые она сложила в умывальник, и начинает вставлять их в отверстия. Она поднимает руки, чтобы надеть кольца на штангу для занавески, но сделать это намного сложнее, чем снять. Ей не хватает нескольких сантиметров. Наверное, стоило надеть туфли на каблуках. В этот момент она чувствует у себя за спиной дыхание Оливье Гранше.

– Позвольте, я вам помогу, – говорит он.

Он намного выше ее. Катрин даже не успевает ответить, как он уже поднял руки к занавеске. Он стоит сзади, удерживая ее в плену. Если она развернется, то наверняка коснется губами воротничка его рубашки. Поэтому Катрин продолжает стоять перед ванной, повернувшись к нему спиной. Каждый раз, когда Оливье Гранше надевает на штангу очередное кольцо, Катрин чувствует, как его тело прижимается к ней, вплотную касаясь ягодиц. И каждый раз, когда он поднимает руку к занавеске, он слегка задевает ее грудь. Всего колец около двадцати. И с каждым новым кольцом Катрин Салерн все сильнее и сильнее ощущает, как ее груди и ягодицы трепещут от прикосновения мужского тела. Когда это происходит, она испытывает словно электрический разряд внизу спины, у крестца, и жар, почти жжение, между ног. Но она еще не знает, что это называется желанием. Когда все кольца наконец надеты, рука Оливье, опускаясь, задерживается у нее на груди – буквально на четверть секунды. Но этого достаточно, чтобы у Катрин Салерн вырвался приглушенный вскрик – такой тихий, что его вряд ли можно было услышать. Но Оливье услышал. И почти незаметно прижался к ней еще теснее. В этот момент Катрин наконец поворачивается, и Оливье отстраняется от нее. Лицо ее пылает. Голосом, хриплым от желания, которого она еще не умеет в себе распознать, Катрин произносит:

– Теперь старую занавеску можно выбросить.

Потом она надевает пальто и выходит. Стоя у лифта, она чувствует, что у нее подкашиваются ноги. На этот раз Оливье сразу закрыл за ней дверь. Она смотрится в зеркало в кабине лифта, который медленно спускается на первый этаж, и быстро крестится. Сейчас ей так нужна помощь Бога! Выйдя из подъезда, она окунается в уличную прохладу и машинально бредет к своему магазину. Затем неожиданно вспоминает, что сегодня понедельник Она чувствует, что не в состоянии вести машину, и у станции «Дюрок» ловит такси. Придя домой, она закрывается у себя в комнате, ложится в постель – времени всего двенадцать часов – и тихо стонет. Она говорит себе, что ее телом завладел дьявол. Ее трусики все мокрые. «Боже, помоги мне!» – шепчет она.

Все последующие дни Катрин Салерн пребывает в меланхолии. Утром, по пути в магазин, она думает об этом мужчине. Она надеется, что случайно встретит его на улице – например, он выйдет за покупками, а она в это время будет открывать магазин или пойдет в банк. Днем она тоже думает о нем. Она говорит себе, что он обещал зайти к ней в магазин. Она стоит у двери, словно поджидая покупателей, и провожает взглядом прохожих в надежде его увидеть. Она думает о нем и вечером. За ужином она никак не может сосредоточиться на том, что говорит Жан и даже дети. Мыслями она далеко от них. Она снова и снова ощущает его руку, касающуюся ее груди и на мгновение замирающую на ней. И каждый раз она испытывает все то же слегка болезненное и одновременно приятное жжение внизу спины, в области крестца. Она думает об этом мужчине по ночам, в своей одинокой постели. Раньше она засыпала, едва закрыв глаза. Теперь же она может уснуть лишь после того, как убедит себя в том, что рука Оливье у нее на груди – это не более чем выдумка, плод женского тщеславия. Только тогда она снова становится хорошей матерью и примерной супругой. И засыпает успокоенная, позабыв о том, как часами простаивала возле стеклянной двери своего магазина. Но когда рано утром она просыпается, вздрагивая всем телом, охваченная жестокими спазмами неукротимого желания, то в глубине души понимает: какая-то доселе неизвестная ей сила мало-помалу подчиняет ее себе, и она не в силах ничего сделать.

Проходят недели. Катрин Салерн страдает. Она уже отчаялась когда-либо встретиться с ним. Она спрашивает себя, как ей увидеть его хотя бы на мгновение. Наконец она находит предлог: каждый первый понедельник месяца самой заходить к нему за чеком. Раньше жильцы переводили деньги за квартплату на ее банковский счет, но, к счастью, Оливье этого не знает.

7

ВОТ УЖЕ несколько недель Ксавье Бизо испытывает тревогу за мадам Салерн. Он спрашивает себя, не заболела ли она, но на ее счете он не находит расходов на врача или медицинскую клинику. Однако она похудела и выглядит озабоченной. Иногда у нее даже бывают круги под глазами – знак того, что она плохо спит. Она по-прежнему элегантна, но стала менее пунктуальной и как будто все время куда-то торопится.

По ее рассеянному и печальному взгляду он предполагает, что у нее заболел кто-нибудь из родственников или возникли неприятности с сыном (или даже с мужем). Он надеется, что это временные проблемы, потому что ему было бы невыносимо постоянно видеть ее страдающей. Для Ксавье Бизо мадам Салерн воплощает в себе то, о чем он всегда мечтал, но никогда не мог найти ни в одной женщине и уж тем более – в своей жене: элегантность и утонченность, супружескую верность и преданность семье. Даже материнство ее не испортило – она не из тех женщин, что теряют свою привлекательность после первой же беременности. Ксавье думает о своей жене, которая, даже ни разу не будучи беременной, все равно растеряла всю привлекательность. А если уж совсем начистоту – у нее никогда ее и не было. Однако в начале их семейной жизни она почему-то казалась ему не такой блеклой… Сидя в вагоне метро, который везет его на работу, Ксавье Бизо размышляет о том, что мадам Салерн поменяла помаду, и ее губы теперь бежевато-коричневые. Это его немного огорчает: ему больше нравится, когда она пользуется помадой ярко-розового или оранжевого оттенка.

В первый понедельник апреля у Катрин Салерн с самого утра бьется сердце, как у молоденькой девушки, которая играет с огнем и готовится вкусить неведомые ей до сих пор наслаждения. Однако она очень спокойна. Эти последние недели были такими напряженными, а ожидание – столь долгим, что сейчас она испытывает лишь умиротворение, так как знает, что наконец-то его увидит. Они условились о встрече. Она не могла больше терпеть и сказала, что зайдет в десять утра. Оливье открывает ей дверь. Он, вероятно, только что оделся. Его рубашка еще чуть-чуть влажная на плечах, а на мочке уха виднеется немного пены для бритья. Туалетная вода пахнет сильнее, чем обычно. Он предлагает ей выпить кофе, который он только что сварил. Катрин соглашается. На самом деле она обычно пьет чай, но сейчас ей все равно – лишь бы подольше оставаться с Оливье. Ведь если он отдаст ей чек прямо сейчас, то придется сразу уйти. А ей хотелось бы впитать в себя как можно больше впечатлений на ближайшие недели. Тогда ожидание первого понедельника мая будет не таким мучительным.

Стоящие у стола два стула завалены бумагами. На кресле у кровати лежит одежда. Катрин немного смущена тем, что видит интимную сторону его жизни, но нельзя сказать, что ей это неприятно, хотя дома у нее все разложено в образцовом порядке. Даже в комнате сына. Для того чтобы выпить кофе, им с Оливье приходится сесть на кровать, которая оказывается несколько низковатой. Катрин едва не расплескала кофе на простыни. К счастью, он выливается в блюдце. Но стоит Катрин сделать первый глоток, как у нее на блузке появляется кофейное пятно. Прежде чем она успевает подняться, Оливье приносит чашку с горячей водой и уголком полотенца пытается оттереть пятно. Чтобы не касаться ее тела, он слегка оттягивает ткань и смачивает водой испачканный шелк. Но когда он его отпускает, небольшой влажный круг прилипает к коже Катрин, так что становится заметной кружевная отделка ее лифчика.

Оливье стоит перед ней на коленях. Кончиком пальца он слегка поглаживает ее сосок сквозь влажную ткань. При этом он не произносит ни слова. Катрин словно окаменела. Она видит, как Оливье обводит пальцем ее сосок. Это и ужасно, и одновременно очень приятно… Катрин хотелось бы встать и с оскорбленным видом уйти. И даже – почему нет? – дать пощечину этому наглецу. Но она не может этого сделать. Он кладет голову ей на грудь и обнимает за талию.

– Мне очень не хватало вас… Я так вас хотел… – шепчет он.

Катрин ничего не отвечает – она буквально одеревенела от страха и желания. Истолковав ее молчание как согласие, он принимается ласкать ее груди – сначала поочередно, потом обе сразу. Затем начинает расстегивать ей блузку, но она жестом останавливает его. Тогда он ласкает ее лицо, мочки ушей, гладит по волосам. Впервые в жизни ее обнимают подобным образом – нежно, осторожно, медленно. Она готова на все, лишь бы эти ласки продолжались бесконечно. Ее поясница вся горит, и при каждом его прикосновении тысячи иголочек болезненно и одновременно безумно приятно вонзаются в нее. Он мягко поглаживает ее лодыжки, икры, бедра, и, лишь когда его пальцы пытаются подняться выше, Катрин снова его останавливает. Он кладет ее на кровать, и она покорно повинуется. Он прикладывает палец к ее губам, словно призывая к молчанию, и продолжает дальше расстегивать пуговицы на ее блузке. Катрин закрывает глаза, испытывая удовольствие и стыд одновременно.

Оливье целует сквозь лифчик ее груди. Затем просовывает руку ей за спину и расстегивает крючки. Ее груди, разом освободившиеся от сковывавшего их панциря, резко выделяются на фоне одежды. Их твердые соски словно молят о ласке. Вид этих грудей – пышных материнских грудей женщины, на пятнадцать лет его старше, обеспеченной, но забывшей о том, что такое секс, – приводит Оливье в исступление. Он ощущает себя подростком, торопливым и восторженным. Он склоняется к ее соскам и начинает жадно и в то же время нежно сосать их. Дважды Катрин шепчет «нет», но не отталкивает его. Затем Оливье поднимает ее юбку. Катрин закрывает глаза и, словно испуганный ребенок, прячет в ладонях свое красивое лицо. Он начинает снимать с нее колготки, осторожно, сантиметр за сантиметром, поминутно останавливаясь и лаская ее. Потом нежно целует подошвы ее ног. Катрин удивленно смотрит на него – она никогда не предполагала, что подошвы ног могут быть такими чувствительными.

Ему никак не удается стянуть с нее трусики – она слишком крепко сжимает бедра. К тому же так приятно слегка продлить эту игру… Он приподнимает тонкий треугольник ткани и мягко касается губами ее шелковистого лобка. Это невероятно возбуждает его. Ему неожиданно кажется, что перед ним – сорокапятилетняя девственница. Ему хочется всему научить ее, хочется услышать, как она кричит от удовольствия, когда кончает. Ему хочется, чтобы она взяла в рот его член и стала его сосать.

Она такая красивая и такая необычная, что он чувствует к этой хрупкой женщине невероятную нежность, которая в один миг охватывает все его существо.

Ксавье Бизо совершенно сбит с толку. Все его привычные ориентиры сместились. Он не нашел денежного перевода на три тысячи пятьсот франков, который должен был поступить в счет квартплаты. Учебный год еще не кончился, следовательно, постоялец не мог съехать. Зато был счет из прачечной на 380 франков. А ведь именно при смене постояльца мадам Салерн отдает белье в стирку… Он не мог не заметить этот денежный перевод, даже если она повысила плату! Может, новый жилец въедет только со следующего месяца? Но зачем тогда было отдавать белье в стирку прямо сейчас? Обычно мадам Салерн делает это в самый последний момент.

В прошлый понедельник он встретил ее на улице Севр. Такого прежде никогда не случалось. Он уже собрался было с ней поздороваться, но она вдруг отвернулась. Однако он готов поклясться, что она его видела! Каждое утро он испытующе и все более и более настойчиво смотрит на нее. Ему кажется, что у нее мечтательный вид. До этого она тоже казалось ему мечтательной, но совсем на другой лад.

Вот уже второй понедельник подряд Мадам уходит рано. Я спрашиваю себя, куда она собралась. Она одевается по-воскресному но более нарядно. Надеюсь, что сегодня днем не получится, как в прошлый раз. Тогда она вернулась в три часа дня, закрылась у себя в комнате и не вышла к ужину. Месье был очень недоволен. Я сказала ему, что она, должно быть, плохо себя чувствует, но он ответил, что это просто капризы. По-моему, он прав, потому что Мадам не казалась больной. Ее не тошнило и не было никаких других признаков недомогания. Если сегодня вечером все повторится, я и носа не высуну с кухни! Правда, Месье никогда не повышает голос. Но это даже хуже. Когда он раздражен, я его очень боюсь!

8

ДЛЯ КАТРИН САЛЕРН та неделя промчалась со скоростью сигнальной ракеты – быстрая, немая, почти нереальная. Она не замечает ничего и никого, включая своих близких. Единственные образы, заполняющие ее воображение с утра до вечера, это руки и лицо Оливье Гранше, похожие на огромные сверкающие звезды на черно-сером небе ее монотонного существования.

Она живет в каком-то необычном, ненормальном состоянии. Приходя к себе в магазин, она сворачивается клубочком в кресле и уносится мыслями далеко-далеко, в объятия Оливье. Она даже не всегда слышит звонок колокольчика, когда кто-нибудь заглядывает в ее лавочку.

Она не замечает, как проходят часы. Вечером, когда она возвращается домой, к семье, она мечется по квартире, не находя себе места, ибо повсюду видит лишь стены и закрытые двери. Ей хочется убежать, закрыться у себя в комнате, забиться в угол кровати и снова и снова, в сотый раз, ощущать, как мускулистые руки Оливье обхватывают ее груди, которые она позволила ему взять в рот – раньше с ней никогда подобного не было. Она вспоминает его нежный язык, и соски ее твердеют, хотя прежде такое случалось с ней только от холода. Она снова и снова вспоминает о его губах, которые скользят по ее телу, спускаясь к низу живота. Она неустанно перебирает в своей возбужденной памяти эти моменты. Она не может обуздать ни эти болезненные, но восхитительные уколы в поясницу, ни пламя, разгорающееся у нее между ног.

Наконец настает понедельник, принося долгожданное облегчение. Катрин с нетерпением ждет, когда Жан и дети уйдут из дома. Выйдя из ванной, она впервые в жизни принимается разглядывать себя в зеркале открытого шкафа. Сбросив полотенце к ногам, она смотрит на свое обнаженное тело, словно стараясь увидеть то, что видел он и на что она сама долгое время не обращала внимания. Она рассматривает свои груди, приподнимает их руками, приближает их к зеркалу, словно ко рту Оливье. Как мог почти незнакомый мужчина, к тому же намного моложе ее, ласкать эти груди? Ей трудно в это поверить!

Она надевает розовый костюм, причесывается и наносит макияж. Затем улыбается – она ощущает в себе необычайную легкость. Заглядывает на кухню к Анриетте и быстро дает ей указания относительно ужина. Наконец она выходит из дома, в радостном нетерпении, оттого что скоро увидит своего жильца. Она чувствует себя прекрасной, она чувствует себя женщиной.

Оливье подхватывает ее на руки и укладывает на кровать. Потом целует и улыбается. Ему так ее не хватало! Она кажется ему ребенком – удивленным, слегка испуганным, который отыскал в чулане новое лакомство, запретное, но такое вкусное, что он просит его снова и снова, потому что никак не может насытиться.

– Вы хотите кофе?

– По правде говоря, я не люблю кофе. Они смеются, как дети.

– Тогда чего-нибудь другого? Кока-колы, например?

– Нет, спасибо.

Катрин сидит на кровати, руки ее скрещены поверх пальто, которое она даже не успела снять. Она смущена и не знает, что делать. Оливье понимает ее замешательство. Он протягивает ей руку, чтобы помочь встать, снимает с нее пальто и жакет, потом осторожно стягивает юбку. Он смотрит на нее. На ее стройные мускулистые ноги. Она такая красивая… Она так и не сняла свои туфли на каблуках. Она стоит прямо, не шевелясь, со слегка склоненной головой и затуманенным взглядом, и ждет, что он обнимет ее. Неожиданно она кажется ему такой уязвимой за этой отстраненной маской, что Оливье спрашивает себя, как далеко он может зайти. Это так неловко, но одновременно и так возбуждающе – лишить невинности женщину-ребенка.

– Вы думали обо мне? – произносит Оливье. Катрин не ожидала такого вопроса.

– Да, – выдыхает она.

– А что вы обо мне думали?

– Самые приятные вещи…

– Это не ответ! Вы думали о моем теле? Нет, вы ведь его еще не знаете… Вы думали о моих руках, ласкающих ваши груди? – Он улыбается: ему нравится заставлять ее краснеть.

Она по-прежнему стоит перед ним в своей тонкой блузке и колготках. В ее взгляде мелькает испуг. Чего она ждет сегодня, о чем мечтала всю неделю? Отдаться ему полностью? Или снова ощутить его целомудренные прикосновения у себя на груди и на бедрах?

– Не говорите несуразицу! – строго отвечает она.

Она не осмеливается поднять на него глаза. Она выражается столь старомодно, что Оливье на мгновение кажется, будто он попал в роман начала века. Ему неудержимо хочется научить ее жизни, настоящей жизни. Он пытается представить себе эту женщину говорящей вульгарные слова, но от этого лишь смеется.

– Над чем вы смеетесь?

Она настораживается.

– Над вами! – Агрессивность ее тона удивляет Оливье, ему хочется раззадорить ее. – Я спрашивал себя, во что мы будем сегодня играть. Вам хотелось бы чего-нибудь особенного?

– Что вы себе позволяете!

Ее лицо снова принимает холодное и отстраненное выражение; она говорит надменным тоном богатой дамы, считающей себя выше всех. Она ищет глазами юбку – она, должно быть, выглядит сейчас такой нелепой! Оливье говорит себе, что незачем настаивать, что он, пожалуй, и сам был бы не против прекратить эту историю, пока не поздно. Эта женщина слишком самодостаточна, чтобы вызывать желание. Но в то же время, наблюдая, как она торопливо натягивает юбку, он замечает на ее бледном лице стыдливый румянец, и это причиняет ему боль. Зачем он ее дразнит? Конечно, она пришла сюда за наслаждением, но разве он может ее в этом упрекать? В конце концов, он хочет того же самого, что и она!

– Извините. Простите меня. Я вел себя по-хамски.

Оливье говорит себе, что это слово, должно быть, из ее лексикона. Что никогда не занимался любовью с женщиной ее возраста и что хочет ее. Что никогда не обращался на «вы» к женщине, с которой занимался любовью, и что это его возбуждает. Он осторожно приближается к ней.

– Простите меня за идиотские вопросы… Но я все время думал о вас, о вашей груди, ваших губах… Мне так вас не хватало! Останьтесь, прошу вас!

Катрин не отвечает – она все еще чувствует себя задетой. Однако в глубине души она знает, что не сможет уйти, потому что обязательно должна снова ощутить его руки у себя на груди. Она столько об этом мечтала!

Оливье снова снимает с нее юбку, затем блузку. Расстегивает застежку лифчика и целует ее груди, завороженный их белизной и пышностью. Зарывается лицом между ними. Затем приподнимает их и медленно проводит по ним языком. Потом опускает колготки Катрин ей на щиколотки. Она по-прежнему стоит, не снимая туфель. Оливье приходится все делать самому, и это его возбуждает. Он решает оставить на какое-то время на ней трусики, желая как следует насладиться неотвратимостью ее падения. Еще несколько мгновений он молча смотрит на нее, а затем – по-прежнему безмолвно – стягивает с нее тонкий лоскуток ткани. Он встает на колени и приближается губами к треугольнику волос… Он ощущает запах ее духов, но еще не чувствует запаха ее кожи. Она наконец полностью обнажена! Катрин кладет одну руку на поросший завитками холмик внизу живота, словно пытаясь укрыть его от мужского взгляда, а другой рукой прикрывает грудь. Глаза ее опущены. Оливье укладывает ее на кровать. Ему хочется поцеловать ее самые укромные места, но она плотно сжимает ноги.

– Расслабьтесь, ничего страшного.

Катрин закрывает рукой глаза, словно не желая видеть того, что сейчас увидит он. Она слегка раздвигает ноги и шепчет:

– Это невозможно!

– Почему же, вполне возможно, – шепотом отвечает Оливье, медленно скользя рукой к приоткрытому входу.

– Я хочу сказать… Я не могу… И вы не сможете. Я фригидна!

– Что?

Оливье чуть было не расхохотался, но вовремя сдержался, боясь снова обидеть ее. Его пальцы покрыты обильной влагой, выступившей из ее влагалища, которое нетерпеливо ждет наслаждения.

– Успокойтесь… Вы знаете, что нужно делать в таких случаях?

– Нет.

Катрин удивлена. Она думает, что он имеет в виду вазелин. Но тут, даже не дав ей опомниться, Оливье раздвигает ее ноги, приближается губами к влагалищу и начинает с жадностью проводить по нему языком вверх-вниз.

– Прекратите! – кричит Катрин. – Вы с ума сошли! – Она пытается сдвинуть ноги и выгибает поясницу, чем лишь облегчает задачу Оливье. Внезапно он останавливается.

– Вам и в самом деле не нравится? Вы хотите, чтобы я прекратил?

Катрин тут же замолкает. Ей хочется снова и снова ощущать его язык на своей плоти.

Она готова на все, лишь бы он не останавливался.

– Делайте, что хотите, – бросает она.

Он будет долго ласкать ее среди хаоса смятых простыней… Он не стал раздеваться: он оставит это на следующий раз; с ней он хочет действовать постепенно. Позднее он научит ее, как нужно возбуждать мужчину…

– У вас только понедельники свободные? – спрашивает он, пока она одевается в ванной комнате. – Ждать встречи с вами целую неделю для меня просто невыносимо! А для вас?

– У меня есть час на обеденный перерыв…

– Часа хватит только на то, чтобы вас раздеть. Вы можете предложить что-нибудь еще?

– По четвергам я обычно хожу вечером в парикмахерский салон…

– И сколько времени у нас будет?

– Я закрываю магазин в семь, а домой возвращаюсь в девять вечера. Поэтому уехать мне нужно самое позднее – в половине девятого.

– Значит, вы должны научиться раздеваться быстрее. Когда вы хотите начать? Завтра?

– Во сколько? – Сердце Катрин бешено колотится, и ей хочется, чтобы завтра уже наступило.

– Я буду дома в час с четвертью, но к двум мне нужно обратно в институт. В среду у меня два часа свободного времени, а в четверг и пятницу – снова час. Но зато в субботу я полностью свободен.

– А у меня, наоборот, суббота – самый загруженный день…

– Ну посмотрим… мы что-нибудь придумаем. Мне будет очень вас не хватать до завтра.

Он целует ее в губы – нежно, как юный влюбленный.

В последующие недели любовники встречались каждый день, полностью захваченные своей тайной страстью, завороженные друг другом и черпающие в любовных объятиях новую энергию. Первые дни Оливье раздевал Катрин в почтительном молчании, словно оно могло каким-то образом уменьшить ее стыдливость. Она отдавалась ласкам молодого человека с полным самозабвением, пытаясь скрыть это за спокойным, даже безразличным взглядом. Она казалась неприступной – без сомнения, она верила, что внешняя отстраненность исключает саму идею греха. Апрель был уже в разгаре, когда Оливье с огромной радостью услышал наконец, как Катрин стонет от наслаждения. Ее тело мало-помалу раскрывалось для него – она уже брала его руку чтобы показать, что он должен делать.

И наконец настал день, когда она полностью отдалась ему и их стоны наслаждения вторили, словно эхо, весеннему пению птиц.

Этот первый месяц остался в их памяти как ода плотской любви, чередовавшаяся с моментами шаловливой нежности. Они познавали друг друга, она открывалась навстречу мужским ласкам, он утверждался в своей мужественности. Катрин, до этого никогда не испытывавшая наслаждения, теперь впитывала его с жадностью человека, который долго блуждал по пустыне и наконец добрался до оазиса. Оба были уверены, что впереди у них еще достаточно времени, чтобы как можно ближе узнать друг друга. Они смаковали каждое мгновение. «Завтра, – говорил ей Оливье, – я вас…» – и шептал ей на ухо свои фантазии. Катрин делала вид, что шокирована его бесстыдством, затем разражалась смехом и говорила, лукаво поглядывая на него, что не в силах ждать до завтра. Они покрывали друг друга поцелуями и придумывали множество ласковых прозвищ: она называла его «мой дорогой квартирант» или «мой любимый учитель», а он величал ее «графиня», или «моя госпожа», или «моя знатная дама». Они продолжали обращаться друг к другу на «вы», даже когда занимались любовью, что придавало их роману несколько старомодный шарм.

Теперь, по вечерам, когда Катрин Салерн возвращается к себе, она весела, почти игрива. Она рассказывает о своих покупателях, расспрашивает о работе Жана и о подругах Виржини. Она стала разговорчивой. Не потому, что хочет скрыть за потоком слов свой секрет, а просто потому, что счастлива и наконец может проявить искренний интерес к другим. Ее домашние не выказывают, однако, ни малейшего удивления по поводу произошедшей с ней перемены, так что даже непонятно, заметили ли они ее. Во всяком случае, ничто в их поступках на это не указывает.

Когда Катрин смотрит на мужа, она говорит себе, что теперь у нее есть любовник, который к тому же на двадцать пять лет моложе Жана. Она думает о том, что она – любовница мужчины, который целует ее самые интимные уголки, и что она при этом не краснеет. Она представляет себе член Оливье и бесстыдно смотрит в глаза мужу. Она пытается вспомнить его член, но в памяти у нее возникает лишь смутный образ чего-то маленького, холодного и дряблого. Она говорит себе, что изменяет мужу и что, по сути, это грешно. Однако она не испытывает ни малейшего чувства вины. Все произошло настолько быстро и естественно, что она даже не успела ничего осознать. Она вспоминает о своих мучениях в первые недели, но, по правде говоря, они одолевали ее из-за того, что она не видела Оливье, а не из-за того, что она обманывает Жана. Вкусив впервые ласки Оливье, она тут же решила, что не будет задавать себе никаких вопросов.

До встречи с Оливье, когда Катрин читала на страницах женских журналов признания женщин, у которых были любовники, ей казалось неприличным рассказывать о подобных вещах. Ей было трудно представить себя на их месте, она даже не могла понять, что это за женщины и что ими движет. Теперь же она знает, что иметь любовника – это самое обычное дело, что здесь все предельно ясно и что отныне это является составной частью ее жизни – с той же очевидностью, как дважды два четыре.

Переводя взгляд с мужа на детей и обратно, Катрин Салерн удивляется тому, что может смотреть на них, не испытывая стыда или вины. У нее это отлично получается. И со временем все лучше и лучше.

9

ВПЛОТЬ до середины мая любовники предпочитают укрываться в интимном уединении спальни, подальше от чужих глаз. Затем они постепенно начинают выходить на улицу. Сначала, в субботу по утрам, они торопливо добегают до маленького кафе на углу улицы Пьера Леру. Потом отваживаются расширить свой маршрут до метро «Севр-Бабилон» и даже до бульвара Сен-Жермен-де-Пре. Оливье хочет показать Катрин свои любимые уголки, которые она не знает. Однако далеко уходить они не могут, так как свободного времени у них мало.

Вначале Катрин опасалась случайно натолкнуться на кого-нибудь из членов семьи или знакомых, но этот квартал настолько удален от ее привычных мест и от работы Жана, что она понемногу успокаивается. Когда они обедают в ресторане, Катрин порой настаивает на том, чтобы самой оплатить счет. Сначала Оливье не соглашался, и однажды Катрин расплакалась. «Если бы я была вашей ровесницей – с упреком произнесла она, – вас бы это не смущало!» И поскольку это было правдой, они никогда больше не говорили на эту тему.

– Знаете, – сказал однажды Оливье, когда они сидели на освещенной солнцем террасе «Совиньона», – я уверен, что вы никогда не пробовали горячего козьего сыра на тостах из хлеба «Пуалан». С бокалом «Шабли» это просто пища богов!

Проходивший мимо них в ту минуту мужчина с беспокойным взглядом и торопливой походкой с завистью заглянул им в тарелки. Казалось, он даже раздумывал, не присесть ли ему за маленький столик около них, но в конце концов двинулся дальше.

– Должна признаться, что я никогда не ела хлеба «Пуалан». Я знаю, что все его очень хвалят, но обычно я покупаю хлеб у «Флорана» – это лучшая булочная в моем квартале, а они такого не делают…

– У вас было слишком много привычек, Катрин! До нашей встречи в вашей жизни не хватало фантазии! Правда-правда, не смейтесь! Каждый раз, когда вы говорите подобные вещи, я ужасаюсь!

– Ну уж, не преувеличивайте! Я все же заполучила молодого красивого любовника! Это прямо фантастика!

– Именно так, графиня, – вы любите свежую плоть, хотя раньше об этом и не подозревали!

– Вы, конечно, можете надо мной смеяться, но я в таком случае отлучу вас на неделю от тела!

– Вам же будет хуже! Ведь вы больше не можете обходиться без меня и… (шепчет ей на ухо) без моих ласк на….

– Тш-ш! Замолчите! – От слов, которые нашептывает ей Оливье, она испытывает радость и стыд одновременно. – Нас могут услышать!

Катрин хорошо с Оливье. Однако даже в эти минуты нежности она не позволяет себе взять его за руку или положить голову ему на плечо – пусть только на мгновение. Она придает большое внимание всем их жестам, поскольку живет в постоянном страхе: Жан может догадаться, что у нее есть любовник, и выгнать ее из дому. Куда она тогда денется и что скажут дети? На ее оживленное лицо набегает пасмурная тень. В голове у нее в сотый раз прокручивается один и тот же сценарий, от которого ей становится не по себе. Кроме магазина, дохода от которого едва хватит на пару новых платьев, у нее не будет ни гроша. Катрин думает, что пожертвовала в своей жизни множеством вещей, для того чтобы не знать теперь материальных забот. Она не может пойти на риск и лишиться всего, даже ради самой прекрасной любовной истории! Часто Катрин с угрызениями совести вспоминает о матери, которая по-прежнему живет в Лонсе в маленькой трехкомнатной квартирке. Та регулярно заверяет дочь, что ни в чем не нуждается, но Катрин панически боится того, что окончит свои дни, как она: живя скромной убогой жизнью в провинциальном городишке, где все друг у друга на виду. Нет, лучше уж умереть! Хотя зачем терзать себя подобными мыслями? Жан никогда ничего не узнает! И потом, о каком риске может идти речь, если у ее романа с Оливье все равно нет будущего? Катрин знает, что их счастье мимолетно. Впрочем, ее это не заботит. По крайней мере, пока. Она не может даже вообразить, что он бросит ее ради другой женщины. Она живет настоящим, задавая себе не больше вопросов, чем когда-либо в течение своей жизни.

10

КСАВЬЕ Бизо смутно ощущает, что происходит что-то серьезное. Речь идет уже даже не о злосчастном исчезнувшем денежном переводе, но о сотне мелких деталей, которые свидетельствуют о том, что жизнь мадам Салерн изменилась. Если хорошенько изучить все эти мелочи, то, по идее, они должны сложиться в некую историю – но какую? Банковский служащий боится доискиваться до истины. Он в отчаянии цепляется за мысль, что скоро все снова пойдет своим чередом. Однако в глубине души он сознает, что катастрофа неминуема. Вместо того чтобы получать каждый месяц перевод на три с половиной тысячи франков, мадам Салерн теперь сама приносит в банк чек на ту же сумму! Пусть так – на первый взгляд результат один и тот же. Но Ксавье Бизо беспокоит то, что чеки, которые проходили через него уже дважды, поступают не в первых числах месяца, а в какие-то произвольные даты и всегда с запозданием. Притом что смиряться с задержками платежей – это совсем не в характере мадам Салерн! К тому же он заметил, что в те два раза, когда она небрежно вынимала чеки из сумочки и протягивала их ему, она покраснела. А ведь мадам Салерн не краснеет, когда с надменным видом вручает ему чеки, полученные от покупателей! Может быть, она торгует не только подарками? Но и собой, например? При мысли об этом Ксавье Бизо ощущает мучительный спазм в груди. Его лицо искажается от ярости. Как же он ненавидит женщин! Но потом он вспоминает о губах мадам Салерн, на которых переливается светло-красная, с оранжевым отливом помада – цвет невинности. Он успокаивается: нет, она ангел, его подозрения смешны… Перед ним вновь возникает ее спокойное лицо. Он забыл о ее новой помаде, придающей губам коричневатый оттенок, более теплый и чувственный. Если бы он об этом вспомнил, то сразу бы все понял… Потому что цвет губной помады – это отражение души женщины. А коричневый – это цвет дьявола. Затем Ксавье Бизо думает о том, что в четверг вечером мадам Салерн обычно ходила в парикмахерскую. За те пять лет, что он знает мадам Салерн, еще ни разу не случалось, чтобы она пропустила хоть один четверг! А теперь она не ходит ни к этому парикмахеру, ни к другому! Вот так – взяла и перестала ходить в парикмахерскую. Нет-нет, она не стала от этого менее красивой – даже наоборот! Просто раньше такого не было. Зато расходы на мясо остались прежними. Значит, перемены нужно искать не в доме Салернов. Нет, конечно, не у них – Ксавье готов дать руку на отсечение. Шлюха! Перед кем ты раздвигаешь свои белые ноги? Больше всего Ксавье Бизо беспокоят ее новые расходы. За последние несколько недель их все больше и больше. Рестораны, модные магазины… Не те, в которых она обычно покупает одежду и нижнее белье, а другие, куда она раньше не ходила. И кстати, раз уж он думает об одежде – что означает целый ворох нижнего белья, который она купила в апреле в «La Perla»? Что, все ее трусики разом износились? Он горько улыбается, ибо не может представить, чтобы мадам Салерн, столь внимательная к мелочам, стирала свои тонкие шелковые трусики в стиральной машине. Ведь даже он знает, что шелковые вещи в стиральную машину лучше не класть.

Он вспоминает о шелковых трусиках, которые купил жене на первую годовщину свадьбы… В те времена у них и стиральной машины-то не было! Хотя, в конце концов, какая разница – ведь она их так ни разу и не надела. Она, видите ли, бережет их для особенных случаев. Каких таких особенных, спрашивается? Хочет дождаться, пока заведет себе любовника? Все женщины – шлюхи! Даже дурнушки норовят унизить вас и растоптать, как червяка! Так что лучше уж выбирать красивых! Но для этого, разумеется, нужны деньги. А поскольку их у него нет, ему и досталась эта мымра, от которой все отворачивались! При воспоминании о Жозиане Бизо банковский служащий чувствует, как в нем закипает гнев. Он говорит себе, что заслуживает лучшего, чем эта мегера, страшная как смертный грех! На самом деле он должен был получить мадам Салерн… Нежную, внимательную, чистую, утонченную… И такую красивую! Такую восхитительную, такую элегантную! При воспоминании об обожаемой женщине лицо Ксавье Бизо омрачается. Потому что такой она была раньше, когда жизнь ее была столь целомудренной, что он читал это на ее лице с той же легкостью, с какой просматривал ее счета… Все было так очевидно! Но прошлого теперь не вернешь!

11

БОЖЕ МОЙ! Я боюсь худшего! Мадам сильно изменилась. И я знаю почему! Я ведь не вчера родилась! Все началось с понедельников. Дурной тон – в выходной день уходить из дома раньше, чем на работу! Особенно, если это повторяется каждую неделю! Потом эта история с парикмахерской: она больше не ходит туда по четвергам, что уже само по себе подозрительно. Но к тому же возвращается она все равно в девять вечера, а это уже слишком! И подумать только: в этом доме никто, кроме меня, ничего не замечает! Месье по четвергам тоже приходит к девяти – у него заседание какой-то комиссии. Удачное совпадение! Он, наверное, действительно загружен работой, раз ничего не видит. Даже Тома, который обычно интересуется всеми делами матери – и тот ничего не сказал! Честное слово! Они что, слепые все в этой семье? Но самое худшее… Об этом и так уже все судачат! Я имею в виду мать Месье. В прошлое воскресенье Мадам отнесла ей поднос с едой, как всегда по воскресеньям… Потому что, надо сказать, раньше, после воскресной мессы мать Месье и месье Кристиан обедали на четвертом этаже. Но последние два года она предпочитает есть у себя. И Мадам сама относит ей поднос с едой и остается у нее где-то с полчаса, чтобы поговорить… Да, так вот, в прошлое воскресенье Мадам принесла ей поднос. Обычно в этот день Мадам просит меня приготовить кролика или каменного окуня со свежим анисом – одним словом, что-нибудь повкуснее. А тут, представьте себе, она решила приготовить обед сама! Да еще какой! Карпаччо[1] с пармезаном и равиоли с белыми грибами в сметане. Я просто диву далась! Между прочим, получилось очень вкусно! Когда мать Месье это увидела, от удивления она застыла, не в силах вымолвить ни слова.

– Ты сама это приготовила? – спросила наконец она.

Мадам ответила «да», на что мать Месье заметила:

– Ты что, якшаешься с итальянскими иммигрантами?

И тут Мадам, которая раньше промолчала бы или извинилась, унесла поднос обратно, сказав свекрови, что если ее это не устраивает, то пусть она идет к месье Кристиану. «К месье Кристиану» было сказано после небольшой паузы, так что получилось очень дерзко! Мать Месье так и разинула рот. Когда Мадам уходила, она крикнула ей вслед:

– Потаскуха!

Не знаю, имело ли это слово отношение к тому, о чем я говорила выше, но все равно – дыма без огня не бывает!

В вагоне метро, который везет его домой, Ксавье Бизо разговаривает сам с собой – настолько он потрясен тем, что узнал о Катрин Салерн. Он чувствует себя обманутым и униженным этой женщиной, за которую еще недавно был готов отдать свою жизнь. Он злится на себя – за свою наивность, за то, что поверил, будто она отличается от остальных шлюх вроде его жены. Но ведь в течение пяти долгих лет безграничной преданности он бы мог поклясться собственной жизнью в чистоте этой женщины, в ее верности и высокой нравственности. Теперь же он располагает неоспоримым доказательством ее вероломства… И с кем, с каким-то мальчишкой! Почему всем этим шлюхам так нужно, чтобы кто-то лапал их задницы? Знай он раньше, он предложил бы ей свои услуги, но какой-то юнец… черт, это просто не укладывается в голове! Чем он лучше его, этот молокосос? Более развитой мускулатурой и натренированным членом? Он, видите ли, интеллигент. За душой ни гроша, но зато весь в науке, черт возьми!

Он тяжело поднимается по узкой лестнице на пятый этаж. От натертых воском ступенек пахнет кошачьей мочей. Из-за двери на третьем этаже доносится арабская музыка. А ведь в этом подъезде живут одни французы! Он и без того каждый раз возвращается домой в отвратительном настроении, не хватало еще дополнительных поводов для раздражения! Едва он поворачивает ключ в замке, как тут же раздается крик жены: «Закрывай за собой дверь! И сними обувь – я натерла полы!»

Ксавье Бизо никогда не радуется встрече с женой. Никогда. Однако, войдя в квартиру, он первым делом направляется к ней. Сейчас она на кухне. Как всегда по пятницам, готовит рыбу. Чтобы быть совсем точным – сардины. С тех пор как они съездили в Коста-Браву она каждую пятницу готовит сардины по-испански, обжаривая их в томатном соусе. Это очень вкусно, но потом вся квартира долго пахнет рыбой.

– Не целуй меня, – предупреждает жена, – я сделала маску от угрей.

– Зачем? У тебя что, появились угри? В твоем-то возрасте?

– Осторожно, не опрокинь соус! Ты вымыл руки?

– Да что ты прицепилась! Даже войти человеку не даешь! Где телепрограмма?

– На своем обычном месте, где же еще?

Ксавье Бизо берет с буфета в столовой программу и идет в туалет. Одной рукой он расстегивает ширинку и направляет член в унитаз с голубоватой водой, а другой держит программу, раскрытую на пятничной странице. Затем он легонько встряхивает свой член и надевает трусы. Несколько капель мочи попадает на эмалированный бортик унитаза. Он спускает воду и возвращается на кухню.

– Какой канал ты хочешь смотреть? – спрашивает он у жены, пальцем пробуя соус.

– Второй.

– Отлично! Я тоже.

Но когда они уютно устраиваются в бежевых кожаных креслах, Ксавье Бизо не смотрит телевизор. И хотя его глаза так же прикованы к экрану, как глаза его жены, их выражение совершенно другое. В глазах Жозианы теплится слабая надежда, тогда как глаза Ксавье Бизо горят злобой. В квартире пахнет сардинами. Жозиана Бизо еще не знает, что волосок, на котором держалось их совместное будущее, оборвался. Она начинает сонно клевать носом. Шлепанец соскальзывает у нее с ноги. Сидящий рядом с ней мужчина принимает твердое решение: поскольку мадам Салерн оказалась такой же, как все, она за всех и расплатится. Вот и все. Он горделиво выпрямляет спину, встает, выходит из комнаты и запирается в туалете. Из-за двери до него доносится храп жены и бормотание телевизора. Он ненавидит свою жену. Два женских образа поочередно возникают у него в голове, в такт движениям руки. По мере того как в нем нарастает гнев, движения его становятся все более резкими и прерывистыми, и наконец он торопливо и скомканно заканчивает свою механическую мастурбацию. Он спускает воду. В туалете приятно пахнет сосной. Это его любимое место в квартире.

12

ЖАН САЛЕРН опаздывает. Такое случается с ним впервые. Они не заметили, как заснули. Он энергично растирается полотенцем, направляется к вешалке красного дерева и снимает с нее свою одежду. Вдевает в брюки ремень, быстро надевает ботинки и застегивает пиджак. Затем берет из стенного шкафа плащ и тихо закрывает за собой дверь. Сев в машину, он включает радио. Так и есть, начало новостей он пропустил. Жан настраивается на радиостанцию «Европа-1», и бой часов наполняет кожаный салон его роскошной машины. «В столице двадцать часов, передаем последние известия». Он осторожно заводит мотор и кладет руку на рычаг автоматической коробки передач. Бросает взгляд на часы: если он нигде не задержится, то приедет домой в половине девятого. Как раз к ужину.

13

ПЕРВОЕ письмо приходит в среду. На адрес магазина. Катрин в это время сидит в подсобке. Она спокойно распечатывает конверт, ни о чем не думая. Ей хорошо.

Она понимает не сразу. Сначала ей кажется, что это детский коллаж, потому что буквы вырезаны вкривь и вкось из глянцевых журналов. Но в ее окружении нет ни одного ребенка. Может быть, это внучатый племянник Анриетты? Она пытается собраться с мыслями, но чувствует, что голова ее буквально раскалывается. Когда ей наконец удается взять себя в руки и осознать смысл составленного из букв слова, сердце ее начинает бешено колотиться. Перед ее помутившимся взглядом пляшет слово «ШЛЮХА».

Конверт весь грязный и мятый. Она швыряет листок в мусорную корзину, чувствуя себя униженной. Для Катрин это слово всегда было худшим оскорблением. Но одновременно Катрин испытывает страх. Кто мог послать ей этот мерзкий листок? И главное – кто мог узнать? Сначала она думает о Жане, но тут же отбрасывает эту мысль – муж не стал бы писать ей анонимное письмо, да еще такое вульгарное. Она достает скомканный листок из корзины, нервно разглаживает его и сует в карман жакета. Лицо ее при этом остается бесстрастным, хотя слово «шлюха» глубоко задело ее.

Шлюха – это блудница, падшая женщина, потаскуха, как недавно бросила ей свекровь… Да, ей теперь это нравится! Но ведь она не берет за это денег… Тут она вспоминает о чеке за аренду квартиры, который Оливье неловко протягивает ей в начале каждого месяца. Она краснеет. В конце концов, иметь любовника – это большая редкость… Возможно даже, что она единственная – во всем их квартале, в их среде – у кого есть любовник. Но из какой она среды? Свекровь так часто повторяла, что Жан вытащил ее из грязи, что Катрин и сама в это поверила. «От своей природы никуда не уйдешь…» А что, если слова свекрови, которые она постоянно слышала, обрели теперь свой истинный смысл? Шлюхи действительно живут в грязи… Катрин холодно. Она чувствует металлический привкус во рту. Руки у нее ледяные. Она глубоко потрясена.

Встретившись с Оливье в час дня, Катрин ничего ему не рассказывает, но выглядит крайне рассеянной. Они наскоро занимаются любовью, и впервые за все время их знакомства Оливье ощущает рядом с собой пустоту. Ему неожиданно кажется, что она отдаляется от него. Может быть, он ей надоел? При мысли об этом сердце его сжимается, потому что он сильно привязался к Катрин. Сильнее, чем хотел, сильнее, чем думал. Эта женщина – самая нежная и страстная из всех, кого он встречал. Она волнует его не меньше, чем в первый день, а возбуждает все больше и больше. По правде говоря, он уже не может обходиться без нее… Оливье с грустью смотрит на Катрин и решает сделать вид, что не заметил перемены.

– Может быть, пойдем пройдемся? На улице прекрасная погода. А здесь я просто задыхаюсь.

– Мне не хочется.

– Чего же вам хочется, моя госпожа?

– Ничего. Остаться в постели.

– Однако сегодня вы не слишком воздали должное моим ласкам.

– Думаю, мне пора идти…

– Уже? Да что с вами? Неужто я вам наскучил? – Тон Оливье становится агрессивным.

– Нет, вы мне не наскучили, но на сегодня с меня хватит.

– Хватит чего? Вы получили свою порцию удовольствия? А обо мне вы подумали?

– Не стройте из себя ребенка!

– А вы не стройте из себя мою мать!

– Я не строю из себя вашу мать – я действительно могла бы ею быть.

– Я не стал бы раздвигать ноги своей матери и ласкать ее в самых укромных уголках, Катрин… Да и вы, я думаю, не стали бы с нежностью брать в рот член своего сына…

Катрин дает ему пощечину – так быстро, что Оливье даже не успевает ее остановить.

– Вы с ума сошли, – тихо произносит он.

– Вы считаете меня шлюхой?

– А сами вы что думаете по этому поводу?

Глаза Катрин наполняются слезами. Она торопливо одевается, подбирает с пола сумочку и выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью. Уходя, она – впервые за все время – не посмотрела на Оливье. Она посмела поднять на него руку! Захочет ли он после этого снова увидеть ее? Но уже слишком поздно, сделанного не вернешь. Она чувствует, что скучает по нему. Слезы струятся у нее по щекам. Когда они достигают уголков рта, Катрин слизывает их одну за другой. Выйдя на улицу, она даже не сознает, что плачет. В голове у нее крутится один и тот же неотвязный вопрос: «Что такое шлюха?»

В шесть часов вечера Оливье заходит к ней в магазин с огромным букетом красных роз. Катрин одна. «Я люблю вас», – шепчет он ей на ухо. Он такой красивый! И это так романтично – получить букет красных роз… Катрин закрывает дверь на ключ и вывешивает табличку «Закрыто». Оливье проходит в подсобку. Катрин идет вслед за ним и задергивает занавеску, отделяющую подсобку от основного помещения.

– Нужно быть сумасшедшим, чтобы прийти сюда…

– … с букетом роз.

– … и тут же не уйти.

– Это означает, что я вас люблю. До безумия.

– Простите меня. Я вела себя глупо. Я тоже вас люблю… Что вы делаете? Нет, вы действительно сошли с ума!

– Сядьте на стол… Тш-ш… Не говорите ничего. Ведь на вас даже нет колготок… Достаточно лишь поднять юбку. Тихо! Чувствуете, как это приятно – сидеть обнаженной на столе у себя в магазине?…

– Вы заставляете меня делать бог весть что… Мне так хорошо… я люблю вас.

Катрин произносит эти слова уже на полу. Она положила ноги на плечи Оливье, чтобы он мог войти в нее еще глубже.

С каждым движением бедер Оливье все больше теряет голову, он нисколько не сомневается в том, что теперь обладает Катрин полностью и бесповоротно. Катрин раскрывается ему навстречу, прерывисто дыша и испуская стоны от удовольствия.

Оливье известно, что ей нравится заниматься любовью прямо на полу у себя в магазине. Он чувствует, как его член наливается кровью, а мошонка становится упругой и твердой, по мере того как он входит в Катрин все глубже. Он превратился в один большой член, толчками пробивающий себе дорогу вперед, словно корабль среди морских волн. Оливье предвкушает, что вот-вот взорвется.

Невыносимое, сказочное наслаждение!

Он изливается в ее лоно, извергая сперму, словно вулкан лаву, содрогаясь в резких и одновременно размеренных конвульсиях.

Он полностью опустошен.

Он любит эту женщину всей душой, всем телом.

Катрин лежит на полу, с раскинутыми ногами и выражением блаженства на лице. Она прекрасна. Его сперма капля за каплей стекает на серое ковровое покрытие.

Второе послание приходит на следующее утро. В конверте без марки. Буквы, снова вырезанные из журнальных заголовков, составляют новую фразу «Святого Иоанна тебе уже мало?»

Катрин потрясена еще сильнее, чем накануне. Вначале это казалось ей невозможным. Но второе письмо все подтвердило: это начало безжалостной травли. Катрин мгновенно понимает смысл вопроса: квартира, которую она сдает Оливье, находится на улице Сен-Жан-Батист-де-ля Саль.[2] А вчера они занимались любовью у нее в магазине… Это ужасно, можно подумать, что за ними следил глазок камеры. Щеки Катрин пылают. Только шлюхи занимаются любовью на полу в подсобном помещении. Она выглядывает на улицу. Ни души. Но ведь кто-то наблюдает за ней! Кто же? Кому это могло прийти в голову? Она звонит Оливье и оставляет на автоответчике сумбурное сообщение: так больше не может продолжаться, кто-то узнал про них, и теперь она в опасности. Ее голос сбивается, в нем слышится страх.

Когда Катрин приходит, Оливье пытается успокоить ее. Он обнимает ее, и она рыдает у него на плече. Оливье чувствует, что Катрин в панике. Поэтому делает вид, что совершенно спокоен, хотя сам тоже озадачен. Да, возможно, кто-то – скорее всего, соседи – догадался, что у них роман. В конце концов, в их районе многие знают друг друга в лицо, как в провинциальном городке. Но к чему анонимные письма? Это гнусно, подло, низко – и вместе с тем пугающе. И потом, спрашивает себя Оливье, кого мог заинтересовать их адюльтер? Ведь подобное случается сплошь и рядом!

– Но обратите внимание – в этих письмах нет никаких угроз… – это все, что он выдавливает из себя, чтобы немного разрядить обстановку.

– Какая разница? Кто-то вторгся в нашу… в мою личную жизнь, кто-то, кого я не знаю… А он знает обо мне все! Это чудовищно! – говорит Катрин, не переставая всхлипывать.

Оливье чувствует, что у нее вот-вот начнется истерика.

– Вы уверены, что не знаете его? Может быть, это ваш муж?

– Мой муж? Вы с ума сошли! Он ничего не знает. И потом, я об этом уже думала, он не стал бы присылать мне эти ужасные письма…

14

А ВДРУГ мама от нас уйдет?

С ним она выглядит такой счастливой! Я никогда раньше не видела у нее такого взгляда, наверное, это и называется «быть влюбленной»! Глаза у нее сияют так же, как у некоторых девочек из института, когда они идут на свидание со своим парнем… Со мной такого никогда не случится, я даже не понимаю, что мужчина может дать женщине… кроме этого, разумеется! Бабушка права, она потаскуха! Она всегда думала только о себе – о своих тряпках, о своем теле… А теперь вот этот мальчишка, немногим старше Тома… Моя мать – потаскуха!»

По щекам Виржини струятся слезы. Время от времени, когда они щекочут ей губы, она смахивает их. Она сидит у себя в комнате на кровати, подтянув колени к груди, и пишет. Виржини ведет дневник вот уже три года, с тех пор как на первом курсе открыла для себя Фрейда. Она подумала тогда, что дневник мог бы ей помочь, раз уж у нее нет денег на психоаналитика. Она знает, что не скоро сможет себе это позволить, так как у Салернов считается, что к психоаналитику ходят только сумасшедшие и что это настоящий позор. Правда, если бы ей действительно было нужно, она могла бы попросить у матери… Но попросить чего? Помощи и нежности, которых та никогда не проявляла, или денег, чтобы она могла поливать грязью Салернов, рассказывая постороннему человеку о мерзостях, которые она пережила? С таким же успехом она может описать все это на бумаге – так, по крайней мере, маме не придется лишать себя новых платьев!

Виржини чувствует, что у нее нет сил противостоять этому очередному испытанию. Ей и без того тяжело жить. А теперь новые образы наслаиваются на те, которые давно и неотвязно преследуют ее, лишь усугубляя ее мучения. Она с убийственной отчетливостью представляет себе свою мать, лежащую обнаженной в объятиях молодого человека. Это невыносимо.

Вечером Катрин не переодевается, как делает обычно, вернувшись домой. Она рассеянно смотрит телевизор, дожидаясь возвращения Жана. Тот приходит по своему обыкновению в восемь часов и выглядит удивленным, застав ее сидящей на диване в гостиной.

– Что ты здесь делаешь? Уже вернулась?

Он произносит это слегка раздраженным тоном, поскольку очень дорожит этой короткой передышкой перед ужином, во время которой он может полностью расслабиться.

– Что ты имеешь в виду? Я всегда возвращаюсь в это время!

– Так почему ты еще не переоделась?

– А зачем мне переодеваться? Тебе не нравится, как я одета?

– Потому что обычно ты всегда переодеваешься, когда приходишь домой, вот и все! Правда, с некоторых пор ты все делаешь не как обычно… – Последние слова срываются у него с языка против его воли, так как он решил для себя, что не будет делать ей никаких замечаний.

– Что ты хочешь этим сказать? – голос Катрин становится более резким, выдавая ее нервозность и беспокойство.

– Ты действительно хочешь продолжить этот разговор?

Жан уверен, что Катрин на этом и остановится – ведь она ценит собственное спокойствие превыше всего.

– Мои привычки ничуть не изменились!

Она провоцирует его… Это что-то новенькое… Но чего она добивается? Неужели ей что-то известно?..

– Катрин, не раздражай меня, я не хочу ни о чем разговаривать.

– Как всегда!

Жан Салерн переключает телевизор на другой канал. Сердце его бьется учащенно. На экране появляется лицо Патрика Пуавр д'Арвора.[3] Это несколько успокаивает Жана. Телеведущий – такая же неотъемлемая часть его жизни, как собственное отражение в зеркале. Он помогает ему подготовиться к тому, чтобы снова надеть свою обычную скучающую маску. Жан делает вид, что полностью поглощен новостями. Главное – не дать втянуть себя в этот разговор… Они с Катрин никогда не ссорились, и ему не хочется начинать это сейчас. Особенно сейчас. Наконец, Катрин поднимается и выходит. Жан облегченно вздыхает и слегка ослабляет узел галстука.

За ужином Катрин всматривается в членов своей семьи. Свекровь в этот день ужинает с ними. Равно как и Кристиан. Брат Жана всегда казался Катрин частью интерьера, и она никогда его не любила. Хотя непонятно, почему она жаловалась на то, что он постоянно сует нос не в свои дела. По правде говоря, ей совершенно не в чем его упрекнуть. Просто что-то в нем (что она никогда не могла четко сформулировать) раздражает ее. Катрин затрудняется сказать, кого ей следует опасаться больше: свекрови или Кристиана, с его слащавым голосом и вечно бегающими глазами. Подолгу пристально рассматривая своих домашних, Катрин пытается определить, знает ли кто-нибудь из них? Неужели перед ней сидит автор тех грязных писем? Нет, невозможно, иначе они бы уже давно устроили скандал и выставили ее из дома. Здесь каждый верен себе. Они такие же, как всегда. Пустые и скучные.

А она – вдруг она и вправду шлюха? И вообще, что такое шлюха? Она вспоминает о том, как закидывала ноги на плечи Оливье, стоявшего перед ней на коленях, о своих обнаженных ягодицах на полированном столе, о языке Оливье, исследующем потайные складочки ее плоти… Да, должно быть, она действительно шлюха…

Интересно, много ли на свете шлюх? Катрин начинает думать о женщинах, с которыми она знакома, но не находит среди них ни одной шлюхи. Кроме себя. Она решает, что ей стоило бы исповедаться, но затем ее мысли переключаются на священника. Она представляет, как член Оливье, твердый и прямой, словно палка, вздымается под сутаной кюре. Она не выдерживает и смеется. За столом воцаряется полная тишина. Все ошеломленно смотрят на нее. Катрин говорит себе, что им даже в голову не приходит то, о чем она сейчас думает. Она видит, как раздвигает ноги перед Жаном и какое у него при этом лицо… Представляет, как сутана кюре, к которому ходит свекровь, топорщится от его эрегированного члена… Она смеется все сильнее и сильнее и говорит себе, что если это и значит быть шлюхой, то это не так уж плохо, и что у всех Салернов вместо головы задница (этому выражению она научилась от Оливье). У всех, кроме ее детей, которых ей неожиданно становится жалко. Смех буквально распирает ее, но тут она видит ухмылку свекрови и думает о дьяволе. Она говорит себе, что тот, кто написал эти анонимные письма, может в один прекрасный день рассказать обо всем ее семье, и тогда случится катастрофа, потому что все отвернутся от нее и она останется совсем одна. Она также говорит себе, что любит Оливье до безумия, но придет время – и его губы будут целовать другую… Ее смех, все более и более резкий, постепенно переходит в детские рыдания, бурные и испуганные, которые разносятся по всей столовой, а затем затухают на плече Тома. Тот поднимается и вместе с Анриеттой помогает ей выйти из комнаты. До Катрин доносится возобновившееся ритмичное постукивание приборов и монотонное позвякивание бокалов. Катрин даже кажется, что она слышит, как они глухо пережевывают большие мягкие куски хлеба.

Она закрывает глаза. Ей ни за что не вынести, если домашние узнают о том, что она делает каждый день. Она скорее умрет, чем будет в бедности и одиночестве влачить тяжкое бремя стыда и бесчестья.

15

МНЕ КАЖЕТСЯ, что Мадам снова заболела! Как тогда, семь лет назад, когда у нее еще не было магазина. Я сказала об этом Месье, после того как его мать с месье Кристианом спустились к себе. Он ответил, что это не может быть рецидив и что наверняка все скоро пройдет.

– Посоветуйте ей, чтобы она как следует отдохнула в понедельник. Она слишком утомляется на работе.

Не знаю, почему он упомянул о понедельнике. Я сразу смутилась и перевела разговор на другую тему. Но так или иначе, он явно не собирается беспокоиться о Мадам! В этом доме одна только я забочусь о ней! И я не допущу, чтобы она подвергала свою жизнь опасности, как в прошлый раз! Все, только не это! Я теряюсь в догадках: уж не заподозрил ли Месье чего-нибудь по поводу отлучек Мадам по понедельникам? По понедельникам, по четвергам вечером – да впрочем, и во все остальное время… Хотя уж лучше мне об этом не знать! Впредь буду поступать, как все Салерны – меньше знаешь, легче жить! Мадам проплакала всю ночь. Я не отходила от нее ни на шаг и спала в ее комнате на кушетке. Однако утром она все равно пошла на работу. Бедняжка ужасно выглядела! У меня так сердце и защемило, когда я ее увидела. Надеюсь, это все не из-за того, что она порвала с ним! В последнее время она казалась такой счастливой! Она не заслуживает того, чтобы ей причиняли боль! Должно же ей повезти хоть раз в жизни!

Мне стыдно за нее! Она вела себя, как ненормальная. Я понимаю, что мне следовало бы пожалеть ее, но… Я не выношу когда она показывает свою слабость, особенно перед ним! Он напустил на себя невинный вид, но я знаю, что ему доставляет удовольствие видеть маму в таком состоянии! Если бы я жила одна в той квартире, то была бы избавлена от необходимости терпеть его присутствие! Однако я боюсь, что он воспользуется этим, чтобы неожиданно заявиться ко мне. Именно поэтому я и остаюсь здесь. Так, по крайней мере, я не одна. Если у мамы снова случится приступ, никто не сможет помешать ему начать все сначала. Поэтому ни в коем случае нельзя, чтобы мама заболела!

«И поделом ей, этой шлюхе, этой распутной девке!» – злорадно думает Ксавье Бизо, увидев, как мадам Салерн входит в банк далеко не столь уверенной походкой, как раньше. Он чувствует, что в окружающем ее ореоле надменности появилась брешь. Это вызывает у него радость. Он с довольным видом откидывается в кресле, отметив, что она не сняла солнечные очки. Значит, она плакала? Цвет ее лица тоже подрастерял свой прежний фарфоровый оттенок… Он здоровается с ней крайне небрежно, чтобы показать свое порицание. Но, как обычно, она едва взглянула на него. Он больше не выносит ее высокомерный вид оскорбленной невинности. Когда позволяешь, как последняя шлюха, часами трахать себя, нужно с почтением относиться к служащему банка, в котором хранишь деньги, если даже это обычный операционист! По крайней мере, следует смотреть ему в лицо!

Этим утром Катрин Салерн не получила очередного анонимного письма. Она даже не знает, радоваться ли ей или, напротив, ждать худшего. Она пристально разглядывает каждого покупателя, каждого прохожего, останавливающегося у витрины ее магазина, каждого продавца из соседних лавочек Дочь хозяина китайского ресторана машет рукой служащему из магазина фототоваров, расположенного напротив. Может быть, это она? Из ревности, потому что тоже влюблена в Оливье? Раньше Катрин никогда об этом не думала, но ведь вполне возможно, что Оливье часто ужинает в этом ресторане… А может быть, это мясник, который большими белыми буквами выводит сейчас на витрине свой ассортимент? Вдруг он решил отомстить ей за то, что она никогда не покупает у него мясо? Или консьержка – ей проще всех было проведать об их романе… К тому же она единственная, кто знает Жана! Катрин забивается в угол своего магазина, словно боясь, что кто-нибудь ворвется и станет ей угрожать. Она чувствует себя такой беспомощной…

В час дня она уже стоит перед квартирой Оливье, дожидаясь его возвращения. Разумеется, у нее есть дубликат ключей, но она не осмеливается заходить в квартиру в его отсутствие.

Впрочем, Оливье об этом даже не знает… Она думает о своем нервном срыве накануне вечером, во время ужина. Ей становится немного стыдно. Она так устала… Как было бы хорошо, если бы те два письма ей просто приснились… Но она знает, что это не так.

Оливье поднимается по лестнице со свертком в руках. Он целует ее в шею, и они вместе входят в квартиру.

– Я заставил вас ждать… – Он слегка запыхался. – Я подумал, что вы не захотите обедать на улице, и купил миндальных пирожных… Хотите чаю?

– Я люблю вас!

– Я тоже вас люблю!

– Вы обещаете любить меня вечно? Катрин в первый раз спрашивает его об этом.

Оливье приходит в замешательство.

– Вечно? Какой странный вопрос! Разве можно знать наперед такие вещи?

– Это не ответ! Если бы я была вашей ровесницей, вы бы пообещали!

– Ах, вот вы о чем! Перестаньте, наконец, говорить о своем возрасте! Я люблю вас. Вы красивая, нежная, ласковая. У вас тело богини; вы доставляете мне наслаждение, какого не доставляла до сих пор ни одна женщина… Чего еще можно желать? Живите сегодняшним днем!

– Вы правы, но это гораздо легче в тридцать лет, чем в сорок пять…

– Вы говорите так, потому что вас беспокоит эта история с письмами… Знаете, я много думал об этом… В конце концов, что он может вам сделать? Шантажировать? Но вы не обязаны идти у него на поводу! И даже если ваш муж обо всем узнает, это будет ему хорошим уроком. Это же невероятно: столько лет не замечать вас! Надо быть полным кретином! Он получил по заслугам! Если уж на то пошло, вам стоило завести любовника гораздо раньше!

– Вы говорите бог знает что… Вы очень импульсивный, что естественно для вашего возраста… Впрочем, именно это мне в вас и нравится. Но вы не можете себе представить, во что превратится моя жизнь, если Жан отвергнет меня…

– «Отвергнет»! Что за слово! Вы говорите, как в пьесах Расина. Мы в двадцатом веке, Катрин! У вас есть средства, есть работа, вы умны…

– Вы понятия не имеете о той среде, в которой я живу. Там не знают жалости. Для них нет никого презреннее женщины, изменившей своему мужу… И потом, у нас с вами нет будущего!

– Что вы об этом знаете? Мы еще, по крайней мере, лет десять можем быть счастливы друг с другом!

– Десять лет! И в кого я превращусь через десять лет? В старую потрепанную женщину… А вы по-прежнему будете молодым любовником… но уже не моим!

Когда в ту пятницу Катрин уходит, Оливье становится грустно. Он знает, что она взволнована и шокирована этими письмами. А что еще можно испытывать на ее месте, ведь это сравнимо лишь с изнасилованием, это просто чудовищно! При мысли о том, что какой-то незнакомец собирается разрушить их счастье, его охватывает ярость. И ради чего? Просто так! Из одной только злобы! Он с силой пинает ногой кресло. Окажись тот негодяй сейчас здесь, Оливье с радостью задушил бы его.

Третье письмо непохоже на два предыдущих. Оно приходит в понедельник. В то утро Катрин заглядывает в магазин, чтобы забрать почту, намереваясь потом пойти к Оливье, который, должно быть, еще не вставал. Времени около девяти.

Текст письма набран на компьютере. Лист бумаги, белой, гладкой и аккуратно сложенной, выглядит еще более устрашающе, чем два предыдущих неряшливых послания. От ужаса глаза Катрин наполняются слезами. Она в десятый раз перечитывает текст, с тем же чувством, с каким читают похоронные письма. Буквы пляшут у нее перед глазами, словно норовя сорваться с бумаги и улететь: «Сегодня вечером, в шесть часов, "Отель де ля Пляс", Восемнадцатый округ, улица Берт, дом 20. Номер 22. Это плата за молчание».

Это словно повестка в суд, написанная по всей форме. Приказ, которого она не посмеет ослушаться, несмотря на удушающий страх. Катрин сжимает в руках пакет с еще теплыми круассанами, которые она покупает каждый понедельник. Она стискивает его так сильно, что на бумаге выступают жирные пятна. Катрин ощущает странную опустошенность. Желудок сводит судорога. Она думает даже зайти в туалет, но затем говорит себе, что у нее мало времени.

Впервые за многие недели Катрин Салерн не пойдет к своему любовнику, который нетерпеливо ждет ее в постели, представляя, как будет ласкать ее тело. Она оставляет свою машину на улице Пьера Леру и берет такси, чтобы вернуться домой. Ей ужасно стыдно за мерзкий запах, который исходит от нее, но она говорит себе, что едет в этом такси в первый и последний раз.

Шофер удивленно смотрит на нее в боковое зеркальце и открывает окно. Он думает: непохоже, чтобы она портила воздух, но, в конце концов, со всяким может случиться… Он усмехается про себя и невозмутимо высаживает клиентку перед домом 42-бис по улице Токвиль.

Когда Катрин входит в квартиру, Анриетта сидит на кухне вместе с Виржини, у которой заболел один из преподавателей. Они изумленно переглядываются, недоумевая, почему она вернулась так рано. Почти в тот же миг они видят, как Катрин пошатывается и начинает оседать на пол. Виржини бросается к матери, чтобы поддержать ее, а Анриетта тем временем смачивает полотенце. В одной руке Катрин по-прежнему сжимает пакет с раздавленными круассанами, а из другой у нее выскальзывает письмо, которое она получила утром. Сложенный листок бесшумно приземляется на натертый паркет прямо перед Анриеттой и Виржини, которые, стоя на коленях рядом с Катрин, пытаются привести ее в чувства.

Отпечатанный текст оказывается у них перед глазами. Но заметили ли они его? Они осторожно поднимают Катрин и ведут ее в комнату. Виржини подбирает листок и, не говоря ни слова, кладет его на пуфик возле туалетного столика. Анриетта задергивает шторы, а Виржини тем временем нежно поглаживает мать по щеке. Катрин лежит в кровати и тыльной стороной ладони вытирает слезы. Потом они молча выходят, осторожно прикрыв за собой дверь, и оставляют Катрин наедине со страхом и угрызениями совести в ее красивой полутемной комнате, затянутой полосатым атласом. Как только их шаги начинают удаляться, Катрин бросается в туалет. Ей наконец-то можно больше не сдерживаться, и это представляется ей единственным утешением среди пережитого ужаса. Она даже нарочно тянет время, потому что знает – у нее всего несколько часов на то, чтобы сделать выбор.

16

В ТАКСИ, которое везет ее в сторону площади Аббес, Катрин твердо решает, что сама, без чьей-либо помощи, уладит все с тем, кого про себя уже называет шантажистом. В ее сумочке лежат двадцать тысяч франков двухсотенными купюрами. Ее сбережения. Она понятия не имеет о том, сколько он запросит, и спрашивает себя, ради какой суммы человек может пойти на что, чтобы поломать жизнь другим людям. Она готова отдать и в сто раз больше, лишь бы остаться в семье Салернов и сохранить свою честь. Весь день ей мерещились брезгливые осуждающие лица Жана и свекрови. Они негодующе кричали на нее и грозили страшными карами. Она представляла себе заплаканную Виржини. Представляла, какая горечь и разочарование появятся в глазах Тома, когда он узнает, что мать завела любовника немногим старше его самого. Но особенно остро она сознавала, что ей придется расстаться с Оливье. Ее тело навсегда лишится нежных ласк обожаемого любовника… Катрин чувствовала себя еще более одинокой, чем когда-либо. Она говорила себе, что не перенесет такого удара. Вот почему сейчас она – почти спокойная – едет в такси, прижимая к груди сумочку. За последние месяцы в ее жизни произошло столько изменений, что ее уже ничем не удивишь.

«Отель де ля Пляс» находится на одной из тихих улочек Монмартра. Подойдя к конторке, Катрин ровным голосом спрашивает номер 22. Женщина лет тридцати указывает ей дорогу. «Вас уже ждут», – добавляет она с заговорщической улыбкой. «Что такое шлюха?» – снова думает Катрин, поднимаясь по лестнице. Ей не нужно было приходить сюда. А вдруг это ловушка? Что, если в комнате ее ждет Жан, готовый всадить в нее нож? Она представляет его обнаженным, со стоящим членом – он берет ее, как шлюху, а потом небрежно кладет ей между грудей плату: две купюры по пятьсот франков, сложенные вчетверо… Катрин останавливается на лестничной площадке второго этажа и смеется неудержимым истерическим смехом, в котором смешались стыд, страх и безумие.

Она поворачивает белую фарфоровую ручку номера 22 и входит в комнату. Руки ее неожиданно становятся влажными, и она чувствует, что у нее снова скрутило желудок Катрин ожидала увидеть перед собой мужчину, но в номере никого нет. Прижавшись спиной к двери, которую она только что закрыла, Катрин медленно обводит комнату глазами. Цветы на старых обоях то расходятся, то снова сливаются, напоминая таблицы в кабинете окулиста. Серый в белую крапинку линолеум местами вспучился, особенно возле окна с кружевными занавесками. Напротив дешевой кровати висит большое прямоугольное зеркало, в котором Катрин видит свое отражение. Она кажется себе очень маленькой, съежившейся от страха. В левом углу, за небольшой ширмой, Катрин различает умывальник и биде. Она снова представляет себя шлюхой, которая подмывается в ожидании следующего клиента. Плитка вокруг умывальника розового цвета. Ткань ширмы пестрит мелкими розово-голубыми цветочками, в тон покрывалу на кровати. В комнате чисто и спокойно. Катрин по-прежнему окаменело стоит. Бешеное сердцебиение наконец унимается. Она уже собирается сесть, но неожиданно замечает на кровати листок бумаги. К ее удивлению, шантажист требует вовсе не денег – он хочет, чтобы она разделась. Она совершенно сбита с толку. Ей страшно. Вдруг он зайдет? Кто он? Где он?

Катрин какое-то время ждет, сидя на кровати и плача от страха и унижения. Она не знает, ни что ей нужно делать, ни до какой степени она готова унизиться, чтобы спасти то, что еще можно спасти. Наконец, в семь часов она снимает туфли и, не прекращая плакать, принимается стягивать свитер. Затем брюки… Она остается в трусиках и лифчике. Ей холодно и страшно. Она говорит себе, что скатилась на самое дно, что Бог наказывает ее, превращая в полуголую шлюху в убогом гостиничном номере. В этот момент она слышит шаги в коридоре и бросается к двери, чтобы закрыть ее на ключ. Неужели это он? Что он хотел – изнасиловать ее или сфотографировать обнаженной? Катрин бьет дрожь. В восемь часов, совершенно измученная, она сворачивается калачиком на кровати. Лицо у нее в потеках туши, смешавшейся со слезами. В половине девятого, не зная, что делать дальше, она приводит себя в порядок и уходит из этого мерзкого места, непрерывно размышляя о том, что означает эта странная шарада и почему ее свидание с шантажистом так и не состоялось.

Когда она останавливается перед своей квартирой и начинает лихорадочно искать ключи в разбухшей от купюр сумочке, Анриетта бесшумно открывает дверь: она словно специально дожидалась Катрин, желая, чтобы ее приход остался незамеченным. Она доводит Катрин до самой спальни и помогает раздеться. Затем приносит поднос с едой. Но Катрин не голодна. Из глубины квартиры до нее доносятся голоса Жана и его брата Кристиана – они, как ни в чем не бывало, ужинают… Запах еды вызывает у Катрин тошноту. Она снова видит себя, полуголую, на цветастом покрывале гостиничного номера и закрывает руками глаза, чтобы избавиться от этого назойливого образа.

Катрин три дня пролежит у себя в комнате, не смыкая глаз и отказываясь от разговоров и от еды. Она не пойдет на работу и даже не найдет в себе сил, чтобы встретиться с Оливье… Атмосфера в доме на улице Токвиль становится тяжелой, словно в доме кто-то болен, но смерть никак не заберет его… В течение этих трех долгих дней Жан и дети поочередно заходят в комнату Катрин, где стоит кислый затхлый запах, но им так и не удается завладеть ее вниманием, хотя они настойчиво пытаются это сделать. Кажется, что они, боясь осиротеть, ищут у нее утешения, которое все не приходит. Словно у каждого из них есть какая-то тайна, за которую им не терпится попросить прощения и получить наконец отпущение грехов.

Оливье изводится от беспокойства. В понедельник он прождал Катрин все утро, сбитый с толку ее отсутствием. Он оставил десятки сообщений на автоответчике ее магазина, но она так и не перезвонила, и Оливье не может отогнать назойливую мысль, что она на него обиделась. Но когда магазин остается закрытым и во вторник, и в среду, тревога Оливье возрастает. Он осознает свое бессилие и с горечью думает о том, что он – любовник, которого прячут, как обычно женатые мужчины прячут своих любовниц. Он вспоминает о шантажисте. Может быть, с Катрин что-то случилось? Или она заболела? В конце концов, не в силах больше выносить эту неопределенность, он звонит ей домой. Его сердце бешено колотится. Он боится вмешиваться в ее жизнь, зная, что она хочет любой ценой сохранить семью. Оливье надеется, что Катрин сама подойдет к телефону, а если ответит кто-то другой, он решает тут же повесить трубку. Но этим он лишь выдает себя: голос на другом конце провода, кажется, узнал его. Действительно, кто еще, кроме любовника Катрин, будет молчать в телефон?

– Это из-за вас моя мать так страдает? – голос говорит жестко и решительно.

– Нет! – восклицает Оливье, решив не отсоединяться. Все равно уже слишком поздно… – Как она себя чувствует?

– Очень плохо.

– Я могу поговорить с ней? Пожалуйста…

Он слышит глухой стук трубки, которую положили на стол, затем – звук удаляющихся шагов. Наступает тишина. Ожидание кажется ему нескончаемым. Но вот трубку снимают – судя по всему, в другой части дома, – и он различает голос Катрин – слабый, похожий на свистящий шепот.

– Любимая, наконец-то!.. Простите, что звоню вам домой… Я так беспокоился…

– Мне нужно вас увидеть! – Катрин плачет, как ребенок Ей не разрешают выходить из дома? Она все рассказала мужу?

– Вы хотите, чтобы я приехал? Ваш муж… причинил вам боль?

– Нет, не он… Другой… Я должна вам рассказать… Мне так тяжело… Мне нужна ваша помощь.

– Когда мы сможем увидеться? И где?

– Я сейчас к вам приеду. Прошу вас, дождитесь меня.

– Хорошо, я жду. Я не пойду на работу, Катрин! Я люблю вас!

– Тс-с! Я тоже вас люблю.

Ксавье Бизо доволен. Его первая месть удалась на славу, равно как и первый настоящий оргазм. Как приятно было видеть ее такой – напуганной, униженной, ждущей, как проститутка, заслуженного наказания. Правда, в какой-то момент он чуть было все не испортил: если бы она тогда не закрыла дверь на ключ, он бы ее изнасиловал. Не то чтобы это его смущало, но ему не хочется быть узнанным. Пока. В следующий раз он возьмет с собой маску. Сейчас же нужно просто выждать, пока она оправится от потрясения.

Именно я отвезла Мадам к ее любовнику. Я в любом случае сделала бы для нее все что угодно, поэтому какая разница?.. Самое удивительное, что об этом меня попросили дети. Точнее, Тома Виржини стояла рядом с ним. Он сказал: «Анриетта, проводи, пожалуйста, маму, она слишком слаба, чтобы идти туда одна». Я в изумлении уставилась на него, подумав, что я, наверное, ослышалась. Но он отвернулся. Потом добавил, по-прежнему не глядя на меня: «И обязательно подожди ее… Если понадобится, целый день. Будь поблизости. Не беспокойся, папа ни о чем не узнает».

– А как же ужин? – только и спросила я.

– Я приготовлю, – ответила Виржини. Она хмурила брови, но, казалось, была во всем согласна с братом.

– Папе давно пора перестать вести себя так, словно его ничто не касается!

Я впервые слышала, чтобы Тома говорил о Месье таким жестким тоном. Словно тот его чем-то обидел.

Значит, дети все-таки узнали о том, что у матери есть любовник Что же, это, наверное, к лучшему. Значит, не я одна буду ее спасать. Тем более что я даже толком не знаю, от чего именно ее нужно спасать.

Катрин рассказала обо всем Оливье. Они плачут, сидя в тишине комнаты и крепко прижавшись друг к другу. Катрин страдает оттого, что стыдится своей реакции, к тому же ей очень страшно. Ей так хочется любить Оливье спокойной любовью, как прежде… Оливье страдает оттого, что боится. Боится этого психопата, боится за жизнь Катрин. Он только сейчас осознал, что душевное равновесие этой женщины, хрупкость которой поразила его с самого начала, держится буквально на волоске. Если за этот волосок потянуть слишком сильно, он порвется. И тогда даже волшебнику не спасти ее. Он думает о Тома и Виржини, о которых Катрин ему иногда рассказывает, думает о своей матери. Он бы не перенес, если бы с его матерью что-нибудь случилось. Он любит свою мать и Катрин с одинаковой страстью, так что даже не знает, кто он в большей степени – сын или любовник Он чувствует себя ребенком.

В этот раз они не занимались любовью. Оливье снова и снова просит Катрин описать ему ту гостиницу и комнату. И они снова и снова переживают во всех подробностях этот кошмар, ставший теперь их общим воспоминанием… Оливье кажется, что он тоже сидел на той кровати с покрывалом в розово-голубых цветочках в тон ширме… Ему тоже было холодно, и он, как она, встал, чтобы закрыть дверь на ключ, боясь, что его изнасилуют или сфотографируют… Дожидаться неведомой угрозы в незнакомой пустой комнате, лежа полуголой на кровати – разве это не унизительнее, чем подчиняться требованиям незнакомца?

Он чувствует, что Катрин смертельно оскорблена тем, что ей пришлось раздеться и ждать, замирая от страха, этого незнакомца, который так и не пришел. Оливье смотрит на нее с нежностью и состраданием. И это она, которая всего пару месяцев назад была такой надменной! Не слишком ли высокую цену ей приходится платить за наслаждение? Их любовь словно проклята. А сами они как любовники из романа! В глубине души Оливье уже почти смирился с позором. На него накатывает меланхолия, знакомая всем романтическим героям. Как приятно иногда страдать вдвоем… Обессилев от печали, Катрин и Оливье впервые засыпают в объятиях друг друга с одинаковым предчувствием того, что их любовь не выдержит этого мучительного испытания.

17

ЖЕЛАЯ скоротать время в ожидании хозяйки, Анриетта пошла в «Бон Марше».[4] В последний раз она была тут больше тридцати лет назад. Как говорят, «я не очень люблю левый берег».[5] Боже, как тут все изменилось! В мое время сюда ходили за покупками только пожилые сестры милосердия. Да еще, пожалуй, девушки из лицея имени Виктора Дюруи, покупавшие здесь принадлежности для уроков шитья… А теперь я совершенно запуталась – ни одного знакомого уголка… Правда, Мадам говорила, что здесь стало, как в «Саксе» на Пятой Авеню… Но я всего лишь повторяю то, что она мне сказала, так как не знаю ни «Сакс», ни Пятой Авеню… Хотя Мадам тоже ни разу не была в Нью-Йорке, но она часто повторяет, что говорят люди, которые следят за модой, а те повторяют еще чьи-нибудь слова!.. Впрочем, это так, маленькое отступление… Прогулка по «Бон Марше» помогла мне немного развеяться! К тому же на углу оказалась довольно большая кондитерская, где я купила сладостей для Мадам и детей. А себе – соленый хлебец с беконом. Кстати, очень вкусный, я проглотила его в один присест. В нашей булочной такого не делают. Потом я пошла забрать почту Мадам из ее магазина и занесла чеки за прошлую субботу в банк – она меня об этом попросила. Она отдала мне их, перед тем как пойти сами знаете к кому. В банке операционист как-то странно посмотрел на меня. Потом спросил, не заболела ли Мадам. Тоже мне! Что он себе позволяет?!

Вернувшись домой к пяти часам вечера, Катрин выглядит немного успокоившейся. Анриетта оставила почту на кухонном столе и принесла Катрин поднос с едой прямо в кровать. Потом она убирается в комнате хозяйки, проветривает и моет ванную. Катрин нравится чувствовать у себя на лице мягкие лучи солнца. Она вспоминает нежность Оливье, который за несколько часов сумел приглушить ее тревогу. Она наконец соглашается поесть пармской ветчины с зеленым салатом, которые приготовила Виржини.

Пока Анриетты не было дома, Виржини с Тома занимались ужином, состоявшим в основном из мясного ассорти. Дети очень обрадовались, увидев, что матери наконец-то стало лучше. Они поочередно заходят к ней в комнату, и, когда Виржини приносит обратно поднос с пустыми тарелками, на ее лице сияет улыбка. Тома сменяет ее у постели матери. Но когда они с Анриеттой возвращаются на кухню, то неожиданно застают Виржини в слезах. Лицо ее перекошено от ненависти и с трудом сдерживаемой ярости.

– Что стряслось с нашей куколкой? – спрашивает Анриетта. – Надеюсь, ты не пересолила салат? Папа не любит, когда кладут слишком много соли!

– Перестань разговаривать со мной, как с ребенком! Я тебе не куколка! – пронзительно кричит Виржини и выбегает, громко хлопнув дверью.

– Ну и денек! Ты случайно не знаешь, что с твоей сестрой? – Анриетта поворачивается к Тома, но тут ее взгляд падает на оставленную на столе стопку писем.

– Положи на место! – резко произносит она, заметив, что в одной руке Тома держит открытый конверт, а в другой – листок бумаги, содержание которого он внимательно изучает. – Тебя это не касается!

– Я не совсем в этом уверен… Ты хоть знаешь, что делаешь, Анриетта?

– Я выполняю свой долг! Марш отсюда! – заявляет Анриетта безапелляционным тоном, который всегда действовал на детей сильнее, чем увещания матери. Тома с обидой смотрит на нее и выходит, опустив голову, словно ребенок, которого только что наказали.

Мне хотелось остаться наедине со своей печалью. Я говорила с ним, как с маленьким ребенком… Я вложила листок в конверт, даже не посмотрев, что там написано, и сунула письма из магазина Мадам в карман фартука. Конечно, мне стоило бы прочесть то письмо, но это выше моих сил – я никогда не рылась в вещах Мадам. Для меня это недопустимо! Насколько я привыкла всегда держать ушки на макушке, настолько и глаза – закрытыми. Себя не переделаешь. Три поколения гувернанток в услужении у благородных семей! Но то письмо до сих пор не дает мне покоя. Я не могу себе этого простить. Бог свидетель, мною двигали только лучшие чувства!

На следующее утро Катрин с жадностью набрасывается на завтрак – она очень проголодалась. Анриетта улыбается, не сводя с нее радостного взгляда. Она приготовила для хозяйки свежевыжатый апельсиновый сок и поджарила хлебцы с изюмом, купленные накануне в «Бон Марше», к которым положила конфитюра из лепестков роз и кедровых орешков. Все это она принесла в спальню Катрин на серебряном подносе, где также стояли серебряные чайничек и сахарница, которые она доставала лишь по особым случаям.

– Анриетта, это восхитительно! Все так вкусно! Я уже сто лет не ела таких хлебцев. Вы не забыли, что я их обожаю?

– Вы же все время мне про них рассказывали, когда вернулись из свадебного путешествия в Англию, но, кажется, мы их никогда не покупали!

– Да, годы бегут!.. А где дети?

– Ушли на занятия.

– Уже? Который сейчас час?

– Почти одиннадцать.

– Боже мой! Покупатели будут недовольны!

– Разве вы собираетесь на работу?

– Конечно! Я вполне пришла в себя.

– И в самом деле. Да, вот ваша почта… Я положу ее на туалетный столик.

– Хорошо, хорошо…

Катрин поднимается и наполняет ванну горячей водой. Она торопится, чтобы успеть увидеться с Оливье в его обеденный перерыв. Она говорит себе, что они уже целую вечность не занимались любовью. Затем думает, что не видела Жана вот уже два дня, но это ее ни капли не беспокоит. Вытираясь, она вспоминает о свекрови и показывает в зеркало ей язык. Она смотрит на свое обнаженное тело и находит себя очень красивой. «Это правда, что у меня тело богини, – произносит она и шепотом добавляет: – И только для тебя, любимый!». Затем она надевает спортивные трусики и топик из розового шелка. Он сможет ласкать ее груди сквозь тонкую ткань – это так возбуждает! Катрин присаживается на пуф возле туалетного столика и, прежде чем одеться полностью, наносит макияж. Она вспоминает, как Оливье упрекал ее за то, что у нее слишком много мелких привычек. Ну что же, с сегодняшнего дня она попробует измениться!

Взгляд Катрин останавливается на пачке писем. Сердце ее начинает колотиться. Словно в кошмаре, который повторяется снова и снова, стоит только заснуть, она медленно берет белый конверт. Вся кровь отхлынула у нее от лица. Кончики пальцев похолодели, в висках заломило. Катрин ложится обратно в постель. Она думает, что если она умрет, то этот человек потеряет свою власть над ней. Она чувствует, что больше не в силах притворяться. С нее довольно. Даже плакать она больше не может.

В час дня ей звонит Оливье. Услышав его голос, Катрин отдает себе отчет в том, что ее сердце снова трепещет, как у влюбленной девушки. Она поминутно переходит от болезненной подавленности к беспорядочному возбуждению и уже не знает, чего ей больше хочется – продолжить борьбу или смириться.

– Он снова назначил мне встречу. На субботу, в то же самое время. В той же гостинице. Вот послушай: «…если ты не хочешь, чтобы твой муж узнал, что ты шлюха…» ну и так далее. «Отель де ля Пляс», суббота, шесть вечера.

– Не ходи туда, прошу тебя! Он сумасшедший. Может быть, он опасен. Ты уже и без того достаточно натерпелась. Подумай о себе, о детях… И обо мне. – Оливье всхлипывает, как ребенок. – Я не могу видеть, как ты страдаешь! Обещай, что не пойдешь туда.

– Любимый! Вы начали называть меня на «ты»!

– Потому что мне тебя так не хватает! И потом, я уже достаточно называл тебя на «вы»… Почему ты не отвечаешь? Обещай, что не пойдешь туда!

– Я люблю вас… Не знаю… посмотрим. До скорой встречи! Мне вас тоже очень не хватает!

– Когда ты придешь?

– Когда буду в силах подняться… Это будет скоро, обещаю!

Весь следующий день Катрин разбирает бумаги и фотографии. Она не пошла на работу, но встала с постели и надела джинсы и белую блузку. Вечером она поужинала вместе со всеми в полной безмятежности, словно ничего не произошло. Но дети выглядят обеспокоенными, особенно Виржини, которая то и дело бросает на мать испуганные взгляды. Впервые за многие годы Катрин заходит к ним, чтобы поцеловать на ночь. Она заверяет их, что с ней все в порядке, просто у нее были неприятности.

– Ты действительно его любишь? – спрашивает Тома, когда она уже собирается выйти из его комнаты.

– Не знаю, дорогой, но думаю, что да.

– А я-то считал, что ты вообще ничего не понимаешь в любви… Я тебя недооценивал! – Он горько улыбается.

– Вот видишь, как бывает… – Катрин чувствует себя неловко. Ей совсем не хочется, чтобы ее отношения с Оливье получили огласку внутри семьи. Она предпочла бы, чтобы он оставался ее тайным любовником, не более того. Она немного смущена.

– Я тебя шокирую? – спрашивает она сына.

– Я думаю, что каждый должен познать любовь – неважно, какой ценой, неважно, кто твой возлюбленный…

– Вот как? – Катрин очень удивлена: она не думала, что Тома рассуждает уже как взрослый.

– А ты примешь мой выбор, мам?

– Какой выбор?

– Если я влюблюсь… ты примешь этого человека, каким бы он ни был?

– Ну конечно, дорогой! Почему ты об этом спрашиваешь? Ты влюбился?

– Может быть…

– Но это же замечательно! Ты меня с ней познакомишь? Я уверена, что она очаровательна!

– Видишь ли… как тебе сказать…

– Ладно! Утро вечера мудренее. Думаю, на сегодня хватит признаний. Я все же немного устала.

Всегда одно и то же, с горечью говорит себе Тома. Мама не интересуется никем, кроме самой себя! Я знаю, что она нас любит, но на свой лад. Мне никогда не удастся поговорить с ней откровенно. Но, как бы то ни было, ей нельзя волноваться, иначе она снова заболеет, как тогда… А второго раза она не выдержит! Или окажется в сумасшедшем доме… Вот уж кто будет рад, так это бабушка! Без мамы я никогда не решусь рассказать отцу о своих проблемах! Лучше уж тогда все бросить и уехать, чтобы никого больше не видеть!

В одиннадцать часов Жан без стука проскальзывает в спальню Катрин и закрывает за собой дверь на задвижку. Он выглядит смущенным. Катрин лежит в постели и рассматривает альбом с фотографиями. Она очень удивлена тем, что муж впервые за долгое время переступил порог ее комнаты, да еще в такое позднее время. Ее тело под простыней оголено. С тех пор как она познакомилась с Оливье, ей нравится чувствовать на своей шелковистой коже тонкое льняное полотно простыни, от которой исходит нежный запах лаванды. На ней надета только синяя рубашка Оливье.

Жан присаживается на краешек кровати и улыбается. Катрин спрашивает себя, что ему нужно. Он стягивает с нее простыню и нежно гладит ей ноги. Затем его рука поднимается выше и слегка распахивает края ее рубашки.

– На тебе больше ничего нет?

– Как видишь…

– Я давно тебя такой не видел…

– И ты только сейчас об этом вспомнил? – Катрин внутренне напрягается. Неожиданно она чувствует, как пальцы Жана касаются ее лобка. Это кажется ей почти нереальным – она даже не предполагала, что Жан способен на подобные ласки.

– Ты возбуждена… Тебе нравится, когда я тебя ласкаю?

– Это забавно…

– Ты очень обижена на меня?

– За что?

– За то, что все эти годы я не уделял тебе внимания…

– И внушил мне, что я слишком стара для того, чтобы заниматься любовью?

– Прости… Но ты так изменилась!

– Во всяком случае, это не твоя заслуга!

– Я знаю. Не будем говорить об этом! Что мне сделать, чтобы заслужить прощение?

– Поласкай меня еще…

Катрин снимает рубашку и вызывающе раздвигает ноги, бесстыдно выставляя напоказ все то, чему Жан раньше уделял так мало внимания. Жан встает, чтобы тоже раздеться, но Катрин велит ему продолжать.

– Поласкай меня языком, – говорит она и выжидательно скрещивает руки на груди. Жан смотрит на нее, пораженный подобной дерзостью, смущенно улыбается, но все же подчиняется ее приказу, хотя и не без некоторого замешательства. Катрин стонет от наслаждения. В какой-то миг она даже спрашивает себя, что же ее привлекает в Оливье – его ласки или он сам? Потому что, оказывается, ласки другого мужчины, пусть даже и стареющего мужа, – это не менее приятно.

Когда Жан наконец поднимает голову и начинает умолять Катрин, чтобы она позволила ему овладеть собой, та коротко отвечает:

– Нет, Жан, у тебя было целых двадцать лет для этого. А теперь ты слишком стар.

– Ты жестока!

– Его ласки доставляют мне больше удовольствия… – Она закусывает губу, жалея о своих словах, потому что они прозвучали как откровенное признание в измене. Она с недовольным и высокомерным видом натягивает на себя простыню и снова берется за альбом с фотографиями.

Когда Жан выходит из комнаты, лицо его непроницаемо. Но, уже стоя на пороге, он смотрит на Катрин долгим взглядом, в котором горят злоба и жажда мести, и она снова сожалеет о невольно вырвавшихся у нее словах.

На следующий день Катрин Салерн идет на работу. Она выходит из дому раньше обычного, спеша к Оливье, который с нетерпением ждет ее у подъезда. После вчерашнего вечера Катрин чувствует, что наконец-то освободилась от семейного гнета. Однако она не может объяснить причины этого Оливье, так как тогда пришлось бы рассказать и о поступке Жана. Их объятия лихорадочны и чувственны. Они не виделись со среды, и ожидание показалось им бесконечно долгим. Оливье очень удивлен неутомимой энергией Катрин. Совсем недавно она казалась ему настолько ослабевшей, что он опасался худшего. Он рад тому, что она снова смеется, не замечая, что ее смех звучит неестественно громко. Она быстро раздевает его и снова смеется. Она выглядит такой счастливой. Она прикладывает губы к члену Оливье и принимается ласкать его быстрыми короткими ударами языка, одновременно гладя его мошонку. Член Оливье твердеет и наливается кровью. Он с трудом сдерживается, чтобы не кончить. Катрин тоже раздевается. Она действует так стремительно, что Оливье даже немного теряется. Она садится на него верхом и начинает двигаться вверх-вниз, потом слева направо, время от времени тихо постанывая.

Оливье прерывисто дышит и подрагивает всем телом от удовольствия. Его член пульсирует в жаркой плоти Катрин. Ему кажется, что из него вырываются тысячи мелких фонтанчиков, изливающихся внутрь Катрин. Она соскальзывает с него и с наслаждением подставляет лицо под последние капельки его спермы. Оливье уже начинает забываться в сладкой дреме, но смех Катрин возвращает его к реальности. Он не понимает, почему она смеется, и спрашивает ее об этом. Она отвечает: «Потому что я испорченная женщина!»

Оливье приподнимается на локте и с беспокойством интересуется у Катрин, все ли с ней в порядке. Она заверяет его, что да.

– А что насчет сегодняшнего вечера?.. – Голос его звучит неуверенно.

– О чем ты?

– Ты знаешь, о чем. Ты ведь не пойдешь туда?

– Нет, вы послушайте! Это что, допрос, господин квартирант?

– Катрин, я не шучу! Я… запрещаю тебе туда ходить!

Катрин снова смеется.

– Во всяком случае, сейчас мне нужно идти на работу. Пора подумать и о серьезных вещах.

Она отправляется в душ. До Оливье доносится, как она напевает «Сделай мне больно, Джонни» Бориса Виана. Интересно, откуда она знает эту песню? Перед уходом она целует его. От нее пахнет его туалетной водой. Она смеется, не переставая. Потом выходит, тихо закрыв за собой дверь.

Оливье не находит себе места. Ему кажется, что Катрин впадает в безумие. Почему она совсем не вспоминает о шантажисте? Разве об этом можно забыть? Почему она такая веселая? Неужели она не отдает себе отчет в том, что над ними нависла угроза? Ему так одиноко. Он чувствует себя беспомощным и одновременно ответственным за все происходящее.

18

КСАВЬЕ БИЗО на месте еще с полудня. Это ожидание – одна из важных составляющих будущего наслаждения. Правда, утром его жена чуть было все не испортила: она устроила ему сцену из-за того, что в выходной день он бросает одну ее на весь вечер.

– А я, мне что делать? – возмущенно кричала она. – Раз уж ты меня больше не трахаешь, на кой черт ты вообще мне сдался? Нюхать твои пуки по ночам? Я без этого вполне обойдусь!

– Фу, какая ты грубая, дорогуша! Думаешь, так ты заставишь меня с тобой спать? Посмотрела бы сначала на себя! Ты с каждым днем все страшнее и страшнее! А когда ты вопишь, у тебя слюни так и летят во все стороны! И пахнешь ты тоже не как роза, скорее уж…

– Что?

– Как протухшая креветка!

В ответ жена запустила в него первым, что подвернулось ей под руку. Поскольку они сидели в столовой, это оказалась дыня, лежавшая в вазе с фруктами. Дыня его здорово ушибла и к тому же заляпала всю рубашку. За это он как следует врезал супруге. Вот тварь! Одновременно он думал о той, другой, и неожиданно почувствовал, как член у него напрягся. И это притом что он весь кипел от гнева. Но он быстро собрался и вышел – нельзя было терять ни минуты.

Как же ему хорошо в этой комнате! Все здесь напоминает о старом добром времени, когда они чудно развлекались тут на пару с Жанно. Он называл его Жанно-Кролик – за постоянную готовность трахаться. Жанно был его сослуживцем. Ксавье с удовольствием наблюдал сквозь замаскированное стекло, как тот оттягивается в постели… Славное было время! Его удивило, что эту комнату не тронули, потому что гостиница давно перестала быть сомнительным заведением, куда забегали на час. Хорошо, что он поинтересовался у новых владельцев насчет этого номера. Пришлось даже придумать, что, мол, раньше они с супругой любили развлекаться в тех двух комнатах, а теперь вот им захотелось вспомнить забавы молодости – ну и дальше в том же духе… Управляющий, кажется, его понял и даже подмигнул. Не исключено, что он и сам время от времени пользуется этим номером, иначе давно бы убрал оттуда это зеркальное стекло, прозрачное с одной стороны. Тем более что он вполне мог бы сделать из второй комнаты отдельный номер, тогда как сейчас устроил в ней кладовку.

В прошлый понедельник было так приятно наблюдать, как она скулит, словно побитая собачонка. Она была совершенно неузнаваема – в ней не осталось ничего от надменной мадам Салерн, жены преуспевающего банкира. Плевать мне на ее мужа! Я хочу унизить ее по полной программе. Хочу, чтобы она голой стояла передо мной на коленях и выполняла все мои приказания. Хочу, чтобы она валялась в грязи, чтобы превратилась в испуганное животное, чтобы, как все эти бабы, низкие твари, сосала мне член и просила прощения за то, что унижала меня все эти годы! Когда она в тот раз сняла брюки и свитер, я чуть не взорвался от возбуждения! На ней было такое красивое белье, к тому же почти прозрачное. У меня встает каждый раз, когда я об этом вспоминаю! Шлюха! Когда она легла на кровать, я не сдержался и пошел туда – так мне хотелось разорвать на ней эти дорогие тряпки и трахнуть ее! Ей бы наверняка это понравилось! На следующей неделе я именно так и сделаю. Но до этого прикую ее наручниками к кровати и завяжу ей глаза. А затем, когда хорошенько оттрахаю, сниму с нее повязку – то-то она удивится! От одной только мысли о том, какой у нее будет вид, меня так и разбирает смех! Осталось потерпеть всего несколько дней… А пока я так изведу ее, что ей и трахаться не захочется со своим жиголо! Я собью с нее эту спесь – ведь на самом деле она просто дешевая потаскуха!

Следующие часы Ксавье Бизо проводит, придумывая, как именно он будет удовлетворять свою месть. Он остается доволен собой: сцена получится потрясающей. У него наконец возникает ощущение, что он живет по-настоящему. Он кладет на кровать листок бумаги с новыми указаниями и идет в соседнюю комнату. Он даже не позаботился убрать член обратно в трусы и застегнуть ширинку, потому что коридор гостиницы абсолютно пуст. Так он и доходит до своего убежища, словно эксгибиционист, поджидающий очередную жертву. Он чувствует себя властелином мира.

Катрин кажется, что она попала в дом с привидениями – в гостинице нет ни одной живой души. В коридоре, ведущем к номеру 22, она чувствует запах духов, который ей чем-то знаком, но она никак не может вспомнить, где именно она его встречала. Легкий цветочный запах. Она оборачивается. Никого. Ей, наверное, просто почудилось. Катрин идет на цыпочках, всеми силами стараясь не выдать своего присутствия. Чем внезапнее она появится, тем полнее будет ее месть. В конце коридора она замечает, что дверь номера, расположенного рядом с двадцать вторым, слегка приоткрыта. На двери висит табличка «Служебное помещение». Она пришла за полчаса до назначенного времени – этого вполне достаточно на то, чтобы осуществить задуманное…

Оливье решает взять ситуацию в свои руки. Он не может больше видеть, как Катрин погружается в темную трясину безумия, из которой, возможно, уже не выберется. Он чувствует неизбывный долг перед этой женщиной, которая поставила на карту все, чтобы разделить с ним любовь, наполняющую его счастьем.

В вагон метро, который везет его на площадь Аббес, входят трое молодых людей. Они что-то обсуждают и смеются. Все они примерно его возраста. Однако Оливье кажется, что тысячи километров отделяют его от них. В какой-то момент он даже завидует их беззаботной веселости. Он чувствует себя таким старым… Он закрывает глаза, внезапно охваченный чудовищной усталостью.

Выйдя из вагона, он торопливо поднимается по ступенькам эскалатора. На улице удушающе жарко. Террасы кафе переполнены. От одного вида безмятежных людей у него сжимается сердце… Нет, только не отвлекаться, приказывает он себе, его ждет важное дело.

Катрин разрывается между ужасом и облегчением. У ее ног в луже крови лежит мужчина. Операционист из «Лионского кредита», которого ей даже в голову не приходило заподозрить в шантаже! Да и как она могла вообразить подобное? Сейчас, когда она понимает, что он мертв и больше никогда не причинит ей вреда, по ее телу прокатывается волна жара. Ей кажется, что она начинает раздваиваться, как в астральных путешествиях, о которых ей рассказывал Оливье. Увидев расстегнутую ширинку мужчины, она думает, что избежала худшего и что одно это уже большая удача. Катрин осторожно спускается по лестнице. Ее сердце неистово колотится. Издалека до нее доносятся чьи-то голоса. Но тесный холл гостиницы по-прежнему пуст. В спешке Катрин опрокидывает стойку с рекламными проспектами. Она какое-то время колеблется, не зная, стоит ли их подбирать, но потом говорит себе, что любая задержка может оказаться роковой.

Яркое солнце ослепляет ее. У Катрин начинает кружиться голова, и ей кажется, что она вот-вот упадет в обморок перед этим проклятым домом. Она доходит до крошечной площади в двадцати метрах от гостиницы и присаживается в тени каштанов на скамейку. Ей надо во что бы то ни стало прийти в себя, но она задыхается, мысли путаются у нее в голове. Нужно взять такси, но только не здесь… Она ничего не видит, так как глаза ее застилает кровавая пелена, не слышит шагов прохожих. Минуты тянутся, как часы. Когда Катрин наконец поднимает голову, ей вдруг кажется, что она замечает Оливье, который наблюдает за ней. Потом, когда она пытается встать, мужчина резко поворачивается и быстро, почти бегом уходит. Теперь она уверена: это был Оливье. Но что он здесь делал? Видел ли он ее? Неожиданно факты предстают перед ней во всей своей ужасающей реальности. Катрин вдруг осознает, какие последствия ждут ее в том случае, если он действительно ее видел – здесь, в двух шагах от гостиницы, в полубессознательном состоянии. Она подхватывает сумочку и бежит к метро.

19

ПОЛИЦЕЙСКИЕ фургоны заполнили всю небольшую площадь, обсаженную каштанами. Автомобили, которые приехали по вызову первыми, стоят, не выключая мигалок, на улице Берт, прямо напротив гостиницы «Отель де ля Пляс». Уже десять часов вечера. Весь квартал оцеплен. Машины, ехавшие по улице Лепик, застряли в пробке и не могут спуститься на авеню Клиши. Воздух Монмартра разрывают нескончаемые гудки клаксонов. Японские туристы щелкают фотоаппаратами, снимая полицейских, которые снуют взад и вперед. Жители окрестных домов не на шутку встревожены. Они прилипли к окнам и обмениваются информацией, которую им сообщают дети, шныряющие возле гостиницы.

– Смотрите, еще полицейские – в штатском! Что же там такое стряслось? Никак изнасилование?

– Вроде нет.

– Может, ограбление?

– Ограбление? Нет, слишком уж много суматохи!

– Или облава на наркоманов?..

– Кажется, там убийство!

– Убийство? Ужас какой! Вы думаете, это японцы?

– Скорее, бандитские разборки.

– Конкурирующие группировки?

– Или проститутку убили.

– Эй, ну-ка домой! – неожиданно тревожно кричит сыну одна из мамаш.

Всеобщее возбуждение достигает предела, когда появляется инспектор судебной полиции[6] Массон, – он приходит пешком со стороны улицы Аббес. Его машина, за рулем которой сидит его помощник Фред, не смогла проехать по улице Берт. Массон нетерпеливо взмахивает удостоверением перед полицейскими, преградившими ему дорогу к гостинице. Следующий за ним Фред пробивается сквозь толпу. Войдя в гостиницу, Массон видит комиссара Кристиана Жерве, который работает в полицейском участке сектора Пигаль.

– Добрый вечер, инспектор. Спасибо, что приехали так быстро.

– Где жертва?

– На втором этаже. Я вас туда отведу.

– Бригада судмедэкспертов уже прибыла?

– Да.

– Кто сегодня дежурный врач?

– Доктор Тран. Вы его знаете?

– Да. Где управляющий гостиницей?

– В холле, вместе с женой. Я подумал, что вы захотите допросить их лично. Они в шоке. Клянутся, что ничего не видели и не слышали.

– Как всегда. Это обычная гостиница?

– На первый взгляд – да. Но комната, в которой нашли жертву, напоминает те, что раньше были в публичных домах.

– У вашего участка не было никаких претензий к этой гостинице в последние месяцы? Никаких жалоб, торговли наркотиками или там проституции?

– Насколько я знаю, нет, но можно уточнить по отделам.

– Сколько здесь номеров?

– Двенадцать. Все с четными числами. С номером, где произошло убийство, – тринадцать.

– Где постояльцы?

– Одна пара в холле, другая у себя в номере. Шестой номер, на первом этаже. Остальных помещают под охрану, как только они появляются, но еще не все собрались. Нет группы американских туристов, они «У Мишу»… Знаете, кабаре…

– Да уж знаю, кто такой Мишу, черт возьми! Мы в судебной полиции не совсем тупоголовые!

– Я вовсе не это имел в виду, инспектор…

– Фред, разберись пока с туристами, которые уже здесь. Они все американцы?

– Нет, есть и японцы…

– Отлично! Вот радость-то! Разыщи-ка мне переводчика, Фредди, – что-то мне сегодня не хочется общаться с япошками по-английски! И позвони Бертрану и Жоэлю. Раз уж такие дела, пусть и они подъезжают.

– Будет сделано, шеф!

В маленькой полутемной комнате с десяток человек столпились вокруг тела. Вспышки фотоаппаратов сверкают чаще, чем на открытии Каннского фестиваля. Группа экспертов снимает отпечатки пальцев. Сквозь огромное прозрачное зеркало видно, как в соседней комнате работают другие полицейские. Массон восхищенно присвистывает.

– Ну и ну! Нехило! Полный обзор! Да, там наверняка было на что посмотреть! Но этому типу явно не повезло. – Он подмигивает одному молоденькому полицейскому: – Моя мать всегда говорила, что любопытство – большой порок. Ну, доктор, что у вас интересного?

Доктор Тран принимается рассказывать, одновременно стягивая перчатки из латекса, которые оставляют на его ухоженных руках тонкий слой талька.

– На данный момент я могу сказать, что смерть наступила в четыре, самое позднее в пять часов дня. Орудие убийства – нож. Было нанесено два удара. Первый – в левый бок, приблизительно на уровне почки. Второй – в горло. Более подробную информацию я смогу сообщить вам после вскрытия.

– Он что, пришел сюда отлить, или как?

– Скорее, я бы сказал, развлекался в одиночку… ну, вы понимаете, что я имею в виду.

– Следы спермы уже нашли?

– Ищем.

– Жерве, личность жертвы установили?

– Да, инспектор, это Ксавье Бизо. Проживал в Тринадцатом округе на улице Гласьер, дом номер четырнадцать. Кажется, был женат.

– Вы звонили туда? – спрашивает Массон Кристиана Жерве.

– Нет еще.

– Пока не нужно. Да, незавидный конец: умереть в гостиничном номере, со спущенными штанами… Я сам займусь вдовой. Тем более что, как говорится, береженого бог бережет!

– Подозреваете ревнивую супругу?

– Я пока никого не подозреваю. Я выясняю.

На лестничной площадке Массон сталкивается с Бертраном и Жоэлем, которые только что подъехали.

– Привет, ребята! Извините, что испортил вам субботний вечер.

Андре и Кристин Орель, управляющие гостиницы, сидят с сумрачными лицами на диване в холле. Они объясняют Массону, что убитый мужчина настаивал на том, чтобы получить именно этот номер, потому что они с супругой якобы хотели тряхнуть стариной.

– Он снимал этот номер три раза, – монотонно рассказывает Кристин Орель. – В первый раз он был один.

– По крайней мере, мы с ним никого не видели, – уточняет ее муж.

– Во второй раз он был с женой… Третий раз – это сегодня.

– В котором часу вы их сегодня видели?

– Мы их не видели. Нет… – Женщина встряхивает головой, словно пытаясь собраться с мыслями. – Я знаю только, что ключи от номера взяли еще до обеда. Но в котором часу, не могу точно сказать.

– Мы весь день были заняты с американскими туристами. Суббота у нас – день отъезда и заезда, поэтому дел обычно невпроворот.

– Ну и как спрос на двадцать второй номер?

– Да как на все остальные номера. – Андре Орель хмурится.

– И кому же вы его сдаете? Женщинам? Или супружеским парам?

– Послушайте, на что вы намекаете? Из комнаты, примыкающей к этому номеру, я, вообще, сделал кладовку. Тот мужчина сам обратился ко мне, я не предлагал ему развлечься! И вот, что я за это получаю!

– Хм! Скажите, а во второй раз они приходили вместе?

– Нет, она пришла после, – отвечает Кристин Орель. – Она еще спросила у меня, где двадцать второй номер.

– А вам не кажется, что если она спросила у вас дорогу к месту своих былых развлечений, то это значит, что оно не оставило у нее незабываемых воспоминаний?

– Ну да… В самом деле… Я как-то об этом не подумала.

– Он расплачивался кредитной картой?

– Нет, наличными.

– Все три раза?

– Да.

– Под каким именем он у вас записался?

– Видите ли…

– Послушайте, дамочка! – нетерпеливо перебивает ее Массон, – Я не из налоговой инспекции и не из полиции нравов. Я расследую убийство, и вы обязаны оказывать мне содействие! Это понятно?

– Да.

– Итак, под каким именем он записался?

– Месье Жиль.

– Больше ничего не добавил?

– Нет.

– А женщину вы можете описать?

– Да, конечно. Красивая, лет сорока… Может быть, чуть больше. Высокая блондинка.

– Как она была одета?

– Очень элегантно. Больше ничего не могу сказать. Я и видела-то ее всего пару минут… Но, во всяком случае, она выглядела гораздо лучше, чем он.

– А ушли они в тот день вместе?

– Я не заметила.

– Хорошо, дальше с вами побеседует мой помощник. Мне нужны точные даты, когда был забронирован этот номер, и подробное описание сегодняшнего дня – кто когда пришел, когда ушел, включая вас, обслуживающий персонал и постояльцев.

– У нас нет обслуживающего персонала… Не считая, конечно, повара и горничной, которые приходят по утрам.

– То есть два человека – это, по-вашему, не персонал? Они что, тоже у вас официально не числятся? Жоэль, посмотри-ка заодно регистрационную книгу… ту, где записаны постояльцы, больше ничего. Я не хочу, чтобы эта дамочка потеряла сон. Обрати особое внимание на последние четыре недели. Где Бертран?

– В столовой. Допрашивает американцев – те только что вернулись.

Женщина, которая открывает им дверь, выглядит заспанной: очевидно, телефонный звонок Массона разбудил ее. На ней надет старый темно-зеленый спортивный костюм с полустершимися от многочисленных стирок белыми буквами. Она зажигает в прихожей свет и впускает мужчин. Глаза ее ничего не выражают.

– Полиция? Что случилось? Что за бардак?

– Сожалею, мадам Бизо, у нас не слишком хорошие новости…

– То есть? – Теперь она окончательно просыпается.

– Ваш муж, Ксавье Бизо, скончался. Примите мои соболезнования.

– Ох ты, господи! Ну и козел! Как же это его угораздило?

Массон слышит у себя за спиной нервный смешок Фреда. Он резко оборачивается и бросает на помощника испепеляющий взгляд. За двадцать лет работы в полиции Массону к сожалению, не в первый раз приходится сообщать о чьей-то смерти близким покойного. Он знает, что люди реагируют на подобные сообщения по-разному, и порой реакция бывает самой неожиданной. Именно поэтому он приучил себя не судить людей по их реакции.

– Позвольте пройти в комнату, мадам Бизо.

– Да, конечно, проходите! Это несчастный случай или что? Вот козел!

В понедельник в восемь утра Массон встречается с директором отделения «Лионского кредита», где работал Ксавье Бизо. И хотя все детали свидетельствуют о том, что убийство произошло на сексуальной почве, Массон предпочитает не торопиться с выводами. Инспектор отверг гипотезу ревнивой супруги, действующей из мести. Ревность, несомненно, может быть серьезным мотивом, но для этого нужно, чтобы люди испытывали друг к другу хоть какие-то чувства. Однако Жозиана Бизо никогда не любила своего мужа. Массон уверен, что ключ к разгадке кроется в той самой блондинке, о которой рассказывала жена управляющего. Была ли она любовницей убитого? Замужем ли она? Кто она? Какие у них были отношения?

Сидя напротив Массона в своем небольшом кабинете со стеклянными стенами, Мишель Ребуа старается как можно точнее описать характер своего бывшего подчиненного. Он никак не может прийти в себя после того, что только что узнал.

– Такая внезапная смерть – это уже само по себе потрясение, но убийство! Особенно, когда речь идет о Бизо… Не то чтобы он был похож на типичную жертву, но все же… Скажите, как это произошло?

– К сожалению, месье Ребуа, я не могу разглашать тайну следствия.

– Да, конечно, я понимаю…

– Пожалуйста, я вас слушаю. Каким он был?

– Он был… старательным. Пунктуальным. Честным. По крайней мере, мне так казалось… Правда, я с ним почти не общался лично… Может быть, другие сотрудники… Он работал в нашем отделении около пяти лет. До этого он тоже служил в «Лионском кредите». Нет, с ним никогда не было проблем… ничего такого. Может быть, он был немного… скрытным, но мне это не мешало. Умение хранить тайны – это ценное качество для нашей работы. Сожалею, что больше ничем не могу вам помочь. Я отдаю себе отчет в том, что совершенно его не знал.

– Я могу взглянуть на его рабочее место?

– Да, конечно, пожалуйста. Вон там, слева.

– Расскажите, в чем состояли его обязанности.

Массон краем уха слушает объяснения директора, пытаясь понять, что за человек был этот Бизо. Он берет в руки картонные папки, открывает и закрывает их, кладет обратно в лотки для бумаг, выдвигает один за другим ящики стола. Ничего особенного. Все разложено по местам с почти маниакальной аккуратностью.

– У вас есть гардероб?

– Да, у каждого сотрудника отдельный шкафчик.

– Дубликаты ключей имеются?

– Нет. Там обычные висячие замки… У каждого свой.

– Хорошо. Сегодня днем к вам приедет сотрудник из нашего отдела. Он расспросит всех ваших служащих. А вы, месье Ребуа, если вдруг что-нибудь вспомните…

Идя по улице Севр, Массон чувствует нарастающее раздражение. Убийство произошло два дня назад, и до сих пор никакого следа, ни малейшей зацепки. Бизо, похоже, был самым заурядным типом. Массону это очень не нравится.

Когда он входит к себе в кабинет, его помощники уже в сборе, дожидаясь летучки.

– Вот что я вам скажу, ребята, – произносит Массон, устраиваясь в кресле, – чем больше я думаю об этой истории, тем больше мне кажется, что дело тут не в сексуальных развлечениях, а в деньгах. Покойный был операционистом, а люди его профессии – либо честные, либо жулье. Не исключено, что он что-нибудь узнал…

– Что вы имеете в виду?

– Черт его знает… незаконные переводы, отмывание денег, хищение средств, должностные правонарушения… Да что угодно!

– А блондинка тут при чем?

– Она могла быть посредницей. А гостиница – местом, где Бизо проворачивал свои аферы, а вовсе не трахался. Ладно, Жоэль, ты поезжай в банк и осмотри его вещи в шкафу. Да, не забудь, там замок… И прихвати с собой целлофановые пакеты – вдруг найдешь что-нибудь для экспертизы. Хорошенько расспроси сотрудников. Надеюсь, они знают побольше, чем их директор!

20

КАТРИН не спит вот уже двое суток. В воскресенье она раз десять снимала телефонную трубку и почти сразу же опускала ее обратно на рычаг. Ничто в ее поступках, даже по отношению к Оливье, не должно ее выдать.

В понедельник она идет к Оливье гораздо раньше, чем обычно. Она не может больше ждать и выскальзывает из квартиры в прохладу раннего утра, когда все домашние еще спят. Обдумав ситуацию со всех сторон, Катрин решает не говорить Оливье, что видела его в субботу на площади перед гостиницей. К тому же она не совсем уверена в том, что сам он заметил ее, растерянную, сидящую на деревянной скамейке под каштанами. Словно для того, чтобы отогнать кровавые видения, которые преследуют ее вот уже два дня, она надевает девственно белые брюки и такую же блузку. Как всегда по понедельникам, Катрин покупает горячих круассанов и хлеба для завтрака. Времени около восьми утра. Обычно Оливье открывает ей дверь, увлекает в еще теплую постель, и несколько минут держит в своих объятиях, крепко прижимаясь к ней всем телом. Потом они занимаются любовью – нетерпеливо, пылко и ненасытно. Но сегодня, несмотря на ранний час, Оливье уже на ногах и полностью одет.

– Вот это да! Во сколько же ты ушла из дома? – восклицает он. – Ты совсем потеряла осторожность! И это ты, которая любой ценой хочет сохранить свою никчемную жизнь!

Она замечает, что Оливье небрит. Его лицо выражает гнев и боль одновременно.

– Если я вас побеспокоила, то могу уйти. Катрин была готова к тому, что ей, возможно, придется давать объяснения, однако она никак не ожидала, что Оливье будет настроен так агрессивно. В результате, она повела себя как капризная девчонка. Она тут же жалеет об этом.

– Хватит, Катрин, брось притворяться! И прекрати делать вид оскорбленной невинности, меня это бесит! В нем больше нет необходимости!

– Почему вы уже оделись? – спрашивает Катрин. Ее сердце разрывается от боли, но ни по ее вопросу, ни по ее голосу этого не заметно.

– Потому что, представь себе, я уже четыре часа, как на ногах! Если в этой ситуации ты еще можешь спать – снимаю перед тобой шляпу! – кричит Оливье так громко, что Катрин становится страшно.

– Вы не хотите заняться любовью?

– Нет!

Катрин проходит в комнату. Бросает взгляд на смятую постель. Как бы ей хотелось перенестись на два дня назад! Терзавшие ее картины теперь приобретают запах – они пахнут горячей кровью, примерно так, как пахнут месячные или руки мясника, который протягивает ей пакет с мясом, вытеревшись для вида о свой белый фартук Катрин чувствует, как на нее накатывает тошнота. Она идет на кухню, берет тарелку и выкладывает на нее круассаны, хлеб и масло. Затем ставит тарелку на стол. Выплескивает в раковину старый кофе и принимается готовить свежий. Она выглядит невозмутимой. Оливье буквально падает на стоящий возле стола стул. Он смотрит на Катрин так, словно видит ее впервые.

– В этот раз я для разнообразия купила хлеб и круассаны недалеко от своего дома. «У Флорана» – кажется, я вам уже рассказывала про эту булочную. Надеюсь, вам понравится.

Голос Катрин кажется немного более резким, чем обычно. Оливье не отрывает от нее глаз. Он очень бледен, черты его лица заострились. Он ничего не отвечает.

– Перестаньте смотреть на меня с таким видом, вы меня пугаете! – произносит Катрин, стараясь говорить шутливым тоном.

– Катрин, с тобой все в порядке?

– В полном порядке! А что? И как насчет вас? Ее голос звучит настолько же беззаботно, насколько голос Оливье – печально и подавленно.

– У меня тоже.

– Вот и прекрасно!

Катрин берет нож и принимается сосредоточенно намазывать круассан маслом. Оливье даже не пытается поддержать разговор. Кажется, что ее беззаботность ему невыносима. Кофе они пьют в полном молчании. В девять часов Оливье встает и набрасывает джинсовую куртку.

– Куда вы?

– У меня встреча… Но ты можешь остаться.

– Встреча? В понедельник утром? Но ведь это наш день! – глаза Катрин наполняются слезами. Она выглядит совершенно потерянной. – Вы меня больше не любите?

– Катрин! – Оливье буквально выкрикивает ее имя. Он поражен тем, что она напрочь отказывается смотреть в лицо реальности. – Пойми, мне нужно побыть одному. Подумать…

– О чем? – в голосе Катрин слышится отчаяние. Ее прекрасные повлажневшие глаза смотрят на него умоляюще.

– Ты хорошо знаешь, о чем…

Оливье выходит, осторожно притворив за собой дверь. Катрин по-прежнему плачет. Ей так хотелось, чтобы этот понедельник был похож на все остальные! Но зря она на это надеялась. Ужас и то, что невозможно выразить словами, обрушились на нее в самый счастливый момент ее жизни. Вместо того чтобы откровенно поговорить с Оливье, как она и собиралась, Катрин, напротив, добилась того, что он отдалился от нее. Нетронутые круассаны так и лежат на тарелке, напоминая остатки незавершенного праздника – всеобщего развлечения, прерванного одной из тех драм, о которых на следующий день напишут в газетах.

Вещи Ксавье Бизо, найденные в его шкафчике для одежды, оказываются столь же заурядными, как, на первый взгляд, и вся жизнь покойного: шарф, маленькая бутылка минеральной воды, полупустая упаковка кокосового печенья, журнал и использованные билеты на метро.

– Этот парень был полным ничтожеством. Даже печенье у него черствое, – с досадой замечает Жоэль, показывая Массону вещи убитого.

– А его коллеги что-нибудь сообщили?

– Ничего! По их словам, он был порядочным, спокойным, неразговорчивым, вежливым с клиентами. И всегда приходил и уходил вовремя.

– Никогда не работал сверхурочно?

– Нет, хотя иногда ему случалось пропустить обеденный перерыв. Очевидно, он предпочитал в это время поработать, чтобы уйти домой пораньше: он так договорился с начальником. Во всяком случае, Бизо никогда не обедал со своими коллегами.

– Насчет внебрачных связей ничего не известно?

– Когда я задал этот вопрос, на меня посмотрели как на идиота. Из чего я сделал вывод, что даже если он и ходил налево, то хорошо это скрывал.

– А что по поводу блондинки?

– Ничего особенного. Среди клиенток есть несколько белокурых женщин, но возможность их связи с Бизо полностью исключена. Я вам говорю, шеф, этот парень – полное ничтожество. Ничего хоть сколько-нибудь примечательного. Может быть, его, вообще, убили по ошибке!

– И спустили ему штаны?

– Ну, может, он был помешан на сексуальной почве, вуайерист[7] или что-нибудь в этом роде. А парочка, собравшаяся потрахаться, его случайно заметила…

– Возможно, и так. Но в любом случае надо отработать все версии.

– Какие еще могут быть версии?

– Какие угодно! Ты видишь в нем сексуального извращенца, я – операциониста. В конце концов, его могли убить из-за денежных махинаций.

– Вы же сами сказали, что у него были спущены штаны. Не самый подходящий вид для обсуждения финансовых вопросов!

– Допустим. Но ты можешь с уверенностью сказать, что его не раздели уже после смерти – именно для того, чтобы выдать за извращенца? Кстати, в твоей версии ничто не говорит о том, что он был извращенцем. Может, просто собирался трахнуться с блондинкой.

– Ну хорошо! Что будем делать?

– Я позвоню в ЦОБКП,[8] пусть пошарят у него в компьютере. И скажи Фреду, чтобы поторопил судмедэксперта – уже пять часов, а я еще не получил заключения!

Когда Катрин идет в столовую, семейный ужин неожиданно представляется ей невыносимым испытанием. За весь день она так больше и не видела Оливье и теперь чувствует себя в полной растерянности. Она знает, в чем он ее подозревает, в чем собирается обвинить. Однако не это ее заботит! Больше всего ее угнетает смутное ощущение того, что их отношения уже никогда не будут прежними.

Атмосфера за столом кажется ей еще более тяжелой, чем обычно – словно все члены семьи разделяют ее мрачную тайну. Но разве такое возможно? Могут ли они хотя бы представить себе, какой крест ей теперь приходится нести? Катрин понимает, что единственный выход для нее – это молчание. Анриетта в своем неизменном белом фартуке, который она всегда надевает, когда прислуживает за столом, снует из кухни в столовую и обратно. Как всегда по понедельникам, в кольца из блестящего металла вставлены чистые туго накрахмаленные салфетки.

И как всегда по понедельникам, у Жана и Катрин ужинают свекровь с Кристианом. Жан начинает беседу. Он с удовольствием слушает свой хорошо поставленный голос, разносящийся по всей столовой. Он убаюкивает всех своими речами, которые доставляют огромное наслаждение его матери, ибо касаются исключительно денег. Причем денег не его банка, а чужих. Денег тех, у кого их так много, что с ними хочется познакомиться поближе. Ведь это такие приятные, такие симпатичные люди! Впрочем, кое с кем из них Жан встречается в клубе «Поло». Когда эта тема иссякает, на смену ей приходит тема власти. Люди, обладающие ею, будь то левые или правые, всегда вызывали восхищение в доме Салернов. А поскольку власть приходит и уходит, нужно уметь вовремя приблизиться к ней или, напротив, отдалиться. В этой требующей сноровки игре Салерны достигли вершин мастерства. Наконец, есть люди, которые всегда на виду: люди, о которых говорит весь Париж и к которым нужно уметь подступиться, чтобы получить величайшую привилегию называть их по имени. Для этого следует иметь обширный круг полезных знакомых, который Салерны пополняют из поколения в поколение. Жан Салерн регулярно заводит новые знакомства, не забывая о том, что никем не следует пренебрегать.

Анриетта вносит блюдо со спаржей под сметанным соусом и кладет ее матери Жана и Катрин. Дети все делают сами, с тех пор как Тома попросил Анриетту больше его не обслуживать. Виржини, как обычно, подражает брату в том, что их бабушка называет «либеральными манерами».

– Что у вас с лицом, Анриетта? – насмешливо и немного язвительно спрашивает свекровь Катрин. – Можно подумать, вы только что встали.

– Я немного простудилась, мадам. Завтра все пройдет.

– Сейчас, однако, не сезон.

– Если Анриетта говорит, что простудилась, значит, так оно и есть, – раздраженно произносит Катрин.

– Кажется, я к вам не обращалась, дорогая невестка! Я разговариваю со своей горничной и была бы очень признательна, если бы вы не вмешивались.

– Я не знала, что наша замечательная Анриетта для вас всего лишь горничная!

– Катрин!

Жан Салерн не любит, когда повышают голос, и тем более – на его мать.

– Что же, теперь будете знать! – резко отвечает старуха и набрасывается на Виржини:

– А ты, давай ешь! А то окажешься в больнице с дистрофией! На тебя и так страшно смотреть!

– Замолчите! – голос Катрин звенит от ярости. – Оставьте мою дочь в покое!

– За всю мою жизнь, Жан, никто еще не говорил со мной таким тоном, как эта бывшая грошовая приживалка! Если бы не ты, она, вообще, оказалась бы на панели! Ах, если бы твой отец был жив!..

– Ну хватит, хватит… – Жан нервно вытирает губы салфеткой и отпивает глоток белого вина.

Виржини еще ниже опускает голову, плечи ее ссутулились. Она не выносит семейных ссор, в особенности, когда видит, как страдает ее мать.

Все ощущают у себя во рту горьковатый вкус спаржи. Мать Жана забывает о хороших манерах и берет спаржу руками. Отрывая зубами кусочек стебелька, она забрызгивается соусом, и тот стекает у нее по подбородку, который все еще подрагивает от гнева. Она шумно дышит.

Тома поочередно смотрит на отца и на бабушку, не зная, кого из них он больше ненавидит. Затем, буквально испепелив старуху взглядом, он глухо произносит:

– Не смейте оскорблять мою мать! – И, повернувшись к отцу, добавляет: – Тебе, конечно, все равно, что твоя мать оскорбляет мою?

Жан вновь молча проводит салфеткой по губам.

– Да скажи же что-нибудь, вместо того чтобы изображать равнодушие!

– Тома, марш в свою комнату! – Голос Жана звучит твердо и холодно.

– Идиот несчастный! Ты никогда ничего не поймешь! – От ярости у Тома на глазах выступают слезы. Он выбегает из комнаты. Катрин идет за ним. Лицо ее мертвенно-бледное, глаза – пустые.

Тем временем Кристиан Салерн заговорщически подмигивает Виржини, и та, резко отодвинувшись на стуле, бросает на дядю полный ненависти взгляд. Затем встает, медленно доходит до двери и закрывается в своей комнате. Из-за двери доносятся отчаянные рыдания, нарушающие тишину длинного полутемного коридора.

Семейный ужин, равно как и завтрак, приготовленный Катрин для Оливье, остался нетронутым. Словно все вдруг разом потеряли аппетит.

21

МАССОН любит эти ранние утренние часы в большой, выложенной плиткой и пропахшей антисептиком комнате Центральной лаборатории судебной полиции, где он обычно проводит первое совещание по каждому новому делу. Доктор Вормс, заведующий биохимическим отделом, уже пришел. Они ждут еще доктора Трана, эксперта из Института судебной медицины на набережной Рапе. Тран и Вормс неоднократно работали вместе по уголовным делам и знают, что Массон предпочитает встречаться с ними именно здесь, в здании Центральной лаборатории на улице Данциг. Для Массона эти первые собрания всегда были чем-то вроде обращения к пророкам: именно отсюда зачастую открывается путь, которым нужно следовать, даже если он и полон препятствий.

Бертран и Жоэль приходят одновременно, и почти сразу же вслед за ними появляются Фред и Тран. Запах мужской туалетной воды смешивается с ароматом горячего кофе. Массон вполголоса обменивается с подчиненными парой слов, после чего к ним с заговорщическим видом приближается Вормс, держа под мышкой пухлую серую папку.

– Вы готовы, инспектор?

– Ждем только вас, Вормс!

– Тогда приступим! Тран, ты начнешь?

В комнате воцаряется тишина. Тран, вооружившись черным маркером, подходит к доске для презентаций.

– Прежде всего, я подтверждаю, что убийство произошло между пятью и шестью с половиной часами вечера. Смерть наступила практически мгновенно. Убитый получил два ножевых удара. Второй удар оказался смертельным, поскольку привел к обильному кровотечению, вызванному рассечением сонной артерии – вот здесь. Одновременно лезвие задело нижнюю конечность трахеи. Кровь не только перестала снабжать кислородом мозг, но и хлынула в легкие, что привело к своего рода удушью. Так бывает при утоплении – только в нашем случае асфиксия была вызвана кровью, а не водой. Первый же удар, как вы помните, был нанесен в левый бок – вот сюда. Лезвие коснулось десятого ребра, которое смягчило удар. В результате, верхний полюс левой почки был лишь слегка задет. Но это сущий пустяк по сравнению со вторым ударом, который был глубоким и сильным. Его нанесли недрогнувшей рукой, словно убийца был охвачен ненавистью… Или страхом.

– Убийца был профессионалом? – спрашивает Массон.

– Не думаю. Профессионал обошелся бы одним проникающим ранением в аорту, чем сразу бы отправил жертву на тот свет… Нет, по всей видимости, произошло следующее. Взгляните на фотографии. Человек сидел на высокой табуретке – вот, справа, она опрокинута – лицом к стеклу в стене. Очевидно, он полностью сосредоточился…

– На том, что происходило в комнате?

– Возможно, – вмешивается Вормс, – но у нас нет никаких оснований полагать, что в соседней комнате происходило что-то особенное. По крайней мере, в том смысле, в каком вы подразумеваете.

– То есть?

– Я скажу об этом позже. Нет, Тран и я считаем, что он, скорее, был чем-то занят: либо собственными мыслями, либо мастурбацией. Не забывайте, что, когда его нашли, его член торчал из брюк наружу.

– А следы спермы?

– Никаких, – отвечает доктор Тран. – Более того, я рискну предположить: девяносто пять шансов из ста, что в момент убийства у него не было эрекции.

– С чего вы взяли?

– Иначе пещеристые тела на члене были бы расширены.

– А вы не думаете, что после первого удара у него все упало?

– Это ничего бы не изменило. Все равно остались бы следы сокращения кровеносных сосудов на члене или хотя бы сгустки крови на срезе. Но этого не было.

– Тогда, может быть, он был импотентом?

– Не обязательно. Ничто на это не указывает. Просто в тот момент у него не было эрекции, хотя он и вытащил член, вот и все. Но это так, к слову.

Массон и его помощники какое-то время раздумывают над этой странной деталью, затем снова переключаются на доктора Трана.

– Вы сказали, доктор, что он сидел на табуретке… – напоминает Массон.

– Убийца, вошедший в это время, нанес удар в ту часть тела, которая была ближе всего к нему – в левый бок… Если помните, дверь комнаты расположена приблизительно в метре от предполагаемого нахождения жертвы… Почувствовав боль, он вскакивает и опрокидывает табуретку… Вы улавливаете мою мысль? И тогда убийца наносит второй удар вот сюда, в эту часть шеи.

– Значит, убийца высокого роста?

– Не обязательно. Жертва могла согнуться от боли. К тому же рост у Бизо всего метр шестьдесят восемь. Не так уж много.

– А что вы можете сказать об орудии убийства?

Все взгляды устремляются на доктора Вормса, который в свою очередь подходит к доске для презентаций и переворачивает на ней лист бумаги. Бертран достает блокнот для записей.

– Характер нанесенных ранений говорит о том, что орудием убийства был нож с гибким длинным лезвием без зазубрин. Длина – от двадцати пяти до тридцати пяти сантиметров. Очень острый – на рассеченных тканях остались мелкие частички минерального происхождения, очень похожие на то, что принято называть точильным камнем.

– Иными словами?

– Это один из тех ножей, какими обычно пользуются в мясных, рыбных или колбасных лавках… Они режут тонкими ломтиками, очень точно. Да и Тран при вскрытиях наверняка использует нечто подобное…

– То есть это, скорее, профессиональный инструмент?

– Да, но такой нож без труда отыщется во всех хороших ресторанах или богатых домах.

– Как насчет отпечатков пальцев в комнатах?

– В той, где было совершено преступление, – только отпечатки жертвы, управляющего гостиницей и его жены.

– А в другой?

– В другой – отпечатки тех же троих плюс еще одного человека, личность которого не установлена. Его отпечатки обнаружены на ручке входной двери со стороны комнаты, на спинке кровати и на ночном столике. Учитывая, что речь идет о гостинице, там могло быть намного больше отпечатков. К счастью, незадолго до убийства в комнате сделали тщательную уборку.

– Почему вы решили, что в момент убийства в спальне ничего особенного не происходило?

– Ничего особенного в том смысле, что там не занимались сексом. Мы не нашли следов, которые бы на это указывали. Кровать не была разобрана, простыни оставались чистыми. На них не было ни головных, ни лобковых волос. Правда, на покрывале мы обнаружили головные волосы, но они вполне могли остаться и от прежних постояльцев. На всякий случай мы забрали их, но, поскольку на данной стадии расследования у нас нет ни одного подозреваемого, мы не можем сравнить ДНК. Итак, господа, – заключает доктор Вормс, – теперь вы все знаете.

Массон тяжело поднимается со стула. Он крайне разочарован результатами беседы, на которую еще два часа назад возлагал большие надежды. Пробормотав положенные слова благодарности, он прощается с врачами и идет к машине Бертрана, потому что из троих его помощников тот наименее болтливый. Сейчас Массону больше всего хочется тишины.

Я этого не выдержу! Я уже не в том возрасте, чтобы подвергать себя подобным испытаниям!

От этого я даже подурнела, и мать Месье это заметила. К тому же из-за меня разразился целый скандал! Я до сих пор переживаю! Мадам стала меня защищать, и матери Месье это, естественно, не понравилось. Потому она и набросилась на малышку. Это ее обычная манера разговаривать, но в глубине души она очень любит внучку. Хотя… похоже, что она ее меньше любит с тех пор, как та почти совсем перестала разговаривать. Можно подумать, что она боится внучки. Еще одна семейная тайна! У меня на душе неспокойно… Кажется, я зашла слишком далеко… Особенно в этот раз… Мадам не должна была это затевать… Кто знает, к чему это приведет! Во всяком случае, я уже слишком стара для подобных секретов!

Вернувшись в свой кабинет на набережной Орфевр, Массон связывается с Центральным отделом по борьбе с компьютерной преступностью – они звонили ему в его отсутствие. Даниэль Гросман, начальник отдела, сообщает ему, что в соответствии с его просьбой один из следователей уже договорился о встрече с директором отделения «Лионского кредита», для того чтобы изучить файлы в компьютере Ксавье Бизо.

– Он поедет туда к половине шестого, к закрытию банка. Надо вам сказать, что Ребуа очень удивился нашей просьбе. Он настоятельно просил соблюдать конфиденциальность и все такое. В принципе, информация о содержании винчестера должна быть готова довольно быстро – сегодня к вечеру, самое позднее – к завтрашнему утру. Я буду держать вас в курсе дела.

– Спасибо, Гросман. Для нас это очень важно, потому что на данный момент все наши сведения – дырка от бублика. Так что, если обнаружится что-то более существенное, это даст нам хоть какую-нибудь зацепку.

Гросман фыркнул в трубку:

– Сделаем все возможное, Массон. Всего хорошего!

В тот же день, во вторник, в десять утра, Катрин Салерн вынимает из сейфа субботние чеки и заполняет приходные ордера на маленьком столике у себя в подсобке. Сердце чуть не выпрыгивает у нее из груди, когда она входит в здание «Лионского кредита». Она пытается идти своим обычным уверенным шагом и делает вид, что удивлена, увидев только одно открытое окошко вместо двух. Однако в банке все спокойно. Директор, месье Ребуа, здоровается с ней, проходя мимо. Катрин решает не снимать солнечные очки. Выйдя на улицу, она чувствует, как к горлу подступает тошнота. Она возвращается в магазин и зажигает ароматическую свечу с запахом корицы. Стоит мягкая теплая погода. Катрин думает об Оливье, не зная, что и предположить. В час дня она выходит купить сэндвич в ближайшей булочной, после чего запирается у себя в магазине. Она ждет, что Оливье позвонит ей, так как не хочет форсировать события. Но наступает вечер, а телефон так и не зазвонил, и Катрин чувствует себя несправедливо покинутой.

Закрыв магазин, она решает сама пойти к нему. Но Оливье нет дома. Катрин не может больше выносить его молчание и отсутствие. Она достает дубликат ключа, который всегда носит с собой в сумочке, открывает дверь и входит в квартиру. Занавески плотно задернуты, а кровать смята. Впервые за все время Катрин не будет разбирать ее вместе с Оливье. Она неожиданно представляет себе, как другая женщина лежала здесь на ее месте, и эта мысль доставляет ей острую боль. Катрин видит молоденькую студентку с матовой кожей и длинными черными волосами, которая глубоким, чуть хриплым голосом шепчет на ухо Оливье слова любви. Внезапно Катрин находит себя слишком старой, слишком светловолосой, а свой голос – слишком высоким… Удивительно, что он не бросил ее раньше…

Тут она слышит, как в замке поворачивается ключ, и ей становится страшно при мысли о том, что Оливье может войти сюда с другой женщиной. Ее сердце разрывается от боли и ревности, и она уже всей душой ненавидит эту девушку… Но Оливье один. Он по-прежнему небрит… Но, может, они занимались любовью не у него, а у нее?..

– Вы один?

– А с кем еще я должен быть? С полицейскими? И какого черта ты здесь делаешь? Убирайся, я больше не хочу тебя видеть!

– Вы нужны мне… Неужели мы расстанемся вот так, после всего, что мы сделали?

– Мы сделали?! Катрин, ты сумасшедшая! Впрочем, я всегда это знал… Я никогда не должен был приближаться к тебе! Никогда! Ты…

– Я так люблю вас! Мы с вами – одно целое… Я никогда не предам вас, поэтому зачем беспокоиться? Я… – Катрин нервно сглатывает. – Я… так благодарна вам за все, что вы для меня сделали.

Оливье растерянно смотрит на нее. Он ничего не понимает в ее речах. Бред сумасшедшей… Ему вдруг хочется, чтобы она оказалась как можно дальше от него, чтобы ее вообще никогда не существовало…

Не переставая говорить, Катрин стягивает трусики, задирает до пояса юбку и садится на кровать. Затем одним движением руки распускает свои длинные волосы и слегка раздвигает ноги.

– Иди ко мне… – шепчет она. – Скажи, что ты еще немножко хочешь меня…

– Катрин, умоляю, перестань!

Голос Оливье звучит хрипло, в нем смешались желание и боль. Он потрясен вызывающе эротичной позой Катрин и тем усилием, которое она сделала над собой, чтобы так поступить. Он продолжает стоять, не в силах оторвать взгляда от ее призывно раскинутых ног. Однако не двигается с места. Им обоим кажется, что время тянется бесконечно долго. Катрин, с полными слез глазами, сидит все в той же позе, ожидая хоть какого-нибудь жеста с его стороны. Но он никогда не хотел такой покорности. Эта женщина, по сути, была всего лишь ребенком, а он, сам того не желая, сделал из нее рабыню. Терзаемый угрызениями совести, он наконец приближается к ней и, опустившись на колени, начинает целовать ее бедра. Катрин зарывается пальцами в его волосы, притягивает его лицо к своему животу и шепчет: «Спасибо».

22

В ДЕСЯТЬ вечера Массон и его помощники прибывают на улицу Лондр, в Центральный отдел по борьбе с компьютерной преступностью. При виде их мрачных встревоженных физиономий Гросман не может удержаться от смеха – они напоминают ему ищеек, которые, как только их спускают с поводка, начинают бегать во все стороны, пытаясь взять след. Однако он предпочитает не объяснять Массону причину своего смеха, так как уверен, что тот вряд ли оценит подобный юмор.

– Господа, я думаю, мы хорошо потрудились. Хотя, если честно, это не составило особого труда, поскольку работа убитого заключалась в выполнении одних и тех же операций. Поэтому достаточно было найти то, что выбивалось бы из общего ряда.

– И вы нашли?

– Мы нашли целых две странности, причем совершенно разных. Во-первых, Бизо регулярно просматривал один и тот же банковский счет. Но не только для того, чтобы совершить с ним какую-либо операцию, как он это ежедневно делал, потому что это входило в его обязанности, но и чтобы просто проверить движение денег на этом счете. Как если бы он пристально следил за ним. К тому же происходило это в основном либо в часы закрытия банка, либо в обеденный перерыв, то есть с половины первого до двух часов дня.

– А он не делал никаких операций с этим счетом?

– Нет, по крайней мере в то время, когда просматривал его. Странно, правда?

– Как часто это происходило?

– За последние четыре недели – почти каждый день.

– Кому принадлежит этот счет?

– Некой Катрин Салерн, адрес – дом 42 бис по улице Токвиль, в Семнадцатом округе.

– Та блондинка! Может быть, это она! А что еще вас насторожило, Гросман?

– Мы проверили текстовый редактор в его компьютере. Это тоже забавно – теоретически, операционисты не работают с текстовым редактором, не считая, конечно, случаев, когда они используют его в личных целях. Например, чтобы забронировать гостиницу для отпуска или написать владельцу квартиры… В общем, вы понимаете, о чем я.

– А что здесь?

– Бизо использовал текстовый редактор, чтобы набить четыре коротенькие записки, весьма недвусмысленные. Он, естественно, не сохранил эти файлы, но, поскольку компьютер собирает данные блоками по 512 байт, достаточно записать любой файл – и машина автоматически сохранит и все предыдущие. Проще пареной репы! Мы отыскали для вас копии всех четырех посланий – вот, держите.

– Так-так… Шантажист!

– Вы полагаете, шеф, что эти дела связаны? – спрашивает Жоэль у Массона.

– Что до меня, я не вижу тут никакой связи, – уточняет Гросман.

– Расследование покажет. Ну что же, ребята, теперь нам есть над чем подумать. Спасибо, Гросман, вы настоящий ас своего дела!

Выйдя из здания ЦОБКП в раскаленную июньскую ночь, Массон чувствует новый прилив сил – он готов проработать хоть до утра. Но по нахмуренным лицам подчиненных он понимает, что они вряд ли поддержат такую инициативу. С сожалением распрощавшись с ними, Массон берет такси и просит отвезти его на бульвар Сен-Жермен-де-Пре. Устроившись на террасе кафе «Де Маго», инспектор заказывает пива и начинает медленно потягивать его. Горьковатая пена приятно щекочет небо, оставляя после каждого глотка свежий привкус летней свободы. Массон разглядывает прохожих, считая, сколько среди них одиночек, таких, как он. Но в этот поздний час ему на глаза попадаются лишь нежно обнявшиеся парочки, выходящие из кинотеатров или просто гуляющие. Он слегка им завидует. Он думает о Жоэле, жена которого ждет их первого ребенка, мальчика. Массон знает, что сам он уже слишком стар, чтобы надеяться на что-либо подобное… Он сделал свой выбор, когда двадцать лет назад поступил на службу в полицию. А сейчас, как говорится, поезд ушел! Мысли Массона снова возвращаются к расследованию. Ему не терпится, чтобы поскорее наступило завтра.

23

ОНА ИЗО ВСЕХ СИЛ старается оттолкнуть своими маленькими детскими ручками этот ужасный предмет, который он всовывает ей в рот. Она даже не понимает, откуда он появляется – каждый раз это происходит так быстро! Ей кажется, что она сейчас задохнется. Эта штука уже глубоко у нее во рту… но почему он кричит? Ей очень страшно… ей хочется позвать на помощь маму. Но она не может издать ни звука. Эта штука очень горячая и вызывает у нее тошноту. Она хочет сказать ему об этом, но говорить не получается – ей не хватает воздуха… Она сейчас умрет, это неминуемо!

Из самых глубин ее тела вырывается резкий хриплый крик, заглушенный подушкой. Она просыпается и резко садится на кровати. Ее ночная рубашка и простыни насквозь промокли от пота. От холода и страха ее бьет дрожь. Она подносит руку ко рту и, как делает каждый раз, сплевывает, чтобы избавиться от привкуса той вязкой жидкости, от которой ее тошнит.

Виржини немного успокаивается. Ее сердце бьется уже не так сильно. Теперь она знает, что это просто ночной кошмар. Однако заснуть ей так и не удается. Если мамы не станет, то все начнется сначала… Нет, я не вынесу! Но такого больше не случится, мама теперь никогда не заболеет и не исчезнет! Нужно все время об этом помнить, тогда удастся заснуть… Теперь все кончено. Мама всегда будет здесь.

24

В СРЕДУ, в семь тридцать утра, Массон уже входит в свой кабинет. Ему хочется собраться с мыслями до прихода подчиненных. Он делает несколько пометок в блокноте, которые затем зачитывает Фреду, Жоэлю и Бертрану.

– У нас наконец появилось имя человека, который хоть как-то связан с Бизо: Катрин Салерн. Кто она такая? В каких отношениях они состояли? Она ли та блондинка, о которой говорила жена управляющего гостиницей, и, если да, ей ли принадлежат отпечатки пальцев, найденные в номере с зеркалом? Поэтому, Фред, ты снова поедешь в банк и поговоришь с Ребуа. Мне нужно как можно больше информации об этой женщине и ее банковском счете. Я в это время постараюсь с ней увидеться. Бертран, ты продолжишь расспросы в гостинице. Если сегодня нам удастся раздобыть фотографию этой женщины, возможно, кто-то из постояльцев ее и вспомнит. Нужно торопиться: сегодня уже среда, и большинство из них скоро уедет.

– Они уезжают в субботу утром, шеф, я проверял. Так что еще не все потеряно. Нам повезло, что эти американцы из одной туристической группы. Что же касается японцев, две пары уже уехали, а третья уезжает завтра вечером – осматривать замки Луары…

– Ладно, мне плевать, куда они едут дальше. Я лишь хочу, чтобы, пока они здесь, ты постарался выжать их память, как лимон! Да, вот еще что, – продолжает Массон, – как выяснилось, Бизо был шантажистом. Он два раза назначал свидания в «Отель де ля Пляс» и оба раза – некой женщине, от которой требовал определенных вещей. Приходила ли она в гостиницу, удовлетворяла ли его требования? На данный момент мы можем с точностью утверждать лишь одно: женщина с белокурыми волосами была, как минимум, один раз в двадцать втором номере. Заметьте, мы даже не знаем, была ли это именно Катрин Салерн. Так что, Фред, в разговоре с Ребуа ни слова о шантаже.

В одиннадцать часов Бертран в крайнем возбуждении перезванивает Массону:

– Шеф, может, это и пустяк, но одна американка говорит, что в субботу вечером какой-то парень чуть было не сбил ее с ног на лестнице в гостинице. И с тех пор она его больше не видела.

– Почему же она сказала об этом только сегодня?

– Она говорит, что недавно приехала в Париж и в тот день подумала, что это один из постояльцев. Но затем он больше не появлялся.

– Она смогла его описать?

– Не очень подробно. Сказала лишь, что это молодой человек «белой расы»…

– Угу! Можно подумать, мы в Штатах! А что-нибудь посодержательнее?

– Что посодержательнее?

– Ну, помимо того, что он молодой и белой расы, она что-нибудь еще сказала? А управляющие гостиницы знают, кто бы это мог быть?

– Там есть повар, но он приходит только по утрам, чтобы приготовить завтрак.

– Так может, это он и был? Он, случайно, не появлялся там в субботу после обеда?

– Нет, это был не он. Я показывал его ей сегодня утром. Она того парня хорошо запомнила, так как говорит, что чуть не упала тогда с лестницы. Она такая толстуха… ну, вы понимаете. Она сказала, что он даже не извинился и побежал дальше…

– Ладно, Бертран, запиши ее показания и не забудь взять у нее адрес. Тут Фред только что пришел… Кстати, когда та американка уезжает?

– В субботу.

– Ладно, до скорого. Ну, что нового? – с нетерпением спрашивает Массон, поворачиваясь к Фреду.

– На первый взгляд, вроде бы обычная женщина, ничего особенного. Обслуживается в этом банке уже семь лет, держит магазин на улице Севр.

– Что за магазин?

– Дом номер 76, так, магазин подарков… Но она блондинка, шеф. – Фред ухмыляется, довольный произведенным эффектом.

– Отлично! Пойду-ка я ее навещу. Кстати, тот операционист просматривал счет ее магазина?

– В том-то и дело, что нет! Личный!

– Ах, вот как! Значит, ее дела его не интересовали? – Массон искренне удивлен.

– Нет.

– А что еще тебе сказал Ребуа?

– Что он ничего не понимает. Что, насколько ему известно, у мадам Салерн и Ксавье Бизо не было никаких отношений, за исключением того, что он работал операционистом, а она каждый день приходит в банк, чтобы сдать выручку… Он заверил меня, что это очень порядочная женщина… никаких сомнительных историй.

– Хорошо, я займусь этим подробнее… А ты пока изучи оба ее счета вплоть до каждого сантима и сделай мне копии выписок с них за последний год. Собери также всю информацию о ее магазине – за сколько она его снимает, как давно и у кого. Еще узнай, сколько она заплатила за право аренды и на какие средства открыла магазин: ссуда в «Лионском кредите» или в каком-нибудь другом банке, и так далее. В общем, понятно… Пока!

– До скорого, шеф!

25

КОГДА Массон входит в магазин Катрин в доме номер 76 по улице Севр, она тут же каким-то шестым чувством понимает, что это не просто покупатель. Ее сердце начинает бешено колотиться, на щеках выступает краска, несмотря на то, что в течение последних четырех дней и ночей она сотни раз повторяла про себя, что скажет, если к ней придут из полиции. Массон представляется. Женщина выглядит удивленной. Она вежливо предлагает ему сесть. Но тут входит покупатель, и Катрин приходится заниматься им. Она на некоторое время оставляет Массона, и тот погружается в размышления. Бесспорно, эта женщина красива. К тому же она блондинка и элегантно одета. То есть более или менее соответствует расплывчатому описанию мадам Орель. Как бы то ни было, между ней и Ксавье Бизо наверняка должна быть какая-то связь – неважно, какого рода. Покупатель выходит, приобретя у Катрин какую-то безделушку.

– Простите, инспектор, что заставила вас ждать. Чем могу быть полезной?

Женщина садится за стол и вежливо улыбается ему. Она спокойна. Сколько раз Массон слышал эту фразу, с невинным видом произносимую сотнями преступников в начале беседы! Он мог бы без труда описать чистые и удивленные глаза этих людей, совершивших порой самые чудовищные преступления. Однако за все годы службы он ни на миг не забывал о пресловутой презумпции невиновности, о которой так часто кричат СМИ, при этом не слишком с ней считаясь, и к которой он сам относится очень щепетильно. Может ли эта женщина оказаться убийцей?

– Возможно, вы уже об этом слышали. Один из сотрудников вашего банка был найден убитым в субботу вечером.

– О боже!.. Его убили прямо в банке?

«Если ей что-то и известно, она хорошо притворяется. Остерегайся голубых глаз, Массон, а то можешь расчувствоваться!»

– Нет. В одной гостинице на Монмартре.

– Ужасно! Но чем я могу вам помочь?

– Вы знаете, о ком идет речь?

– Нет, откуда? – В ее тоне явственно прозвучало возмущение, и Массон понял его причину: она подумала, что он спрашивает ее об убийце.

– Нет, – повторяет женщина более спокойно. Теперь до нее, видимо, дошел смысл его вопроса. Несколько секунд она молчит, затем продолжает, словно размышляя вслух: – Впрочем, в самом деле, одного из операционистов не было ни вчера, ни сегодня утром, когда я приносила в банк чеки… Это он?

– Скорее всего. Убитый был операционистом.

Массон любит выдержать долгую паузу после первых вопросов: так он может точнее проверить свои подозрения.

– Бедняга! Он всегда был таким любезным! Это ужасно! – Катрин Салерн, сама того не замечая, нервно потирает руки. Она знает, что должна сказать еще что-нибудь, однако никак не может собраться с мыслями. Конечно, она не должна заливаться слезами по поводу кончины почти незнакомого ей человека, это было бы уж слишком, но Катрин инстинктивно чувствует, что сидящий напротив инспектор ждет от нее чего-то еще. Разумеется, нужно показать, что она шокирована. Но это она уже сделала. Что же еще сказать? Катрин бросает взгляд на входную дверь, но там, увы, никого нет. В голове у нее пустота.

– За что его убили? – наконец выдавливает она.

– Это мне и хотелось бы знать. Когда мы раскроем мотив, мы найдем и убийцу.

– Да, конечно…

Несколько секунд молчания, прошедшие после этих слов, кажутся ей бесконечными.

– Чем я могу вам помочь? – повторяет Катрин. – Знаете, я мало что отсюда вижу… по субботам столько народу… К тому же, если его убили не в банке, я тем более ничего не могла заметить.

«Изворотливая дамочка. Ни одного промаха. Не доверяй голубым глазам, приятель…»

– Вы хорошо знали Ксавье Бизо?

– Откуда?! Даже его имя я впервые услышала только что от вас! Но видела я его каждый день, так как по утрам приношу в банк чеки. Мы просто здоровались и прощались, вот и все. Иногда обменивались парой слов о погоде.

– Однако он, кажется, сильно вами интересовался.

– Вот как? И почему вы так думаете? – Катрин выпрямляется на стуле, и ее голос звучит неожиданно фальшиво.

– Потому что он каждый день просматривал ваш личный счет, причем это не было связано с профессиональной необходимостью. К тому же делал он это в ваше отсутствие. Я хочу сказать, что он занимался этим по своей инициативе.

– Вот как… Но зачем?

Массон несколько обескуражен: у нее действительно удивленный вид. Либо она говорит искренне, либо играет лучше, чем он предполагал.

– Я надеялся, что вы подбросите мне какую-нибудь зацепку на этот счет.

– Но с какой стати?

«Так, она, кажется, раздосадована».

Катрин и в самом деле не ожидала, что события примут такой оборот. Для чего этому чудовищу понадобилось лазить в ее счет? Она смотрит Массону в глаза.

– Может быть, он проверял и другие счета? – предполагает она.

– Нет, только ваш.

– Послушайте, я очень сожалею, что не могу больше ничего добавить. Мне жаль этого человека, но…

Катрин поднимается, словно ожидая, что Массон последует ее примеру.

– Что вы делали в прошлую субботу между пятью и семью часами вечера?

На лице Катрин не дрогнул ни один мускул, но когда она начинает говорить, голос ее звучит глухо:

– Месье, по субботам я работаю. Я закрываю магазин в семь вечера и иду домой.

– А как насчет прошлой субботы?

– Эта суббота ничем не отличалась от других, инспектор.

Катрин подходит к стеклянной входной двери и открывает ее, как если бы собиралась проветрить магазин. Затем возвращается к рабочему столу и принимается бесцельно перебирать лежащие на нем бумаги.

– Благодарю вас, мадам Салерн.

Катрин с облегчением улыбается Массону радуясь, что он наконец-то уходит. Но ее лицо снова омрачается, когда он, протягивая ей визитную карточку, произносит все тем же ровным тоном:

– Вот мои координаты. Прошу вас оставаться в пределах досягаемости полиции на все время расследования и предупредить меня, если вы соберетесь уехать из Парижа хотя бы на один день.

Вернувшись на набережную Орфевр, Массон с удовлетворением обнаруживает, что Фред погрузился в выписки из банковских счетов. Пока он еще не может сделать определенных выводов, но рад уже тому, что расследование наконец сдвинулось с мертвой точки. Он знает, что все понемногу прояснится и кусочки головоломки сложатся в четкую картину, даже если по ходу дела возникнут лишние или, наоборот, недостающие элементы. В большинстве расследований так обычно и происходит. Но до этого еще далеко: машина только-только пришла в движение. Массону всегда нравилось представлять, как начинают крутиться первые колесики и как затем они постепенно сцепляются между собой.

– Ну что, Фредди, нашел что-нибудь?

– Нет еще, шеф, я только начал. Но если хотите первое впечатление – это типично женский счет… Причем женщины, которая не платит ни за квартиру, ни за электричество, ни за телефон… ну, сами понимаете. Кстати, какая она из себя, эта Катрин Салерн?

При этом вопросе Жоэль и Бертран заинтересованно поднимают головы.

– Примерно такая, как ты говоришь, – отвечает Массон. – Дамочка, которой не нужно платить ни за квартиру, ни за телефон… Красивая обеспеченная женщина.

– Красивая? В самом деле? – недоверчиво переспрашивает Жоэль. Он еще ни разу не слышал, чтобы шеф высказывал свое мнение по поводу наружности той или иной женщины. – И сексапильная?

– Даже очень. Но заметь, я просто сказал: «красивая». И «обеспеченная». То есть именно то, что мы ищем, – Массон дружески подмигивает Жоэлю и добавляет: – Полная противоположность этому бедняге Бизо.

– И его жене, – бросает Фред.

– Совершенно верно, и его жене. – Массон мысленно пытается сравнить двух женщин, но не находит между ними ни малейшего сходства. Просто невероятно, насколько два человека могут быть разными… Он неожиданно думает о первых словах бедной Жозианы Бизо, когда они с Фредом сообщили ей о кончине мужа. Его охватывает безудержный смех, который лишь усиливается при воспоминании о нервном хихиканье Фреда.

– Над чем вы смеетесь, шеф?

– Так, ерунда…

Перед тем как уйти из магазина, Катрин звонит Оливье.

– Сегодня утром ко мне приходили из полиции.

На другом конце провода ответом ей полная тишина.

– Почему ты молчишь? – Впервые за все время она называет его на «ты» и тут же говорит себе, что это плохое предзнаменование.

– И зачем же ты им понадобилась? – голос Оливье звучит иронично и агрессивно.

– Оливье, перестань, это не смешно!

– Что ты им сказала?

– Ничего. Я ничего не сказала, кроме… кроме того, что не знаю его. Оказывается, он каждый день просматривал мой личный счет. Слышишь? Это невероятно!

– Но какого черта ты от меня хочешь, Катрин?

– Какой же ты злой! – она плачет. – Когда мы снова увидимся?

– Мы ведь уже виделись, нет?

– Но не сегодня. И мы не занимались любовью… с субботы.

– Какое совпадение! – горько замечает Оливье.

– Я люблю тебя, милый! Не бросай меня! Не сейчас!

– Катрин, я не хочу тебя видеть. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

– Но ты меня еще хоть немного любишь? – Катрин рыдает.

– Я не знаю… Не знаю.

– Прошу тебя, позволь мне прийти… Только взглянуть на тебя…

– Не сегодня. Кстати, верни мне дубликат ключа.

– Я воспользовалась им в первый и последний раз, клянусь тебе! Хочешь, я принесу его сейчас?

– Нет. Положи его в мой почтовый ящик.

– Когда мы снова увидимся?

– Не знаю… Первого числа следующего месяца, когда я отдам тебе плату за квартиру.

– Ты не можешь бросить меня вот так! Это жестоко!

– Почему? Можешь считать, что тебе повезло.

– Потому что я не сделала тебе ничего плохого! Потому что послала все к черту ради тебя!

Голос ее срывается на крик, она хватает бумажную салфетку, которую только что взяла в туалете, и, не переставая рыдать, начинает шумно сморкаться.

– Нужно было раньше об этом думать, Катрин. Я не просил тебя посылать все к черту ради меня. Никогда!

Оливье вешает трубку. Катрин опускается на пол и горько плачет, словно брошенный ребенок Она не представляет себе будущего без Оливье. Она думает о том дне, когда они занимались любовью прямо здесь, на этом столе… Как это было чудесно! Он не может вот так взять и уйти от нее! Их теперь связывает общая тайна… Это было бы слишком несправедливо!

Катрин плачет до восьми вечера, затем, усталая и опустошенная, возвращается домой. К семейному ужину.

На летучке в четверг утром Массон отдает приказания резким нервным тоном. Он убежден, что каждый прошедший день дает убийце лишний шанс скрыться.

– Бертран, позвони мадам Салерн и вежливо попроси ее зайти сегодня утром в отделение. Пускай сделают ее фотографии с антропометрическим описанием и снимут отпечатки пальцев.

– Она наверняка ответит, что не может отлучиться из магазина.

– Мне плевать! Пусть зайдет в обеденный перерыв! Фред, ты, как я понимаю, не нашел в ее счетах ничего особенного?

– Во всяком случае, ничего из того, о чем вы говорили: движения крупных денежных сумм, переводы на другой счет и так далее. Но я заметил, что в последние месяцы ее расходы увеличились…

– Женщины всегда больше тратят весной. Фред ничего не отвечает, но спрашивает себя, что Массон может знать о женщинах и о весне. Затем продолжает:

– Однако если сравнить этот период с аналогичным периодом прошлого года, можно заметить, что ее расходы значительно выросли.

– И что из этого следует?

– Ничего, шеф.

– Вот и не забивай мне голову всякой чепухой! – Массон мгновенно жалеет о вырвавшихся у него словах, так как сам же обычно и призывает своих помощников обращать внимание на самые мелкие детали. Там, где один не заметит ничего примечательного, другой может разглядеть интересную зацепку. – Что еще? – мрачно спрашивает он.

– Она каждый месяц получает чек на три с половиной тысячи франков. Точнее, последние четыре месяца. До этого она получала ту же сумму, но деньги поступали сразу на счет.

– За что она может получать эти чеки?

– Я думаю, за аренду квартиры, потому что, когда приходили денежные переводы, это было тютелька в тютельку первого числа каждого месяца. А вот чеки вносились на счет когда как.

– Может быть, в последнее время ей не так нужны деньги? – высказывает предположение Бертран. – Раз она тратит больше, чем раньше, и не слишком спешит обналичить чеки в банке?

– Да уж, мне бы такого хозяина! Мой ни за что не станет ждать десятого числа!

– Когда ты получишь информацию о том, кто подписывал чеки?

– Сегодня, возможно, еще до обеда.

– Хорошо, подождем. Больше ничего? Та американка из отеля больше ничего не вспомнила?

– Нет, шеф.

– Ладно, удачи всем. Пока.

26

ЭТИМ утром Катрин приходит на кухню первой. Через несколько минут появляется ее муж, потом сын. Жан сразу же включает приемник. В кофеварке, запрограммированной на восемь утра, уже пенится кофе. Запахи туалетной воды Жана и Тома смешиваются, вызывая у Катрин тошноту. У нее кружится голова. Она совсем потеряла сон, терзаемая болью и угрызениями совести. Катрин плотнее запахивает халат и наливает себе чашку кофе, заметив мимоходом удивленные глаза Тома – раньше по утрам она всегда пила чай. Катрин выдерживает его взгляд, словно хочет сказать: «Ну и что?» и делает глоток из чашки. Кофе кажется ей ужасно горьким. Такой же неприятной кажется подростку первая затяжка первой в его жизни сигаретой. Но в то же время этот вкус действует на нее возбуждающе, ибо символизирует собой перемены и свободу.

После того вечера, когда она отказалась заниматься любовью с Жаном, тот не разговаривает с ней. Катрин смотрит, как он намазывает маслом тост и разворачивает газету. Он выглядит невозмутимым, но в его взгляде застыл лед. Катрин находит его старым и уродливым. Он все больше и больше становится похожим на мать. Впервые за все время Катрин чувствует, что он ей противен. Раньше он был ей просто безразличен.

Виржини еще нет. Это удивляет Катрин. Она поднимается и идет в комнату дочери. Девочка лежит в кровати с широко открытыми глазами. Судя по всему, она плакала. Катрин присаживается рядом с дочерью и гладит ее по голове.

– Уже половина девятого, тебе пора на уроки.

– Занятия уже закончились. У меня каникулы. – В голосе Виржини звучит скрытый упрек.

– Надо же!.. Как бежит время! А у твоего брата?

– Спроси у него сама. Мы учимся в разных местах!

– Да, конечно, я знаю, лапочка! Что с тобой? Тебе снова снятся кошмары?

– Нет, я просто устала. Оставь меня! Катрин никогда не понимала свою дочь.

Впрочем, она отказалась от этого уже довольно давно. Она поднимается и уходит к себе.

«Я ненавижу ее! – думает Виржини. – Люблю и ненавижу одновременно! Не выношу этого притворно-невинного взгляда, особенно с тех пор, как она трахается с тем придурком! Ненавижу ее! Ненавижу мужчин!»

Катрин, по-прежнему в халате, стоит минут десять перед высоким зеркалом платяного шкафа. Ей не хочется ни одеваться, ни идти на работу. Потом она вспоминает о полицейском, который приходил накануне, и говорит себе, что в ее распорядке дня ничто не должно измениться. Катрин тяжелым шагом идет в ванную, открывает кран с горячей водой, потом с холодной. Затем ложится в теплую ванну. Об ароматическом масле она даже не вспоминает. Она закрывает глаза и глубоко вздыхает. К чему продолжать лгать, если она больше не нужна Оливье? Как все сложно…

27

В ПОЛДЕНЬ Массон входит в подъезд дома номер 20 по улице Сен-Жан-Батист-де-ля-Саль. Консьержка выглядывает из своего закутка и вопросительно смотрит на него. Массон представляется.

– В это время его не бывает, – отвечает она.

– Вы уверены?

– Я разговаривала с ним сегодня утром. Это было в половине девятого. Он ушел читать лекции. Он преподаватель.

– А вы не знаете, когда он возвращается?

– Сегодня четверг… значит, к часу дня. Но ненадолго.

– Хорошо, я зайду попозже. Вы знаете владелицу квартиры, мадам Салерн?

– Да, конечно.

Во взгляде мадам Ру появляется некоторое напряжение. Кажется, она хочет еще что-то добавить, но затем раздумывает.

– Да? Вы хотели что-то сказать?

– Нет… С мадам Салерн что-нибудь случилось?

– …?

– Потому что вчера я ее не видела…

– А вы видите ее каждый день?

Мадам Ру настораживается. Она чувствует, что ей не следовало этого говорить.

– Да.

– И что она здесь делает каждый день?

– Она приходит к месье Оливье…

– А вчера не пришла?

– Нет…

– А во вторник?

– Заходила в конце дня.

– А в какое время она обычно приходит?

– В обеденный перерыв.

– В понедельник она тоже здесь была?

– Да, но в тот день месье Оливье рано ушел.

– Значит, она всегда приходит в обеденный перерыв?

– Нет, в понедельник она приходит по утрам и остается до трех часов дня. По понедельникам ее магазин закрыт.

Мадам Ру немного сердится на себя за то, что все выболтала, но, в конце концов, ведь это полицейский… Правда, эта пара ей очень нравится, особенно месье Оливье – он такой милый! С тех пор как она знает об их маленькой тайне, мадам Салерн стала ей как-то ближе. Женщины всегда понимают друг друга… Тем более что ей самой очень хотелось бы пережить подобное приключение с симпатичным молодым человеком.

– Разрешите мне немного подождать у вас, – говорит Массон, проходя в комнату. – Отсюда я увижу, как он подойдет. А пока вы не могли бы побольше рассказать мне об этой истории? Кстати, как вас зовут?

Дверь мягко закрывается, и на занавеске в цветочек, которой завешено окно, появляются две тени. Свет в подъезде гаснет. В этот день мадам Ру останется без обеда.

Оливье едва закрывает за собой дверь, как тут же слышит звонок. Он говорит себе, что от Катрин, очевидно, не так-то легко отделаться и что он недооценил ее хватку. У него возникает ощущение, что он задыхается, не в силах избавиться от этой женщины, тем более сейчас, когда они повязаны этой чудовищной тайной. С той роковой субботы, так резко изменившей их жизнь, он понял, что от любви до ненависти всего один шаг. От одного чувства так легко перейти к другому. Именно это ему особенно невыносимо: всего за несколько часов он перешел от волшебного чувства любви, которое владело всем его существом, погружая его в сладкие грезы, к вспышке ненависти, которая терзает его душу, не давая зажить кровоточащей ране. Словно в его сердце, наполненном бесконечной нежностью, вдруг выросли острые шипы ненависти…

Оливье со злостью распахивает дверь, решив, что на этот раз первым делом заберет у нее ключ, и тут же удивленно застывает, увидев в дверном проеме грузную фигуру Массона.

Оливье поспешно собирает папки, лежащие в кресле, и суетливо перебрасывает их на кровать, освобождая инспектору место. Некоторое время мужчины молча смотрят друг на друга – каждый оценивает своего собеседника, прикидывая, как лучше начать разговор. Массон немного удивлен. Как и Катрин, когда она впервые увидела Оливье, он не ожидал, что преподаватель окажется таким молодым. Массон думает о том, каким в тридцать лет был он сам, но не может припомнить ни одной любовницы возраста Катрин Салерн. Поезд ушел. Жаль, он бы не отказался…

– Любовь с первого взгляда, я полагаю?

– Прошу прощения?

– Между мадам Салерн и вами, я имею в виду.

– Я думаю, инспектор, вы приходите к людям не для того, чтобы выяснять, какого рода отношения их связывают.

– Ошибаетесь! Иногда это первостепенный вопрос, позволяющий понять суть дела.

– Ну что же, мадам Салерн действительно моя любовница.

– И продолжает ею оставаться?

– Почему бы и нет?

– В течение последних дней – если быть точным, с прошлой субботы, – Массон видит, как лицо молодого человека разом омрачается, – ваши отношения, кажется, разладились…

– Вас интересует моя половая жизнь? – Голос Оливье звучит вызывающе, но за этой маской надменности Массон безошибочно разглядел лицо ребенка, охваченного тревогой и отчаянием.

– Да, некоторым образом, – сухо отвечает Массон. Он чувствует легкое угрызение совести за свой суровый тон, однако продолжает: – Что вы делали в прошлую субботу между пятью и семью часами вечера?

– А что?

– Здесь я задаю вопросы, молодой человек. Совершено преступление. Мы подозреваем, что ваша любовница была каким-то образом связана с убитым.

– Каким именно?

– Я надеюсь услышать это от вас.

– Не понимаю, о чем вы говорите!

– Мне повторить вопрос?

– В субботу я гулял…

– Один?

– Да.

– Та-ак! А где?

– На бульваре Сен-Жермен, здесь, везде понемногу..

– Та-ак! – повторяет Массон, не отрывая глаз от молодого человека. Оливье бледнеет. Его лицо становится мрачным и замкнутым.

– Вам придется проехать со мной в отделение. Сделаем фотографии, снимем отпечатки пальцев. Вся процедура займет не более получаса.

– Прямо сейчас?

– Так будет лучше всего.

Оливье набрасывает джинсовую куртку, берет ключи и документы. Затем молча спускается по лестнице следом за Массоном. Он чувствует, как все его существо охватывает невыносимый страх.

Бертран сидит за столом, на котором разложены фотографии шестерых мужчин анфас и в профиль. Массон стоит у него за спиной. Они находятся в холле гостиницы «Отель де ля Пляс». Сьюзен Джонсон только что спустилась. При ее полноте у нее очень легкая походка. Полчаса назад она вернулась с экскурсии на речном трамвайчике. В гостинице жарко. Сьюзен держит в руке запотевшую бутылку минеральной воды и поочередно прикладывает ее то к одной, то к другой щеке. Она работает завотделом в одном из крупных универмагов Филадельфии. Приехала сюда вместе с сестрой. Это их первое путешествие в Европу.

Она походит к мужчинам и пожимает им руки. Видно, что к своей роли свидетельницы она относится с большой ответственностью. Бертран указывает ей на кресло слева от себя. Сьюзен собирается было сесть, но затем передумывает. Она склоняется над фотографиями, разложенными на столе, и без колебаний указывает пальцем на одну из них, помеченную буквой «F». Да, это он. Она очень рада, что смогла помочь французской полиции. Неужели этот человек и есть преступник? Массон благодарит Сьюзен за содействие. Затем, пока Бертран провожает ее к выходу, садится на его место и складывает фотографии в стопку, положив сверху снимок Оливье Гранше. Именно он помечен буквой «F».

Бертран возвращается с Кристин Орель, женой управляющего. Она сразу же узнает на одной из фотографий Катрин Салерн, но, когда Массон показывает ей фотографию Оливье, никак не реагирует.

– Нет, я его не знаю.

– Еще один вопрос, мадам Орель: вы говорили, что Ксавье Бизо заказывал эти же комнаты за несколько дней до убийства, в понедельник.

– Да…

– В тот день кровать была разобрана? Я хочу сказать, комнатой воспользовались? В тот день, когда вы видели здесь эту блондинку? – уточняет Массон, словно желая быть полностью уверенным в том, что Кристин Орель его поняла.

Бертран бросает беглый взгляд на своего начальника и мысленно ругает себя за то, что раньше не проверил эту деталь.

– Я вас поняла, инспектор. Нет, комнатой не пользовались.

– А вас это не удивило?

– Почему же?.. Но вы меня об этом не спрашивали…

– А зачем я, по-вашему, оставил вам свою визитную карточку? – раздраженно произносит Массон. – К тому же мой помощник, – он кивком указывает на Бертрана, – достаточно крутился здесь в течение последних нескольких дней, чтобы это освежило вам память!

Мадам Орель в замешательстве опускает глаза. Массон продолжает:

– Вы уверены, что постель не разбирали? Может быть, та женщина просто застелила ее, перед тем как уйти?

Жена управляющего изумленно смотрит на него.

– Я уверена, так как сама была очень удивлена. Нет, кровать не разбирали, я проверяла. Я лишь поправила покрывало – они, очевидно, ложились на него… Во всяком случае, – произносит она, словно читая мысли Массона, – даже если они и занимались любовью на покрывале, я ничего не заметила. В ванной все было сухим – и раковина, и биде…

– В последующие дни вы сдавали этот номер?

– Нет.

– Почему?

– Постояльцев было мало.

– А вы убирались там между понедельником и субботой?

– Я не занимаюсь уборкой! – Массон вскидывает на нее глаза: что она о себе воображает, эта сводня! – Нет, там не убирались, – поправляется она, напуганная реакцией Массона. – Да и зачем? Там ведь было чисто! У нас и без того хватает работы…

– Черт, какой же я идиот! – восклицает Массон, выходя с Бертраном из гостиницы. Они направляются к кафе на улице Лепик и устраиваются за столиком на террасе.

– В конце концов, шеф, это ничего не меняет, – дипломатично замечает Бертран. – И если уж на то пошло, мы все идиоты.

– Вот именно, что все, и ты – первый! Бертран зажигает сигарету. Когда Массон в таком настроении, лучше сделаться тише воды, ниже травы и дождаться, пока буря уляжется…

– Ну хорошо, что это нам дает? – спрашивает он через несколько минут, желая продолжить разговор, о котором Массон, кажется, забыл, погрузившись в свои мысли.

– Во-первых, это значит, что они ни разу не занимались там любовью, даже в понедельник. В то, что они просто лежали вместе поверх покрывала, я верю еще меньше. Только мамаше Орель могла прийти в голову подобная мысль! Кроме того, если вторая и четвертая записки были действительно адресованы Катрин Салерн, это подтверждает, что она подчинялась его требованиям против своей воли. Во-вторых, – продолжает Массон, – отпечатки пальцев, принадлежащие Катрин Салерн и найденные в номере, могли появиться там и в понедельник, то есть не обязательно в день убийства.

– Или как раз наоборот.

– Да, но мы точно знаем, что она приходила в понедельник. А вот преподавателишка, как мы выяснили, был в гостинице в субботу, но позаботился о том, чтобы стереть свои отпечатки пальцев. Ты ведь помнишь, что мы нашли там только одни незнакомые отпечатки и те, как оказалось, принадлежат Катрин Салерн.

– То есть получается, что они оба врут?

– Вот именно!

– Значит, они сообщники?

– Вполне возможно. Но мотив?

– Очень простой – шантаж. У нее был любовник, и…

– Тогда при чем здесь ежедневные проверки ее личного счета? Вот что не дает мне покоя! Я все время об этом думаю!

28

В ЧЕТВЕРГ, в три часа дня, в квартире Салернов все тихо. Четверг – день чистки столового серебра. Обычно в это время Анриетта бывает в доме одна, но, поскольку учебный год кончился, дети на этот раз тоже здесь. Виржини почти целый день не выходила из своей комнаты и выглянула лишь для того, чтобы пообедать на кухне вместе с братом. На медленном огне в большой кастрюле тушится мясное рагу для ужина. Анриетта выкладывает на стол серебряные блюда и приборы, надевает резиновые перчатки, достает тряпки и принимается за работу. На кухне раздается лишь мерное тиканье настенных часов, звук скользящей по посуде тряпки и в такт ему – усталое дыхание Анриетты.

Тома заперся на ключ у себя в комнате. Подойдя к маленькому секретеру, который принадлежал еще его деду, он открывает потайной ящичек и достает конверт из плотной бумаги, откуда выскальзывает несколько фотографий, сделанных «Поляроидом». Тома внимательно разглядывает их и вздыхает. Он долго сидит неподвижно, с видом человека, обдумывающего важное решение. Потом берет лист бумаги и своим изящным почерком выводит «Дорогая мама…». Вслед за этим ручка надолго повисает в воздухе, словно ему не хватает мужества продолжать. Затем Тома яростно комкает листок и швыряет его в корзину для бумаг. Он достает другой лист и снова принимается писать: «Любовь моя…». Он долго еще будет так сидеть, спиной к двери, склонившись над письмом, наедине со своими секретами, мечтами и тайными горестями.

Анриетта тяжело встает, приставляет стремянку к высокому встроенному шкафу и маленьким ключиком, который висит у нее на шее на белой шелковой ленточке, открывает верхнюю створку. Каждый день она с замиранием сердца ощупывает сквозь ткань этот предмет, проверяя, на месте ли он. Затем она убирает стремянку в кладовку и, приподняв крышку кастрюли, принимается помешивать рагу большой деревянной ложкой. Она осторожно пробует его. На душе у нее по-прежнему неспокойно. Анриетта включает радио и снова садится чистить серебро.

Выйдя от следователя, Оливье не пошел на работу. Он знает, что попал в западню, и, что бы он ни объяснял полицейским, он – идеальный подозреваемый. Как бы ему хотелось вернуться на три месяца назад, когда он, подыскивая себе жилье неподалеку от института, колебался между однокомнатной квартирой на улице Сен-Жан-Батист-де-ля-Саль и «двушкой» на улице Мазарин! Но его соблазнил первый вариант – отсюда было ближе ходить на работу, к тому же квартирка была уютной и полностью обставленной… Если бы он выбрал тогда второй вариант, ничего этого не случилось бы, и сейчас его беспокоило бы, скорее всего, лишь то, как вырваться из сетей, сплетенных какой-нибудь не в меру влюбленной студенточкой.

Если бы он не обнял тогда Катрин Салерн и не начал ласкать ее грудь, ничего бы не произошло… Если бы он не полюбил ее, не в силах смотреть, как она страдает, с трудом сохраняя равновесие на тонкой туго натянутой проволоке своей жизни, ничего бы не произошло… Но был ли у него выбор, когда в ту роковую субботу он вышел из метро «Площадь Аббес»? Он решил свести счеты с шантажистом, чтобы тот не разрушил жизнь женщины, чье тело он так любил. Но стоит Оливье лишь подумать об этом, как он испытывает глубокий стыд. Он понимает, что рассуждает как человек, который уже больше не любит. Потому что когда он впервые увидел Катрин, то, несмотря на сразу же возникшее страстное желание обладать ею, он был одновременно тронут ее уязвимостью и одиночеством, которые скрывались за ее внешней холодностью. Это действительно была любовь с первого взгляда…

– Я был влюблен в нее, инспектор… Не знаю, сможете ли вы понять… – пытается он объяснить Массону, когда тот снова приходит к нему, чтобы задать пару вопросов. – Она не использовала меня! Я знаю, о чем вы думаете, но в ней нет ничего от «роковой женщины»! Она была чиста и невинна! Она казалось такой хрупкой… Я даже испугался, что вся эта история убьет ее. Она очень боялась. Говорила, что если муж обо всем узнает, то сразу разведется с ней.

– А он знал?

– По-моему, нет. Но ее сын знал. Когда она заболела, после того как в первый раз побывала в гостинице, я позвонил ей домой. Я очень беспокоился… Я не знал, что произошло, тогда мне было известно только об анонимных письмах, но не о назначенной ей встрече. Тома, ее сын, спросил, не из-за меня ли страдает его мать… Он понял, что мы любим друг друга, и сам попросил горничную проводить Катрин ко мне…

– Вы хотите сказать, что горничная проводила вашу любовницу к вам с благословения ее сына?

– Я понимаю, что в это трудно поверить…

– А вам это не показалось странным?

– Тогда я об этом не думал. Больше всего меня беспокоили анонимные письма. Мне было страшно.

– Вы боялись того человека?

– Да, но одновременно я его ненавидел. Особенно когда он назначил ей второе свидание. Я… как вам сказать… мне показалось, что она начинает сходить с ума. Она громко смеялась, называла себя шлюхой… Понимаете, это слово было в его первом послании… Получив его, она была в шоке… Да, она изменяла мужу с человеком моложе ее, но в определенным смысле я был старше ее… Мне приходилось ее всему учить… Именно поэтому это оскорбление настолько потрясло ее. Ведь на самом деле она была такой… – Оливье подыскивает слово, – застенчивой, почти целомудренной.

– Ну, это вы уже слишком, молодой человек! – Массону смешно, но он старается этого не показывать.

– Уверяю вас, инспектор, она была почти девственницей!… Впрочем, зачем я вам это говорю – вы все равно не поверите…

– Давайте ближе к делу… Итак, было около половины шестого вечера?

– Да, где-то так Полшестого или без пятнадцати шесть… Понимаете, я хотел лишь припугнуть его, ну, может, врезать раз-другой… Когда я вышел из той комнаты, я был как безумный. Я запаниковал и даже не сразу понял, что произошло… Я связал это с Катрин лишь после, как увидел ее несколько минут спустя – она сидела на скамейке в сквере неподалеку… У нее был блуждающий взгляд… Я даже не знаю, видела ли она меня…

– Вы запаниковали, но все же не забыли стереть свои отпечатки пальцев и уничтожить записку.

– Да, в самом деле. Даже не знаю, как я об этом подумал.

– Почему вы сразу не пришли в полицию?

– Не знаю…

– Ведь даже если вы говорите правду что еще нужно доказать, ваше молчание делает из вас сообщника убийцы! И «молчание» – это еще мягко сказано! Во время первого допроса вы солгали, сказав, что в ту достопамятную субботу прогуливались по бульвару Сен-Жермен-де-Пре! Это очень прискорбно, молодой человек! Очень прискорбно!

– Но если бы я рассказал вам всю правду, я предал бы Катрин! А я все же чувствую ответственность за нее. Не появись я в ее жизни, ничего бы этого не случилось. И потом… Словом, я не мог, вот и все!

– Но речь, как никак, идет об убийстве, а не о банальной супружеской измене!

– Что вы теперь собираетесь делать?

– Я не вижу другого выхода, как задержать вас.

Массон замечает, что глаза его собеседника наполняются невыразимым ужасом. Он снова чувствует легкий укол совести. Но этот мужчина однажды уже солгал ему и, возможно, лжет и сейчас. Не стоит рисковать понапрасну.

– Но насколько? Я невиновен! – в отчаянии кричит Оливье и начинает рыдать, как ребенок.

– Сегодня пятница. Значит, как минимум, на все выходные. А может, и больше. Все будет зависеть от того, как станут развиваться события.

Он поднимается и зовет Фреда:

– Займись месье Гранше, Фредди, а после приезжай в контору.

Массон выходит из квартиры, так больше и не взглянув на Оливье.

Днем, во время летучки, Массон выглядит крайне озабоченным. Теперь у него появилось целых два подозреваемых, и если Оливье Гранше сказал правду, то вина одного (точнее, одной) из них почти доказана. По идее, инспектор мог бы радоваться, но никакой радости он почему-то не испытывает. Бертран только что сообщил ему, что магазин мадам Салерн принадлежит ее мужу и что у того, судя по всему, денег куры не клюют, поскольку он заплатил за сувенирную лавчонку наличными. К тому же он важная шишка в «Лионском кредите». Простое совпадение? Массон в сотый раз возвращается к одной и той же мысли: что, если эта история гораздо более запутанная, чем банальный шантаж? Что, если те, кто на первый взгляд кажутся главными действующими лицами, на самом деле, лишь жертвы обстоятельств, которыми манипулируют, чтобы скрыть более серьезные преступления? Массон не хочет оставлять места случайностям. Именно поэтому он не спешит добиваться признаний от Катрин Салерн. Ведь он еще даже не был в ее квартире на улице Токвиль. А это большая ошибка, потому что если именно она убила Ксавье Бизо, то вполне возможно, что орудие убийства все еще у нее. А если не она? Сын и горничная, которые узнали об адюльтере, – это не сулит ничего хорошего. Массон всегда остерегался излишнего либерализма. Добропорядочные буржуа на поверку частенько оказываются более извращенными, чем все думают! По правде сказать, он предпочел бы иметь дело с обычным мошенником.

Бертран подтверждает показания Оливье Гранше относительно анонимных писем. Листая журнал, найденный в шкафчике Ксавье Бизо, он обнаружил, что некоторые буквы и даже целые слова вырезаны – из них-то и были составлены первые письма. По крайней мере, в этом молодой человек не солгал.

Массон распоряжается установить наблюдение за Катрин Салерн. Он не уверен, что ее стоит арестовывать прямо сейчас. Вначале ему хочется своими глазами увидеть, как она живет. Возможно, это помогло бы кое-что прояснить.

Он размышляет о том, что рассказал ему Оливье Гранше. Ему хочется составить более точное представление и о муже, который, судя по всему, достаточно долго не интересовался своей женой. Уж не потому ли он заваливал ее подарками, стараясь загладить ими свою вину?

В субботу утром Массон дожидается, когда Катрин уйдет из дома, и звонит в дверь ее квартиры. Мимоходом он замечает парня, которого приставили следить за ней, – Массону нравится, как тот работает. Суббота – отличный день для того, чтобы навестить остальных членов семьи, расслабившихся в домашнем кругу. Разумеется, Массон не предупредил о своем визите.

Ему открывает женщина лет шестидесяти в бело-голубом полосатом фартуке поверх черного платья. Она крепко сбита, у нее широкое и открытое морщинистое лицо. Седые волосы уложены в тугой узел. По ее внешнему виду можно сразу определить, что она родом из Бретани. Массон представляется. Женщина проводит его в небольшую гостиную, похожую на приемную врача, и предлагает сесть. В комнате приятно пахнет натертым паркетом и уютом обеспеченной семьи.

– Подождите, пожалуйста, здесь, пока я спрошу у Месье, может ли он вас принять. – Ее лицо абсолютно бесстрастно. Она уже собирается выйти, но Массон останавливает ее:

– Вы – Анриетта?

– Да, месье. – Она выглядит удивленной тем, что незнакомый человек знает ее имя. Она поправляет фартук, словно школьница, которую вызвали к доске, и замирает в ожидании.

– Вы знаете, зачем я пришел?

– Нет, месье, – быстро отвечает она, старательно избегая глазами Массона.

– Присядьте, Анриетта, я вас не съем. Могу я называть вас по имени?

– Все называют меня по имени, месье. Я не возражаю, – вежливо отзывается она.

– Вы давно работаете у Салернов?

– Почти тридцать лет, месье. В этой квартире. Раньше здесь жили мать месье Жана, его отец и брат, месье Кристиан. Сейчас месье Кристиан живет на третьем этаже, а их мать – на втором.

Массона слегка удивляет такое обилие подробностей. Уж не пытается ли она что-то скрыть?

– Месье Кристиан живет там со своей семьей? – небрежным тоном уточняет Массон, размышляя тем временем, как лучше разговаривать с Анриеттой.

– Нет, месье! Он холостяк.

– А-а, старый девственник? Почему так? Он что, очень застенчивый?

– Да нет, просто холостяк, – отвечает Анриетта, слегка нахмурившись.

Массон решает перевести беседу на ее хозяйку.

– А как вы относитесь к мадам Салерн?

– Она моя хозяйка, месье.

– Вы хорошо ее знаете?

– Проведя тридцать лет в одном доме, невозможно не знать тех, кто в нем живет.

– Да, я с вами согласен. Мадам Салерн хорошо ладит со своим супругом?

– Я никогда не видела, чтобы они ссорились.

– Вы знали, что у нее есть любовник?

Бледное морщинистое лицо Анриетты заливает краска. Она смотрит на круглый столик, словно надеясь прочитать на нем ответ, и восклицает:

– Личная жизнь мадам меня не касается, месье. Равно как и личные дела всех остальных, живущих в этом доме.

– Хм. Конечно, это делает вам честь, но, видите ли, я пришел сюда потому, что вашу хозяйку кто-то шантажировал. Вы знали об этом?

Анриетта опускает глаза.

– Я догадывалась, месье.

– В самом деле? Очень хорошо! Я так и думал. От такой проницательной женщины, как вы, ничто не может ускользнуть! Тем лучше для меня. Мне будет легче задавать вопросы.

Анриетта снова краснеет, но на этот раз от комплимента Массона. Ей сперва показалось, что инспектор смеется над ней, но нет, вид у него самый серьезный.

– А вы знаете о том, что шантажиста убили? – продолжает он.

– Господи Боже! – Анриетта крестится. Затем разглаживает на себе фартук, очевидно, раздумывая, как себя вести.

– Расскажите мне, что происходило в прошлую субботу. В котором часу мадам Салерн вернулась домой?

– Как всегда по субботам, после закрытия магазина, месье, – отвечает Анриетта и возмущенно добавляет: – Мадам никогда бы не совершила ничего подобного, месье. Никогда! Кроме того, она вернулась в половине восьмого вечера, а магазин она закрывает в семь.

– А кто вам сказал, что убийство произошло в субботу?

– Да вы сами!

– Нет, я этого не говорил. Я всего лишь спросил вас, в котором часу ваша хозяйка вернулась домой. Кто был дома в тот момент?

– Мадемуазель Виржини и я.

– Виржини оставалась дома целый день?

– Да.

– А остальные?

– Месье Жан ездил в клуб «Поло», как всегда по субботам.

– А их сын?

– Месье Тома уже двадцать лет, и он проводит все выходные с друзьями.

– Понятно. Итак, в тот день все было, как обычно? И ничто не показалось вам странным? Поведение вашей хозяйки, например?

– Нет, месье.

Анриетта опускает голову. Массон чувствует, что она больше ничего не скажет. По крайней мере, сейчас.

– Вы не доложите обо мне месье Салерну?

– Да, конечно, я спрошу, может ли он вас принять…

– Наверняка может.

Массон делает вид, что устраивается в кресле, и берет с журнального столика «Фигаро».

Анриетта выходит из гостиной и осторожно прикрывает за собой дверь. В полутемном коридоре, ведущем в спальни, она наталкивается на неподвижно стоящую Виржини.

– А ты что здесь делаешь? – ворчит она, шлепая Виржини по ягодицам. – Иди давай к себе в комнату! И не высовывай оттуда носа, пока я тебя не позвала! Ясно?

– Кто этот человек? – шепотом спрашивает Виржини.

– Инспектор полиции. Сейчас же иди в свою комнату, пока я тебе хорошенько не всыпала! – тревожно добавляет Анриетта, видя, что Виржини не двигается с места.

– Что ему надо? – настаивает та. Анриетта почти насильно впихивает девочку в комнату и торопливо захлопывает за ней дверь. Затем идет дальше по коридору и осторожно стучится в дверь Жана Салерна.

Массон любит неожиданные эффекты во время первых допросов. Он не выносит сидеть на одном месте, дожидаясь появления хозяина. Как правило, придя в чей-либо дом, он старается как следует осмотреться. Поэтому он выскальзывает из гостиной и идет по коридору, делая вид, что ищет туалет. Вдруг он замечает хрупкий силуэт Виржини, которая вышла из своей комнаты. При виде Массона она резко разворачивается, собираясь вернуться обратно, но он догоняет ее и мягко берет за плечо.

– Мы можем поговорить пару минут? – спрашивает он. Глаза Виржини полны ужаса. Она пятится назад. Массон входит в комнату следом за ней.

– Я не сделаю вам ничего плохого, мадемуазель. Просто хочу задать один маленький вопрос: что вы делали в прошлую субботу днем?

– Работала… в библиотеке, – с усилием добавляет она. Массон бросает на нее удивленный взгляд.

– Весь день?

– Да. Я вернулась домой в семь часов. – Виржини тревожно смотрит на ручку двери, которая начинает поворачиваться. Дверь резко распахивается, и на пороге появляется Анриетта и вслед за ней – Жан Салерн.

– Анриетта! – со слезами на глазах кричит девушка.

– Мне очень жаль, – смущенно произносит Массон. – Я не хотел пугать эту барышню.

– Однако именно это вы и сделали! – гневно восклицает Анриетта, бросаясь к Виржини, словно наседка к цыпленку.

Жан Салерн представляется. Голос у него высокий и звонкий, на лице играет непринужденная улыбка. Он приглашает Массона вернуться в гостиную.

– Прошу вас извинить мою дочь, – говорит он, закрывая дверь. – Должно быть, вас удивила ее реакция, но она чересчур впечатлительна. Особенно она боится мужчин. Поэтому при виде вас она и повела себя подобным образом.

– Ничего страшного, – поспешно заверяет Массон. Однако в глубине души он крайне заинтригован словами и поведением девушки.

– Благодарю за понимание, инспектор. Чем могу быть вам полезен?

Жан Салерн слушает Массона с самым серьезным видом, не перебивая. Когда он узнает, что у жены есть любовник, на его лице появляется легкое удивление. Но когда инспектор сообщает, что Катрин подозревается в убийстве, муж не произносит ни слова в ее защиту. Зато стоит Массону спросить Жана Салерна, чем он занимался в субботу днем, как тот резко встает, всем своим видом выражая возмущение. Потом, правда, он берет себя в руки и отвечает, что был в клубе «Поло». Там он обедал, затем играл с друзьями в теннис, парный матч. Нет, он не знал покойного банковского служащего, впрочем, даже с директором банка он встречался всего два или три раза, да и то когда покупал магазин. После этих слов Жан Салерн смотрит на часы, говорит, что, к сожалению, ничем больше не может помочь, и выходит, пообещав найти сына, с которым Массон тоже решил побеседовать.

В противоположность отцу, Тома потрясен услышанным. Он произносит гневную и пылкую речь в защиту матери – более чем очевидно, что он предан ей телом и душой. При известии о том, что у нее есть любовник, Тома слегка усмехается и заявляет, что его мать тоже имеет право на личную жизнь. Нет, его это не шокирует. Да, он знал, что ее шантажировали. И шантажист получил по заслугам. При этих словах лицо Тома становится жестким. Больше он ничего не может сказать. На вопрос о том, что делал в субботу днем он сам, Тома уходит от ответа, пробормотав, что встречался с друзьями. Он заметно бледнеет, но больше ничего не добавляет. О сестре он тоже не желает говорить, но все же подтверждает слова отца о том, что она очень ранима и что ее нельзя волновать. Затем пожимает Массону руку и провожает его до входной двери. Спина его напряженно выпрямлена, губы плотно сжаты.

Массон выходит из этого богатого дома в Семнадцатом округе Парижа с неприятным ощущением, что каждому из членов семьи есть что скрывать. Предположим, Катрин Салерн и в самом деле убийца, – но почему тогда показания Анриетты и Виржини относительно того, где была девушка в прошлую субботу, полностью противоречат друг другу? А Жан Салерн – неужели известие об измене жены настолько потрясло его, что он даже не сделал ни малейшей попытки, чтобы разубедить инспектора в подозрениях на ее счет? Или же эти подозрения его вполне устраивают? Равно как и Тома: отчего он резко перешел от пылкой страсти, с которой защищал свою мать, к полному замешательству, как только речь зашла о его собственном времяпрепровождении? Странное семейство – все держат рот на замке, и создается впечатление, что никого ничем не удивишь… Даже преступлением, которое, возможно, совершил один из них.

Наружное наблюдение за Катрин Салерн не дает ничего интересного, кроме того, что она дважды – утром и в обед – отлучалась с работы к своему любовнику, но оба раза его не было дома. В тот же день, в субботу, без пяти семь вечера, Массон входит в ее магазин, твердо решив заставить Катрин Салерн признаться в содеянном. Он просит Катрин запереть дверь на ключ, после чего идет за ней в подсобное помещение. Катрин приносит ему стул, а Массон в это время задергивает занавески, отделяющие комнату от основного помещения. В этот вечер инспектор поставил себе целью добиться признаний. Он настроен крайне решительно, тем более что времени у него предостаточно. Лицо Катрин белее мела, и искусственный свет лишь сильнее подчеркивает эту бледность. Массон замечает темные круги у нее под глазами. Он не спешит начать разговор. Он выжидает. Катрин обхватывает себя руками за плечи, словно ей холодно.

– Что вы хотите? – наконец спрашивает она дрожащим голосом.

– Вам уже сказали, что сегодня утром я был у вас дома?

– Нет.

– Я побеседовал с вашим супругом, с Тома и Виржини. И даже с Анриеттой.

– Вот как? – Катрин не знает, что сказать. Она выглядит совершенно обессиленной.

– Вы не хотите узнать, о чем мы разговаривали?

– Нет. Хотя, пожалуй… Я не понимаю, что вам от меня нужно… – Ее голос становится совсем тихим, переходя на шепот.

– Вы знаете, что ваш любовник задержан?

– Как? – кричит Катрин, мгновенно очнувшись. Она резко встает со стула. – Он не виноват! Он ничего не сделал! – По щекам у нее текут слезы.

«Она была почти девственницей, когда я ее встретил…» – вспоминает Массон фразу Оливье, которая еще недавно вызывала у него усмешку. Сейчас Катрин Салерн совершенно утратила свой холодный надменный вид. В ее глазах читаются безумная любовь и боль. И – как кажется Массону – невинность. Он пытается представить ее обнаженной. Возникшая в его воображении картина волнует его, и он снова завидует Оливье, как во время их первого разговора. Он говорит себе, что отклоняется от цели своего визита, и мысленно клянется: «Будь я проклят, если хоть раз еще взгляну в эти прекрасные голубые глаза!». Массон отводит взгляд, но его глаза невольно задерживаются на очертаниях груди Катрин. Он резко поднимается, словно пытаясь стряхнуть наваждение, быстрым движением раздергивает занавески и садится обратно на стул. Он в ярости против самого себя. Когда он снова начинает говорить, голос его звучит сурово и безжалостно:

– Итак, если он ничего не сделал, тогда расскажите, что сделали вы! – И словно в подтверждение своих слов указывает пальцем на Катрин.

Катрин немного успокаивается. Она опять повторяет, что в тот день оставалась в магазине до семи вечера, а потом вернулась домой. Массон поражен хладнокровием, с которым она рассказывает эту историю. Словно желая наказать ее за упорную ложь, он со спокойным видом сообщает ей версию Оливье, не без тайного удовольствия смакуя эту маленькую месть.

К концу его рассказа Катрин выглядит совершенно опустошенной. Она роняет голову на стол и плачет, разбитая и уничтоженная, как ребенок Массон вновь обретает привычную самоуверенность и думает, что вот-вот услышит признание. Он чувствует, как охватившая его ярость утихает, по мере того как отступают демоны плоти. Он невозмутимо ждет, когда Катрин Салерн сознается в своем преступлении.

Через некоторое время она наконец поднимает голову. Массон протягивает ей платок. Она с благодарностью берет его и громко сморкается. Потом начинает говорить. Голос ее звучит спокойно и отрешенно.

– …И поскольку мне больше нечего было бояться мужа, который все-таки узнал о моей связи, я была бесконечно счастлива. У меня словно камень с души упал. Но я не стала рассказывать об этом Оливье, потому что тогда пришлось бы рассказать и о том, что я позволила мужу… ласкать себя.

Она поднимает глаза на Массона и слегка краснеет. Тот нервно скрещивает ноги, чувствуя нарастающее раздражение – ему решительно не удается оставаться равнодушным перед этой женщиной.

– И что было дальше?

– Я все же решила пойти на встречу с тем человеком, чтобы раз и навсегда покончить с его попытками шантажа. Я собиралась сказать ему, что он может объявить о моем любовнике хоть всему свету, так как теперь это не имеет никакого значения. Я чувствовала себя освобожденной. Понимаете?

– Продолжайте.

– Когда я пришла, он был уже мертв. Лежал в луже крови, полураздетый.

– И у вас хватило времени все это рассмотреть?

– Мне стало так плохо… Нужно было прийти в себя, я дошла до сквера и села на скамейку. Вот тогда я и увидела Оливье… и тут же все поняла. Это было ужасно…

– Что вы поняли?

– Что он сделал это ради меня! Он не знал, бедняжка, что я теперь свободна… За это я полюбила его еще больше. – Катрин снова роняет голову на руки.

«Черт, как же она его любит», – изумляется про себя Массон. Если бы Гранше не обвинил ее напрямую, она бы до конца покрывала его. Необыкновенная женщина! Да-а, ну и парочка… И все-таки кто же из них лжет?

– Можете ли вы точно сказать мне, во сколько вы пришли в гостиницу? – спрашивает Массон уже более мягко. Катрин поднимает голову, явно удивленная этим вопросом.

– Нет, точно я не помню. Но шести еще не было – он назначил встречу на шесть, а я хотела прийти пораньше… Где-то между половиной шестого и без четверти шесть?..

Она отвечает вопросом на вопрос. Так ли нужно было ответить? Массон опускает голову. Именно это время назвал и ее любовник. А ведь один из них должен был прийти раньше, но кто?

Массон решает проводить Катрин до дома на такси. Он ничего не может с собой поделать, ибо против своей воли проникся к этой несчастной парочке нежностью. Ему не удается убедить себя в том, что за этой оболочкой падших ангелов могут скрываться гримасы дьявола. Для подстраховки он приказывает установить наблюдение за домом Салернов и за всеми обитателями квартиры на четвертом этаже. Но суббота и воскресенье проходят безрезультатно. Семейство Салернов забилось в свою нору с натертыми полами, и в эти жаркие дни последнего июньского уикэнда никто не переступил порог дома 42-бис по улице Токвиль.

29

В ПОНЕДЕЛЬНИК утром Массону звонит Ребуа и с легким замешательством сообщает, что рассказал полиции не все. Может быть, это и не имеет никакого отношения к убийству, но тем не менее… У Катрин Салерн в их банке действительно два счета – личный и рабочий, но наряду с ними есть еще и общий семейный счет Салернов. Об этом-то директор банковского филиала и забыл сказать. На общий счет регулярно поступает одна и та же сумма денег, которая сразу же переводится некой мадемуазель Анне Фабер, в банковское отделение в шестнадцатом округе на бульваре Делессер.

– Мадам Салерн знает о существовании общего счета?

– Вообще-то, я был в этом уверен, так как мне казалось, что в нем указаны имена обоих супругов. Однако, просмотрев бумаги еще раз сегодня утром, я обнаружил, что счет был открыт на имя Жана Салерна и его матери. Имени Катрин Салерн там нет.

– Хм. И какая же сумма регулярно поступает на этот счет?

– Двадцать пять тысяч франков. В месяц. На протяжении последних семи лет. Иными словами, с того момента, как были открыты оба счета мадам Салерн.

– И откуда приходят деньги?

– С личного счета месье Жана Салерна.

В понедельник вечером Фред зачитывает вслух рапорт о наблюдении за Жаном Саперном:

– «В понедельник Жан Салерн вышел из дома в восемь тридцать утра. Он сел в машину, «Рено Сафран» синего цвета, и отправился на авеню Поля Думера в шестнадцатом округе Парижа, где зашел в дом номер 33. Он вышел оттуда в девять пятьдесят и поехал к себе в офис – Елисейские поля, дом 125. В двенадцать сорок пять он уехал обедать в клуб «Поло де Багатель» в Булонском лесу. Там к нему присоединилась женщина лет сорока, с которой он расстался в пятнадцать часов, после чего снова поехал на работу, где оставался до восемнадцати часов. Затем вновь отправился на улицу Поля Думера, дом 33, откуда уехал лишь в девятнадцать сорок пять, чтобы вернуться к себе домой на улицу Токвиль».

– Что же, – замечает Фред, – по крайней мере, у супругов Салерн есть одна общая черта: они оба верны любовникам и прилежно ходят на работу.

– Мне бы его рабочий график!

– Вероятно, банку просто не по карману выгнать его – он наверняка запросит кругленькое выходное пособие. Вот и держат…

– Я готов поспорить на свою рубашку, что красотка с улицы Думера и есть та самая Анна Фабер, – радостно заявляет Массон.

– Двадцать пять кусков в месяц – это более чем завидное содержание, даже если он и имеет ее по три раза в день.

– Ты забыл еще про бесплатные обеды, если он ездит в «Поло» именно с ней, – добавляет Фред, ухмыляясь.

– Заткнитесь вы! – прикрикивает на них Массон. – При чем здесь убийство этого гребаного операциониста? Разве что он шантажировал еще и папашу Салерна! Тогда наше дело осложняется, так как возникает третий подозреваемый. Кто больше?

– А что, вполне возможно, – не слишком уверенным тоном отвечает Бертран. – В любом случае, шеф, нам пора бы уже определиться. Не забывайте, что мы не имеем права задерживать Гранше более, чем на сорок восемь часов. К тому же теперь мы далеко не уверены в его вине.

– Как, я тебе не сказал, Бертран? Эй, парни, разве я ему ничего не сказал? Прости, совсем заработался… Дело в том, что Гранше я велел выпустить. Еще вчера вечером. Надеюсь, ты не возражаешь?

Массон произносит эту тираду ироничным тоном: он ужасно не любит, когда подчиненные встревают в его планы и нарушают субординацию.

– Но почему, шеф? – настаивает Бертран, не обращая внимания на язвительный тон начальника.

– Ты же сам сказал – за отсутствием улик.

– А когда вы собираетесь арестовывать блондинку, шеф? – интересуется Жоэль. – Ведь очевидно, что это она убийца!

По внезапно воцарившейся тишине Массон понимает, что его подчиненные уже не раз обсуждали эту тему и пришли к одному и тому же мнению.

– Я решил ее не арестовывать, если уж хочешь знать.

Эти слова ввергают всех в изумление.

– Но как же так, шеф?! Почему?…

– За отсутствием доказательств. Кто еще хочет что-нибудь сказать?

В кабинете становится так тихо, что можно услышать, как летают мухи. Бертран закуривает. Он всегда так поступает, когда чувствует, что начальник в гневе. Пережидает бурю. Фред делает вид, что идет к двери. На пороге он оборачивается и спрашивает, понадобится ли он еще Массону.

– Выметайся! – рявкает Массон. – И вы оба тоже! – Его глаза метают молнии. Достали они все его! – Да поживее!

Когда инспектор наконец-то остается один, он чувствует себя опустошенным. Он знает, что принял два очень важных решения единолично, не посоветовавшись со своими людьми. Знает, что поступил так, повинуясь своему инстинкту. Знает, что рискует. Но это сильнее его: в каждом расследовании всегда наступает момент, когда он начинает действовать в одиночку. Просто потому, что старается следовать своему внутреннему голосу. Тот самый сыщицкий нюх. Пока он еще ни разу его не подводил. Но всегда ли так будет? Каждое новое расследование становится для Массона испытанием. В это время он полностью забывает о своей личной жизни, перевоплощаясь то в жертву, то в подозреваемого, то в убийцу. Из-за этого он теряет сон, друзей, любовниц…

Девять вечера. Массон проголодался. По пути домой он заходит в кафе и покупает сэндвич и бутылку пива. Сидя на кровати перед телевизором, он быстро приканчивает ужин и тут же ощущает себя отяжелевшим. Следовало бы питаться правильнее… Но поезд ушел. Ничего, он займется этим потом.

На следующее утро ему приносят рапорт о наблюдении за Тома Саперном. По мере того как Массон читает, он все больше поражается скрытой стороне жизни молодого человека. Он думает о Харви-Двуличном из кинофильма «Бэтман». Да уж, картинка та еще! Как ловко он все скрывает. Но, как бы то ни было, быть голубым еще не значит быть убийцей! И какое ему дело до того, что Тома провел весь вечер в баре для гомосексуалистов в квартале Марэ? Потягивая свой утренний кофе, Массон понимает: никакого! Абсолютно никакого! Что за грязная работа – постоянно вмешиваться в жизнь других людей… В конце концов, каждый волен совать свой член куда захочет, раз уж так ему нужно для счастья… Но счастлив ли Тома?

В половине первого Массон с Бертраном сидят в машине, припаркованной в Булонском лесу. Они внимательно разглядывают автомобили, подъезжающие к центральным воротам клуба «Поло де Багатель». Массон убежден, что Жан Салерн не из тех, кто изменяет своим привычкам. Даже когда речь идет о встречах с любовницей. Обычные свидания, светские и натянутые. Без неожиданностей. Массон почти уверен, что Жан Салерн появится в тот же самый час, что и накануне. Бертран, сидящий слева от него, курит одну сигарету за другой. Это позволяет ему хоть как-то заполнить затянувшееся молчание, поскольку Массон за все это время так и не раскрыл рта. Бертрану не привыкать к подобному настроению шефа, и он относится к этому философски. Но его немного раздражает то, что в такие моменты Массон всегда берет сопровождающим его, поскольку из трех подчиненных инспектора он наименее болтливый. К тому же в подобных случаях ему приходится курить больше обычного.

Синий «Рено-Сафран» только что остановился у белых деревянных ворот. Из-за поднятых стекол доносится пение. Голоса разобрать трудно, так как мягкий салон машины хорошо поглощает звук, но Масону кажется, что поют кастраты. «Надо же, Перселл[9]», – думает он и, выждав с четверть часа, направляется к ресторану. Он хочет застать Жана Салерна обедающим наедине с любовницей. Некоторое время он наблюдает за парочкой. Женщина держится напряженно. Она курит, делая неглубокие затяжки и нервно выдыхая дым. Мужчина берет ее за руку и ласково отводит у нее с лица прядку волос. Оба выглядят весьма элегантно. Массон подходит поближе. Женщина первой замечает его и удивленно поднимает голову. Массон протягивает ей руку.

– Добрый день. Анна Фабер, я полагаю?

– Да, это я.

Жан Салерн оборачивается, чтобы посмотреть, кто говорит с его любовницей, и, увидев внушительную фигуру Массона, замирает от изумления. Его молчание красноречивее всяких слов.

– Жан много рассказывал мне о вас, – продолжает Массон. Ему ужасно нравится ставить в неловкое положение надменных типов вроде Жана Салерна. И хотя май шестьдесят восьмого года остался далеко в прошлом, Массон по-прежнему испытывает глубокую неприязнь к таким, как он: лицемерным карьеристам, болванам, мнящим о себе бог весть что. Женщина интуитивно почувствовала, что человек, обратившийся к ней, не из ее круга. Но кто он?

– Анна, позволь представить тебе инспектора… простите, забыл ваше имя…

– Массон, месье Салерн. Инспектор уголовной полиции, мадам Фабер.

С какой стати она так на него смотрит, эта содержанка? Разумеется, она не любит полицейских. За исключением префектов – те так шикарно выглядят! Да, шлюхи никогда не любили полицейских. Это уж издавна повелось.

– Простите, мадам, но я вынужден на некоторое время лишить вас общества вашего… друга, – любезным тоном продолжает Массон. – Мне очень жаль, но обещаю вам, что это ненадолго.

Мужчины выходят в парк Жан Салерн по-прежнему фальшиво улыбается.

– Чем могу быть полезен, инспектор? Дело настолько срочное, что вы не могли дождаться, пока я вернусь домой?

– Дело касается вашей любовницы. Мне просто хотелось уточнить… Мадам Салерн, ваша жена, знает о том, что последние семь лет вы выплачиваете мадемуазель Фабер щедрое содержание?

– Это имеет какое-то отношение к расследованию убийства операциониста, инспектор? – Улыбка Жана Салерна превращается в злобную гримасу.

– Разумеется, месье Салерн, иначе я не позволил бы себе задавать подобные вопросы.

– Моя жена ничего не знает о нашей связи.

– А покойный операционист?

– Причем тут операционист?

Однако Жан Салерн достаточно проницателен, чтобы понять, куда клонит Массон. Он самодовольно улыбается.

– Уверяю вас, инспектор, вы идете по ложному следу. Шантажировали не меня, а мою жену.

– Значит, вы полагаете, что мои подозрения в отношении вашей жены обоснованны?

Жан Салерн понимает, что зашел слишком далеко. Он смотрит Массону в глаза и снова улыбается.

– Я далек от этой мысли, инспектор! Я просто хочу сказать, что сам никогда не был жертвой шантажа.

– Хорошо-хорошо, я вам верю. – Массон шутливо поднимает руки, словно признавая свое поражение, и тоже улыбается. – Надеюсь, ваш обед не успел остыть. В крайнем случае, его подогреют… Здесь ведь есть микроволновки?

– Да, конечно… – На мгновение Жан Салерн приходит в замешательство, потеряв нить его мысли, но почти сразу же обретает свою обычную уверенность и заключает самым светским тоном: – Благодарю вас за то, что вы так тщательно занимаетесь этим делом. Если у вас возникнут другие вопросы, я всегда в вашем распоряжении. До свидания!

Массон разрешил Оливье Гранше съездить на несколько дней к родителям в Руан. Он машинально перечитывает адрес, который нацарапал в своем рабочем блокноте. Руан! Когда-то давным-давно у него была подружка из Руана. Каждые выходные она ездила навещать родителей. До чего же она была глупа, бедняжка! Да, с тех пор прошло более двадцати лет! Воспоминания, воспоминания… У него в голове навязчиво вертятся слова какой-то старой песенки. Пожалуй, нужно сходить прогуляться, решает Массон. Какого черта сидеть у себя в кабинете, если ему теперь все равно нечего делать – он ведь сам освободил двух главных подозреваемых. В голове у него пусто. Массон неожиданно чувствует себя очень одиноким. Слишком много ответственности.

«Черт, как же я устал!» – думает он, выходя на набережную Орфевр. Он ловит такси и называет водителю свой домашний адрес. Приехав домой, он закрывает деревянные ставни на окнах спальни и грузно падает на кровать. Он успевает мельком подумать о грудях Катрин Салерн, после чего проваливается в тяжелый беспокойный сон. Четыре часа дня. Парижские улицы опустели, залитые палящим солнцем, от которого кажется, что ты остался один в огромном городе. Солнцем, которое вызывает желание окунуться в Сену, а потом пить пиво с лимонадом в каждом встречном кафе с открытой террасой. Июльским солнцем, под лучами которого на пляжах резвятся дети, подбрасывая огромные надувные мячи, упругие, словно груди Катрин Салерн… Шестидесятые годы, надувные куклы… Массон крепко спит.

В семь часов вечера, приняв ледяной душ после своей импровизированной сиесты, Массон решает нанести визит Салернам. Ему хочется еще раз поговорить с Тома. Он говорит себе, что молодой человек вряд ли хорошо ладит с отцом. А вот к матери – даже если это и избитое клише – он наверняка сильно привязан, как и все гомосексуалисты. Впрочем, последнее справедливо и для любого «мачо»… Массон никогда этим особо не интересовался, но психоаналитики наверняка и тут придумали какую-нибудь теорию… От них ничто не ускользнет! Одним словом, не исключено, что Салерн-младший решил отомстить за мать или что-нибудь в этом духе.

В половине девятого вечера Массон нажимает на медный дверной звонок, начищенный до ослепительного блеска. «Да, Анриетта гораздо лучше занимается хозяйством, чем моя консьержка», – думает он, прислушиваясь к шагам за дверью. Но войти в квартиру оказывается не так-то просто: Анриетта приоткрывает дверь, не снимая цепочки, словно Массон был каким-нибудь коммивояжером, распространителем товаров или сборщиком пожертвований – он заметил в подъезде табличку, воспрещающую этим людям появляться в доме.

– Сейчас время ужина, месье!

– Инспектор, моя любезная Анриетта, – поправляет Массон, показывая ей удостоверение. – Надеюсь, вам известно, что полиция имеет право приходить в любое время?

– Я пойду узнаю… – горничная уже собирается закрыть дверь, но Массон резко толкает дверную створку плечом.

– Кажется, вы не поняли: в приличных домах не принято отказывать офицеру уголовной полиции, неважно, в какое время суток!

Анриетта опускает глаза, не решаясь спорить со стоящим перед ней мужчиной. Она молча впускает Массона в квартиру и ведет его к стеклянной двери столовой. За длинным прямоугольным столом сидят в полном составе все члены семьи – на этот раз здесь присутствуют и мать, и брат Жана Салерна. Какой очаровательный семейный ужин, иронично говорит себе Массон. Глядя на них, можно подумать, что они прекрасно ладят между собой. Он не сказал бы, что при его появлении воцарилось молчание, так как, по всей очевидности, ужин с самого начала проходил в тишине. Но, по крайней мере, его визит станет для них своеобразным развлечением. Или хотя бы чуть разрядит царящее в семье напряжение.

Первым опомнился глава семьи – он встает с места и идет поприветствовать Массона.

– Инспектор, какой приятный сюрприз! Проходите, прошу вас!

Его улыбка выглядит настолько фальшивой, что Массон теряет дар речи. «Да, вот они, настоящие светские люди», – думает он с некоторым восхищением.

– Кто еще не знаком с инспектором? – спрашивает Жан Салерн, оборачиваясь. – Должно быть, вы, мама! Месье Массон – инспектор полиции. Он расследует это ужасное убийство… операциониста, с которым Катрин была хорошо знакома…

Катрин резко поднимается, словно в знак протеста, затем вдруг передумывает и тяжело опускается на стул. Присутствие Массона ей заметно неприятно. Ее свекровь улыбается и жеманно протягивает ему руку ладонью вниз, явно подразумевая, что он почтительно ее поцелует. Массон так и поступает со столь же шутливой непринужденностью. Кристиан Салерн представляется в свою очередь. Все настороженно ждут, чтобы инспектор объяснил им причину своего неожиданного визита, но тут Жан Салерн громко произносит:

– Не окажете ли нам честь разделить с нами ужин?

Тишина за столом становится еще более напряженной, однако Массон не заставляет себя упрашивать – во-первых, потому что голоден, а сэндвичи ему уже осточертели, а во-вторых, потому что семейный ужин у Салернов может оказаться полезнее всех допросов вместе взятых. Массон решает, что поговорит с Тома чуть позже. Анриетта усаживает инспектора справа от Катрин. Мать хозяина дома говорит, что обязательно посадила бы почетного гостя рядом с собой, но сегодняшний вечер – особенный.

– Сегодня я стала на год старше, месье. Поэтому я и хочу, чтобы мои сыновья сидели рядом со мной. В моем возрасте каждый прожитый год приближает нас к разлуке…

– Мама, перестань! Сегодня мы не допустим никаких мрачных мыслей! – восклицает Кристиан Салерн.

– К тому же Катрин так старалась, – добавляет Жан. – Правда, Катрин?

– Еще бы! – злорадно заверяет его мать. – Такой сюрприз: у меня за столом – инспектор полиции! Уверена, что мои подруги позеленеют от зависти! Чем еще вы меня порадуете, милочка?

– Вообще-то, ужин готовила Анриетта, так что я знаю не больше вашего, – отвечает Катрин. Одной этой небрежно брошенной фразой она ставит в неловкое положение и мужа, и свекровь. Но голос ее звучит совершенно бесцветно. Неужели она все еще думает о своем любовнике?

– Видите ли, инспектор, моя невестка очень занята на работе. Правда, я ужинала здесь и вчера, как обычно по понедельникам. Но я ведь не виновата, что в этом году мой день рождения выпал на вторник!

– Дорогая мадам Салерн, я уверен, что ваша невестка всегда рада вашему присутствию.

Фраза звучит фальшиво в гнетущей тишине комнаты. Никто из присутствующих даже не пытается поддерживать разговор. Массон чувствует себя неловко и смотрит вслед за всеми в сторону двери, откуда должна появиться Анриетта с очередным блюдом. Наконец она входит – в черном суконном платье, небольшом кружевном переднике и с кружевной наколкой в волосах. Массон даже не предполагал, что в наши дни еще существуют горничные, одевающиеся, как в прошлом веке. Она напоминает ему кухарку из «Мэри Поппинс». В детстве он был влюблен в Мэри Поппинс. У нее, должно быть, тоже были великолепные груди! Как он завидовал тому молодому трубочисту! Массон не успевает вспомнить до конца песенку трубочиста, потому что в этот момент Анриетта вносит в столовую свое творение – лучшее на сегодняшний день: хек под майонезом. Рыбу торжественно водружают на стол под восторженные ахи и охи собравшихся. Анриетта искусно украсила блюдо желтыми розочками из густого майонеза и между каждой розочкой положила по дольке помидора. От этого немного попахивает прижимистостью, но в целом все выглядит очень «комильфо». Для контраста с темно-серой чешуей рыбы Анриетта сунула ей в рот пучок петрушки. Так вот, значит, каков знаменитый хек под майонезом, которого подают во всех богатых домах! Глаза его – белые, выпученные и желеобразные – странным образом напоминают глаза именинницы. Анриетта слегка разворачивает массивное овальное блюдо чистого серебра. Она стоит, горделивая, крепко сбитая и невозмутимая, слева от матери Жана, дожидаясь, пока та выберет себе кусочек. Затем переходит и встает слева от Катрин. Массону ужасно хочется попробовать один из маленьких хлебцев, лежащих возле него на специальной тарелочке. Но никто еще не приступал к еде, и он не знает – его хлебец тот, что слева или – справа?

– В нашем квартале замечательный рыбный магазин, – наконец произносит мадам Салерн. – Еще отец нынешнего владельца поставлял рыбу нашей семье. Но тогда покупки приносили прямо на дом… Теперь же они совсем обленились. Впрочем, так во всем: женщины требуют равноправия, молодежь – уважения к себе, служащие – более высокой зарплаты… Разумеется, я не имею в виду вас, моя дорогая Анриетта. Но создается такое впечатление, что все пустили на самотек.

– О, французы всегда недовольны! Разве кому-нибудь из нас приходит в голову жаловаться, когда правительство взимает с нас налог на крупные состояния? Ни за что! Мы все проглатываем, прошу прощения за кулинарный каламбур! – замечает Жан Салерн, обращаясь к Массону, словно тому тоже приходится платить налог на крупные состояния. – Конечно, я понимаю, что мы должны участвовать в поддержании всеобщего благосостояния…

«Так кому же он симпатизирует: добреньким заевшимся левым или националистам?» – пытается разобраться Массон, потерявший привычные ориентиры. Впрочем, он, наверное, специально говорит так обтекаемо, чтобы каждый мог понять так, как ему нравится. Надо же так уметь! Тома и Виржини за все это время не произнесли ни слова. Массону становится их жалко. Какими невыносимо скучными, должно быть, кажутся им эти семейные трапезы! Или же им вообще запрещено разговаривать? Во всяком случае, никто из взрослых к ним не обращается.

Братья Салерн буквально впитывают в себя каждое слово матери, которая в свои семьдесят пять лет кокетничает, словно двадцатилетняя девчонка. Не то чтобы женщина в таком возрасте теряла свое очарование, вовсе нет! Напротив, Массон считает, что женщина всегда остается женщиной – но только если не отказывается смириться со своим возрастом. Как ни странно, Массону всегда казалось, что отчаянно молодящиеся женщины в конечном счете выглядят старше своих лет.

Затем внимание инспектора понемногу переключается на Кристиана Салерна. Что он за человек? Мог ли он влюбиться в свою восхитительную невестку с роскошной грудью до такой степени, что не смирился с существованием ее любовника? Но в таком случае он убил бы Оливье, а не Бизо. Разве что…

– А вы женаты, инспектор? – неожиданно спрашивает мадам Салерн. Массон замечает, что Катрин быстро подняла голову в ожидании его ответа.

– Сожалею, мадам Салерн, но во время работы я не отвечаю на личные вопросы, – с улыбкой замечает он.

– Стало быть, сейчас вы находитесь при исполнении служебных обязанностей, инспектор? – язвительно интересуется Кристиан Салерн.

– Так точно, месье.

За столом вновь воцаряется тишина. Изо рта рыбы по-прежнему торчит петрушка, но кроме головы от нее остался лишь жалкий скелет, годный только на то, чтобы окончить свои дни в мусорном ведре или в мисочке кошки.

Катрин нажимает на небольшую кнопку, и на кухне раздается звонок. Анриетта заканчивает убирать со стола и быстро проходится по скатерти маленькой метелочкой, стряхивая крошки на поднос. Затем она с величественным видом ввозит в столовую тележку, в центре которой возвышается массивное блюдо, накрытое серебряной крышкой в виде колокола. Анриетта торжественно поднимает ее, с гордостью демонстрируя очередной кулинарный шедевр.

– Баранья ножка! – восторженно восклицает мадам Салерн. – Моя дорогая Анриетта! Вот кто всегда знает, чего я хочу! – И, обернувшись к Массону, она добавляет: – Дело в том, инспектор, что баранья ножка – это моя слабость! Это очень простое блюдо, но Анриетта готовит его великолепно!

– По-вашему рецепту, мама, – уточняет Кристиан Салерн. – Анриетта – всего лишь ваша ученица.

– Баранью ножку легко приготовить, – продолжает мадам Салерн, по-прежнему обращаясь к Массону, – если вы будете соблюдать два правила. Первое: мясо нельзя ни пережарить, ни недожарить. Второе: разрезать его следует строго по правилам. Неправильно разрезанная баранья ножка – это банальный кусок мяса, годный лишь для собаки! Кстати, – добавляет мадам Салерн, повернувшись к Анриетте, – чего же вы ждете? Начинайте разрезать! Баранью ножку едят горячей.

Анриетта словно окаменела. Лицо ее белее мела. Она подносит руку ко рту и смотрит пустыми глазами на мадам Салерн.

– Что с вами, Анриетта? – спрашивает Катрин.

– О господи! – бормочет та. – Я забыла про нож.

– Ну так сходите за ним, – раздраженно произносит Жан Салерн.

Анриетта семенящими шажками выходит из столовой.

– И побыстрее, – недовольно ворчит ей вслед мадам Салерн. Она заводит пространную речь о легком привкусе жира, который появляется у баранины по мере того, как та остывает.

Но Массон не слышит ворчания старухи – у него гулко зашумело в ушах. Моментально слетело вялое оцепенение, в которое он погрузился от ее занудной болтовни. Массон сосредоточивается на ноже: этот нож для разделки жаркого вполне мог оказаться орудием убийства. Гладкое, без зубчиков лезвие от двадцати пяти до тридцати сантиметров в длину… Очень острое… Такой нож можно найти во многих богатых домах… Слова доктора Вормса эхом отдаются в голове инспектора. И разве Анриетта пришла бы в такое волнение только из-за того, что не принесла с кухни нож? Что она хотела сказать своим «Я забыла про нож»?

Массон испытывает головокружительно-дразнящее ощущение того, что ключ к разгадке находится совсем рядом. Пора сделать свой ход! Шум в ушах прекращается. Инспектор пристально разглядывает сидящих за столом. Гнев мадам Салерн и ее сыновей нарастает с каждой минутой, а Анриетта все не возвращается. Тома не отрывает глаз от двери столовой, тогда как Виржини, наоборот, опустила голову еще ниже обычного. Массон поворачивается к Катрин. Он не видит выражения ее лица, но чувствует, что она превратилась в сплошной комок нервов. Она с такой силой сжимает в руке нож, что костяшки ее пальцев побелели.

Наконец на пороге появляется Анриетта и слабым голосом возвещает:

– Я не могу его найти.

Мадам Салерн, возмущенная до крайности, приказывает невестке, чтобы та немедленно отправилась искать нож.

– Идите сами! – резко произносит Катрин.

– Катрин! Сейчас же встань! – восклицает Жан Салерн с искаженным от гнева лицом. – И извинись!

– За что? За все двадцать лет я ни разу не видела, чтобы твоя мать хоть раз оторвала свою задницу от стула!

– Я предупреждала вас, мой бедный сын, что вы женились на дешевой приживалке! Вульгарной и ленивой!

– Да у нас полная кухня ножей! – продолжает Катрин звенящим голосом. – Для утки, для косули, для курицы, откормленной специальным зерном, потому что обычные куры годятся лишь для бедняков, для свинины, для говядины, для хлеба… Для чего еще, мадам? Напомните мне, пожалуйста! Вы ведь все знаете!

– Она сошла с ума!

– Но если вдруг один из них пропадет, то настанет конец света! Вам известно это, инспектор?

Массон оказывается в самом центре семейной сцены. Обстановка накаляется до предела, и он говорит себе, что Катрин вот-вот сломается. Если только…

– Шлюха! – в ярости выкрикивает мадам Салерн.

– Да, шлюха, которая показывает свою задницу! Вы кому-нибудь показывали свою задницу? Нет? Очень жаль! Вам это бы не помешало!

– Это возмутительно! Вы переходите все границы! – взрывается Кристиан Салерн.

– Видите ли, инспектор, – продолжает Катрин, обращаясь к Массону, – они никогда не показывают своих задниц, зато рты у всех троих – точь-в-точь, как куриные гузки!

Она хохочет во все горло: Салерны такие надутые. Массон настолько поражен, что теряет дар речи. Дети сидят, не шелохнувшись. Виржини тихо плачет. Все молчат еще несколько минут, затем Массон поднимается и произносит:

– Прошу вас, дамы и господа, успокойтесь! Я пойду помогу Анриетте отыскать нож. Он наверняка где-то здесь! Дайте мне пару минут.

– Теперь мы можем ждать сколько угодно, жаркое все равно уже остыло! – металлический голос мадам Салерн эхом разносится по столовой с позолоченной лепниной на потолке. Массон находит Анриетту на кухне – та с отрешенным видом сидит за натертым воском деревянным столом. Когда Массон опускается рядом с ней, она лишь слегка поворачивает голову.

– А теперь, Анриетта, расскажите мне все. – Он произносит это так мягко и участливо, что горничная начинает плакать.

– Я и так все знаю, поэтому ваше молчание лишь усугубляет ситуацию. Итак, расскажите мне про этот нож для жаркого.

Следующие за этим мгновения кажутся Массону нескончаемыми. Теперь он твердо уверен: Анриетта что-то знает. Но что именно? Орудие убийства все еще в доме? И кто им воспользовался? А вдруг это сама Анриетта? Инспектор решается на блеф. Но ему страшно. Он боится, что в последний момент не сможет вычислить убийцу. Боится, что ошибется. Он, словно канатоходец, балансирует на туго натянутой проволоке.

«Главное – не торопить Анриетту», – думает он. Оставаться спокойным.

– Ну же, – шепчет он, кладя руку ей на плечо. – Наберитесь мужества.

Анриетта сморкается в передник. Массон чувствует, что развязка близка. Горничная тяжело встает, пододвигает к высокому посудному шкафу стремянку, поднимается на нее и маленьким ключиком, висящим у нее на шее на шелковой ленте, медленно открывает самую верхнюю дверцу. Затем протягивает Массону какой-то предмет, который тот осторожно кладет на стол. Часы, висящие на стене, показывают без двадцати десять. Развернув льняные тряпки, Массон обнаруживает нож Его лезвие абсолютно чистое. Но Массон знает, что доктор Тран сможет отыскать на нем следы крови, смешавшиеся кое-где со ржавчиной.

– Где вы нашли его, Анриетта?

– На кухне в раковине, инспектор, – шепчет горничная.

– В ту самую субботу?

– Да…

– Вы знаете, кто его туда положил?

– Мадам… я полагаю. Когда она вернулась домой, на ней лица не было. А уж когда я увидела, что она одетая лежит на кровати, а рядом, на ночном столике – коробочка с таблетками, я действительно подумала, что это она. Ох, как же я перепугалась! Вызвала «скорую»…

– Она хотела покончить с собой?

– Нет, как позже выяснилось, она не приняла ни одной таблетки. Но врач все же приезжал не напрасно. У малышки случился приступ тетании. Такое с ней бывало и раньше, когда ее мучили по ночам кошмары.

– У Виржини был приступ тетании? – переспрашивает Массон. Голос выдает его мысли, и Анриетта удивленно поднимает на него глаза.

– Я… всегда боялась, как бы малышка не прокусила себе язык, – Анриетта грустно смотрит на него и разражается рыданиями.

Массон слегка обнимает ее, чтобы успокоить. Она вдруг кажется ему такой старой, такой измученной, такой сморщенной. Он осторожно сажает ее на стул и выходит из кухни, наполненной восхитительным ароматом пирога с печеными яблоками.

Войдя в столовую, Массон бросает быстрый взгляд на Виржини. Нож он держит за спиной. На лице у него широкая приветливая улыбка.

– Итак, мадам Салерн, – произносит он, обращаясь к старухе, – кажется, это и есть тот самый нож для жаркого? – Он театральным жестом демонстрирует нож всем присутствующим. Взгляд его прикован к Виржини. Она наконец подняла голову от тарелки и поочередно обводит глазами жаркое, нож и самого Массона. Неожиданно девушка с глухим стуком падает на пол, сжимая в руках край скатерти из органди и увлекая за собой тарелки и бокалы, которые разбиваются о ее детское тельце на мелкие осколки.

Занавес наконец опустился, тяжелый и мрачный, оставив на сцене жалкую группку растерянных актеров, мучимых запоздалыми сожалениями и тайными угрызениями совести. Для Массона расследование завершено. Семья Салерн распалась на множество отдельных жизней, словно взлетающий к небу столб фейерверка, рассыпающийся на тысячи искр в ознаменование ежегодного праздника, который на протяжении двухсот с лишним лет прославляет кровавую победу Французской революции.

Эпилог

ИДЯ СКВРОЗЬ холодный туман раннего январского утра, Массон ускоряет шаг. У него назначена встреча в баре гостиницы «Лютеция». Он смотрит на часы. Времени еще достаточно. Выйдя из метро «Севр-Бабилон» и огибая угол улицы Севр, инспектор думает о Катрин Салерн. В его сознании регулярно всплывают образы, всегда одни и те же, словно кадры замедленной съемки. Все черно-белое – как жизнь Катрин, как этот холод, как зимние деревья…

Виржини отправили в тюрьму, а затем перевели в закрытое отделение психиатрической лечебницы в Вильжюифе. Здесь с ней больше ничего не случится. Это тюрьма для души в тюрьме для тела… Катрин навещает дочь каждый понедельник утром, и в это время Массон, как бы далеко оттуда он ни находился, отчетливо слышит звук открывающихся и закрывающихся дверей, которые, словно матрешки, следуют одна за другой… Он слышит усталые шаги Катрин по стерильно чистому полу, шорох ее плаща, когда она крепко прижимает к себе Виржини и беззвучно, чтобы не напугать ее, плачет…

В возрасте двенадцати лет девочка почти ежедневно подвергалась тяжелому сексуальному насилию. Но против Кристиана Салерна, ее дяди, не было выдвинуто обвинения: Виржини признали невменяемой. Профессор Лорен Ла-ривьер не дает никаких прогнозов относительно ее возможного выздоровления.

В ожидании возвращения дочери Катрин живет в квартире на улице Сен-Жан-Батист-де-ля-Саль. Одна. Каждую неделю она переводит немного денег на сберегательный счет Виржини. Когда малышка выйдет из больницы, она не будет ни в чем нуждаться.

Анриетта уехала к сестре в родную Бретань. В начале каждого месяца она относит на почту три посылки: для Катрин, Тома и Виржини. Для малышки она всегда добавляет какое-нибудь лакомство помимо обычных пирожков и домашнего варенья.

Тома живет со Стефаном. По понедельникам они ужинают у Катрин. Она рассказывает им о Виржини, и они слушают ее с большим участием.

О Салернах с улицы Токвиль известно мало. Массон знает только, что они продолжают жить так, как если бы ничего не случилось. Никакая буря не сможет разрушить ни их дом, ни их жизни. Они из тех, кто переживает все войны и катастрофы – потому что у них нет души, потому что любовь им неведома.

Оливье живет возле площади Одеон. Порой, когда на душе у него особенно тяжело, он по пути из института заходит на улицу Севр. Там, стоя у стены противоположного дома, он дожидается закрытия магазина и ровно в семь часов пересекает улицу и заходит внутрь. Катрин осторожно закрывает за ним дверь и задергивает шторы, отделяющие подсобное помещение. Там, на сером ковролине, Оливье нежно дарит ей разрозненные воспоминания о наслаждении, за которое ей пришлось заплатить своей жизнью, своими мечтами и своей кровью и которое навсегда превратило ее в испорченную женщину.

Примечания

1

Тонкие кусочки сырой говядины, приправленные оливковым маслом с уксусом и/или лимонным соком, одно из известнейших блюд итальянской кухни. (Прим. ред.)

2

Игра слов: Сен-Жан-Батист означает по-французски «Святой Иоанн Креститель». (Прим. ред.)

3

Известный французский телеведущий. (Прим. ред.)

4

Крупный универмаг, в котором представлены наиболее престижные торговые марки. (Прим. ред.)

5

«Бон Марше» расположен на левом берегу Сены, тогда как Семнадцатый округ, где живет Катрин, на правом. (Прим. ред.)

6

Судебная полиция занимается во Франции задержанием виновных и раскрытием преступлений. (Прим. ред.)

7

Человек, получающий сексуальное удовлетворение от подглядывания эротических сцен. (Прим. ред.)

8

Центральный отдел по борьбе с компьютерной преступностью. (Прим. ред.)

9

Перселл (Purcell) Генри (ок. 1659–1695), английский композитор. (Прим. ред.)

Content

Доминик Дьен
Испорченная женщина

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Эпилог

Примечания