Ермакова Олеся Евгеньевна

Сборник рассказов

Ермакова Олеся Евгеньевна

Сборник рассказов

Последний танец

Танцуют не только из радости, танцуют еще и из боли, когда тебе не остается ничего кроме танца, чарующего, сводящего с ума…

Бал! — пронзительно визгнул

кот, и тотчас Маргарита

вскрикнула и закрыла глаза.

«Мастер и Маргарита».

Яркие вспышки стремительных пылающих красок, буря чужых эмоций, множество человеческих лиц: и смеющихся, и грустящих, и радостно-счастливых, и уныло-печальных, сотни чарующих слух непередаваемых звуков складываются в одну неповторимую мелодию.

Музыка играет в огромных залах дворца, внося радость и веселье под мрачные стены, знавшие и кровавые восстания, и тайные заговоры. Ведь сегодня в королевском дворце бал. Скромно стоят в уголках юные прелестницы, впервые пришедшие на бал, в тайне боясь, что их так никто и не пригласит танцевать. С достоинством скучают важные господа аристократы, для которых всеобщее внимание давно стало нормой. Стреляют глазками из-под вееров с переливающимися всеми цветами радуги птичьими перьями сплетницы-фрейлины, отмечая про себя наряды столь же блистательных и обворожительных соперниц. Улыбается иностранным послам королевская семья и красавец молодой король. Но все взгляды обращены на тебя, потому что бал в твою честь.

Легким морским ветерком, ярким волнующим пламенем, трепыхающейся змейкой ты проносишься в завораживающем танце. Вьется в воздухе прозрачная ткань накидки, летит вместе с тобой по бальному залу воздушное бирюзовое платье. Кажется, что оно соткано из эфира, света далеких утренних звезд и водной глади реки. А ведь это почти так: его подарили тебе лесные нимфы, платья которых затмевают своей красотой даже эльфийские.

Пусть кривят хорошенькие губки фрейлины — это же они просто от зависти, потому что они никогда не научатся танцевать и в половину того, как это делаешь ты. Пусть хмурятся вальяжные королевские министры, потому что ты танцуешь не с ними, а с небогатым невзрачным пареньком, который пока не имеет даже титула, но ты всегда плевала на внешность и титулы и смотрела лишь на сердце и душу, а оно у него золотое. Ты подаришь ему улыбку, и пусть он все-таки будет счастлив, хотя бы в этот вечер.

Танцуй, ведьма! Ведь ты любишь танцевать.

Вьются густой копной твои черные как смоль локоны, сверкают колдовским огнем озера пронзительных светло-голубых глаз. Ты по-прежнему молода и прекрасна, и ни одна дама в этом зале не может с тобой сравниться. Да и кто захочет тягаться с блистательной чародейкой, о которой слагают баллады талантливейшие из менестрелей? Только какое тебе дело до славы? Она никогда тебя не привлекала своим заманчивым блеском. Ты слишком долго живешь в этом мире, чтобы придавать значение глупым человеческим условностям.

Танцуй, чародейка! Пусть этот бал войдет в легенды, ты достойна этого.

Вот робко вступает в зал твоя последняя ученица и воспитанница, принцесса Эвелина. Она не первая красавица в этом зале, но в танцах она уступает только лишь тебе. Ты залихвацки подмигнешь ей, и огонь молодости и беззаботности загорится в ее глазах, как когда-то загорался в твоих. Пусть она будет счастлива со своим кавалером, чернооким рыцарем, которого ей суждено полюбить. Пусть ее счастье продлится дольше твоего, а Грань разлучит не слишком рано с тем, кто был дорог. Это слишком больно терять любимого, видеть, как он умирает на твоих руках, чувствовать в сердце лишь пустоту и горечь утраты.

Одно чуть заметное движение твоей руки и тысячи сверкающих бабочек взметнулись к потолку, создавая ошеломляющее зрелище. Это, конечно, просто слишком реальная иллюзия и через пару минут бабочки распадутся фейерверком из золотистой пудры, какой нет ни одной красавицы в королевстве. А пока: впервые за много лет искренне улыбается надменная баронесса, весело хохочет маленькая внучка графа, усмехается в усы королевский министр, даже самые хмурые из гостей радуются этому вечеру. Ты подарила им чудо, а люди всегда мечтают о чудесах, даже мимолетных. Ведь магия — это не только грозные заклятия и странные ритуалы. А сейчас в воздухе запахло жасмином, твоим самым любимым цветком. Хотя нет, каждый уловил здесь свой запах — кто-то розы, кто-то ванили, а кто-то свежести горной реки. Твои заклинания всегда отличались нестандартностью и разнообразием, впрочем, как и ты сама.

Танцуй ведьма! Дари им радость и веселье.

Ты ведь не всегда была такой: блистательной колдуньей с мудростью и печалью в глазах, которую не берет старость. Когда-то ты была наивной, беззаботной, жизнерадостной и талантливой молоденькой ведьмочкой и была у тебя Сила волшебная, богами данная, был белогривый преданный только тебе конь, эльфами подаренный за сердце твое доброе, и надежный меч, а еще были друзья верные и любовь страстная, пламенная. Даже ты не можешь вернуть прошлое или изменить давно свершившееся.

Девятьсот лет — это слишком много для человека или ничтожно мало для меня, потому что я умею ждать, как никто из смертных. Девять веков ты живешь в этом мире вечно молодая и вечно прекрасная ведьма. Ты пережила своих врагов, клеветников, когда-то невзлюбивших тебя, завистников. Ты пережила менестрелей и бардов, слагавших о тебе легенды. Ты воспитывала поколения правителей, возводила их на престол и укладывала на вечный покой в фамильный склеп, ты знала все дворцовые тайны и интриги, до которых тебе никогда не было дела, если только они не приносили опасности установленному тобой порядку. Давно ушли за Грань твои друзья, самые надежные, самые верные, самые дорогие и самые близкие. Не осталось тех, кто знал тебя девять веков назад, даже среди эльфов, которых щадит время.

Пусть удивляются люди, как удалось тебе не состариться ни на год. Они не знают твоей Цены, которой ты заплатила за это. Зачем им знать, что почти девять веков назад ты проклинала богов и молила о смерти, потому что не хотела больше жить? Но боги понимают мольбы по-своему — они дали тебе слишком долгую жизнь и молодость.

… Как легко и просто плакать. Просто плакать, погружаясь в бездну отчаянья. Легко, но неимоверно больно. Слезы солеными дорожками бегут по щекам, пытаясь хоть как-то спасти разум от безысходного отчаянья. Кажется, что тебе вырвали из груди сердце, но боли нет, только пугающая пустота внутри. Глупый, ненужный вопрос: Зачем? За что? Хочется сорвать в голос в диком, неистовом, безумном крике. Проклиная богов, судьбу. Настоящее и будущее, чтобы только поверить, что этого не было. Это было не с тобой. Не сейчас. Никогда. Не правда. Дурацкий и бессмысленный страшный сон. Только ты уже не проснешься. Тебе не укрыться от этого за мнимыми иллюзиями и самоубеждением. Зачем тебе после этого жизнь? Зачем тебе выжженная горем душа и эта проклятая Сила?! Чем они были хуже тебя. Почему? Почему ты осталась жива, когда они ушли? Навсегда.

Рассвет никогда не дает ответов. Он просто прогоняет ночную мглу, слушавшую твои слезы. Ты всегда ненавидела темноту, но сейчас она для тебя верная и молчаливая подруга, которая знает все твои тайны.

Ни звука, ни шороха листьев. Мир вокруг действительно вымер.

Проклятая память все еще хранит их лица. Смеющиеся, шутящие, счастливые. Ты никогда не познаешь счастья. Единственное твое желание — это умереть на этой промерзшей земле. Лечь и не встать уже никогда. Пусть сгинут во Тьму жестокие Боги, если они даже не могут дать тебе смерти! Единственного, о чем ты их просишь.

Ты отомстила. И что? Враг не принес тебе самого желанного подарка — смерти.

Говорят, что месть облегчает душу. Лгут. Потому что тогда тебе было просто все равно. Ты стала на миг Наместницей Смерти, сметя противников безжалостным смерчем. Не стало Великой армии Тьмы, будто не существовало вовсе. Но отчего, тогда не проходит боль на месте, где когда-то было сердце? Впивается сотней ледяных иголок, грудой битых осколков. Чувства. Память. Долг. Верность. Надежда. Вера. Любовь и дружба. Пустые слова для души полной отчаянья.

Никто не упрекнет тебя в трусости и слезливости. Никто не скажет, что плакать не к лицу ведьме. Никто не станет подкалывать и издеваться. Никто не будет смеяться над твоей пролетевшей мимо цели стрелой и недостаточно успешным заклинанием… Никто не коснется твоих губ поцелуем. Ты никогда не почувствуешь ласкового тепла родных и любимых глаз. Не утонешь в омуте пламенных объятий. Не проснешься от мягкого поглаживания по щеке. Никто не будет охранять твой сон, защищая от опасностей даже ценой собственной жизни.

Ты бы все сейчас отдала, чтобы все было иначе. Жизнь. Силу. Продала бы душу дьяволу. Но, видимо, даже бесам нет до тебя сейчас дела. Ведь большая часть тебя уже умерла. Сейчас. Тогда. Когда невыразимо медленно начали падать на дышащую зимней прохладой землю тела, из которых медленно выходила Жизнь. Когда ты не успела. Всего один единственный раз.

Только он оказался последним.

Не изменить. Не исправить. Не переписать заново судьбу.

Где-то живут и радуются своей доле мелочные и порой жадные до денег люди. Они не самые худшие, но и не самые лучшие. Стоило ли спасение этого ничтожного мира их смерти?

Отгремят барабаны и горны победы. Порадуются людишки своей «смелости» и «доблести». Только выиграли эту войну не они. Нет в этом их заслуги и никогда не было.

Отгорят прощальные огни костров погребальных. Зацветет вереск на бескрайних холмах Памяти. Тысячи лиц. Тысячи глаз. Тысячи судеб. Но для тебя остались в памяти только три. Самых дорогих, самых верных. И еще одно любимое до безумия.

Сладкоголосые Менестрели сочинят об этой битве легенды и песни, передавая их своим потомкам. Они помянут и Колдунью, совладавшую в одиночку с целой армией. Ее смелость и огромную, данную Богами, Силу. Не забудут и верных друзей, погибших в бою. Расскажут красивую сказку о неземной любви ведьмы и великого воина. Только одного не сможет передать волшебная музыка лютни. Твоей Боли и Отчаинья. Зачем им знать, что чувствуют победители?..

Танцуй, ведьма!

Сердце твое бьется, мечется, плавится в будоражащем ритме танца в свете оплывающих свечей. И хочется тебе полететь, взметнув руки крыльями, в вихре чудесного напева. По краю пропасти, по кромке обрыва, по лезвию кинжала, на грани меж сном и былью, когда не существует ничего, кроме танца, чарующего, манящего, сводящего с ума. Ты пляшешь искренне, как любила, как дышала, как колдовала, как жила — стремглав, неистово, на ощупь, на удачу, как в последний раз. Ты никогда не знала, что такое ограничения и чувство меры. Зачем они ведьме? Ты всегда и всему отдавалась до конца, всем сердцем и всей душой, не думая о последствиях твоих поступков. Просто жила, танцевала и любила. И не желала для себя ничего другого.

Нет на свете танца, который ты не сможешь исполнить. Ты сказочно-прекрасно кружишься в ритме вальса, исполняемого королевским оркестром, который по праву считают одним из лучших, и сгораешь в страстных танцах народов жаркого юга. Не гнушаешься ты, в отличие от многих надменных аристократов, и плясками простого народа, не столь грациозными и изысканными, но всегда веселыми и задорными. И здесь тебе тоже нет равных.

Танцуй, ведьма! Ведь сегодня ты танцуешь в последний раз.

А на рассвете, с первыми лучами солнца, ты уйдешь. Навсегда. Без боли и крика, без слез и горечи, без пышных похорон и церемоний ты перейдешь призрачную Грань между жизнью и смертью, которой так страшатся люди. Но ты покинешь этот мир без сожаленья и страха, да и меня ты, в отличие от многих, давно не боишься. Потому что там, уже очень давно, тебя ждут по ту сторону Грани белогривый конь, верные друзья и тот, кого ты всегда любила.

Цена времени

Чем ты готов заплатить, чтобы вернуть утраченное, переломить исход? Что ты отдашь за возможность обернуть время вспять?…

Любой зашедший вечером в парк вечером мог наблюдать радующую глаз картину: молодая пара удобно устроилась на лавочке, обнявшись. Они удивительным образом подходили друг другу. Она невысокая, голубоглазая, с подстриженными чуть ниже плеч русыми волосами и отросшей челкой, с заметно округлившимся животиком и улыбкой на смешливо вздернутых губах. Он высокий брюнет с темными кудрявыми волосами и чуть смугловатой кожей, серьезный, но очень обаятельно улыбающийся. Его рука нежно обнимала ее за талию, а она облокотилась ему на плечо и оживленно щебетала:

— А кого ты хочешь: мальчика или девочку? — Наталья задала мужу вопрос, ставший у них уже риторическим.

— Не знаю, — улыбнулся Дима и поцеловал любимую в щеку. — Главное, чтоб у него были такие же красивые глаза, как у тебя.

— И твои темные кудри, — добавила Наташа, положив голову мужу на колени. Но через пару минут русая головка встрепенулась и задала извечный женский вопрос:

— А ты меня не разлюбишь, когда я стану толстой и некрасивой?

Дима лишь засмеялся такому предположению, ласково потрепал жену по встрепанной шевелюре:

— Натуська, я не разлюблю тебя, даже если ты будешь старой, толстой и некрасивой.

— Я не буду старой, толстой и некрасивой! — обиделась девушка, возмущенно сверкнув глазами.

— Хорошо, — быстро согласился с супругой Дима. — Я не разлюблю тебя Н-И-К-О-Г-Д-А. А знаешь почему? — он наклонился к ней и что-то прошептал на ухо. Судя по улыбке девушки, ответ ей понравился.

Мужчина вздрогнул, увидев неслышно подошедшую цыганку, и встал, оставив жену за спиной. Конечно, ни в какую мистику, но мало ли, говорят же про дурной глаз, да и смущало его что-то в этой цыганке — не походила она на обычную побирушку.

Звянькнули браслеты на ее руках, и неожиданно молодой голос произнес:

— Чем ты готов заплатить, чтобы вернуть утраченное, переломить исход? Что ты отдашь, за возможность обернуть время вспять?

— Чего ты хочешь от меня? — сурово отбрил цыганку Дмитрий.

— Ничего, — мужчина впервые в жизни испугался чужого взгляда, черных, как бездонных провалы глаз. — Подумай, просто подумай над этим…

Цыганка исчезла так же быстро, как и появилась, да и Наташка ничего не сказала про цыганку, будто не видела ее, словно время в тот момент замерло лишь для него…

Дмитрий проснулся в какой-то странной тревоге, посмотрел на циферблат часов и удивился — стрелки по непонятной причине остановились, хотя он только вчера отдавал их в мастерскую. «Чертовщина какая-то!» — решило подсознание и затихло — мужчина никогда не был суеверным…

— Натусь, может, не пойдешь сегодня на работу? — не утихала почему-то неясная тревога.

— Дим, ну мы же тысячу раз об этом говорили, — отговорилась Наталья, собирая сумку. — Я последний день иду на работу перед декретом.

— Нат, давай я за тебя схожу и получу эти деньги? — с готовностью предложил муж.

— Димка, ты со мной как с хрустальной вазой носишься! — упрекнула его Наташа.

— Солнц, я ж люблю тебя, — обнял жену за плечи Дима.

— Ну, Димка! — притворно возмутилась Наталья, выскальзывая из объятий. — Меня ж девочки на работе сегодня провожать в декрет будут, они ж старались, готовились, торт, небось, купили вкусный…

— И жутко калорийный, — ехидно продолжил Дима.

— Да ну тебя! Мне один килограмм больше, один меньше — не видно, — отмахнулась Наташа, перетряхивая тумбочку в поисках ключей.

— Ну, тогда я тебя хоть после работы встречу, — безапелляционным тоном высказался Дмитрий.

— Неужели наш ребенок будет таким же нудным? — риторически вздохнула Наташа.

— Неужели наш ребенок будет таким же упертым и вредным? — передразнил ее муж.

Дмитрий стоял на противоположной стороне дороги и смотрел, как Наталья выходит из здания фирмы. Вот она прощается со сплетницами-коллегами по работе, в тайне завидующими Наташкиному счастью. Вот своей чуть неуклюжей, но милой походкой спускается по лестнице, переходит дорогу и улыбается, завидев, букет белых лилий в его руках. Делает шаг и…

Лязг тормозов ножом проходит по сердцу, словно острая бритва…Залюбовавшись женой он не заметил приближавшегося лихача на дорогой иномарке…

— НАТА!!! — вырывается отчаянный крик из груди. Удивленно-вопросительное лицо, обернувшееся на его голос. Поздно. Неимоверно, безнадежно поздно. Ей уже не успеть…

Глухой звук удара, так похожий на последний удар остановившегося сердце. Чуть полноватая фигурка с испуганными голубыми глазами медленно падает на асфальт. Близкое, самое дорогое в целом свете существо. Дурашливая, смешливая девушка, которая так любила улыбаться…Капли крови на белой ткани свободного летнего платья с алыми, алыми розами…Две в один миг оборвавшиеся жизни…

— НЕТ!!! — это даже не крик, а выплеск боли, разбивающей душу на острые осколки…Руки в бессильной ненависти поднимаются к небу…

Миг. Замершее, как по волшебству, время. Остановились прохожие и исчезли все звуки. Хотя не исчезли — замерли. Повинуясь. Замолкла на полувскрике милицейская сирена, замер в воздухе бегущий по улице ребенок…

Они обретают свою Силу через Боль, через Ненависть…Ибо только познав истинную ценность мгновения, можно научиться управлять Временем…Великий Дар, могущественный Дар, так похожий на проклятие…

Время. Могущественное и беспощадное время течет меж его пальцами, словно податливый песок…Время готово подчиниться его Дару, но ему все равно…Потому что мир для него умер всего мгновение назад.

Голос. Бесстрастный, но и беспощадный…

— Чем ты готов заплатить, чтобы вернуть утраченное, переломить исход? Что ты отдашь за возможность обернуть время вспять?

Тишина. Она говорит — решай. А губы уже шепчут ответ:

— Всем…

— Даже Жизнью? — словно усмехается Время…

— Даже отдать свою Жизнь… — отвечает тот, кого в мире людей звали Дмитрием…

Миг. И Великая Река изменяет свое русло. Это не похоже на кино в обратной прокрутке, как предполагают многие. Это не описать, ибо у увидевшего нет слов… Выцветают краски, чтобы снова обрести яркость. Рассыпаются слова, чтобы вновь собраться во фразы. Исчезают строчки в Великой Книге Судеб, чтобы быть записанными заново…Жутко, но красиво…Красотой подобной красоте Смерти…

Реальность. Она снова начала свой отсчет…

Наталья вернулась в офис за забытой сумкой. Дмитрий побежал через дорогу, надеясь успеть, предупредить…Снова визг тормозов…Время не делает бесплатных подарков, даже своим Избранникам…

Не боль и не страх — холодная решимость в темных глазах. Он умел платить по счетам. Две жизни взамен одной — это ведь уже не мало…Особенно, если отдаешь жизнь ради тех, кого любищь…

Дима открыл глаза в недоумении, очнувшись на обочине…

— Повезло тебе, милок, прям перед тобой на миг притормозил…И как ты успел-то? Не иначе чудом… — посочувствовала ошарашенному мужчине сердобольная бабушка.

— Но почему? — спросил он пустоту…

— Родиться сын — назови Данечкой, — произнес молодой, но смутно знакомый голос.

Цыганка Радмира, когда-то побоявшаяся заплатить за упущенное время, любила счастливые финалы…Потому что однажды не смогла предотвратить свершившееся…Потому что она каждый раз вздрагивает от наивного детского «мама»…Но история эта давно затерялась в Книге Судеб…

…Быть Хранителем Времени — это честь, это Дар, это благословение…Я не желаю никому этой судьбы, потому что Боль и горечь утраты — Цена власти над Временем…

А вы готовы заплатить?…

Когда умирает вера

Это грустная сказка, которую едва можно разобрать в шелесте листьев…Это сказка о лесе и хрупкой людской вере…глупой и наивной Вере в чудеса…

Птицы тихими тревожными трелями ознаменовали приход в лес Гостя. Этот лес не привык еще к чужим, не превратился в подобие многочисленных городских парков. Не пострадал от губительных следов человеческой цивилизации. Он оставался таким, каким был много веков назад: неприступным, дремучим, неизведанным. Лес пугал людей своей опасностью, но она-то и делала его таким притягательным.

Деревья и травы хранили больше тайн, чем может познать человек, какой бы долгой не была его жизнь. Сущностью леса уже давно стала память об ускользающем быстрой змейкой прошлом. Она всегда тяжела и соединена с болью, способной разрушить душу. Тысячи лет люди приходили в лес, чтобы забыть. А он всегда умел слушать, утешая шелестом листьев.

Лес оберегали от чужих причудливо переплетающиеся тропинки, которые никогда не найдет тот, кто пришел незваным и нежеланным. Так было всегда и будет вечно, пока лес еще хранит Жизнь.

Лес насторожился, но пропустил Гостя, потому что Она его ждала. Трудно получить право войти, но тем, кто смог, лес уже никогда не чинит препятствий. Таков Закон. Вечный и непоколебимый.

Незнакомец ступал уверенно, безошибочно находя верную тропу. Он уже бывал здесь не раз. Непроходимая чаща доверила ему часть тайн и секретов.

Она как всегда сидела на стволе старого, поваленного ветром дерева, подобрав под себя длинные босые ноги. Ее глаза были переменчивы как облака, дающие свету проникать сквозь ажурное кружево вечнозеленой листвы. Они меняли свой цвет в зависимости от настроения, становясь то шаловливыми золотистыми, то глубокими медовыми, то серьезными темно-ореховыми. Каштановые волосы лежали спокойными волнами на изящных и хрупких плечах. На ее ладони безбоязненно расположилась золотисто-черная бабочка, подставив солнцу хрупкие крылышки.

Ее одеяние, казалось, было соткано из зелени ароматных луговых трав, лепестков диких лесных цветов, бескрайнего ковра разноцветной листвы. Плачущая холодными слезами осень, усыпляющая своим спокойствием зима, оживающая первыми цветами весна и расстилающее плодородный ковер лето — все нашло отражение в ее легком платье.

Дриада. Дочь леса. В этом не могло быть никаких сомнений. Вся ее фигура казалась частью этого бескрайнего простора своевольной чащи, имеющей свой непоколебимый нрав, отточенный тысячей сменяющихся друг за другом суровых зим. Она не была красива, в обычном людском понимании — она была необыкновенна. Неповторимость порой ценится гораздо больше увядающей с годами красоты. У Леса не могло быть другой хранительницы, как и дриада не могла жить где-то кроме этого леса. Так было предначертано всей сущностью мироздания, с которой редко удается поспорить.

Она выглядела еще совсем молодой девушкой. Внешность обманчива. Девушка была ровесницей этого древнего Леса, если не старше его. Дриадам неведома старость, они молоды и полны жизни, пока живет еще их лес. До тех пор, пока последняя веточка векового дуба не пойдет на костры, разжигаемые корыстолюбивыми людьми…

Девушка окинула Гостя изучающим взглядом и улыбнулась ему. Только дриады вправе решать, кого допускать в свою обитель. Пришедший молодой парень свое разрешение получил уже давно и никогда не нес в лес дурных намерений и помыслов.

Лучик солнца солнечным зайчиком шаловливо скользнул по коре старого дуба и спрятался в сверкающей зелени сочной и свежей луговой травы. Красиво и удивительно.

Дриада вдруг резко поднялась с места и, взяв мужчину за руку, устремилась куда-то вперед, в самую глубь чащи. Максим едва успевал за легкими и быстрыми шагами девушки. Казалось, что лес расступается перед ней, создавая для любимой своей дочери новые тропы. Может, это было действительно так. Люди не склонны замечать чудес.

Птицы едва слышимо щебетали, радуясь каждому дню своей жизни, в их пение стал вплетаться новый, но такой знакомый звук. «Вода», — догадался Максим, вслушиваясь в приближающееся журчание. Близко. Совсем чуть-чуть.

Дриада остановилась на очередном переплетении троп, вслушиваясь.

Ручей. Самый обыкновенный. Таких множество и за городом, вот только…Вода действительно пела. Тонким серебреньем невидимых колокольчиков, яркой трелью лазоревого неба, шелестом листьев, дыханием ветра. Волшебно, сказочно, завораживающе.

Максим хотел воскликнуть от удивления и восхищения, но дриада опередила его, коснувшись пальцем губ.

«Слушай», — прошептали ее золотисто-медовые глаза.

Слушай. Ты больше никогда не услышишь и не увидишь подобного. Вода не часто поет для людей. Вдумайся, насладись всей тонкостью и изменчивостью оттенков, легкостью настроений, чувств и эмоций. Этот ручей живой, и сейчас он поет. Разве это не чудесно? Смотри…

Сотни, тысячи, миллиарды хрустально прозрачных капелек воды парили в воздухе, отражая причудливую игру солнечных лучей. Каждая капелька обратилась в сияющую жемчужинку, едва колыхаемую ветром. Вся поляна заволоклась тончайшей кружевной пеленой серебристого тумана. Небо вдруг стало бездонно синим, без малейшего следа от недавних грязно серых городских туч. От воды начало исходить чуть заметное голубоватое свечение не похожее ни на что в этом мире. «Сказка, иллюзия», — шептал разум городского жителя, тщетно пытаясь найти природному волшебству научное объяснение. Люди боятся непривычного, пряча удивление и восторг за сухими научными теориями и гипотезами. Словно страшась действительно поверить в чудо…

Достаточно лишь коснуться, почувствовать влагу зависших в невесомости крупинок воды на ладонях, чтобы понять — природа не умеет лгать…Не сказка, не бред и не дивный сон. Что же это тогда? Ответ слишком прост — Чудо…

Мы привыкли утверждаться в любом обмане, но разучились просто верить…

Максим не мог отвести глаз от дивного зрелища. Он взглянул на дриаду: в ней тоже жила крупица Чуда, прячась в глубине тягучих как мед глаз. Бесконечно мудрая и насмешливо наивная, растворяющаяся в Лесу, но повелевающая им. Только сейчас он смог понять, как мало в ней от людей. Не симпатичная девушка с каштановыми волосами, а именно Дриада. Дочь и владычица Леса. Изменчивая радужка сейчас играла золотом, словно предупреждая его: «Осторожно! Помни, она не человек! Не пытайся понять непостижимое, даже тебе, странствующему художнику, никогда не понять душу Леса»…

— Когда-нибудь я напишу твой портрет, — прошептал он.

— Нет.

— Почему? — искренне удивился Максим.

— Этот портрет не принесет тебе счастья. Только горе и беды, — в голосе прорезалась необъяснимая печаль.

— Что может сделать всего лишь одна картина? Ты прекрасна, я просто перенесу на бумагу то, что вижу.

— И люди снова станут приходить в мой Лес, жечь костры и искать Чудо, так и не сумев в него до конца поверить? — он ошибся — в ней говорила не печаль, а горечь многовековой Памяти.

— Я никогда никому не скажу, кто ты, — горячо заверил ее Максим.

— Что значат для людей обещания? Когда-то они клялись не нарушать границ Леса и не причинять ему вреда. Я исполняю свое слово: ни один Зверь не нарушил границы, — она на миг задумалась. — Но ты никогда не желал Лесу зла…тебе я верю…пока.

Слышишь: в чаще закричала иволга?…Протяжно, тревожно, будто в последний раз…

* * *

— Ты долго не приходил, — в звонком голосе дриады прозвучала нотка укоризны, но золотистые глаза улыбались.

— Я был занят, — попытался оправдаться он.

— Так оставайся здесь, — смеясь, предложила девушка. — Лес укроет тебя…Если тебе одиноко, то можешь забрать с собой сестру или любимую.

Щедрое предложение. Не многие удостоились подобной чести от Владычицы Леса.

«Пойдем», — по-детски ярко усмехнулись ее глаза.

Пойдем со мной, я покажу тебе, как ветерок играет тончайшими, причудливо освещенными солнцем, нитями паутинки. Как пересмешничает эхо и весело галдят птицы. Я покажу тебе Чудеса, порожденные магией Жизни. Научу различать птичьи голоса и шелест кружащихся в осеннем танце листьев. Тебе будем ведома каждая лесная травка, каждый кустик, каждое дерево. Лес снова научит тебя улыбаться и смеяться, каждый день познавать новое и находить Чудеса в повседневности. Ты никогда не познаешь рутины и скуки. Решайся…

— Что-то не так? — горечь миндаля проснулась в ее взгляде.

Почувствовала. Поняла. Еще не поздно передумать, попытаться обмануться, отсрочить роковые слова. Но всесильное Время уже не остановит свой бег, не спасет от страшных слов. Всего одна фраза, брошенная с кажущимся безразличием:

— Я больше не верю в сказки…

«А твои картины?» — испуганно блекло золото ее глаз.

— Я больше не рисую картин…Я разучился во что-либо верить…

Тревожный перезвон колокольчиков. Замолкнувшие птицы. Лопнувшая струна лесной арфы. И тишина. Давящая, сметающая, загоняющая в клетку безмолвия. Тишина. Разве это так страшно? Тишина. Мертвая…

Уходи, — прошелестели листья. С детской обидой и разочарованием. С горечью, закравшейся в колыхание вереска на далеких холмах…

Никогда ее глаза не приобретали пугающий оттенок темного дерева. Никогда раньше.

Ветер, готовый с корнем вырвать деревья, разорвать любого в клочья. Яркая вспышка молнии. Гром в рассерженном небе. Гроза. Надвигается. Стихия, от которой не убежать.

Ужас просыпается в человеческом сознании.

Максим побежал что было сил, понимая, что пока ему еще отпущено время для бегства, но вскоре и его не останется. Разбушевавшаяся Стихия сметет его, погребет под собой…

Прочь! — слышалось в причудливых сплетеньях веток. — Ты такой же, как все люди. Уходи и больше никогда не возвращайся…

Максим выбежал из Леса, когда первая капля дождя легла на ладонь. Успел. Но рад ли он этому? Не лучше ли было умереть там, где когда-то жили его мечты и надежды?

Дождь. Ливень, хлынувший с траурно мрачного неба. Молнии. И гром, который может заглушить любой крик…Будь-то разочарование или горе…

Стихия захватила власть, словно пытаясь забрать чью-то горечь…Где-то в глухой чащобе умирала душа хрупкой темноволосой дриады. Умирала, чтобы потом вновь возродиться. Природа умеет залечивать раны…

Широко распахнутые ореховые глаза казались почти черными. Ни слезинки. Дриады не знают человеческих способов выражения эмоций. Они не умеют плакать…

Чувства ее — бушующая Стихия и Лес, утешающие свою дочерь, слезы ее — капли дождя, стекающие по щекам, наряд ее — траурный венок из веток вереска и платье из осеннего листопада, а слуги ее — волки, подвывающие голосу бури, поющие песнь свободы и вечного одиночества…

…Старики не помнили такой грозы. Родители испуганно озирались и заводили детей в дом, с опаской поглядывая на лес, откуда и пришла Стихия. Автолюбители, звучно ругаясь, стремились скорее покинуть скользкую, зеркальную от воды трассу.

Ливень не прекращался ни на минуту. Казалось, что вода смоет город, унеся его за собой. Старые тополя смотрелись темными молчаливыми великанами, грозными сторожами и слугами бури. Ветер рвал рекламные щиты и зловеще грохотал открытыми окнами. Молнии возникали острыми вспышками и прорезали беспросветную черноту.

Небо плакало…потому что где-то умерла Вера…глупая и наивная Вера в Чудеса…

Спой мне, менесттрель

Огонь. Повсюду только жаркие отблески костра. Вся жизнь сейчас сосредоточилась в них, вытеснив все кроме трепыхающегося алой птицей пламени. Огонь кричит треском догорающих сучьев, живет в ярких отсветах ослепительных, как чешуя дракона, язычков. Он рождается и умирает в пронзительной вспышке. Жизнь пламени не долга, но полна страсти и чувства, которое редко могут испытать люди.

Горячие как жерло вулкана угли тлеют, но не причиняют вреда моим босым ногам. Я танцую на раскаленных углях свой танец на грани миров. В самом сердце столба пламени, обратившись всем своим существом в часть этой смертоносной и опасной стихии.

Я Танцовщица с Огнем. Нас осталось слишком мало, чтобы кто-то пришел мне на смену. Мы живем ярко, стремительно и угасаем одной последней вспышкой. Этот мир знал многих Танцовщиц, но мне суждено стать последней…

Тэлиар Айрэн — душа Света. Тысячи лет Танцовщицы разжигали в людских сердцах Огонь. Жаль, что люди перестали верить в колдовскую Силу Огня, что они забывают ослепительное сияние страсти и чувства. Лишь стихийные маги и менестрели, душу которых подчиняет пламя, способны еще помнить о нем. Одной Танцовщице не воскресить всех заледеневших душ, не исправить целого мира. Когда последняя искра пламени в людских сердцах замерзнет, подернувшись льдом, остановится навеки мое сердце. Только мне будет все равно, потому что вместе с пламенем умрет моя сущность, а существование потеряет смысл.

Говорят, что мир умирает, когда из него уходит последняя Танцовщица…Этому миру не суждено жить долго, но в этом нет моей вины.

Мне остается лишь танцевать, ступая по горячим углям. Этот танец не сможет изменить мира, но сможет разжечь чью-то душу. Пускай только на краткий миг.

Танцовщица, рожденная чтобы просто жить. Чтобы любить. Страстно, безумно и порой безысходно. Чтобы ненавидеть, ведь ненависть — это тоже любовь, только выжженная до серого пепла и тлена. Чтобы танцевать и раз за разом учить людей снова ходить по углям. Разве это так сложно? Или людей останавливает извечный животный страх перед огненной стихией?

Вереница внимательных глаз следящих за невиданным никогда ранее танцем. Большинство из них думает не об истинном Огне, а о длинных ногах Танцовщицы. Я не вправе осуждать людей за их пороки и мелочность, мне остается просто танцевать, веря в чудо.

В одном из многочисленных взглядов я поймала искорки пламени, перерастающие в истинный Огонь.

Здравствуй, менестрель! Волшебный певец и вечный странник. Вас осталось не так уж много. Вы почувствовали уход Танцовщиц и оплакиваете его пронизывающей огненной песней. Ваши чарующие песни тоже призваны разжигать Огонь в людских сердцах. Но времена меняются, и люди больше не слушают чудных песен, предпочитая им звон надеваемых доспехов и лязг оружия.

Когда-то каждому менестрелю была предназначена судьбой своя Танцовщица. Ее танец под его музыку был больше похож на разгоревшийся от забытого костра пожар, сводящий с ума своей неповторимой страстью. Об их любви слагали легенды, ибо не было на свете чувства более непредсказуемого и пламенного.

Прости, но давно умер тот, кто был моим менестрелем, и уже нет среди живых твоей Танцовщицы. Нам остается только жить Огнем, который по-прежнему помнит былое.

Надеюсь, что тебе удалось спеть для своей Танцовщицы раньше, чем Грань разлучила вас навеки.

Это незабываемое и неописуемое ощущение — слушать песнь того, что предназначен тебе судьбой. Она выворачивает твою душу, отражает все твои страхи и желания, заставляет Огонь играть в твоей крови, биться сердце в пьянящем, сумасшедшем ритме. Людям никогда не понять этого чувства. Им не дано почувствовать Огонь, ласкающий ладони, терпкий дым, окутывающий все вокруг туманной завесой. Им не увидеть озорных, играющих огненными бликами теплых карих глаз, не утонуть в их глубине.

Ты никогда — ни до, ни после не сможешь танцевать так. Становясь просто самим Огнем, что разжигает тлеющие угли докрасна, мгновенно обращает сухие поленья в пепел…

Прикосновение изящных пальцев сладкоголосого певца будоражит не меньше, чем Огонь в его крови. Сколько раз эти сводящие с ума руки ложились на чьи то плечи? Сколько раз его уста шептали волшебные песни о любви? Мне все равно. Сейчас между нами только Огонь, полыхающий в двух мятежных душах, которые вечно стремились друг к другу…

Рассвет приносит горечь, которой было не место в полуночной тьме. Разве Свет благо, если он приносит правду, которое ранит твое сердце, раскалывая его пополам? Даже презираемая людьми Тьма милосердней. Почему получилось так, что Свет жесток к своей дочери, а Тьма милосердна? Тэлиар Айрэн. По праву ли мне дали это имя, если сейчас я ненавижу Свет, составляющий часть моей сущности?

Боль. Как будто сейчас вместе с ним уходит часть твоей души. Этого не изменить и не отсрочить. Глупое и бессмысленное обещание:

— Я приду к тебе на закате в лучах заходящего солнца. Тогда ты сыграешь мне эту песню?

— Я буду ждать тебя, Тэль, — доверчивая улыбка на любимых устах.

Тэль. Ты звал меня так, не желая объяснить причины. Ты дал мне это имя прежде, чем я открыла тебе настоящее. За сотни лет у меня было множество имен, но это запало в сердце больше других. Потому что его шептали самые дорогие в целом свете губы. Никто и никогда больше не называл меня так. Тэль. Как песня тонкой струны твоей волшебной лютни, как звук твоего чудесного голоса. Шепоток ветра и звон ручейка. Огонек лучинки, одиноко светящий в ночи.

Давно. Слишком давно, чтобы помнить, но слишком свежо, чтобы забыть…

Ложь. Мы лгали друг другу, прекрасно знаю, что больше не встретимся. Никогда.

Мы обманывали себя, чтобы просто не было так больно. Чтобы найти силы уйти, не огладываясь назад…

Танцовщица должна уметь уходить. Всегда. Слыша проклятия и ненависть в свой адрес, бездушное «ты меня не любишь…», оставляя то, что стало дорого и так любимо. И не важно, что больше всего ты мечтаешь остаться…Никто не узнает о Боли, разрывающей раз за разом твое сердце, никто не увидит твоих слез. Танцовщица улыбается, раз за разом ступая по углям.

Я все же вернулась…Танцовщицы, в отличие от людей, всегда держат свои обещания.

Огненные лилии на белом мраморе. Им не место в этом мрачном месте, они будоражат его вечный покой и умиротворенность. Я принесла тебе именно огненных лилий, потому что когда-то ты подарил их мне. Каменный соловей с арфой вместо пышного надгробия. «Здесь покоится величайший из менестрелей, некогда пробуждавший своей волшебной песней людские души…» — золоченые буквы померкли от времени, как стерлось твое лицо из людской памяти. Им остались только твои песни, полные страсти и Огня…

Я пришла…но уже слишком поздно, и ты не сможешь мне спеть. Жаль…

Только от чего течет огненная слеза по щекам? Это просто соринка, попавшая в глаз. Не больше и не меньше! Но сердце не обмануть. Оно слишком многое помнит, чтобы поверить в очередной самообман, за которым ты хочешь спрятать чувства.

Танцовщицы дарят людям Огонь, согревая своим теплом. Но никто никогда не согреет саму Танцовщицу. Они черпают силы из Огня в своем сердце. Когда он затухает — они умирают в яркой последней вспышке. Танцовщицы одиноки — слепящий Огонь нельзя занести в дом и заключить в очаг. Он потухнет, постепенно угасая. Это плата за Огонь, бушующий в сердце, за способность ходить по углям. Но плата горькая, порой убивающая своей жестокостью.

Каждый раз, танцуя с Огнем, разжигаешь вечно кровоточащую рану на месте сердца. Привязанность, любовь, страсть — это жаркие угли, по которым тебе предстоит ходить всю жизнь. Это мой дар и проклятие. Я никогда не знала другой жизни, но она и не была мне нужна…

Спой мне, менестрель! Теперь я поняла — тебе тоже суждено стать последним в своем роду. Скоро люди забудут об Огне и начнут повсюду греметь извечные войны…Тебе дадут в руки смертоносный клинок, и сгорит в огне твоя сладкозвучная лютня. Менестрель не должен быть воином. Он не умеет убивать. Ты умрешь с этой простой истиной на устах, потому что люди не склонны помнить.

Спой, менестрель, спой мне, чтобы не было так грустно…

Счастье для богини

«Танец — это жизнь», — упоенно шептали юные танцовщицы. Страсть в их глазах была сильнее любви или веры. Обе они теряли со временем сладость, отравляли послевкусием сомнений, щемящим ощущением пустоты. Огонь же танца сжигал дотла и забирал душу без остатка. Но каждый раз древняя страсть возрождалась, ловила приманкой свободы новую жертву, поэтому была вечна. Многие юные девушки мечтают стать танцовщицами. Так верят в свободу птицы, которых никто не успел поймать.

«Жизнь — это танец», — качала головой молодая наставница. Ее глаза становились темными и непроницаемыми, и как никогда остра была мысль, что внешность не является мерилом возраста для души.

— Госпожа Мейталь, к вам господин Хэлавир с дочерьми. Что им ответить? — голос у десятилетней вестницы по-детски счастливый, ей доверили честь сообщить о прибытии гостей самой главе храма.

Молодая женщина, которую назвали госпожой Мейталь, улыбнулась, выскользнула из плена собственных мыслей и произнесла:

— Скажи им, что они могут подождать в центральном зале.

Мейталь задержалась у зеркала, поправила волосы и накинула тонкую накидку на плечи. Она не собиралась мучить гостей ожиданием, подобная мысль показалась бы ей оскорбительной, просто традиция требовала, чтобы глава храма выглядела, как подобает преемнице легендарной Шадарэ.

Пальцы Мейталь замерли в нерешительности перед разноцветными веерами, лежащими на полке. Одни казались слишком дорогими, вычурными, другие при всей красоте могли навести мысль о неуважении. С раннего детства ей говорили, что самое страшное — оскорбить долг недостойным поведением, нарушить незыблемую цепь традиций, ведь тогда не останется ничего, кроме смерти. Мейталь выросла, но страх остался, вылился в потребность идти по выбранному пути, не делая ни шагу в сторону. Подобная судьба казалась немыслимой для танцовщицы, чья переменчивость вошла в легенды. Что ж, она выбрала своим путем танец, жила в нем и не просила большего.

Лепестки цветов вишневыми каплями легли на раскрытое полотно. Знаменитых мастеров прошлого наделяли мистической властью дарить веерам души. Изысканно и в то же время просто, достойное украшение для главы храма.

Иногда Мейталь тяготило, что она слишком молода для роли верховной жрицы, покровительницы тех, кто часто оказывался мудрее или старше. Но глава храма танцовщиц всегда была молода, и голос традиций милостиво разрешал сомнения.

Гость, которому в храме не подарили танца — неугоден всем существующим богам. Гостеприимство танцовщиц очаровывает, лежит в глубинах веков незримым правилом, обязательством.

Хэлавир был почетным гостем, поэтому удостоился того, что сама глава храма вышла для него танцевать.

Веер раскрылся, как крылья диковинной птицы, вишневые лепестки затанцевали, закружились в вихре, увлекли за собой. Резко распахнулись черные глаза, всколыхнулись края шелковой накидки, лучи харитского солнца нехотя коснулись темных волос и слишком светлой для здешних мест кожи. Мейталь начала танцевать.

Она давно знала, что в танце острее проявляется ее чуждость, непривычность этому миру. Каждым движением, жестом, взмахом веера она вспоминала далекое место, некогда звавшееся домом. Горы и холмы, манящую умиротворенность природы, разноцветных рыбок, стрекоз, едва касающихся гладкой поверхности пруда, непохожие на здешние осени и весны, людей с темными волосами и другим разрезом глаз. Иногда Мейталь казалось, что мастерство ее танца, увековечивающего призрачные образы, проистекает из отчаянного страха все это однажды забыть.

Танцовщица посмотрела в глаза младшей дочери Хэлавира полные восторга, азарта и восхищения, на серьезное лицо старшей, и замерла, позволяя себе вспомнить. Они были детьми той женщины. Ее единственной богини. Тогда Мейталь звали совсем не так…

Чжан Мей не хотела умирать. Ей только исполнилось двенадцать, она была дочерью чиновника и больше всего на свете любила танцевать. Еще недавно отец обещал отвезти их в древний город, где правитель всезнающ и мудр, а женщины собирают волосы наверх и ходят в ярких дорогих платьях. Умирать столь рано печально, некрасиво. Пламя охватило картины деда на стенах и подобралось к циновкам, она начала задыхаться, но попыталась сдвинуть с места упавшую балку. Балка не поддавалась.

Люди, принесшие с собой ненависть, устремились на север, к дому безмятежно спящего в утренний час наместника. Ветер шептал, что они несут с собой запах тлена и смерти, огонь жадно разгорался от пущенных стрел, отражался в темных глазах. Мей не могла знать, что ее крики о помощи некому было услышать.

Крыша проиграла в схватке с драконом, огненные крылья прикоснулись к ней, лаская в жарких объятиях. Говорят, те, чью душу забрало себе пламя, в следующих жизнях не могут найти покоя от жажды. Последнее, что увидела девочка: младший брат, ради которого она и бросилась в огонь, выполз из дома и, борясь с дымом и кашлем, звал сестру. Угасающее сознание попыталось поймать этот голос, оставить последним воспоминанием об ускользающем мире. Чжан Мей больше всего на свете хотела жить, но надеялась, что умереть смогла достойно.

Огонь не оставил ее и после смерти, белоснежное пламя обжигало кожу, окружало со всех сторон, разрывало сухое от жажды горло. Чжан Мей никогда не верила, что попадет в ад. Но это место было адом, и она ничего не могла поделать. Что-то забытое, неуверенное внутри шептало «так нечестно». Дочь чиновника только покачала головой, и темные глаза с опаленными ресницами встретили слепящее солнце. Тут нет ничего странного или нечестного — стоило проснуться раньше и спасла бы обоих. Младшая сестренка сейчас с мамой на Небесах, Мей подобной милости не заслужила.

Ее ад был жарой пустыней с неясными тенями на линии горизонта. Она знала, что такое пустыня, поэтому поняла сразу: не стоит верить миражам. На раскаленном песке боль от ожогов принимала новые оттенки. И тогда Чжан Мей подумала, как глупо было не пожелать смерти. Прикосновения лепестка к водной глади, беспамятства и покоя.

Женщина была миражом, тенью мертвого дерева или просто порождением измученного сознания. Или богиней, одной из небесных драконов, умеющих принимать человеческий облик. Каштановые волосы богини падали на плечи, Чжан Мей смотрела в теплые карие глаза и думала, что видит мираж — даже богини не бывают такими прекрасными. Прикосновение женщины накрыло волной успокоения, покоя, нежности. Удивительно, как в такой жар ее руки оказались прохладными. Вспомнилась мама, ласково обнимающая, прижимающая к груди. Похожая на надломленный цветок в нарядном шелковом халате, улыбающаяся тихой, угасающей улыбкой. Тени, танцующие на поверхности пруда. «Мей, ты теперь старшая».

Холод ее ладоней не казался теперь иллюзорным, с каждым прикосновением женщина забирала боль, одаривая светлыми лучами сочувственной улыбки. «Все будет хорошо», — обещали ласковые прикосновения. Чжан Мей поверила, признала над собой власть чуда — даже если оно окажется миражом — и закрыла глаза.

Мужчина был красив. Красотой чужой, пугающей, непохожей на ту, к которой привыкла Чжан Мей. Темные волосы и загорелая кожа. Глаза у него светло-голубые глаза, как у белого тигра, не умеющего или полагающего ниже своего достоинства прятаться в лесу для удачной охоты. Чуждость этой красоты завораживала, на ее фоне мягкая красота женщины терялась, блекла. Но сравнивать их, будто превозносить хорошие стихи над словами молитвы. Мужчина был красив, но женщина — прекрасна.

Всю дорогу он нес Мей на руках, смутной памятью забытья она знала это. В нем были сила, мужество и благородство. Его любила кареглазая женщина, и он с радостью дарил ей свою любовь. Идиллия достойная старой легенды или одной из песен.

Но Чжан Мей не могла доверять этому человеку, как бы ни относилась к нему богиня. Пусть он добр, благороден и чист душой и сердцем, но она не была уверенна, что у него хватит сил оставаться таким вечно, что всю свою жизнь он не изменит желанию оберегать кареглазую женщину.

Богиня наклонилась, осторожно уложила растрепанные волосы Мей на подушку и произнесла слова, заставившие девочку замереть. Она не понимает ее языка. Мужчин сел рядом и повторил фразу на каком-то другом языке, потом еще раз. Сколько бы он не делал попыток, слова оставались для Чжан Мей бесполезным набором мертвых звуков, и она качала головой. Хотелось заплакать, попытаться выразить слезами всю бездну охватившего ее отчаяния. Но она разучилась плакать, когда мама ушла на Небеса.

Мужчина что-то сказал женщине, слова чужого наречия показались Мей неожиданно резкими. Наверное, он укорил женщину в излишнем добросердечии или сказал, что бестолковую нахлебницу, которая и двух слов сказать не может, стоило бросить в пустыне. Он прав и не мог сказать ничего другого. Она бесполезна. Чужая для этого мира в огромной пустыне. Этого не изменить, глупо думать иначе.

Горький комок застыл в горле.

Не бывает никаких спасительниц и милосердных богинь. Это сказки для младшей сестренки, которой полагается верить, что однажды мама вернется. Если женщина и правда небесный дракон в человеческом облике, главное не следует забывать: драконы и богини не обязаны быть добрыми. Ее спасение лишь мимолетная прихоть. Но и за это стоит быть благодарной.

Спасительница ответила на упрек мужчины со спокойствием и мягкостью, подошла ближе, погладила по голове, села на край кровати и достала толстую книгу в красивом переплете. Чжан Мей повторно покачала головой — буквы казались похожими на диковинных зверей и птиц, сплетались в узоры, но не дарили ей таинства смысла. Если она не понимает слов, то и книги читать не сможет. Богиня улыбнулась, открыла первую страницу. Мей подумала, как глупо было решить, что над ней собираются подшутить. Как вообще можно было сомневаться в божественной мудрости кареглазой женщины? Разве книги состоят из одних только слов?

Женщины на картинке танцевали. Звери и цветы вокруг замерли зачарованные их плавными движениями. Солнце играло на тонкой ткани невесомых накидок.

Чжан Мей никогда не видела ничего прекрасней…

Две недели тепла и заботы минули быстро, унеслись пестрыми птицами за горизонт. Женщина прощалась, и это было печально, почти больно. Пришедший вчера колдун сумел подарить Мей радость понимания чужой речи. Но язык не утратил свою чуждость, его оказалось мало, чтобы понять этих странных людей, любивших пустыню. Она хотела бы стать такой же, как они, понимать, чему может улыбаться кареглазая женщина, знать ее радости и тревоги. Что такого в том мужчине, если ради него она навсегда покидает свой дом?

— Ты будешь вспоминать меня, Мей? — спросила спасительница.

Чжан Мей хотелось закричать, смиренно склониться у ног той, что не подозревала о своей божественности, произнести спокойным и ровным голосом клятву службы, вечной верности, чтобы всегда быть рядом, защищать. Но женщина никогда бы не позволила этого, приняла бы за простую благодарность. От этого прощание выходило еще печальней.

— По законом моего народа за подаренную жизнь я вручаю тебе свою, — на чужом языке вышло фальшиво, неправильно. Подтверждая это, женщина улыбнулась.

— Нет нужды никому вручать свою жизнь. Ты свободна от долгов и служений.

Она была права. Двенадцатилетняя девочка на службе у богини выглядит глупо, смешно. Что сможет она ей дать, от чего защитить?

— Я хочу, чтобы ты нашла свое место в этом мире, стала счастливой. Он непохож на тот, о котором ты рассказывала, но для меня он прекрасен. Мне хочется, чтобы ты сумела его любить так же, как я.

— Я постараюсь.

Говорить, что именно она делает этот мир прекрасным, было глупо. Как и упасть на колени. Женщина сама не верила, что является добрым божеством. На чужом языке Мей не смогла бы ей этого объяснить.

— Что ты собираешься делать дальше, Мей? Я попросила колдуна позаботиться о тебе, пока ты не выберешь свой путь.

— А что собираешься делать ты? — робко спросила девочка, поражаясь собственной дерзости. Если бы она не предчувствовала ответ, то ни за что не спросила бы.

— Я поеду туда, где нет ни степей, ни пустынь, а только леса и равнины. Я хочу быть с ним рядом на самом-самом краю света, — улыбнулась богиня мечтательно. — Хочу дом с огромным садом и растить его детей. В саду можно посадить стройные степные злаки, дети будут играть рядом с ними, а я рассказывать сказки. Может быть, однажды покажу им свою родину. Скажу, что она не такая, как на картинках. Тебе, наверное, неинтересно?

«Я отправилась бы за тобой на край света. Но ты не захочешь», — подумала Чжан Мей, но вместо этого произнесла:

— Ты говоришь красиво. Я бы хотела посмотреть на этот дом.

— Знаешь, Мей, я так сильно люблю его, что забываю обо всем. Даже о том, что мой долг заботиться не о себе, а исцелять других. Мне кажется, что если его не будет на свете, я умру. Я такая глупая. Такая эгоистка.

Мей улыбнулась.

— Ты даришь людям надежду и исцеление. Разве нельзя тебе быть счастливой?

Женщина рассмеялась и добавила:

— Только не говори опять, что я богиня. Если бы богини были такими, то мир давно бы скатился в бездну. Ты не обязана ничем платить за свое спасение.

Однажды утром, не до конца проснувшись, Мей произнесла вертящиеся на языке слова вслух. Тогда женщина тоже долго смеялось.

— Я хочу, чтобы ты когда-нибудь полюбила кого-нибудь также сильно, как я. Мне хочется делать невообразимые глупости, но на душе давно не было так хорошо. Как будто летаю.

Краткий стук и мужчина заглянул в комнату.

— Нам пора.

— Я знаю, подожди еще немного.

Время уходило, утекало быстрее песка в настольных часах.

— Ты когда-нибудь вернешься? — не удержалась от вопроса Чжан Мей, стараясь как можно лучше запомнить лицо богини.

— Конечно, мне же захочется познакомить с тобой моих детей. Будь счастлива, Мей.

Когда колдун предложил ей выбор, она отправилась в храм. Чжан Мей умерла в слепящем пламени, окончательно исчезла с уходом богини. Мейталь собиралась стать танцовщицей.

Мейталь думала, что никогда больше не увидит женщину, спасшую ей жизнь. Это было правильно. Чудо происходит в жизни лишь однажды, а она удостоилась внимания светлого божества. Чего еще просить у Небес?

Танец стал жизнью, избранной дорогой. Чуждость ее красоты притягивала взгляды. А необычный разрез глаз и происхождение стали темой множества загадок и слухов. Некоторые танцовщицы относились к ней с неприязнью, завистью. В чем-то они были правы: она не имела права занимать здесь место.

Мейталь не заметила, как смогла полюбить Хариту и обрела подруг. Юные танцовщицы не уставали удивлять ее. Они были смешливы и всегда готовы к очередной проказе, выросли среди удивительных сказок и восторженной делились ими. Могли дразнить своей красотой заглянувших в храм мужчин и одновременно до изнеможения выкладываться на тренировках. Часто ругались, ссора была готова вспыхнуть от малейшей искры, но они никогда не помнили долго зла. Рассказывая о традициях кровной мести, смеялись, как будто поражаясь про себя — неужели этим глупым мужчинам совершенно нечем заняться. Танцовщицы походили на диковинных птиц, и Мейталь, казалось, что ее тоже ненароком научили летать.

Господин Хэлавир был добрым и щедрым, даже жены его приветливо улыбались, а не изводили приглашенную танцовщицу ревнивыми взглядами. Мейталь нравилось для него танцевать.

Опоздать было немыслимо, даже если танцовщицам охотно прощали задержки. Прошло уже три года, но больше всего на свете она боялась обмануть возложенное доверие. Подруги смеялись над такой точностью. Мейталь им завидовала. Они родились здесь, с детства были частью диковинных традиций и обрядов, никто никогда не сможет их упрекнуть в том, что они чужие этому месту и делают что-то не так. Когда-то и у нее тоже было куда пойти.

Загорались вечерние огни, стражи закрывали городские ворота, ремесленники убирали товар, а замужние женщины в расшитых узорами платках спешили по домам — готовить ужин или встречать супругов. Суета затопила узкие городские улочки, купалась в золотисто-алых лучах заходящего солнца, завладела на миг сердцами людей. Яркое платье танцовщицы уже не выделялось, казалось уместным, так легендарный королевский зверинец был бы не мыслим без сказочных птиц. В воздухе смешались запахи пряностей, налитого в светильники масла и тепло остывающих крыш. Древнее спокойствие пустыни материнской лаской накрыло город. Закатная и предрассветная Харита стала тем, что Мейталь сумела всей душой полюбить.

Мужчины улыбались спешащей танцовщице, и не было ничего дурного в их взглядах. Они являлись скорее данью ее диковинной красоте, юности и мастерству — это было приятно. Мейталь любила мужчин, с ними было хорошо и легко, от нее не требовали ни оставаться, ни служить. Танцовщица не обязана против воли быть с кем-то рядом, а обидеть танцовщицу по древней традиции считается дурным знаком. Традиции это мира были странными, но Мейталь научилась любить их.

С мужчинами было просто и не так одиноко, а еще они умели отгонять дурные сны.

Каждую ночь ей снился дом. Сначала объятый хищным пламенем, с криками тех, кто не сумел спастись из ловушки. Потом сны успокоились и стали страшнее. Мейталь видела только пепел на месте, где раньше стоял маленький город.

Женщина шла, опустив голову, потертый платок скрывал сгорбленные плечи, на руках ее спал ребенок. Женщина была одинока, покинута и несчастна — ей некуда было пойти.

Мейталь задержала взгляд на хрупкой фигурке и подумала, что тоже могла выглядеть так. Чужая девочка в чужом мире. Но женщине было тяжелее — этот мир был ее родиной.

В Харите женщина не может быть брошена на волю пустыни. Всегда рядом должен быть тот, кто сможет защитить — отец, братья, муж, сын. Если обижает муж, всегда есть опора семьи, если не ладится с семьей — можно надеяться стать женой хорошего человека. Если случайная немилость богов не дала ни того, ни другого… Что ж, можно стать танцовщицей или пойти в храм, в болезни просить помощи целительниц. Пустыня жестока, но учит общности, готовности помочь тем, кто стоит рядом. Иные не выживают.

Женщина была одной из тех, кто уехал когда-то за чудом или неземной любовью, отказался от рода, покинул родные края. Разбился вдребезги, потерпев неудачу, узнал, что не всем мечтам суждено сбыться, а закованная в цепи традиций родина — место не из худших. Мейталь слышала много таких историй. Женщину было жаль. Она любила и поехала с ним «на самый край света», мечтала построить дом, полюбить чужую родину, родить детей. Когда ребенок родился, то диковинная игрушка, загорелая красавица из далекой страны, успела ему надоесть, стала не нужна.

По странному наитию танцовщица остановилась, а потом забыла, обо всем на свете. Долге, традициях и том, что надо спешить. Женщина обернулась, печально посмотрела по сторонам. Отчаяние отражалось в карих глазах богини. Девочка, которую звали Чжан Мей, прошептала имя и решительно бросилась вперед.

— Мей… — тихим удивленным эхом отозвался знакомый голос.

— Ты такая красивая стала, Мей, — попыталась улыбнуться женщина. Мейталь ненавидела того, кто разучил ее улыбаться.

— Ребенок не проснется? — все еще шепотом спросила Мей. И испугалась знакомого некогда взгляда.

— Не проснется до утра. Магия. Ничего страшного. Тебе надо идти?

Как будто они встретились мимоходом во время вечерней прогулки. Женщина старательно изображала уверенность, спокойствие в голосе. Страх, безысходность, тонкой фигуры и заострившихся черт красивого лица так просто не скроешь. «Останься. Не уходи», — умолял взгляд против воли.

«Почему каждый раз, встречаясь с тобой, я остаюсь лишь ребенком, который не может тебя защитить?» — с горечью подумала Мей.

— Ты сидела у моей кровати каждый раз, когда я открывала глаза. Я никуда не пойду без тебя.

Она походила человека, которому подали руку в шаге от обрыва. Смотрела удивленными глазами с зарождающейся надеждой. Неужели все настолько плохо? Как кто-то осмелился довести до такого состояния доброе светлое божество?

Мей поправила на плечах смутно знакомый платок и осторожно взяла на руки ребенка богини. Девочка. Красивая, наверное. Спокойствие и деловая сосредоточенность цепко держали разум, помогали подавлять эмоции. Здесь и сейчас Мей выросла, стала старше, но радости это не принесло.

Женщина покорно шла следом за пятнадцатилетней танцовщицей. Мей с неудовольствием начала отмечать незамеченные при первом взгляде детали. Темные тени под глазами, зарождающиеся скорбные морщинки в уголках губ, странную неуверенную походку, говорившую, что ее обладательница давно не может отдохнуть и едва стоит на ногах.

Найти дорогу в знакомый дом не составило труда. Здесь в представлении танцовщицы всегда царил покой и уют, люди были внимательны и добры. Здесь можно найти постель и горячий ужин. Господин Хэлавир молод для главы такого важного и древнего рода, но очень добр. Он не станет упрекать ее в том, что она притащила в его дом чужую женщины с ребенком, почему-то Мейталь казалось, что будет именно так. А танец… она станцует ему лучший из своих танцев в следующий раз. Грань хочет отобрать у нее богиню, она не может позволить этому случиться.

Интуиция не подвела танцовщицу. Господин Хэлавир не стал задавать вопросов, распорядился выделить комнату и нагреть воды, а самая молодая его жена с молчаливого согласия богини взяла спящего ребенка. Глава древнего рода умел понимать без слов.

Когда дверь закрылась, Мейталь села на край широкой с пологом кровати и задала самый главный вопрос:

— Что с тобой случилось?

— Ты такая заботливая. Переполошила всех этих господ. У тебя будут из-за меня проблемы? Не стоило.

— Мне все равно, — танцовщица посмотрела богине в глаза. — Что он сделал с тобой? Если эта тварь осмелилась…

Женщина снова попыталась улыбнуться.

— Не надо так, Мей. Он не виноват. Он ведь, правда, на мне женился. Просто я была дурой. Так его любила, что лишилась рассудка. Мы слишком разные оказались, Мей. Его раздражали мои пациенты, живущие в нашем доме. Он пытался запретить мне лечить, предлагал просто пойти работать в больницу. Чтоб никаких чудес и спасений возле его дома. Я так не смогла. Он был колдуном, знаешь? Они творят волшебство каждый день, поэтому в настоящие чудеса не верят. Он любил меня, правда, любил. Только хотел, чтобы я была только его, стала одной из этих светских дам. Я так не умею. Пыталась, не смогла. Мне было бы проще жить, как дома, быть даже неединственной супругой. Только чтобы был Дом и сад. Чтобы каждый день его ждать, разогревать ужин. Он сказал, что не обязательно мне тратить время на глупости — достаточно нанять слуг… А потом я узнала, что у него есть другая женщина. Я все еще любила его и смогла смириться, только однажды предложила взять ее второй женой. Он разозлился, кричал, что вовсе ее не любит, а я ненормальная. Что нормальная жена в жизни бы такого не сказала. Тогда проснулась гордость. Я забрала ребенка, хлопнула дверью и не захотела возвращаться. В той стране все проще — подписала какие-то бумаги и перестала быть его женой. Но гордость от боли не лучшее лекарство. Бумаги не говорили, что можно больше его не любить… А потом мне захотелось домой. Дома не оказалось лучше.

— Любой рад приютить целительницу в своем доме. Тебе стоило только попросить.

Женщина посмотрела удивленно и равнодушно ответила:

— После того, как мы расстались, меня покинул дар. Я не могу никого исцелять, Мей.

Хотелось пообещать, что все непременно вернется, стоит только подождать. Но Мей давно узнала, как жестоки напрасные надежды. Когда-то она верила, что сможет вернуться домой.

— Знаешь, я ведь хотела сегодня отказаться от ребенка. Оставить спящую Шанарэ у какого-нибудь богатого дома. Поэтому заплатила за то заклинание колдуну. В Харите не принято бросать найденных у порога детей. Это много лучше, чем иметь дурную мать.

— Дети любят свою мать, какой бы она не была. У твоей дочери не дурная мать — у нее самая лучшая.

Мей погладила богиню по волосам, как некогда успокаивала младшую сестру. Ей хотелось бы забрать у нее эту тьму и горечь — тоску женщины по любимому мужчине, отчаяние целительницы, потерявшей дар. Это неправильно, она несет в этот мир смысл и свет и не должна так страдать. Почему добрые божества всегда такие беззащитные?

«Если бы я родилась мужчиной, то смогла бы тебя защитить. Я могу делать это и сейчас, но ты не захочешь», — мысли танцевали, ускользали далеко за горизонт.

Она ничего не сможет, богиня ведь знает, что она лишь танцовщица. На сколько бы старше не чувствовала себя Мей, любой скажет, что пятнадцатилетняя девчонка не сможет оберегать ребенка и взрослую женщину. Ребенку нужны тепло и родной дом. Ребенку нужен отец. Богине — тот, кто о ней позаботиться.

«Я найду тебе мужчину, который сможет тебя защищать. Который не посмеет обидеть», — пообещала Мей, а вслух произнесла:

— Господин Хэлавир добр, он не обидит ни тебя, ни твою дочь. Ты можешь остаться на несколько дней. Если потребуется, я оплачу расходы.

Женщина подняла голову и задала вопрос:

— Зачем ты все это делаешь, Мей? Я спасла тебе жизнь, но ты не обязана спасать меня вечно. Знаешь, ты гораздо сильнее, чем я.

Девочка, которую звали Чжан Мей, давно знала ответ.

— Я однажды сказала, что ты богиня. Богинь полагается защищать.

Белая лента танцевала в руках. Ослепительно белая лента. Ускользали солнечные лучи, и теплые блики свечей играли на полоске светлого шелка. Лента изгибалась, переливалась многослойным разноцветьем, завораживала своим совершенством.

Тянулся древний напев, поднимались выше женские голоса, все яростней играли музыканты. Мейталь кружила по залу. Музыка звала, манила, позволяла жить своей жизнью звенящим браслетам, тонким юбкам и пышным лентам и объединяла их.

Одобрительно перешептывались гости. Счастливый муж добродушно улыбался, а трехлетняя Шанарэ щурила от восторга лазуревые глаза, смеялась и хлопала в ладоши. Легко и светло становилось на душе от незамутненной детской радости, согревающей, как лучи солнца. Как будто она подарила ребенку не один из множества танцев, а редкую небесную птицу.

Самый прекрасный и чистый танец — свадебный. Светом и любовью полны глаза, замирает робкая вера в счастье, надежда на зарождение новой жизни. Танцевать на свадьбе — большая честь, удостаиваются ее лишь самые прекрасные и талантливые среди танцовщиц. Не каждая сможет подарить людям радость, разделить с ними праздник и сдержать горечь в улыбке. Никогда она не станцует на собственной свадьбе, никогда не наденет свадебного наряда и не повяжет белых лент, а та, кто все же решится, навсегда перестанет быть танцовщицей.

Мейталь танцевала. Маленькая девочка в глубине души улыбалась своей богине. Мягкая ее красота в обрамлении светлого свадебного наряда была спокойной и благостной. Улыбка богини стала лучшей наградой, как мечтательное выражение на лице Хэлавира и смех маленькой Шанэ.

«Будьте счастливы», — тихо прошептала на родном языке Чжан Мей, и слова утонули в торжественности напева.

Сегодня праздник, и только самые близкие пришли его разделить. Даже солнце, казалось, прониклось людской радостью и светило осторожно и ласково, без привычного жара.

«Я не смогла подарить тебе мечту, вернуть счастье. Поэтому мне пришлось придумать для тебя другое: легче, чем полет бабочки, невесомее, чем лунная дорожка по воде. Я подарю тебе покой, мужчину, который будет о тебе заботиться, любить и не посмеет обидеть. Он не будет задавать вопросов и заглядывать в прошлое. Надеюсь, для тебя это действительно станет счастьем».

Лента взвилась в последний раз и плавно скользнула вниз, Мейталь опустила руки и завершила танец. Благодарный взгляд богини намного важнее последовавших аплодисментов.

Танцовщица поклонилась хозяевам и гостям и покинула зал. Она вернется совсем скоро, только снимет торжественный наряд и полагающиеся статусу украшения. Зайдет в этот зал не приглашенной танцовщицей, а дорогой гостьей. Шанэ непременно спросит, зачем тете Мей нужны были все эти наряды и можно ли ей померить бусы. Думая об этом, Мей продолжала улыбаться. Чего грустить? Мир был светел, добр и пронизан теплым божественным светом. Впервые за минувшие годы она подумала, что именно здесь ее место и дом.

Наши помыслы и желания так иллюзорны.

— Что ты здесь делаешь? — окликнула ее вышедшая навстречу тень, исполненная гордости и уверенности в своей правоте. Мужчина считал, что весь мир подвластен его воле.

Глаза тени были надменны и холодны и принадлежали прошлому.

«Его не может здесь быть», — мысль помогла обрести решимость. Она не отдаст так просто то, что сумела сберечь, а созданное не даст разрушить. Он не имеет права здесь находиться.

— Это мне полагается спрашивать, какого демона ты здесь забыл, — резко отозвалась Мейталь с просыпающейся злостью.

Время для раздумий ему не требовалось, он знал, что ответить.

— Я пришел за своей женщиной. Я заберу ее с собой. Меня не интересует, что говорит крашенная девка-танцовщица.

«Мое. Ты не осмелишься даже прикоснуться», — хищно шептала тьма в глубине души и стремилась кинуться и показать зубы. Сейчас она едва ли от него отличалась, но это меньше всего ее волновало.

— Надо же, — приторно-сладко пропел голос. — Он пришел за своей женщиной. Как мило — сейчас разрыдаюсь. Она не вещь, чтобы ее можно было так просто забрать себе. Да и твоей собственностью она никогда не была. Или, как в древние времена, у нас появилось рабство?

Маг нахмурился, и огненный шар пролетел рядом с танцовщицей, едва не опалив щеку. Мейталь улыбалась.

— Я сказал тебе заткнуться. Я пришел за ней и собираюсь поговорить. Кто ты такая, чтобы мне мешать?

Проснувшаяся в душе темная тварь умела защищать свое и отвечать на вызовы. Чжан Мей позволила ей временно захватить власть. Она не даст ему снова сделать богиню несчастной.

— Долго же ты шел для безутешного супруга.

— Это не твое дело, — рявкнул маг. — Она собрала вещи, забрала ребенка и выбила из тварей-юристов развод. Я за нее волновался!

— Трогательно, — умились танцовщица, не переставая с вызовом улыбаться. — Так трогательно. Ты за нее волновался. Почему же тогда за три года не соизволил узнать, хотя бы где она и что с ней. Когда я встретила ее, она едва не умерла в придорожной канаве. Что за семейная жизнь у вас была, что целительница лишилась на время дара?

— Я не собираюсь слушать твои нотации, — холодно отрезал мужчина. — Хотя… кажется, я тебя вспоминаю. Ты то отродье, которое она спасла в пустыне? Я сразу говорил, что нужно тебя добить…

Чжан Мей впервые подумала, как легко и приятно будет применить ловкость и скорость танцовщиц для убийства. Накинуть ему на шею белую ленту, а потом долго с наслаждением затягивать, слушая предсмертные хрипы. Как будто музыка…

Мей испугалась собственных мыслей и темную тварь внутри постаралась прогнать.

— Может, я не имею право судить, но одно знаю точно. Она счастлива без тебя. Я не позволю тебе это разрушить. У нее теперь другой муж.

Она не думала в тот момент, сможет ли танцовщица противостоять магу.

— Как чудесно ты все устроила. Если ты, узкоглазая кошка, не сгинешь с моего пути, то пожалеешь. Ты плохо слышишь? Раз. Два…

На «три» Чжан Мей увернулась от заклинания и прыгнула, сумела все-таки достать врага.

— Дрянь, — выругался мужчина, недоуменно потирая разбитую губу. И только сейчас танцовщица поняла, что его стороны это была даже не демонстрация силы, а просто желание напугать.

Она ничего не сможет противопоставить боевому магу. Отчаяние и злость сделали свое дело — от новой силовой волны, раскрошившей камни под ногами, она увернулась. Но чужеземная богиня риска Тайлин едва ли в следующий раз явит свое расположение.

Когда ее швырнуло о землю, Мей показалось, что из легких выбили воздух и переломали ребра. Голова раскалывалась на части, перед глазами появлялась и исчезала мутная пелена. Краем сознания она слышала, как жалобно задребезжали причудливые витражи в двери, рассыпались разноцветьем осколков. Она словно стала этими осколками.

Чжан Мей попыталась встать, опираясь на стену, и гордо поднять голову. Единственное, что вышло — не упасть, поддавшись слабости.

— Ты не понимаешь с первого раза? — снисходительно поинтересовался маг. — Мне повторить?

— Попробуй, — хрипло произнесла Мейталь, сумев овладеть непослушным голосом.

Сейчас смерть сорвется с его ладоней и все закончится. Чжан Мей с улыбкой шагнула ей навстречу. Умирать теперь было совсем не страшно — она уже умирала, а в этот раз уйдет, защищая богиню. Смерть не менее достойная, чем предыдущая. Как говорит древняя книга: нет такой ошибки, которой не искупить правильной смерти.

— Разве это достойно поднимать руку на слабую женщину? — от удивления Мейталь закрыла и снова открыла глаза. — Что позволило вам громить мой дом и нападать на гостей?

Голос главы дома был исполнен твердости и осознания своей силы, он мягко укутывал, обещал защиту и позволял на время совладать с болью. Спокойный и торжественный в свадебном наряде, Хэлавир напоминал бога. Все будет хорошо. Добрые боги всегда побеждают злых.

— Прошу меня извинить, — светски улыбнулся маг, выражая неискреннее сожаление. — Я хотел только встретиться со своей женой и ребенком. Ваша «гостья» дурно воспитана и кинулась на меня, словно дикая кошка. Мне пришлось защищаться. Разбитые стекла я, несомненно, оплачу, как и расходы на новую дверь.

— Видимо, произошло недоразумение, но впредь прошу вас быть осторожней с моими гостями. У нас боевая магия не принята в качестве средства для ведения споров.

— Я постараюсь учесть ваш совет.

— Рад, что мы смогли найти общий язык. А теперь мне хотелось бы знать, что вы хотели от моей жены и моего ребенка?

Маг печально вздохнул, беспомощно пожал плечами и улыбаться перестал.

— Все-таки мы не сможем договориться.

— В этом я с вами соглашусь, — кивнул Хэлавир и вытащил из-за пояса фамильную саблю. А маг… Мей показалось, что клинок он достал прямо из воздуха.

Оружие двигалось в их руках с грацией и скоростью лучших танцовщиц, клинки скрещивались, резко разрубали воздух. Движения походили на ритм какого-то диковинного танца. Этот короткий бой был исполнен мужества — Чжан Мей любовалась.

Харитцы странный народ, но споры привыкли решать правильно — в поединках. Мей нравился этот обычай, ее предки тоже думали так. Силы выглядели равными, но танцовщица чувствовала, кто должен одержать победу. Первый мужчина богини отчаян, напорист и быстр — хорошие задатки для бойца и мужа, но второй… Про недолгую службу Хэлавира в составе пограничных отрядов до сих пор рассказывают легенды. Уйдя в отставку, он не забросил тренировки и сам стал учить своих сыновей. Варед с братом соперничали между собой, но превзойти отца уже не пытались. Лишь по-юношески непримиримый Марек не оставлял попыток.

Хэлавир победит, тьма отступит перед его доблестью и все закончится.

Так бывает в сказках и легендах. В смутных тенях сказок ее родины или пахнущих солнцем и пряностями харитских легендах.

В жизни редко играют честно.

Магу приелась игра в древнюю честь, и следующий удар он не стал отражать клинком.

Несмотря на все страхи Мей, хозяин дома поднялся, выругался, сплюнул выбитые зубы и оскалился оставшимися так, будто преимущество осталось за ним.

Чжан Мей слышала про диковинную магию, которой может овладеть каждый харитец, но никогда в нее не верила. Когда Хэлавир третье заклинание отбил саблей, она начала сомневаться.

— Знаменитые харитские фокусы, да? — засмеялся маг. — Жаль, что не хватит их надолго.

Старшие сыновья мужчины с ненавистью смотрели на чужака. Как смеет какой-то чужак оскорблять их родину и отца? Хэлавир покачал головой — это был его бой.

«Он проиграет», — вдруг подумала Мей, и от этой мысли кровь снова стала подступать к горлу, стало трудно дышать.

«Он храбрый, надежный и сильный. Он всегда будет защищать ее любой ценой — в этот раз я не ошиблась. Но сегодня он проиграет».

Заклинание загорелось ярким серебряным клубком, раскинулось паутиной. Хэлавир не успел предупредить удар, его поволокло назад и с силой откинуло в сторону. Кашляя и опираясь на руку старшего сына, Хэлавир сумел встать. И в этот момент Чжан Мей поняла, что сейчас ему еще хуже, чем пришлось ей.

«Он не выдержит. Никто не выдержал бы еще одного удара. Он умрет и тогда все закончится».

Темная пелена подкралась неслышно и звала слабеющее сознание уйти следом.

Мейталь не видела, когда она появилась — должно быть вышла на шум драки или разбившихся стекол. Шанэ нерешительно выглянула из-за маминой юбки.

— Дорогой, — обеспокоено позвала женщина и только потом заметила, кто стоит напротив ее мужа. На мгновение она застыла, взгляд ее скользнул по ранам Хэлавира и задержался на Мей, едва стоявшей на ногах. Карие глаза стали еще темнее, в них появился непривычный холод, металл отточенной ярости.

Женщина решительно шагнула вперед, ветер развевал длинные волосы, пышные юбки свадебного наряда и белые ленты на тонких запястьях. Чжан Мей почувствовала, как сгустилась в воздухе грозная древняя сила. Целительницы даруют жизнь, но никто не задумывается, а могут ли они ее отбирать. Если Хэлавир лишь внушал уважение к неведомой мощи Хариты, то женщина стала ее воплощением. «Иногда великие драконы спускаются с Небес, обращают взгляд свой на землю, и тогда никто не в силах скрыться от их гнева». Она не напоминала богиню сейчас — она ей была.

«Я знала. Я всегда знала, что она такая». Хэлавир был лишь хранителем и защитником. Это она грозное доброе божество.

— Уходи, — властно приказала богиня. — Он мой муж. Мне не о чем с тобой говорить.

Маг был не из тех, кто боится богов или верит в них.

— Мне все равно, с кем ты спишь, милая. Я пришел не за тобой. Я пришел забрать своего ребенка.

Шанарэ как раз решилась выглянуть из-за маминой юбки и кинулась к раненному Хэлавиру.

— Папа, папочка! Тебе больно?

Мужчина пристально смотрел на лазоревые глаза и непривычно светлую для харитского ребенка кожу девочки, а потом понял. Но свою догадку не успел озвучить.

— Почему ты обидел папу? — со взрослой строгостью спросила Шанэ, тщательно копируя недавний тон богини. Папу она любила очень сильно и, как мама, собиралась его защищать. Чужак, который обидел папу и тетю Мей, ей не нравился.

— Я… я не буду больше, — севшим голосом ответил мужчина, похожий сейчас на провинившегося ребенка.

— Ты уверен, что ребенок когда-нибудь был твоим? — равнодушно докончила богиня и подошла к мужу. Всем своим видом давая понять, что ничего, кроме исцеления его ран, ее больше не заботит. Богини умеют быть жестокими.

Чжан Мей видела, как скрылась за домами потерянная фигура мага, слышала, как что-то спрашивала у мамы без меры любопытная Шанарэ, а потом тьма забрала ее с собой.

— Знаешь, Мей, у меня была мечта, — богиня сидела на краю ее кровати, и Чжан Мей показалось, что вернулось прошлое. Разве что наивным ребенком в чужом мире она давно перестала быть.

Женщина сейчас напоминала обыкновенного уставшего человека, а не грозную богиню. Взгляд отстраненный, почти потухший, морщинки в уголках опущенных губ.

«Ты победила, но не рада своей победе», — вдруг поняла Мей.

— Я мечтала, чтобы он любил меня вечно. Сейчас это кажется глупым, но тогда я верила.

— Это не глупо.

— Боги порой буквально понимают наши мечты. Он все еще меня любит.

— Да какая это любовь, если он обращается с тобой, как с вещью? — возразила Чжан Мей.

Ее учили, что любовь — это преклонение, сложный ритуал, желание заботиться и защищать, приносить радость. Любовь — чудо более хрупкое, чем капля росы, упавшая на тонкие лепестки цветка. Разве, причиняя боль, можно сберечь?

— Это тоже любовь, Мей. Любовь как потребность, желание обладать, зависимость. Такой она тоже бывает, пожалуй, чаще. Скажу тебе вещь еще более чудовищную, после которой ты можешь от меня отвернуться и оказаться правой. Я все это время, купаясь в вашем внимании, любви и заботе, мечтала, чтобы он за мной вернулся. В один прекрасный день просто вломился в дверь. Если бы он пришел вчера, я бы кинулась к нему на шею, предала вас и пошла, куда он захочет. Чтобы просто быть с ним рядом.

— Почему же ты сказала ему уйти? — неуверенно спросила Мей. — Это ведь была твоя мечта.

— Он опоздал. Иногда это случается даже с самыми мудрыми и сильными. Я осталась, потому что решила его забыть, не могла так просто разрушить все то, что вы мне дали. Вы были так заботливы со мной. Так странно. Я ведь, кажется, ничем подобное не заслужила.

— Ты любишь Хэлавира? — спросила Чжан Мей. Запоздалый ужас и чувство вины стали горьким ядом. Она построила для богини счастье и ни разу не поинтересовалась, нравится ли оно ей. Посадила птицу в золоченную клетку. Даже не спросила, чего она хочет. Как она могла быть такой эгоисткой?

Богиня, словно прочитав ее мысли, рассмеялась. Смех вышел живым, почти настоящим.

— Глупая, — как ребенка ее погладили по голове. — Неужели ты решила, что в чем-то виновата? Нет, Мей, это ты — божество посланное мне из другого мира, сколько бы ни говорила обратное… Если бы не ты, я бы тогда умерла, и неизвестно, что случилось бы с Шанарэ. Ты показала мне, что всегда есть ради чего жить. А мой муж… Я люблю его улыбку, люблю его мудрость и доброту и хочу подарить ему ребенка. Только любовь это другая. Знаешь, когда пламя прогорает, остаются угли, которые все равно могут согреть. Я счастлива, Мей, если это для тебя так важно.

«Я никогда не смогу понять ее до конца».

Глаза женщины лучились тем же мягким светом, что и в момент их встречи, но Чжан Мей научилась чувствовать затаенную на дне грусть.

— Если ты счастлива, то почему грустишь?

— Людям свойственно грустить, когда разбиваются их мечты, становится ясно, что были они недостижимыми и глупыми. Это больно: осознавать, что добровольно отказалась от того, чего всегда хотела. Что выросла из этого и не дождалась. Так странно. Ведь оно же рядом — счастье полное радости и покоя, стоит только протянуть руку. А тебе жаль другого — несбывшегося, разбитого.

Чжан Мей молчала. Ее мечты были близки и далеки одновременно, подобны птицам. Она хотела сделать богиню счастливой, обрести дом и танцевать. Вторая мечта была недостижима, оставалась лишь мечтой о доме, которого никогда не будет. Но, чтобы она делала, если бы все мечты исполнялись? Тогда не о чем стало бы мечтать. Поэтому девушка могла только разделять чужую грусть.

— У меня есть одна просьба. Можешь меня за нее презирать. Она глупа и эгоистична. Будь я такой сильной, какой ты меня считаешь, то не стала бы просить. Ты столько для меня сделала… Если сможешь, больше не приходи.

«Когда отказываешься от мечты, самое страшное — каждый день видеть человека, который это понял, и смотреть ему в глаза», — донеслось непроизнесенное вслух.

— Я сделаю все, как ты захочешь, — сказала Чжан Мей и закрыла за собой дверь.

Мейталь танцевала. Как не танцевала, наверное, никогда прежде и не сможет танцевать потом. Память возрождалась и сгорала в стремительном вихре, погребальным костром догорала в глазах. Сегодня, не на церемонии похорон, а глядя в глаза ее родных, она навсегда прощалась с прошлым.

Богиня ушла. Только не в туманную бездну, а прямиком на Небеса и грустить по ней не стоит. Ее жизнь была исполнена добра и света, смерть ничего не смогла изменить.

Хэлавир стал теперь старше и еще мудрее, в рыжих волосах можно найти серебристые нити седины. Много забот у главы великого дома.

Шанарэ, некогда смеявшаяся и хлопавшая в ладоши, теперь выглядит серьезной и не по годам ответственной. Ведь она старшая, а о младшей надо заботиться и защищать. Она до невозможности похожа на отца и совсем немного на мать. Синие глаза лучатся спокойным светом — ей, несомненно, перешел дар утешать и исцелять. Принесет ли он ей счастье? Да и саму Мейталь сможет ли она вспомнить?

У второй дочери богини, которую она так мечтала подарить мужу, с серьезной сестрой на первый взгляд ничего общего. Смуглая кожа, фамильная хэлавировская рыжина и огонь танцовщицы в карих глазах. Если Шанэ — луна и звездное небо, то Дина — солнце и ветер.

«Я не стану делать из тебя танцовщицу», — решила Мейталь, глава храмовых танцовщиц, позабывшая отчий дом. — «Ты ее дочь и не обретешь от этого счастья. Ради одной мечты тебе придется разбить другие. Я не повторю прошлых ошибок».

— Как тебя зовут? — спросила Мейталь, заранее зная ответ.

— Динара Хэлавир, — гордо ответила девочка и тут же обернулась к сестре и отцу. Вдруг она чем-то оскорбила сиятельную госпожу.

— Ты не станешь танцовщицей, Динара Хэлавир, — ровным голосом сказала Мейталь. — Я просто буду учить тебя танцевать.

Охотник и ведьма

Охотник не может иметь ни души, ни сердца, ни чувств…А иначе он навсегда перестает быть Охотником

Охотник шел по следу, как королевская гончая, загоняющая лисицу. Он почувствовал чужую Силу и тихо выругался сквозь стиснутые зубы. Яркая зелень следов, оставленных сильной, запоминающейся, зачаровывающей колдовской аурой. Ведьма! Еще одно богопротивное создание на его пути. Что ж, ей не долго осталось совершать свои мерзости. Скоро он придет за ней, и лес, спасавший ее от расплаты, не уже сможет ее укрыть. Никто еще не уходил от его возмездия, и эта проклятая ведьма не станет исключением!

Охотник не верил ни в языческих богов, ни в единого бога, служители которого дали ему благословенье «на борьбу с богопротивными тварями, оскверняющими этот мир». Он доверял лишь себе, острому стальному клинку, ни разу не подводившему его, и ненависти, живущей в его сердце и душе. Еще он верил в удачу, без которой была бы немыслима Охота на гнусных порождений мрака, от которых он очистит этот мир раз и навсегда.

Он никуда не спешил, ступая по шуршащему ковру из осенних листьев. Все же этот лес был красив в пору своего увядания той хрупкой последней красотой, заставляющей даже сердце Охотника, холодное как северные ветра в разгар зимы, биться чаще в глупой бессмысленной надежде.

Лесные тропы соединились в довольно широкую наезженную дорогу, значит, скоро появятся избы какого-то из многочисленных варасских селений, хаотично разбросанных по всему королевству. Там он и разузнает все про живущую в лесу ведьму. Эти твари, конечно, очень скрытны, но все равно им иногда приходится выходить к людям и зарабатывать своим бесовским промыслом — «помогать» людям. В этом их слабость, а вот Охотнику не положено иметь слабостей, как, впрочем, и чувств, за которые может зацепиться ведьма.

Охотнику повезло, что он счел хорошим предзнаменованием. Не доезжая села, он встретил селянина, правящего худой замороченной клячей и задал интересующий его вопрос:

— Скажи мне: есть ли в ваших краях порождение тьмы, богопротивная ведьма?

— Нету, откуда ж ей взяться то в краях наших дальних?

«Ложь!» — кричали обостренные чувства Охотника. Но в тоже время он знал, что крестьянин не лжет, он просто уклончиво уходит от ответа. Надо только верно задать вопрос, а в этом он всегда был мастером, или как следует припугнуть селянина, погрозив Инквизицией и королем.

— С лесными травками никто не знается? Я б хотел прикупить кое-каких кореньев для лекарства.

— Вона что, — просветленно произнес селянин. — Так тебе к ведунье нашей надо, Дарине.

— А говоришь ведьм нет, — Охотник с трудом изобразил на лице подобие добродушной улыбки.

— Так Даринушка наша не ведьма, я ж говорю: ведунья она. Бабам рожать помогает, детей лечит, травками лечебными торгуют, да и берет за свой труд недорого. Не то, что в городских знахарских лавках, где за лист крапивный, да лопухи сдерут денег, как за камни самоцветные. Еще она нас грешных от упырей, да нежити лесной оберегает. Дай бог ей здоровья да долголетия, не знаю, как жили бы мы без ней.

Охотник холодно усмехнулся, но промолчал. Просить здоровья у бога для ведьмы! Они так скоро молиться на нее начнут и храмы воздвигать! Меняются люди, раньше ведьм в один голос проклинали и до костра без его помощи дотаскивали, а сейчас… Но Охоту никто не отменял, поэтому он спросил:

— Как найти мне эту вашу ведунью?

— Видишь вон ту тропинку? — крепкая мозолистая рука труженика полей указала на чуть заметную дорожку, уходящую в самую чащу. — Ты по ней дойдешь до ручья, а там до избушки ее дойдешь. Не заблудишься, изба у ней приметная. Как придешь, благодарность ей от меня передай, скажи, что дочурке младшенькой Евсеевой настойка целебная помогла, бегает еще бодрее прежнего, бесенок маленький.

Охотник еще пару минут постоял, прислушиваясь, а потом пошел, но не предложенной словоохотливым селянином тропинкой, а обходным путем. Какой Охотник пойдет прямой дорогой к логову ведьмы? Всегда есть другие пути, пускай и более длинные, но так больше вероятность застать ведьму врасплох, пока она не успела почувствовать его прихода.

Петляя по лесу, по лишь ему видимым следам чуждой ауры, Охотник внезапно почувствовал скрытую опасность. Это была не ведьма — их присутствие всегда ощущается по-другому. Оно таилось, следя за каждым его шагом, выжидая. Что-то совершенно незнакомое и опасное, вечно голодное и жаждущее человеческой крови. Кто-то избрал его, Охотника, предметом своей охоты. Он напрягся, достал из ножен клинок из гномьей стали и зарядил арбалет, готовясь к обороне от незримой опасности.

Из тени вышла девушка, красивая, с роскошными пепельно-русыми волосами и стройной фигуркой, не обделенная природными прелестями. Обычная заблудившаяся сельская девка, пошедшая по грибы, а он уже начал паниковать, наверное, близость к логову ведьмы просто сбила его чутье. Но опускать арбалет ему почему-то не хотелось, будто что-то предостерегало от этого.

— Ты не выведешь меня в село, путник, а то я пошла с подругами гулять да заплутала, — голосок у нее был обаятельный, спокойный, умиротворяющий.

И чего он так разнервничался? Совсем нервы ни к черту стали. Точно, потерявшаяся селянка из той захудалой деревеньки. Вон даже взгляд перед незнакомым мужчиной потупила.

— Как зовут тебя, красавица?

— Марой кличут, путник. Так отведешь? — она растянула губы в обворожительной улыбке и подняла глаза. Черные, как беззвездная ночь, таинственные, завораживающие, вот только в них горел огонь не молодости, а Смерти.

Первая стрела из арбалета, угодила девушке прямо в сердце, но ничуть ее не побеспокоила. Она лишь хищно оскалилась изменившимися чертами лица и процедила сквозь ряд острых как бритва клыков:

— Почему ж так не вежливо к девушке, Маркел?

Охотник вздрогнул от звука собственного имени, как от удара, выпуская еще одну стрелу.

— Думаешь, что сможешь убить меня из своего жалкого оружия? Не думала, что знаменитые Охотники на ведьм так наивны, — она приблизилась на расстояния одного прыжка, выпустив длинные смертоносные когти.

Реакции и движения Охотника были обострены, но все равно через полчаса напряженной схватки он упустил один из ударов. И когти вскользь полоснули по плечу, оставили кровавый след и принесли ему давно забытое чувство боли. А тварь даже не поморщилась от нанесенных ей ран и выпущенных стрел. Она их просто не заметила.

Он побежал, вкладывая в бег всю свою угасающую силу. Зачем бежать, когда тварь движется гораздо быстрее? На секунду позже или раньше, какая ему теперь разница? Но ноги несли его со всей прытью, на которую был способен человек, повинуясь лишь одному желанию — жить.

Мара не ускоряла своих нечеловечески грациозных и опасных движений, следуя за раненым Охотником. Зачем ей было тратить на это силы? Скоро он выдохнется, и она выпьет его жизнь по капле вместе с его Силой. Он был редкой и ценной добычей, она выслеживала его уже три месяца. А сейчас ей хотелось немного поиграть.

Охотник слишком устал и измотался, чтобы заметить выступающую из земли корягу, и его нога предательски подвернулась, а тело упало в один из многочисленных капканов, которые селяне расставляли на лесных хищников. Последним его воспоминанием стал запах ароматных трав, устилавших дно ямы.

* * *

— Пей, — произнес строгий настойчивый женский голос, в рот полилась жгучая, отвратительная на вкус жидкость.

Охотник попытался открыть глаза, но тут же закрыл их. Ибо даже его крепкие когда-то нервы не могли выдержать подобного. Темно-русые кудрявые волосы лежали непослушной волной на плечах, спускаясь до талии, а в карих глазах играли такие до боли знакомые огоньки. Хотя чутье Охотника еще не пробудилось, он безошибочно определил, что она была ведьмой. Богомерзким созданием, недостойным жизни, той, которую он всегда ненавидел. Той, которую он собирался убить. Вот только глаза ее не были полны ненависти и злости, в них не было и тени тьмы и зла. Они были другие: сострадающие, жалостливые, волнующие, волшебные, полными яркой и многогранной Жизни.

Никогда не смотри в глаза ведьме. В них ее Сила и Власть. Никогда не верь ее взгляду, он зачаровывает и обвораживает, заставляя тебя поверить в то, что она несет в мир что-то кроме зла и тьмы. Ты не должен подчиниться ее колдовскому взгляду. Ее глаза лгут, обнажая твою душу, ища в твоей душе человеческие чувства и слабости.

— Уходи! Оставь меня, порождение мрака, — эти слова были едва слышны из-за хриплого, дрожащего голоса. Они дались ему с огромным трудом, а попытка приподняться не удалась из-за колющей, пронзающей до костей боли в плече.

— Ты ранен, и я не уйду.

— Да какое тебе дело до меня?! Почему ты не оставила меня умирать?

— Потому что я не могла позволить умереть живому существу.

— Я поклялся убивать таких как ты. И сделаю это, как только представиться возможность.

— Чем же тебе так не угодили ведьмы? — в ее голосе проскользнула обычное женское любопытство.

— Они несут в мир зло и тьму, оскверняя его своим присутствием.

— Разве в мире без ведьм нет несправедливости и зла? Почему ты решил, что убийством можно исправить этот мир? Кто дал тебе право решать, кто достоин жизни, а кто нет? — ее лицо изменилось от негодования, не утратив при этом своей красоты.

Она тоже так говорила, с той же обидой и негодованием. Гордая, независимая, обворожительная. Та, первая и единственная ведьма, которую он отпустил, потому что так и не смог убить. Он ведь и вправду поверил в ее слова, пока не узнал, что через месяц ее сожгли на костре. Это было слишком давно и совсем не с ним. Затянулась от чего-то ноющая рана в груди. Давно умер тот беспечный юнец, преступивший законы Охоты. А на его месте появился другой, Охотник. Бесстрастный, беспощадный, ненавидящий.

— Я Охотник и я в праве решать.

— Ты…, - она была слишком удивлена, чтобы это скрывать. — Но с твоей Силой… Как ты мог им стать? Кто погиб у тебя от рук ведьмы, чтобы ты стал таким? Любимая? Мать? Жена? Сестра? Дочь?

Никогда не заговаривай с ведьмой. Она опутывает тебя вереницей слов, заманивая тебя в свои колдовские игры. Она с такой же легкостью управляется со словами, как и с заклинаниями. Не слушай ее лживых слов, борись с их колдовской притягательностью, пока ты еще можешь это сделать. Пока они не затмили твой разум, не покорили волю, не заставили утратить хладнокровие, без которого ты не сможешь убить эту тварь.

— Не твое дело, ведьма! — зло произнес он, прежде чем снова провалится волну забытья.

Охотник не мог сказать, сколько он пролежал в полубредовом состоянии. Пару дней, неделю, месяц, а может и целую вечность. Периодически он просыпался оттого, что ведьма поила его очередным своим отвратительным зельем, но противиться этому у него просто не было сил. Иногда он уставшим зрением видел, как колдунья варит свои снадобья. Порой она уходила, но вскоре возвращалась с охапками ароматных трав или странноватых на вид кореньев. Пару раз он слышал людские голоса, принадлежащие, видимо, селянам, пришедших к ведьме за советом. Как будто она может что-то хорошее посоветовать! А еще она больше не пыталась заговорить с ним. На тихие проклятья Охотника, изредка процеживаемые сквозь зубы, чародейка тоже не обращала никакого внимания. Просто временами эта проклятая ведьма (чтоб ей к мракобесам провалиться!) садилась напротив него и смотрела, глядела ему прямо в глаза. Вот за этот взгляд Охотник больше всего ее ненавидел и был готов убить, наплевав на собственную беспомощность и невозможность даже подняться с лежанки без приступа боли.

Зачем она смотрит на него так? Что пытается найти в его глазах кроме ненависти и боли? Зачем она издевается над ним, пытаясь пролезть в душу, которая мертва для чувств и эмоций уже слишком долго? Взгляд у нее не обычный, а особенный — ведьминский. Такой ни с чем не спутаешь, от него не укроешься за опущенными веками. Он пронзает, околдовывает, зовет в далекие звездные дали, в лес, где луна играет в кронах высоких деревьев, в небо, где птицы парят над пиками скал, не боясь их острых смертоносных вершин. Туда, где играет всеми красками многогранная Жизнь, удивляя взгляд своим величием и красотой. Хочется верить этим карим с огоньком глазам, раствориться в них, вызывать задорную улыбку на задумчивом лице, растрепать по ветру озорные кудри…

«Ты Охотник! Пусть раненый, плененный, но Охотник! Хранящий мир от порождений зла!» — голос разума кричал, но он слишком устал, и отчего-то ему не хотелось его слушать. Вот когда он сможет встать, или хотя бы держать в руках оружие, тогда он разберется с этой поганой ведьмой, а пока…Все равно он ничего не может сделать.

* * *

Долгожданный день, когда ему, наконец, стало лучше, пришел. Его мучительница, кареглазая ведьма, естественно, оказалась рядом, испортив своим присутствием всю радость от ощущения, что он может подняться без приступов боли. Еще и издевалась над ним, предложив подняться с постели, опираясь на предложенную ей вместо костыля палку. Садистка! Он категорически отказался, заявив:

— Я и сам в состоянии встать на ноги без твоей назойливой помощи, ведьма!

Первое движение он совершил уверенно, с гордо поднятой головой, как и подобает Охотнику. А вот со вторым, решающим шагом ноги подвели, предательски подкосившись. Если б не эта наглая, вездесущая чародейка, подхватившая его под руки, то он бы уже растянулся на деревянном полу избы, переломав начавшиеся срастаться кости.

— Глупый и излишне самоуверенный, — без тени враждебности заметила ведьма, снова предложив ему опереться на костыль.

В этот раз Охотник все же согласился, помянув про себя свою «доброжелательницу» парой нелестных слов.

Он почти забыл, как же это хорошо: ходить. Пускай, опираясь на палку, но все же самостоятельно передвигать ногами! А не лежать в бредовом забытьи, не в силах подняться. Выйти из надоевшей избы на по-зимнему холодный свежий осенний воздух, посмотреть, как падают, кружась в причудливом танце, первые снежинки. Как накрывают они белоснежным покрывалом лес, догорающий огненным костром опавших листьев. Усыпляют не надолго, пока весна не коснется сугробов теплыми лучами солнца, пробуждая его ото сна.

Улыбка, давно позабытая этим вечно хмурым человеком, озарила его лицо, изменив его почти до неузнаваемости. Светлые волосы чуть ниже плеч не казались больше выцветшими и серыми. Голубые с едва заметно проступающей зеленью глаза не источали ненависти и холода, пронизывающего кожу от одного только взгляда. Сам он стал другим: мужественным, величественным, задумчивым. Но это лишь на краткий миг.

Окрик ведьмы вернул его к действительности:

— Не стой на морозе, замерзнешь!

— Ну, замерзну, тебе-то какое дело?! — он вспылил. Ненавистная ведьма не должна была видеть его таким.

Никогда не показывай ведьме своих слабостей. У тебя их просто нет. Они погребены под осколками эмоций, мечтаний и ненужных чувств. Ты Охотник, несущий лишь Смерть и ненависть. Ты не можешь и не должен быть другим. Ты сам давно избрал этот путь, и с него нет возврата.

В дом он, несмотря на злость, зашел, потому что на дворе была поздняя осень, почти перешедшая в зиму. И холод хищной змеей проникал под тонкую ткань рубашки, да и неокрепшие еще после болезни ноги требовали передышки. Интересно, куда ведьма задевала его оружие и кожаную куртку?

— Печку затопить сможешь? — спросила ведьма, накидывая на плечи теплую куртку.

— Смогу, — Охотник ответил без каких-либо эмоций и интонаций, просто холодно поставил ее в известность.

— Я сейчас за водой, а ты пока печку протопи. Можешь, конечно, сбежать, но я бы тебе не советовала — пропадешь. Лес тебе почти незнакомый. Время холодное, замерзнешь, пока дойдешь до людей. Да и волкам в лесу тоже кушать хочется, мара своей добычи вряд ли упустит. Ты слаб слишком, чтобы с ней тягаться, а в мои владения она побоится соваться, — и она ушла, прихлопнув за собой дверь.

Охотник осторожно приподнялся с лавки и, подбросив дров, начал растапливать печку, взяв огонька от свечки, освещавшей просторные комнаты. Он хотел скорее покинуть это место, но не был глуп и прекрасно понимал, что ведьма была права: не продержится он, еще больной и слабый, в лесу и пары часов. Будь он даже опытным Охотником.

Ведьму встретила теплая, хорошо протопленная изба и мрачный взгляд подопечного.

— А ты еще здесь? — удивилась она. — Я то рассчитывала, что ты предпочтешь мне общество голодных волков и красавицы мары.

Охотник промолчал, не удостоив ее ответом.

— Ты всегда такой молчаливый или только со мной не желаешь разговаривать? Кстати, у тебя имя есть или мне к тебе на «ты» обращаться?

Тишина снова послужила ей ответом. Ведьма оставила бесполезное занятие разговорить угрюмого как горные перевалы Охотника и принялась за приготовление ужина. Готовила она изумительно, уже через час от печки стали раздаваться ароматные запахи, дразнящие его внезапно проснувшийся аппетит. А принятая с подозрением похлебка оказалась просто восхитительна.

— Маркел, — вымолвил он после часа молчания, потому что тишина давила, и хотелось поговорить, хотя бы с ненавистной ведьмой.

— Дарина. Устанавливаем перемирье, пока ты не окрепнешь и встанешь на ноги, чтобы меня убить? — усмехнулась она.

— Да. Но это лишь отсрочит твою смерть.

— А ты считаешь, что так легко сможешь убить меня, Маркел? — ответила ведьма с ехидной улыбкой.

— Ты не боишься Смерти? — изумился Охотник.

— Все мы смертны, даже ты, Охотник, — философски изрекла она.

— Что ты знаешь о той твари, которая напала на меня?

— Это была мара. Разве ты о них никогда не слышал?

— Нет.

— Странно для Охотника. Значит, тебе просто повезло, что ты раньше их не встречал. Мары — это нечто среднее между нежитью и демонами. Крестьяне называют их злыми духами Смерти. В чем-то они правы — мара всегда несет с собой смерть, для того, кто ее встретит. Они могут принимать людской облик, предпочитая воплощаться в молодую красивую девушку. Никогда не заговаривай с марой, их голос очаровывает сильнее, чем пение русалок и сирен. Мару нельзя убить обычным оружием, потому что они уже неживые. Они одиночки и никогда не охотятся вместе, потому что тогда их чары слабеют, выявляя истинную сущность. Одного они не могут изменить, меняя облик — черных, беспросветных глаз, в которых слишком ярко горит огонь Смерти. Чтобы существовать, им необходима Жизнь, они выпивают ее по капле, пронзая жертву когтями, яд в которых ослабляет и лишает сил. Но обычной человеческой жизни им мало, им нужна Сила. Настоящая, колдовская, волшебная, чужая, но такая желанная. Ее то мара и ищет, выслеживая тех, кто ей обладает. Неделями, месяцами, годами, идя на огромный риск, потому что единственное, что может ее убить — это заклинание, которое может произнести даже самый бездарный и слабый маг. Только захочет ли он это сделать?

— Что ей тогда понадобилось от меня? Я не обладаю этой проклятой чародейской Силой!

— Ты так в этом уверен? Судя по всему, мара выслеживала тебя на протяжении нескольких месяцев, так как в моих лесах она до этого не появлялась. Зачем ты ей, если ты всего на всего обычный человек?

— Это уже лучше тебе знать, ведьма!

Начатый было разговор на этом и закончился. Но он все же сломал стену безмолвия между молчаливым Охотником и острой на язык ведьмой. Через день разговоры возобновились с тем же увлечением. Чем еще заняться двум людям, пусть и нелюбящим друг друга до зубного скрежета, когда за окном тихо подступает зима, принося завывания пронизывающих северных ветров, хлопья кружащегося над землей снега и мрачную песнь голодных волков? Они на удивление быстро нашли интересные им темы, которые не касались ни Охоты, ни колдовства. Разговоры всегда заканчивались долгими словесными перепалками, которые воспринимались как забавное развлечение и вошли в привычку.

Как-то раз хитро ухмыляющаяся ведьма вручила озадаченному Охотнику топор, заявив, что не чего ему просто так проедать запасы, мог бы и дров нарубить. Он, конечно, упирался, заявляя, что порождение мрака, имя которому Дарина, просто над ним издевается, желая его скорейшей кончины, но топор взял и, опираясь на палку, отправился за дровами.

* * *

Солнце еще только поднялось из-за горизонта и коснулось своими лучами спящего снежного леса, когда Охотник открыл глаза и сел на край лежанки. В эту ночь я спал плохо и почти не сомкнул глаз. Мысли хороводом бродили в голове, когда я неслышно, стараясь не шуметь, привстал, взял стоящую у печки сумку со скудным имуществом и почти дошел до выхода, а затем вернулся назад.

Ведьма спала, укутавшись в теплое козье одеяло. Темные каштановые кудри в беспорядке разметались по примятой подушке, обрамляя лицо хозяйки озорными завитками, колдовские карие глаза скрывались за длинными черными ресницами и закрытыми сном веками. Я все время старался избегать ее взгляда, опасаясь попасть под его влияние, но запомнил их удивительный цвет: ее глаза были ореховыми, оттенка горького миндаля, который въедался в душу и оставался там навеки. Я любовался ее лицом, таким неправильным по канонам красоты, принятым в Варасске, но чарующим, завораживающим своими загадочными чертами. Пока она спала, я мог любоваться без опаски нарваться на острый язычок ведьмы.

Тонкая жилка на шее едва заметно пульсировала. Одно движение острым стальным клинком, зажатым в руке, и ее жизнь прекратиться уже навсегда, потому что против холодной стали у горла не спасет никакая магия. Смерть рано или поздно приходит за всеми: и за гордыми королями, восседающими на троне, и за бедными крестьянами, трудящимися на бескрайних полях, и за бравыми вояками, привыкшими к ее дыханию на поле брани, и за могущественными волшебниками и ведьмами, творящими чудеса, и за одиночками Охотниками, у которых нет души. Как просто сейчас отнять жизнь движением, ставшим привычным и обыденным, тому, кто слишком много убивал и не только ведьм, чтобы, что-то дрогнуло там, где должно быть сердце. Вот только рука предательски дрожит, не в силах нанести решающий удар. Почему?

Потому что ты все-таки поймала меня, ведьма. Обворожила, околдовала, растопила вечные льды души, рассеяла ненависть и боль, заставила почувствовать биение сердца. Сделав так, что теперь мне не нужно от богов ничего, кроме горького миндаля твоих глаз и звуков твоего насмешливого звонкого голоса. Потому что я люблю тебя. Впервые за долгие годы я знаю значение этого слова. Ты счастлива?

Любовь — это обман, в котором тебя хотят уверить, сковав твою волю и решимость. Ей не место в твоем каменном сердце и душе. Ни того, ни другого у тебя нет. Твоя стихия — ненависть, хладнокровная, страшная, неистовая, убивающая. Ты Охотник. Ты лишь вершишь праведный суд над порождениями мрака и зла…Не верь ведьме, которая всегда будет лгать тебе, убеждая в обратном.

Дарина. Это имя подходит тебе как никакое другое. Дарина — дарящая этому серому жестокому безразличному миру Жизнь, Свет и Любовь. Дарина, любовь моя. Хочется кричать от горечи и боли, наполняющих мое сердце, но я молчу, чтобы не потревожить твой покой. Хочется поправить падающую на лицо прядь и коснутся поцелуем сомкнутых алых губ, но тогда я не смогу уйти. Уже никогда.

…Когда ты заглянешь в глаза ведьме, а в твоем сердце не останется ни капли ненависти, ты больше не сможешь быть Охотником. Преступившему запреты нет возврата. Навсегда перестает быть Охотником тот, кто, поддавшись колдовским чарам, отдал свое сердце. Нет худшего наказания, чем любовь к ведьме. Она убивает тебя, сжигая твое сердце и душу, принося лишь боль и страдание…Разве стоит она того?!

Где ты сейчас, мой Учитель, у которого я был лучшим и талантливейшим учеником? Я нашел ответ на твой давний вопрос. Через столько лет я нашел ответ, потому что узнать его можно, только преступив законы Охоты. Понравится ли он тебе? Проклянешь ли ты меня, когда его услышишь? Что ж, моя правда стоит того, что бы ее тебе рассказать.

Тихо хлопнула дверь за моей спиной, отделив меня от тебя, свободолюбивая чародейка. Заметишь ли ты мой уход? Прольется ли слезинка сожаления из твоих глаз? Я ухожу, потому что никогда не смогу причинить тебе боли. Потому что я перестал уже быть Охотником, когда заглянул в твои глаза. Я жалею лишь о том, что не успел сказать тебе всего лишь трех коротких слов. Самых важных, самых главных, самых искренних. От того-то я и не смог произнести их тогда вслух.

Избушка осталась вдалеке, когда я заметил перед собой такую знакомую хрупкую фигуру с темно-русыми кудрями и напрашивался лишь один незаданный вопрос: «Что ты здесь делаешь?». Но она никогда не прятала дерзкого пронзительного взгляда под черными ресницами, поэтому вслух я произнес совсем другое, достав покоившееся в ножнах на поясе оружие:

— Ну, здравствуй, мара! Вот и свиделись.

Тварь злобно оскалилась, убрав иллюзию. Маскарад не удался, ей не удалось меня провести на этот раз.

Снова мы кружим в смертельном танце, вот только под нами сугробы, а не ковер из опавших листьев. А я больше не поддамся на чудесные звуки мелодичного как знаменитая арагийская флейта голоса. И шансов у нас нынче поровну. Удар и ловкий прыжок в сторону. Проигрывает всегда тот, кто первым совершает ошибку. Я не собираюсь предоставлять твари такой замечательной возможности, по крайней мере, пока у меня еще достаточно сил для этого танца со смертью. В голове всплывают слова заклинания. Зачем ты сказала мне его, ведьма? Я не маг, чтобы оно обрело Силу в моих устах. Что ж все же попробуем:

— Alisto ter'rian Marren, — волна теплого струящегося света скатывается с моих пальцев, оплетая кричащую от боли Мару серебристыми нитями, убивая кровожадную тварь своей магией.

А я лишь тихо беззвучно смеюсь, чувствуя проснувшуюся Силу. Мою Силу, которая слишком долго спала. Маркел, знаменитый Охотник, убийца порождений тьмы, оказался магом, «богопротивным колдуном». Со своим даром к обнаружению магии и удивительной удачливостью, я не замечал главного. Я не верил, что во мне может быть хоть частичка столь ненавистного мне прежде волшебства, и ее не было. Она исчезала, скрывалась, повинуясь моему упорному желанию. Люди сами творят свою судьбу, но как часто они убивают чудо, волшебство в себе, просто не оставляя ему места.

Кто я? Мальчик, в одночасье ставший сиротой? Человек, превративший свою душу в оплот ненависти? Охотник, который преступил все запреты и влюбился в ведьму? Колдун, слишком поздно узнавший о своей Силе? Я решу сам, потому что никому пока не отнять у меня лишь одного — права решать.

* * *

Евсей в очередной раз ехал по проселочной дороге, соединяющей село Лесовистское с деревней Кожарки. Поездка выдалась удачной, так как главная цель все же была достигнута: путем долгих уговоров и увещеваний сын Сенька был сосватан за младшую дочь мельника, красавицу Маришку. За сей союз счастливый отец был обеими руками, потому что молодые были любы друг другу почти с колыбели. А еще женская рука в доме Евсея, где было шестеро молодцов сыновей и маленькая озорница дочка (пять годков назад ребятишки остались без матери и хозяйки) была ой как нужна. Ну, совет им, как говорится, и любовь. Готовит будущая невестка так, что слюнки текут, с хозяйством ловко управляется, а про ее чудный голос, который приезжают послушать со смежных деревень, и говорить было нечего. Одним словом счастье и утешенье ему на старости лет. Дай бог такую хорошую невестушку каждому!

Тут Евсей заметил на дороге давешнего знакомого, который еще про ведунью узнавал. Он одиноко брел по дороге, не озаботясь даже смотреть по сторонам. Евсей чуть подогнал верную кобылку и окрикнул знакомца:

— Эй, путник, куда путь держишь? Заскакивай в телегу, может, подброшу до деревни, а то ты так еще долго по лесу один будешь топать.

Человек поблагодарил за помощь и присел в телегу к доброму крестьянину. Тогда Евсею удалось рассмотреть его повнимательней. Другой человек сидел перед ним. Совсем другой. Не тот, что узнавал про ведунью. Нет, внешне он почти не изменился. Такой же светловолосый, худощавый, с голубо-зелеными глазами. Только взглянешь на него, и кажется, что в глазах вместо былой уверенности и холода печаль, грусть о чем-то былом, а еще какое-то странное величие, Сила. «Колдун», — подумал Евсей. А вот тогда этого не заметил. Поэтому и наведывался к ведунье. Небось, по своим делам чародейским.

Меняет время людей. Пара месяцев минуло, а он другим стал. Ну, чародея, наверное, больше колдовство поменяло. Вона какой задумчивый. Наколдовал, поди, чего иль с ведуньей поспорил и сидит теперь, задумавшись. И вправду говорят, что у чародеев все не как у простых людей. Бывает, за двести лет не изменятся и не состарятся ни на годочек, а бывает и в один день перемена. Темное это все же дело — эта магия, хоть и королем одобренное!

Колдун решил прервать молчание и задал вопрос:

— Не скажешь, добрый человек, какой тут город от вас ближайший, где Инквизиция (ну за ведьмами Охотники) есть?

— Дык, разогнали же их!

— Как это разогнали? — лицо мужчины побледнело.

— Да вот лет пять назад король ведьм жечь запретил под страхом казни смертной. Мне старший сын из города баял, что, мол, будто король сам на сирганской ведьме женился, когда та его от какой-то страшной болезни исцелила. Инквизицию и Охотников по домам распустил, приказав к прежнему не возвращаться, а то осерчает его величество. Бумагу издал, которую даже по всем дальним деревням гонцы пронесли, где сказано, что колдовство не есть тьма, зло и ересь и преследовать, уничтожать его не должно. А колдуны нынче в почете не меньшем, чем попы и монахи. Первое время, конечно, возмущались и противились, а теперь привыкли. Да и сподручней это, когда корову полечить или упыря отвадить можно у проезжего мага попросить и не опасаться, что чего-нибудь тебе за это будет, потому что чародейству способствовал.

Лицо путника удивительнейшим образом изменилось. И поблагодарив за дорогу, он вдруг неожиданно спрыгнул с телеги на полном ходу, чудом не переломав себе кости (ну точно колдун! простой человек шею бы свернул, а этому повезло!). Затем он, что есть сил, побежал в обратном от деревни направлении в самую глубь леса.

— Эх, не поймешь их, колдунов! — подытожил Евсей и погнал свою Рябинку в сторону дома.

В лунном серебре

Луна меняет многое, показывая порой и истинную суть…Сможешь ли ты смириться с этим и просто любить, ждать и неистово верить?…

Ложка, стукнула о металлические стенки и нарушила тишину комнаты своим одиноким звоном. Мужчина неторопливо приподнялся и заглянул на дно банки. Пусто. Он открыл кухонный шкаф в надежде найти еще. Тщетно. Кофе в доме не осталось ни грамма. Жаль. Сейчас для него это был единственный способ хоть немного успокоить расшатавшиеся нервы.

Часы в зале пробили четыре часа. Близится время рассвета. Каждый удар отозвался в его истерзанном сознании. Старый, ставший привычным страх вновь пробудился.

Она не придет.

Не вернется больше никогда.

Он потерял ее уже навсегда. Глупо надеяться на обратное.

Луна манящим серебром играла на подоконнике, проглядывала через тонкие полуоткрытые занавески, едва касаясь широкого полога кровати. Звезды водили свой ночной хоровод, приглашая присоединиться к волшебному танцу небес.

Ночной ветерок шаловливо касался старой рамы открытого окна, заставляя стекло едва слышно звенеть. Тишина черной кошкой прокралась в спящие дома, правя свой беззвучный бал до утра, когда мир снова наполнится будничным шумом. Небо сменила серо-голубой цвет на темно-фиолетовый, сквозь который проступала чернота далекой, пока недоступной человеку бездны космоса.

Он ненавидел такие ночи.

Они не имели право быть красивыми и заманчивыми.

Минуты ожидания превращались в часы, дни, года, растягиваясь натянутой пружиной. Холод отчаинья и липкий, промораживающий до костей страх снова коснулся его своей убивающей дланью.

Он не должен сомневаться, сомнения разрывают сердце, отягощая и без того нелегкое ожидание.

Знал ли он на что идет пять далеких лет назад? Знал. Тогда почему?

Потому что любовь всегда сильнее разума. Потому что все его бессонные ночи стоили одного прикосновения ее губ.

Он включил компьютер, надеясь хоть немного отвлечься работой. Но пальцы помимо воли вместо отчета снова и снова набирали ее имя.

Они познакомились в компании друзей. Смелая, веселая, яркая, как короткая летняя ночь, она сразу привлекла его внимание. Легкомысленные соломенные пряди обрамляли чуть тронутое загаром лицо с серебристо-серыми глазами. Она всегда была разной, меняясь словно сверкающие отблески граней алмаза. Задумчиво серьезная и бесшабашно жизнерадостная.

Однажды, проснувшись утром, он понял, что просто не может жить без нее. Сердце сделало свой выбор. Он дарил ей огромные букеты из ярких рыжих лилий (она любила их больше всего) и носил на руках. Приятели посмеивались над его причудами, а его избранница только улыбалась, потому что тоже любила его. Он был счастлив, насколько может быть счастлив влюбленный человек. Как любой влюбленный был готов совершать подвиги и безумства, лишь бы только вызвать радость в серых глазах. Самых дорогих и самых любимых в целом свете. Их в шутку прозвали идеальной парой и прочили скорую свадьбу. Как ни странно угадали.

Сверкающее белое платье с длинным шлейфом было просто создано для нее. Пышные эфирно-воздушные юбки скрывали длинные обворожительно стройные ноги, от которых он сходил с ума. Искусная отделка, выполненная золотыми и серебряными нитями, подчеркивала ее хрупкость и изящность фигуры. В свадебном наряде она была больше похоже на ангела или спустившееся с небес божество, чем на его будущую жену. Он закрыл глаза, боясь, что невеста исчезнет прямо во время церемонии, оставив его в одиночестве. За что ему такое счастье? Полупрозрачная фата скрывала милые сердцу черты лица. Но казалось, что пронзительный серебристо-серый взгляд не в силах скрыть даже белое покрывало фаты. Она тоже была счастлива, в этом не могло быть ни малейшего сомнения. Невозможно так искренне изобразить влюбленное безумие и опьяняющее счастье. Тихий голос священника вывел его из оцепенения и заставил оторвать зачарованный взгляд от невесты. «ДА!» — одно слово и волшебная сказка становиться былью.

Громкие крики «Горько!» и оглушающая музыка. Чего они все хотят от него? Ведь кроме ее глаз ему сейчас все глубоко безразлично. Наравне с всеобъемлющей любовью ко всему миру в его душе проснулась острое желание прибить тамаду, постоянно поднимающую их из-за стола. Неужели эта неугомонная девушка не может от них, наконец, отстать? В конце концов, зал полон других гостей. Вовсе не обязательно использовать во всех конкурсах и развлечениях новобрачных!

Отшумела праздничная гулянка. Он, счастливо улыбаясь, нес любимую на руках под ее звонкий смех. Десяток ступенек казались ему кратким мигом рядом с самой дорогой и любимой.

— Я люб…, - зачем слова, когда поцелуй может сказать все гораздо более искренне?

Мягкие соломенные пряди в ладонях. Опьяняющий запах нежных, теплых и родных рук. Тонкие, но чувственные, алые как хорошее вино губы. Огромные серые глаза, подернутые серебристой дымкой. Мир вокруг исчез, сосредоточившись в одном живом существе. Навеки.

Воля, мысли, слова — разум безмолвствует, давая Любви и Счастью безграничную власть. Ненадолго, ибо счастье мимолетно, но так заманчиво…

Луна заглянула в комнату. Страх, перемешанный с безысходным отчаянием, появился в ее глазах. Она резко отпрянула от окна и задернула шторы.

«Чего ты боишься, глупенькая? Любовь моя, я укрою тебя от всех опасностей и невзгод. Я пожертвую жизнью ради тебя, буду защищать до последней капли крови. Даже смерть не сумеет разлучить нас. Успокойся и позабудь то, что тебя опечалило. Разве сейчас это имеет значение?» — сказали его глаза.

Любимая уснула у него на плече, когда приоткрылось окно, и ночной ветерок раздернул шторы. Луна заглянула в комнату и бесшумно подкралась к пологу широкой кровати. Она лизнула его своим мягким дымчатым светом, прорезав полумрак комнаты.

Он открыл глаза, собираясь накинуть на ее изящные плечики одеяло. Осторожно, стараясь не прервать безмятежного покоя неловким движением. Только уже не та девушка лежала в его объятиях. Загорелая кожа сменила свой цвет на более бледный, сравнявшись по цвету с лунным светом. Он взглянул на ее пряди, раньше лежавшие золотом на плечах — они стали серебряными.

Внезапно, словно почувствовав его взгляд, она открыла вмиг посеребревшие глаза, с грацией кошки поднялась и горько усмехнулась. Никогда он еще не видел в ее глазах этой застарелой боли и отчаяния. Она стала другой — уставшей от жизни, но мудрой и знающей, частью вечности.

Луна отражалась в серебристых глазах, делая ее похожей на призрачную тень. Легкое эфирное одеяние, появившееся на ней, завораживало своей нереальностью. От нее исходило какое-то загадочное волшебство. Ему даже показалось в обманчивом лунном свете, что за спиной у нее серебрятся крылья.

— Теперь ты узнал правду. Ты по-прежнему счастлив? — циничная улыбка, умело скрывавшая Боль, озарила ее тонкие губы.

Это объясняло многое: и ее нелюбовь к поздним прогулкам, и настойчивое нежелание остаться у него на ночь, которое он принял за скромность и стеснительность, и молчащий в ее квартире телефон, когда он звонил ей поздно вечером.

— Я зашла слишком далеко. Мне нужно было сказать тебе правду и уйти гораздо раньше. Прости, но я не смогла этого сделать. Хотелось хоть раз в жизни почувствовать вкус любви и счастья. Ты забудешь меня, я вычеркну нашу встречу из линий бытия, ты встретишь другую и полюбишь ее. Будь счастлив за меня, потому что я никогда не смогу убить свою любовь к тебе. За все надо платить, я заслужила свою плату, — ее глаза, ставшие похожими на озера расплавленного серебра, источали убивающее спокойствие.

Холодные и уверенные глаза не лгали. Он забудет все, что было, в этом нет никаких сомнений. Вот только хочет ли он забыть?

— Не уходи, — прошептали его губы. — Я люблю тебя…

— Даже такой? — она сидела на подоконнике, обратив студеный как зимнее утро и бездушный взгляд в звездную даль.

— Мне все равно, будь ты хоть демоном из самой преисподней, — он аккуратно снял ее с подоконника, подняв на руки как невесомую пушинку, донес до кровати. А затем наклонился, нежно поцеловал и снова произнес:

— Я люблю тебя. Я не могу жить без тебя.

— Я тоже люблю тебя, и ничего не могу с этим поделать, — ее глаза на миг сменили оттенок на прежний дымчатый. В них стояли слезы. Она доверчиво положила голову ему на колени, еще сильней разлохматив серебристые прядки.

— Ты не сможешь так жить. Просто сойдешь с ума от вечного ожидания…Я не могу стать другой и не уходить по ночам. Луна манит, будоража кровь, пробуждая мою вторую сущность. Без ночного неба я умру, угаснув раньше, чем луна перестанет меня звать. Нельзя изменить то, что длиться вечность. Ты не выдержишь…постоянное мучительное ожидание — это слишком много для человека. Я не хочу, чтобы ты страдал.

— Я буду ждать, — ответил он, еще глубже всматриваясь в серебряные глаза.

Кто она? Ведьма? Демон? Или не менее древнее и пугающее своей Силой существо? Он никогда не задавал ей этого вопроса. Когда любишь, это не имеет значения. Да и понравился бы ему ее ответ? Он предпочитал не знать слишком многого.

Какой из ее обликов истинный? Он порой сомневался в этом. Но и в дымчатых, и в серебряных глазах он всегда находил теплый и греющий сердце огонек Любви. Если любишь, то облик не важен. Серебристые пряди ничем не хуже соломенных.

«Любить в горе и в радости» — поклялся он когда-то в церкви. Она против его ожиданий не отказалась от венчания в православном храме. Хотя чего он ожидал? Что любимая будет бегать от креста и ладана? Тогда, стоя перед аналоем, он мысленно дополнил обет: «и любить в любом облике, не испугавшись неведомого. Хранить общие тайны и секреты. Быть готовым к тяжелым испытаниям и вечному ожиданию во имя любимой, если это потребуется». Истинная Любовь заключается в этом.

За эти годы он привык к ее странностям и даже сумел полюбить ее за них еще больше.

Когда он заболевал, она всегда лечила его сама, с презрением отзываясь об антибиотиках и таблетках. Ее травки и отвары творили чудеса, поднимая на ноги в рекордные сроки. При этом летом она могла заставить его четыре часа ехать по бездорожью, чтобы после двухчасовой ходьбы по тайге, собрать охапку странноватых на вид кореньев и трав. В последние годы его даже не посещала весенняя простуда, а слово «грипп» стало чем-то подзабытым. Исчезла мучившая аллергия, улучшилось, к удивлению медиков, зрение. Теперь он прекрасно видел и без прозрачных стеклышек очков.

Она не боялась высоты. Ни капли. Высота будоражила ее и приводила в восторг. Птицы не боятся неба, в котором живет часть их души. А она любила небо не меньше быстрокрылых птиц.

Прыгнуть с парашютом его еще в студенчестве уговаривали друзья. Он не согласился, потому что рядом с ним не было ее манящего взгляда. «А если я упаду?» — прошептал рассудок. «Я поймаю», — усмехнулись ее глаза.

Страх. Лишающий силы воли и решимости, затягивающий прыжок. Шаг. И падение с раскрывшейся шапкой парашюта. Полет. Небо. Только безграничная синева кругом и ничего больше. Восторг. Пьянящий и необузданный. Нет ничего лучше и прекраснее. Дымка любимых глаз. «Спасибо, это прекрасно!» — улыбнулись его губы. «Я знаю. Теперь ты понял», — на миг заиграли серебристые молнии в родных глазах.

Ее руки творили чудеса. Одного прикосновения было достаточно, чтобы прогнать головную боль, депрессию, усталость или просто плохое настроение. В присутствии любимой он не мог думать о чем-то другом. Все мысли и дела забывались, становились уже неважными перед его самой дорогой и любимой женой. Он, правда, ничего не имел против.

Коллеги по работе завидовали его счастью. Ну и пусть! Она была верна ему и любила только его одного. Один его приятель, решивший убедиться в обратном, получил только ярко-фиолетовый фингал и красочное пополнение словарного запаса.

Однажды друзья в очередной раз пригласили его на рыбалку. Он сначала хотел, как всегда, отказаться, потому что выходные всегда предпочитал проводить с женой, но та решительно заявила, что поедет с ним. Надо ли говорить, что всю дорогу она травила рыбацкие байки, которых, как оказалась, знала множество. Самый грандиозный улов оказался у нее. На вопрос, где она научилась ловить рыбу, любимая скромно отмалчивалась. С тех пор летние рыбалки вошли в традицию, а друзья звали его «обязательно с супругой!».

Она не привыкла притворяться перед собой или другими, не боялась говорить то, о чем думала, или подойти к нему и ни с того ни с всего страстно поцеловать. Всегда была искренней и неизменно настоящей. Без капли фальши или притворства. Такая, какая есть. За это он ее и полюбил.

Она каким-то непостижимым образом сумела в одночасье отучить его ото всех вредных привычек. В конце концов, одна выкуренная сигарета не стоит по-детски обиженного выражения, появляющегося в божественных серых глазах.

Он не заметил, как задремал, облокотившись на спинку стула. Сон завладел и его истерзанным бессонницей разумом.

Стукнувшая рама разбудила его. Любимая с легкостью спрыгнула с подоконника, прикрыв открытое окно. Серебряные глаза с укоризной спросили:

— Почему ты не спишь?

— Я боюсь…что ты не вернешься, что забудешь дорогу домой.

Ее руки мягко и нежно обвили его шею, забирая с собой беспокойство и страх.

— Глупенький. Я вернусь, пока мне будет к кому возвращаться. Знаешь, — ее глаза блеснули озорными искорками. — А у нас есть еще полчаса до рассвета…

Тысячи ночных огней играли в сумрачном городе, никогда не знавшем людей. Мягкий звездный свет обволакивал, порождая легкие мороки иллюзий. Хотя город был прекрасен и без их дымки. Ночные бабочки с черными, фиолетовыми, золотистыми крыльями кружились в свете ночных огней. Над прозрачной гладью озера застыл густой как свежее молоко туман. Соловьи пели, стараясь передать в музыке все волшебство, которое их окружало. В глубине леса, из которого вырастал город, слышался звонкий смех сирен и плеск кристальной воды. Сам город не был похож на привычные людям шумные громадины. Он вырастал из леса и в тоже время являлся его неотъемлемой частью. Древняя магия пронизывала все вокруг: каждый листик, каждую веточку, каждый камешек.

Зрелище завораживало своей необычностью и едва ощутимой чуждостью. Изящные и такие хрупкие с виду дома казались обманом зрения. Тонкость узоров, украшавших здания, могла сравниться с острием иголки, проходящей через невесомые златые нити шитья. Дворец не был исключением. Прекрасный и величественный. Он возвышался над всеми постройками, устремившись шпилями к самому небу. Перила, будто сотканные из воздуха, казалось, должны были сломаться от легкого прикосновения, но могли поспорить по прочности и долговечности с металлическими.

Здесь все было пропитано лунным светом и волшебством, зовущим в свои сети случайных путников.

Посвященная первого круга Ориэлла Эстер Хэларис собиралась покинуть белокаменные стены дворца, когда ее окликнули:

— Хэларис, у Посвященных свои привилегии, но ты переходишь границы.

— О чем вы, Повелительница? — Посвященная изобразила удивление в озорных серебряных глазах.

— О том человеке, Хэларис. Девочка, к чему эти скитания? В мире людей отсутствует красота и порядок. Зачем это тебе?

— Я обещала и вернусь к нему. Потому что люблю его, — с вызовом ответила Хэларис, в ее глазах сверкнули молнии древней Силы.

— Эти обещания ничего не значат. Ты давала их перед служителем людской религии, что странно для Посвященной Высшего круга.

— Чем же плохи людские религии, Повелительница? — осведомилась девушка.

— Им никогда не добраться до истины и Силы. Хэларис, что скажет твой ненаглядный, когда увидит твой настоящий облик? Захочет ли поцеловать, глядя в серебряное зеркало глаз одной из Посвященных?

— Хочу вас разочаровать, Повелительница. Он видел. Ему мой облик нравится не меньше людского. Гм, а насчет поцеловать…Ему цвет моих глаз не мешал зайти дальше поцелуев. В конце концов, я замужем! И мой супруг заявил мне в день нашей свадьбы, что любит меня, будь я хоть демоном, — Хэларис победно ухмыльнулась.

— Хэларис, жизнь людей слишком коротка, — холодно заметила Повелительница.

— Разве эта проблема не по плечу Посвященной первого круга, второй по Силе после Повелительницы?

— Использовать Силу ради человека?! Куда катиться этот мир? — обреченно вздохнула Повелительница и добавила. — Ориэлла Эстер Хэларис, Посвященная первого круга, если ты наберешься наглости и притащишь своего мужа к нам, то…

Всесильная Повелительница не смогла докончить свою речь, потому что Посвященная первого круга, своевольная Ориэлла Эстер Хэларис исчезла в первых лучах восходящего на край небосвода солнца…

Я снова научусь летать

Разве можно забыть то, что причиняет боль?

Разве можно начать жизнь сызнова, позабыв на антресолях ключи от прошлого?

Разве можно убедить себя, что одиночество было осознанным выбором?

Захочешь ли ты научиться летать, однажды упав?

Ненавижу грязь. Пустые бутылки под скамейкой, окурки на газонах, использованные шприцы у подъезда, пахнущих перегаром алкоголиков и разбитые фонари. Ненавижу этот город. Хотя прекрасно знаю, что вне города я просто не сумею существовать.

Всегда интересовало, кто выбивает лампочки в подъездах и калечит тусклые уличные фонари. Когда я была совсем маленькой, думала, что это делают специальные волшебники или маги тьмы, а то и вовсе некие злые ночные твари — чтобы свет не слепил им глаза. Глупая была и наивная — принимала на веру все, что давала почитать сестренка, поклонница сказок и фентези. Теперь же знаю, что это делают существа по недоразумению называемые людьми. Но к людям я ненависти не питаю… пока. Просто их не люблю.

Вечер был не так уж плох. И хотя я возвращалась домой в одиночестве, никакие сомнительные типы не пытались со мной познакомиться. Или каждая собака в округе уже знает, где и кем я работаю? Забавно, по иронии судьбы мой институт относится к той же правительственной организации, что и департамент безопасности, и значки со свидетельствами у нас идентичные — непосвященный так вообще не заметит разницы. Нет, нас учили основам самообороны и борьбы — я могу за себя постоять, но от мастерства спецназовцев меня отделяют годы тренировок. Хотя те же спецназовцы разбираются в технике и науке хуже нашей лаборантки. Каждому свое.

Я трудоголик, не представляю жизни без работы. И сейчас я возвращаюсь раньше только из-за того, что начальник опять завел разговор об обязанности сотрудников раз в полгода брать отпуск. Не нужны мне пустые, ничем не заполненные дни. Не нужны. Не умею отдыхать и не желаю учиться. Свободные дни пробуждают слишком много мыслей. Не хочу думать, не хочу. Друзей из старой жизни видеть нет желания, а новых нет.

Кошка была грязной и серой, как асфальт после дождя. Она крутилась под ногами и настойчиво мяукала. Я недовольно отстранилась. Прости, киска, со мной тебе ничего не обломится. Подожди немного — объявится какая-нибудь мягкосердечная дама, старушка или влюбленный во весь мир и в «самую прекрасную девушку на свете» подросток, они тебе и купят колбасы. Я же милостыню не подаю и бездомных животных жалеть разучилась. Точнее, просто отвыкла. Мы проводим эксперименты на животных. Сначала, по наивности, плакала и лепетала что-то про Гринпис и экологическую конвенцию, затем мне объяснили, что Гринпис и его активисты живут в экологической зоне, а Новый и Старый город не в их компетенции. Потом привыкла. Я же не биолог — так, техник, отвечающий за исправность всех высокотехнологичных приборов. Впрочем, сейчас и кое-какие исследования провожу. Диссертацию недавно защитила. Как говорят в институте, «молодая и перспективная».

Кошка не отставала. Что тебе надо, серая? Даже если домой тебя заберу, ты же в первую неделю сбежишь из-за недостатка внимания к более заботливым и ласковым. Я бы сбежала.

Ты меня до дома провожать будешь? Киваешь, или это у меня начались галлюцинации от длительной работы с силовым полем? Правда что ли пойти в этот проклятый отпуск? Как думаешь? Я разговариваю с кошкой, коллегам рассказать — засмеют.

Черт! Ну вот, киска, из-за тебя я пропустила поворот к своему дому. Возвращаться назад лень — придется обходить по проспекту.

Дождь пошел. А я опять без зонтика. Люблю дождь: есть в нем что-то правильное, неизбежное. Когда капли касаются лица, то уносят с собой дурные мысли. В дождь хорошо забывать, в дождь хорошо расставаться, в дождь, наверное, хорошо умирать.

Прошли мимо остановки. Под дождем увлеченно целовалась влюбленная парочка. Романтики. В старом городе живут только романтики и трусы. Те, кто не желает смириться, что на дворе конец двадцать первого века и тоскует по прошлому. Те, кто наивно верит, что в двадцатом и начале двадцать первого века жизнь была лучше. Те, кто сломался и убежал от жестокой действительности к прошлому. А еще те, кто боится жить в новом городе. Как я.

Я боюсь высоких небоскребов с блестящими в лучах солнца стеклянными фасадами, вспыхивающих на каждом шагу рекламных голограмм, суетливых людей с вечными улыбками на лицах, роботов, до стерильной чистоты подметающих городские улицы, звездолетов и катеров, парящих над головой. Я могу терпеть Новый город, каждый день ездить туда на работу, стараясь не смотреть в окно, но жить там не хочу. У меня есть ключи от квартиры в одном из небоскребов, но я никогда не поднимусь наверх на скоростном лифте. Даже не могу заставить себя сходить туда просто разобрать вещи. Иногда память лучше оставить вечно храниться на антресолях, куда никогда не заглядываешь.

Торговка была женщиной лет сорока со старыми, не по возрасту усталыми глазами. Кошка довольно мяукнула и начала тереться об ее ноги. Так вот ты куда меня привела. Сама догадалась или хозяйка научила? Живая реклама — оригинальный ход. Ради такого даже посмотрю, что продает твоя хозяйка.

— Девица-красавица, чего изволишь? Любовь, ревность, удача, красота, богатство, слава? Много у меня средств на любой вкус. Что нравится? — изобразила приветливую улыбку торговка. Надо же, раньше травами целебными торговали и лечебными сборами торговали, а теперь вот Новый товар придумали.

Кто станет покупать любовь, если в любой аптеке можно найти афродизиак и антидот к нему? Как только химики нашли формулу «любовного эликсира» люди пожелали получить противоядие. Афродизиак действует быстро и почти незаметно. Сначала беспричинная радость, потом легкая симпатия, а через пару дней тебе кажется, что твоя жизнь без этого человека будет кончена. Пробовал на мне афродизиак один коллега. Узнал, сволочь, про компенсацию да и зарплата у меня — предел мечтаний молодого лаборанта. Одного он не учел — от постоянной работы с силовым полем у меня несколько изменился метаболизм. И постепенно организм подыскал способ быстро нейтрализовать «внешние яды», из-за этого на меня половина современных лекарств не действует.

— Удача, слава, ревность, красота? — предложила торговка.

— И что, покупают? — насмешливо поинтересовалась я. Шарлатанка она — видно по глазам. Была бы рядом крупная аптека — сразу бы с места согнали, чтоб не отманивала клиентов. Хоть на дворе конец двадцать первого века — чудес хочется всем.

— Покупают, красавица, только слава и богатство дорого стоят, а любовь и красоту брать боятся.

— Красоту-то? — не поверила я. — Любая женщина с радостью купит целебное снадобье, обещающее сделать ее прекрасней.

Но я бы не купила — ни замуж, ни в актрисы не собираюсь. Зачем мне?

— Ты не понимаешь, красавица, я не продаю мазей и чудодейственных снадобий, дающих вечную молодость. Куда мне до наших ученых и фармацевтов. Красота не в гладкой коже и модельной внешности. Она очень хрупкая, ее так просто сломать — достаточно одного неловкого движения. Легче разбить лишь талант.

— А талант вы, случаем, не продаете? — вопрос вырвался раньше, чем я над ним задумалась. Вечно виноват мой глупый язык.

— Продаю, — кивнула торговка. — Только зачем он тебе? Стоит ли тебе его покупать?

— Не стоит, — почти беззвучно согласилась я, словно признавая поражение. Господи, я убежденная атеистка, но почему же мне сейчас так больно и пусто?

— Но есть вещи, которые нужно хранить бережней таланта и красоты… Это любовь, — женщина достала прозрачный пузырек закрытый плотной крышкой. На первый взгляд ничего, кроме воздуха, он не содержал. На второй тоже.

— И это любовь? — опешила я. — Вы продаете самый обыкновенный воздух?

— Хочешь попробовать? — предложила торговка. Шарлатанка, вот точно. А ведь даже не пытается это отрицать и оправдываться. Может, пару капель афродизиака внутрь баночки капнула, да и то могла пожалеть на это денег.

Воздух из баночки был безвкусным и не имел запаха. Я недовольно поморщилась, отвернулась и пошла прочь от надоедливой тетки. Это надо же додуматься наклеить красивые этикетки на склянки, где ничего нет, и пытаться это «ничего» продать под возвышенным названием. Любовь, красота, талант. Тьфу! Совсем совесть потеряли!

Когда показался угол моего дома, пришлось признаться себе, что сбежала я не от торговки, а от ее слов о красоте и таланте. Не думать, не думать, не думать! Подъездная дверь резко захлопнулась за моей спиной. Мы разминулись с соседом снизу, выводящим на вечернюю прогулку лохматую овчарку. Бетонные ступеньки мелькали под ногами. Восемь, двенадцать, двадцать…

«Красота и талант… ведь их так просто сломать», — прошептал тихий грустный голос в голове.

«Оля, Олечка, ну, пожалуйста! Не сейчас! Не думай!» — обратилась я к подсознанию и забытым призракам.

Я не помню, как пальцы машинально открыли дверь и отключили сигнализацию. Как открыла дверь кладовки и вытащила из темноты картину в темно-вишневой раме, и поставила ее на пылящийся в дальнем углу этюдник.

Зачем? Зачем я сдергиваю с полотна полиэтиленовый чехол?

На картине беспечно улыбаются друг другу молодые парень и девушка. У нее — золотисто-рыжие волосы и зеленые глаза, у него — глаза синие, как густеющее в предрассветной тьме небо, и темные волосы. Инга и Сергей. Два любимых мной человека, дороже которых нет во всем мире… не было.

Эту картину я готовила сюрпризом на их свадьбу. Я закончила в девять утра и позвала подругу оценить произведение. Не правда, что художникам не интересно, что думают зрители об их картины. Они сходят с ума от желания услышать чужое мнение, когда на полотно ложится последний мазок. Я не исключение. Точнее не была исключением, потому что с тех пор не пишу картин.

Алена удобно устроилась в кресле и спросила:

— Оль, когда же ты начнешь продавать свои картины?

— Я итак продаю.

— Ты пишешь портреты на заказ. Неужели ты закончила академию художеств, только чтобы свои самые прекрасные работы дарить?

— Каждый художник должен написать картину, которую он никогда не захочет продавать, — улыбнулась я и открыла окно. Легкий ветерок с улицы пошевелил стопку бумаги на столе и штору из прозрачной органзы.

— Оля, там!! — закричала Алена, указывая куда-то вправо. Я выбежала на балкон, хотя это зрелище прекрасно было видно и из комнаты.

Мне часто снится по ночам эта картина. Говорят, такое можно увидеть раз в жизни, но никогда не удастся забыть. Ясное до синевы небо. Переливающийся в солнечном свете корпус быстрого звездолета. Как низко… Неужели они летают так низко, что их можно увидеть невооруженным взглядом? А потом черный дым и яркая вспышка. Падают даже звезды. Падают даже птицы, с которыми сравнивают маневренные серебристые звездолеты.

Падение длится всего мгновение, но оно кажется тягучей вечностью. Прежде чем корабль поглотила вспышка взрыва, ты успеваешь подумать, что не хочешь включать сегодня вечерний выпуск новостей. Не хочешь верить в глупые предчувствия. Не дан художникам и поэтам дар предвидения! Не дан! Почему же тогда на душе вдруг стало так пусто, словно в заброшенной комнате с погашенным светом?

— Мы начинаем наш экстренный выпуск новостей с чрезвычайного происшествия, — привычно улыбается диктор. Ей-то какое дело до происходящего — для нее это просто работа. И довольно высокооплачиваемая.

— Сегодня в окрестностях Nска разбился звездолет с регистрационным номером АК687-030-XV….

Я должна испытывать облегчение. Диктор назвала не тот номер, который я помню наизусть. Но странная тревога и обреченность не желают отпускать…

— Наш корреспондент, Виктория Васильева, ведет прямое включение с места происшествия… Вика, есть ли пострадавшие?

— Да, Ирина. Пресслужба управления полетами не дает информации по представленному запросу. Но нам удалось узнать из неофициальных источников, что на борту звездолета находилась Северина Инга — молодая актриса, которую мы все помним по ролям в фильмах «Серебряный дождь» и «Когда мы вернемся», вместе с женихом Сергеем, предположительно и управлявшим звездолетом… Сегодня мир лишился чудесного человека и замечательной актрисы…

— Оля, Олечка, тебе плохо? — усаживает меня в кресло обеспокоенная Алена. На голос диктора она не обращает внимания. Странно. Не осталось ничего. Ни горечи, ни боли. Просто пустота и одиночества.

Они умерли…

Это страшно, когда земля становится ближе с каждым мгновением? Это грустно смотреть на сверкающие небоскребы и понимать, что ты видишь их в последний раз? Это больно — удар о жесткую землю, или они успели потерять сознание раньше и ничего не почувствовали?

Холодно. Меня бьет дрожь. Хочется закричать, заплакать. Слез почему-то все нет. Только пустота. Высокие шпили зданий беззвучно усмехаются ясному небу. Город. Холодный равнодушный Новый город, где люди считают падение звездолета занятным происшествием — наверняка многие успели заснять это на видео. Телеканалы дорого заплатят за самый интересный диск.

Впервые за девятнадцать лет жизни я поняла, что ненавижу Новый город. Ненавижу довольных жизнью людей в дорогих квартирах, напичканных новейшей техникой, шумные космодромы и здания из хромированного стекла.

Мне страшно. До боли хочется сбежать из этого места и никогда не возвращаться. Меня пугает ясное небо города, где падают даже птицы. Где умирают дорогие мне люди…

— Ален, я больше не хочу здесь жить, — шепчу я.

— Оль, они могли выжить… аварийная система спасения… — пытается утешить меня подруга. Господи, да если б она была настоящей подругой, то знала бы, что утешения не помогут. Тем более, такие глупые.

— Аварийная система спасения могла им помочь уцелеть при…взрыве? — еще тише говорю я. Когда по-настоящему плохо, что-то случается с голосом. Словно умирает часть меня — он становиться тихим, пустым и холодным. Я никогда не кричу, когда злюсь — просто говорю тише. Инга знала, и в приюте заступалась за вдруг умолкающую сестренку, чтобы избежать плачевных последствий. Приют… место заменившее нам дом, где нас научили мечтать. Где не побоялись воспитывать из вздорных девчонок не пилотов и техников, а актрис и художниц. Где нас научили мечтать о небе…

Я оборвала цепь воспоминаний. Не стоит возвращаться к прошлому. Ольги Севериной больше нет. У меня другая фамилия. Когда-нибудь я решусь сменить и имя.

Есть странное состояние нереальности. Когда мир плывет вокруг тебя, мутным проблеском открываются забытые истины, и всплывают перед глазами образы и строки. Раньше в такие моменты я писала картины или стихи. Теперь вот разучилась.

Гитара нашлась в дальнем углу квартиры — все никак не поднимались руки ее выбросить.

Корпус у нее слегка потрепанный, да и струны не мешало бы настроить получше. Хороший инструмент заслуживает достойного хозяина. Лучше музыканта, чем биолога-техника.

Щелкнул замок двери. Я бережно прижала гитару к себе и стала спускаться по лестнице.

«Оля, ты с ума сошла», — посетовал разум. Знаю. Иногда полезно сходить с ума, чтобы не лишиться навсегда рассудка и смысла жизни. Размеренная жизнь без безумий ломает нашу волю быстрее любых наркотиков.

Ноги привели в Старый парк. Его забросили еще лет тридцать назад. Некогда асфальтовые дорожки потрескались, заросли одуванчиками и травой. Чудом уцелевшая скамейка сиротливо спряталась в гуще зелени. Красиво. Люблю этот парк. Одинокий, забытый и заросший. Как вся моя непутевая жизнь.

Пальцы легонько коснулись струн, словно боясь ошибиться. А ведь я еще не забыла, как держать в руках гитару. И нужную мелодию могу вспомнить.

Одинокая птица,

Ты летишь высоко

Начинаю робко, неуверенно, а ведь когда-то мне говорили, что у меня сильный голос. И плевать, что подумают соседи и случайные прохожие. В старом городе каждый волен сходить с ума по-своему. Сегодня вечером, впервые за пять лет, я буду петь, а не сидеть за надоевшей работой… Перспективная сотрудница? Видел бы сейчас кто — точно б усомнился в моем душевном здравии…

В антрацитовом небе

Безлунных ночей,

Длинная челка упала на глаза, но я не спешила убрать прядь с лица. Сергей говорил, что это песня о небе и звездолетах. Что ж, тот, кто писал эти строки в конце двадцатого века, вряд ли видел «серебряных птиц», но об одиночестве он знал немало…

Повергая в смятенье

Бродяг и собак

Красотой и размахом

Крылатых плечей.

Люди боятся неба. Этот страх родом из древних времен. А то, чего люди боятся, они стремятся покорить. Любить небо не принято. Можно любить полет, но не небо — ему нет никакого дела до нашей ненависти и любви. Может быть, поэтому те, кто поднимаются в небо каждый день, вызывают в нас такой восторг. Девушки любят бравых пилотов.

У тебя нет птенцов,

У тебя нет гнезда,

Тебя манит незримая

Миру звезда.

Девушки готовы влюбиться в пилота, но они привыкают видеть звезды из своих звездолетов, и земля перестает их манить.

А в глазах у тебя —

Неземная печаль.

Ты — сильная птица,

Но мне тебя жаль.

Я не исключение… Только меня угораздило влюбиться в синеглазого пилота по-настоящему. Инга удивлялась, почему у меня так много стихов об одиночестве и неразделенной любви, но так ничего и не заподозрила. Все же к лучшему это. Не нужно мне чужих женихов.

Одинокая птица,

Ты летаешь высоко,

И лишь безумец был способен так влюбиться.

За тобою вслед подняться,

Сергей, Сережа. Сережка, что же вынудило тебя полететь на чужом корабле? Или лучше спросить, что заставило отказать систему управления нового звездолета? Ответ на этот вопрос похоронен в отчетах транспортной компании. Я до сих пор ненавижу их, высокомерные взгляды и фальшивые соболезнования. Я ненавижу ту компенсацию, что заставили взять за молчание. Просто они слишком наглядно объяснили, что станет со мной, если я откажусь. Не принято сейчас верить в чужое бескорыстие.

За тобою вслед подняться,

Чтобы вместе с тобой

Разбиться,

С тобою вместе…

* * *

Автобус ушел на мгновение раньше, чем я успел добежать до остановки. Как всегда. Пора уж привыкнуть, что общественный транспорт меня на дух не переносит. Так что шагать вам, Дмитрий, пешком до самого дома. Можно, конечно, такси вызвать — зарплата пилота позволяет, но до этой зарплаты еще целые сутки, а вся прошлая ушла на покупку предметов первой необходимости и мелочей вроде новых штор. Господи, как же Ленка умудрилась за один раз увезти в паре сумок кучу необходимых в доме вещей!

Начался мелкий дождь. Зонта у меня, разумеется, не было. Или потерял, или забыл на работе. Недавно там ключи от квартиры оставил — пришлось через весь город ночью возвращаться. Скоро про мою рассеянность будут анекдоты в порту рассказывать. Единственное место, где в моей жизни царит порядок — это кабина звездолета.

Улица была грязной, серой и почти пустынной. Большинство прохожих скрылись от дождя за витринами мелких магазинчиков. А я люблю дождь. Пусть даже он и не по-летнему холодный. Порой устаешь от кристально чистого неба Нового города, где осадки приходят точно по расписанию и желанию климатологов и метеорологов, а прогнозы последних всегда верны. Природа должна быть настоящей. Не стоит менять ее под свой вкус.

Странно, в дождь Нового города не бывает ни грустно, ни весело. Просто равнодушно принимаешь, что через столько-то часов или минут дождь закончится. А дожди Старого — не предсказуемы и поэтому интересны. Или профессия пилота заставляет искать в мелкой мороси романтику.

Возможно, к лучшему, что автобус ушел раньше. Дорога домой займет больше времени и отвлечет от невеселых мыслей. Пилоты в полете вспоминают дом как некий символ покоя и уюта, куда хочется вернуться. Мне в последнее время возвращаться домой не хочется.

Нет ничего печальней дома, из которого ушла женщина. Дело не в мятых рубашках, грязных носках и пельменях на ужин. Сложно привыкнуть к тому, что тебя больше никто не ждет дома, а, чтобы войти, придется искать в сумке ключ…

Хуже только смотреть, как женщина, раньше бывшая любимой, равнодушно бросает в сумку вещи, и ничего не можешь с этим поделать. Все слова уже сказаны, а на нужном ей документе о разводе стоит моя подпись.

Исчезают в темно-зеленом чемодане, с которым мы ездили на море, персиковый свитер, забавные тапочки с помпонами и антикварный сервиз, тщательно завернутый в старые газеты. Пустеют полки шкафа, полочки с ванной словно осиротели без многочисленных масок, мазей, кремов, шампуней и гелей. С уголка кровати соскользнула в чемодан кружевная ночнушка. Стопочка документов в коробке из-под ее старых туфель стала меньше в три раза. Она встала на диван, чтобы аккуратно снять со стены картину с горным водопадом — подарок на день рождения. Сегодня она до невозможности точна и пунктуальна — не упустит ни одной мелочи.

Лена, не переставая, говорит, будто не может остановиться. Или эти пять лет только и занималась тем, что молчала. От этого становится еще паршивей. Слушать, как ее красивый звонкий голосок усыпает меня непрерывными упреками и замечаниями. Если все, что Леночка сейчас говорит, считать правдой, то пять лет нашей вполне сносной, на мой обывательский взгляд, совместной жизни можно приравнивать по героизму к полету экипажа первого звездолета.

— Семья? Да у тебя вечно не хватало на семью времени! — начала новую тираду Лена. А с виду такая хрупкая, беззащитная. По крайней мере, раньше она была совершенно другой. Хотя, что раньше… раньше она не заявляла, что я погубил светлые надежды ее молодости. Или она не возражала?

— Дима, ты должен понять, я не могу жить со смертником! — она будто оправдывается. — Я живая! Мне хочется букетов роз и комплиментов, ужинов в ресторане, а не твоих воспоминаний, комплексов и чувства вины. Да лучше бы ты сам, а не этот твой напарник разбился на этом чертовом звездолете!

Лена сама испугалась последней фразы и отшатнулась от меня, выжидая. Она не злая, и не хотела причинить мне боль. Просто сорвалось. Бывает.

Чего же ты так испугалась? Моего взгляда? Ты лучше других знаешь, что я никогда не повышу голос и не подниму руку на женщину.

— Лен, мы еще не решили, что делать с фотоальбомами, — попытался сменить тему я.

— Дим, ты прости… я не хотела…

Ни в чем она не виновата. Мы оба не виноваты. А если и виноваты, то в равной степени. Мы просто не сумели научиться жить одной семьей. Пытались, но, как говорил почти забытый ныне поэт двадцатого века, Маяковский, «семейная лодка разбилась о быт». Наверное, мы не достаточно друг друга любили, или не научились до конца понимать, или просто неудачно сложились звезды, и так распорядилась судьба.

— Лен, ничего, — пытаюсь улыбнуться я. — Уже ничего. Тебе помочь сумки донести?

Лена улыбается в ответ. Открыто, искренне. На секунду она становится похожа на ту веселую, непосредственную девчонку, которая пять лет назад влюбилась в пилота. Всего на секунду, а потом она опускает глаза и произносит:

— Спасибо, но не надо… За мной приедут…

В подтверждении ее слов раздался требовательный звонок в дверь. Лена поспешила сама ее открыть. Вошедший мужчина по-хозяйски обнял мою бывшую жену и поцеловал.

— Влад, ну зачем… я же просила подождать внизу, — укоризненно произнесла Лена, а, увидев меня, добавила. — Дим, это Влад… Влад, это мой бывший муж Дмитрий.

Он похож на сытого льва. Ухоженный, импозантный, представительный — наверняка, крупный бизнесмен или президент правления банка. Деньги, чтобы водить Лену в рестораны и дарить дорогие букеты у него имеются.

Так ты этого хотела, Лен? Что ж, желаю тебе счастья…

Влад подает мне руку для пожатия.

Вот только сейчас хочется двинуть ему по физиономии, наплевав на последствия. И на леночкины вздохи и испуганные глаза. Хочется прижать ее к себе и никогда не отпускать, никому не отдавать. А с теми, кто осмелится на нее посягнуть, драться насмерть.

«Она больше не твоя любимая женщина…Ты не имеешь на нее никаких прав», — подсказывает разум. Любовь прошла, глупо убеждать себя в обратном. Осталась только разъедающая душу грусть и нежелание отпускать.

«Все вы, мужчины, примитивные собственники!», — заметила бы Лена, умей она читать мои мысли. К счастья, — или к несчастью, — не умеет.

— Лен, ты заходи, если что понадобиться, — прощаюсь я, закрывая дверь…

— Мяу! — требовательно повторила серая кошка, уже минут пять идущая со мной рядом.

— Подожди, киска. Совсем не обратил на тебя внимания. Замечтался как сентиментальный идиот.

Я порылся в рюкзаке и вытащил оттуда бутерброд. Да, представительные мужчины нынче не ходят с рюкзаками — им больше идут солидные чемоданы или дипломаты. А пилоты могут позволить себе наплевать на общественное мнение вне борта звездолета. Поэтому мне когда-то и приглянулась эта профессия.

— Бутерброд с колбасой будешь? — кошка проигнорировала первую часть предложения, но на колбасу согласилась. Ладно, батон я и сам съем.

Дождь кончился, и теперь вымокшая киска пыталась обходить лужи. Через самую большую пришлось ее перенести.

Когда был маленьким, мечтал завести котенка. Сначала мама не разрешала, затем у младшей сестренки открылась аллергия на кошачью шерсть. А потом появилась другая страсть — небо. Наши портовые врачи любят шутить, что все пилоты — психи, и их работа напоминает общение с умалишенными, бредящими небом. Мы, в самом деле, бредим небом и звездами. Такими далекими и манящими, что готовы продать душу за одну лишь возможность стать к ним ближе. Другие в пилоты и не идут — слишком велик риск. Его не покрывает даже приличная для Нового города зарплата.

— Кисундель, я за тобой не успеваю! — пожаловался и только теперь понял, что не кошка идет со мной, а я иду за кошкой. Гениально. Хотя нам пока по пути — этой дорогой я тоже могу дойти до дома.

Кошка остановилась в одном и переулков и вдруг оставила меня и побежала вперед. Я не удержался от того, чтобы пойти следом. Что ее испугало? Собаки, что ли? Так, кроме крохотного той-терьера у экзальтированной дамочки в светлом костюме, в округе ни одной псины.

— Чего изволите, молодой человек? — поинтересовалась женщина. Рядом с ней располагался лоток с какими-то склянками, а в ногах у нее мурлыкала моя киска. Надо же, я думал, что уличных торговок почти не осталось, и их вытеснили еще в начале века магазины и супермаркеты.

— Так это ваша кошка, — улыбнулся я. Женщина кивнула и продолжила:

— Любовь, ревность, удача, красота, богатство, слава? Я смогу предложить все, что захочешь.

— Извините, меня ваш товар не интересует, — вежливо признался я. Женщина пожала плечами, но любопытство не давало мне так просто идти отсюда. Интересно, она кошку учила приводить клиентов, или киска от природы такая умная? Да и товар у нее на редкость странный.

— И правда продаете любовь? — поинтересовался мужчина лет сорока, доставая кошелек.

Не люблю подобных типов — они всегда напоминают мне ленкиного Влада. Три месяца прошло, а все никак не могу избавиться от ассоциаций.

— Тебе не продам, — равнодушно произнесла женщина.

— Почему это вы для меня делаете исключения? — нахмурился покупатель. — Тому мальчишке предлагаете, а мне отказываетесь.

Надо же, меня назвали мальчишкой. Даже злости нет — смешно. Не так уже много лет нас разделяет. В отцы он мне точно не годится.

Нет, не похож он на Влада. Тот хотя бы пытался играть в благородство и импозантность. А этот похож не на мужчину, а на сварливую и вечно недовольную жизнью тетку, которая каждое утро ругается с кондуктором в автобусе.

— Зачем она тебе? Если ты не веришь в любовь, то зачем тебе ее покупать? — с грустью ответила торговка.

— Так и знал, очередная шарлатанка! Развелось же вас фальшивых целительниц и знахарок! — зло сплюнул мужчина. — Вот позвоню в полицию, и тебя, стерва, тут же выгонят с места.

Нервный покупатель, поскандалил и удалился, не встречая никакого отпора со стороны торговки.

— Почему же ты ничего не пожелала ему продавать? — не удержался. Странная женщина. Ей не дашь больше пятидесяти, но она неуловимо напоминает мою бабушку.

— Нельзя дать то, во что человек не хочет верить… А ты хотел бы что-нибудь купить для себя? — перевела тему торговка.

И почему она так упорно стремится мне что-нибудь продать? Ведь не произвожу я впечатление солидного бизнесмена, даже форменную пилотскую куртку или значка в городе не ношу. Тот тип и то выглядел состоятельней, а она иметь с ним дело отказалась. Пойми этих женщин…

— Я ничего не куплю — у меня просто нет денег, — честно признался я. Почти правда — денег осталось только на палку колбасы и булку хлеба, чтобы завтра позавтракать и перекусить на работе.

— Ты мне нравишься, — улыбнулась торговка. — Поэтому я хочу предложить кое-что только попробовать, раз не можешь купить. Или тоже считаешь шарлатанкой?

Что ж, ей надо от меня? Может, помочь палатку перенести, или ящики какие подтащить — вот и ищет крепкого молодого парня? Ладно, если ей так хочется общения, то поиграю по ее правилам.

— А что бы ты мне предложила? — поинтересовался я.

— Думаю, любви… если не боишься.

Боюсь? Пилотам не полагается испытывать чувства страха. Чего бояться-то? Что тетка окажется террористкой, пытающейся захватить в заложники или загипнотизировать? У меня высокий порог внушаемости, как говорят наши психологи. К гипнозу почти не восприимчив — поэтому раньше и госрейсы доверяли. А если честно, то не в курсе я никаких секретов нашей родины — в лабораториях и институтах и то больше знают. Единственное, о чем я имею четкое представление, это об управлении звездолетом, но по данным, вытянутым из загипнотизированного человека, летать не научишься.

Склянка была прозрачной и не вызвала особого трепета. Даже немного разочаровала своей обыкновенностью. И это «любовь»? Скучно…Но отдавая дань уважения тетке, открыл пробку и вдохнул. Воздух. Никакой химией не пахнет. Не афродизиак вроде — на него у меня аллергия. Пыталась меня, во время учебы на пилота, одна девчонка очаровать. Врачи еле откачали — переборщила Оксанка с дозой. Друзья потом долго издевались — мол, летать в дальние и опасные рейсы не боишься, а от «приворотного зелья» чуть не умер.

— Ну и… скоро подействует? — не удержался от иронии я. Никогда не верил в чудеса за даром и не играл в лотерею. Капризная техника не прощает надежд «на авось», и единственная ошибка может стоить слишком дорого.

— Иди уже домой, ехидный молодой человек. Я же тебе не лекарство или афродизиак дала, чтоб ты сразу эффект почувствовал… Если что, завтра приходи, а то у меня еще собака дома сидит невыгуленная.

Может, и шарлатанка, но крайне занятная. Мне даже понравилась. Стоп… Она начала мне нравиться. А что, если это действие средства началось?

«Ага, и ты теперь побежишь делать ей предложение выйти замуж», — подсказал разум и тут же мстительно добавил, — «наверное, ей приглянулась твоя старая квартира и пельмени в холодильнике».

Улыбнувшись, этой мысли я зашагал в сторону дома. Что ж, тетка все же смогла поднять мое настроение из паршивого во вполне сносное.

Когда подходил к парку, что лежит прямо возле моего дома, то услышал в отдалении звук гитары и женский голос. Грустный, но приятный.

Черный ангел печали,

Давай отдохнем,

Посидим на ветвях,

Помолчим в тишине.

Где-то я точно слышал эту песню, только пела не женщина. Черт, почему же не могу припомнить точно? Девушка продолжила, и улыбка пропала с моих губ.

Что на небе такого,

Что стоит того

Чтобы рухнуть на камни

Тебе или мне?

Она пела о небе. Пела о нас. Воспоминания нахлынули яркой вспышкой. Прощальный вечер в летном училище. Вернулись с «боевого задания» Лешка с Деном. На стол ставят несколько бутылок, пронесенных в обход строгой вахтерши общаги. Сережка берет гитару, бережно проводит по струнам рукой и тихо говорит: «Я хочу спеть вам одну песню моей любимой группы». Наутилус. Даже исполнителя помню…

Одинокая птица,

Ты летаешь высоко,

И лишь безумец был способен так влюбиться.

За тобою вслед подняться,

Я не заметил, как начал подпевать невидимой пока исполнительнице.

Больно. Вспоминать всегда больно. Хочется оттянуть окончание песни, а лучше никогда ее не слышать. Так проще. Легче. Думать, что пять лет назад ничего не произошло.

Права Лена… Я умер. Пять лет назад. Когда увидел, как с неба падает изящная серебряная птица. Когда услышал регистрационный номер упавшего звездолета.

«Дим, я Ингу обещал перед свадьбой над городом прокатить… Ну, небо, звезды, ты меня понимаешь… Ты ключи не одолжишь от своей красавицы?».

«А на своем, что ли, боишься невесту катать?».

«Да нет… Просто он третий день в ремонте — мудрят чего-то техники. Говорят, система подачи топлива к черту полетела. Они так до пенсии с ним возиться будут».

«Ладно, держи, жених. На свадьбу не забудь пригласить».

«Обижаешь, напарник! Моим свидетелем будешь. Я осторожно, Дим — ни одной царапины на корпусе».

Но сейчас боль уходит вместе с окончанием песни. Припев мы заканчиваем петь уже вдвоем.

За тобою вслед подняться,

Чтобы вместе с тобой

Разбиться,

С тобою вместе.

Девушка в последний раз ударяет по струнам, убирает с лица длинную челку и поднимает на меня серьезные серые глаза. Господи, да она же стояла рядом на похоронах! Не маняще красивая и недоступная, скорее худенькая и «слишком обыкновенная», как любил шутить Лешка.

— Здравствуй, — произнес я и почему-то улыбнулся…

Веришь — не веришь?

«Веришь-не веришь?» — так звучат слова любимой всеми элейскими детьми игры-клятвы, игры-спора. Просто ритуальная фраза родом из древних времен.

Веришь-не веришь? Казалось бы, самые обычные слова… Но почему тогда они заставили почтенного мэтра, мага Воздуха, Тэрина дире Кэнари, вздрогнуть?…

Говорят, Время лечит и стирает Память о прошлом. Но ведь иногда она воскресает. Когда мы меньше всего этого ждем..

Старый яблоневый сад с причудливо изогнутыми беспощадным временем стволами и склоненными под тяжестью плодов ветками, словно не надеялся дожить до этой осени, и крупные наливные яблоки были последним подарком хозяевам. Но это впечатление было обманчиво — сад оставался таким уже сотню лет — никто теперь не мог вспомнить, что некогда послужило тому причиной — магия ли, чудо или же редкая шутка природы.

Осень, как и тысячелетия до этого, вступала в свои законные владения — пока осторожно, недоверчиво, не решаясь забрать у строптивого лета все привилегии. Золото успело коснуться листьев и неспешно, но уверенно начало вытеснять зелень. В мягком, холодеющем с каждым днем воздухе царил пьянящий запах яблок, в который легко вплетался ненавязчивый аромат осени.

Магистр Воздуха Тэрин дире Кэнари отпустил слуг и охранников — врагов у почтенного мэтра всегда было более чем достаточно — и вступил на тропу, застланную не желающей пока желтеть травой и редкими опавшими листьями. Каждый шаг, оживлявший былые воспоминания, менял гордого колдуна, сбрасывая фальшивые маски, почти ставшие лицом, и возвращая тщательно запрятанную в глубины души истину — от прошлого и памяти не убежать и не спрятаться даже волшебникам…Тем более, прожившим столь долгую жизнь мэтрам. Видели бы его сейчас коллеги или ученики — ни за что бы не поверили, что Магистр Кэнари умеет ТАК улыбаться — светло, грустно и горько, сочетая невыразимую печаль и мудрость веков. Застарелая боль осторожно выглянула из застенок души и с тоской улыбнулась сквозь призму памяти, но мэтр не вздрогнул — боль давно стала одной из непоколебимых основ его существования. Боли можно бояться и прослыть трусом, можно пытаться перебороть и прослыть несчастным мучеником, что ничуть не лучше, а можно ее ненавидеть и черпать силы в этой ненависти, похожей на страсть.

— Веришь — не веришь? — озорной голос маленького сорванца, залезшего на раскидистую яблоню и передразнивающего теперь белокурую подружку, с детской непосредственностью произнес слова древней, но любимой всеми элейскими детьми игры-клятвы. Казалось, не было в этих самых обычных словах никакого тайного смысла, да и не могли детские забавы тронуть сердце мага. Казалось…Но достойный мэтр вздрогнул, словно его ударили в грудь проклятым кинжалом. Лишь отрезвляюще-холодный осенний воздух сейчас удерживал своего Владыку от падения, потому что Память не удосужилась предупредить о своем приходе. Заполонила на миг открытую из-под мощи ментальных щитов душу и нахлынула, сметая все кроме воскресающего прошлого…

Тэрин дире Кэнари, великий маг, чьи слова записывались на скрижали мудрости, сделал первый шаг, решившись не противиться власти прошлого. У него не было выбора…

…Когда-то…Здесь так же одуряюще пахло яблоками и стояла осень. Ветер холодил пальцы семилетнего мальчугана, пытающегося так и не освоенным до конца заклинанием легкого бриза заставить аппетитное яблоко упасть с макушки дерева прямо в руки. Попытки молодого и совершенно недисциплинированного волшебника пока успехом не увенчались — желанное яблоко не собиралось менять свою позицию. Хотя мальчик не отличался терпением, но упрямства ему было не занимать и «гипнотизирование» плода могло продолжаться еще по крайней мере час.

Неожиданно что-то желтое и округлое быстро пролетело мимо ветки и сбило яблоко на землю. Мальчик обернулся и увидел виновницу происшествия — конопатая рыжая девчонка наклонилась и, обтерев плод о подол рубашки, куснула сбитое с удивительной меткостью яблоко. Да как она смеет! Это же было ЕГО яблоко! Нет, он, разумеется, хотел его сбить с ветки, но САМ! А это наглая девчонка все испортила! Между тем, не обнаруживавшее ни малейших признаков угрызений совести рыжее создание доело яблоко, отбросило в сторону огрызок и с вызовом начало изучать Тэрина. Мальчику ничего не оставалась, как ответить таким же пронизывающим взглядом. Первой игра в гляделки надоела конопатой.

— Что ты делаешь в МОЕМ саду?! — нахально выпалила рыжая.

Что?! В ЕЕ саду?!! Как она смеет? Этот сад посадил еще его прапрапрадед!

— С какой это стати это твой сад?! — возмутился всей душой Тэрин.

— Я хожу сюда собирать яблоки, значит, сад мой! — мальчик даже растерялся, что можно противопоставить такой убийственной логике и несусветной наглости. Он привык, что все окружающие преклоняются перед его великим магическим будущим (или больше перед знаменитым магом, его отцом?) и не осмеливаются даже выражать неудовольствие.

— А вообще, если хочешь сказать, что сад твой — докажи! — с вызовом бросила девочка, нашла в траве еще недозревшее яблоко и замахнулась им в сторону Тэрина. Этого не может быть! Она просто не может осмелиться кинуть в Него, отпрыска рода Кэнари, яблоком!

Она осмелилась…и кинула. Гнев, смешанный с удивлением, поманил Тэрина к самому простому выходу — отомстить. Стоит только пожелать, и нахалку поднимет в воздух стремительный вихрь, и она не сможет вырваться. Но Наставник все же смог вбить в голову юного волшебника крохи инстинкта самосохранения и доходчиво объяснить, что бывает, если позволить Стихии управлять эмоциями и желаниями…А также что станет с разумом мага, не удержавшего стихию…

Пришлось действовать презренными способами обычных людей. Тэрин почти попал в цель, но ловкая девчушка отпрыгнула в сторону и увернулась. Ах так! Рыжая безобразница приняла условия новой забавной игры, и яблоки полетели с двух сторон. Тэрин за время перестрелки успел сделать для себя несколько выводов. Во-первых, зря он отлынивал от занятий с суровым мастером мечей. Во-вторых, нахальная девчонка просто поразительно быстрая, ловкая и меткая. В-третьих, со всей силы залетевшее по носу яблоко подстегивает собранность и воздушную магию гораздо лучше пространных нотаций Наставника.

Через полчаса обе враждующие стороны порядком устали и приобрели по паре-тройке весьма ощутимых синяков. Запасы опавших яблок исчерпались, и Тэрин решил воспользоваться другим аргументом:

— Я волшебник и сейчас тебя заколдую! — грозно заявил юный маг Воздуха, ожидая ответной реакции. Та оказалась прямо противоположной ожидаемой — девочка не шарахнулась с ужасом в сторону и даже не испугалась, наоборот, в ее глазах заиграли искорки неподдельного интереса.

— Правда? Ты волшебник? — вертлявая девчонка от удивления на миг замерла в неподвижности, и Тэрин наконец смог рассмотреть ее поближе.

Худенькая. Хотя нет, не худая — изящная, ловкая, грациозная, несмотря на кажущуюся угловатость и легкую нескладность. Копна густых медных волос, собранных в странную прическу — мешанину косичек, выбившихся локонов и алых перьев, вплетенных в волосы в кажущейся хаотичности. Это уже наводит на мысль о принадлежности к какому-то знатному роду — изысканные алые перья экзотичных и редких восточных птиц вряд ли будет использовать дочь простолюдинов. Веснушчатое личико с редкого цвета глазами. Точнее, изменчивыми — в зависимости от настроения их обладательницы и освещения. На данный момент они были серо-зелеными с карим ободком.

— Я Тэрин Кэнари, будущий маг Воздуха, — церемонно, как учил нелюбимый этикет, представился юный волшебник.

Рыжая бестия улыбнулась в ответ, посмотрела на него…с уважением и ответила.

— Я Эйра Мария Лигэр, — что-то мелькнуло в недрах памяти Тэрина. Лигэр, Лигэр…где-то он это уже слышал. Наверное, этот род все-таки чем-то знаменит. Может, стоит спросить у Наставника? Нет, тогда грозит взбучка за непрочитанный сборник дворянских родов и званий.

— А ты умеешь лазить по деревьям? — неожиданно подзадорила Тэрина рыжая безобразница…

Магистр Воздуха прошел мимо веселящихся детей, не оглядываясь. Воздушные потоки огибали высокий холм вдалеке, словно опасаясь коснуться его края. Скоро холм укроет мягким снежным одеялом, и в воздухе закружатся белоснежные мушки — изящные кружевные снежинки. Зима… Она ведь не менее прекрасна, чем осень. И развлечений у детей не меньше.

…Что может быть прекрасней будто бы хрустальных кристалликов снежинок? Что может сравниться с запахом и течением резкого морозного воздуха? Да-да, именно запахом и течением — Тэрин всегда умел отличать малейшие, недоступные обыкновенным людям оттенки воздушных потоков. Потому что он жил Ветром и ради Ветра, таившего в себе безграничные источники магии для тех, кто в силах ей воспользоваться.

— А я прибегу первой! Ну, до старого дерева на вершине! Веришь — не веришь? — предложила условия игры Эйра, улыбаясь до ямочек на разгоревшихся на морозе щеках. Медные волосы выбивались из-под меховой шапки и яркими золотисто-огненными язычками горели на светлом воротнике теплой шубы.

— Не верю! — усмехнулся Тэрин, принимая условия пари.

— Раз не веришь, тогда догони! — Эйра ловко и быстро, словно дикая горная нарена, перемахнула через сугроб, очутившись на десять шагов дальше мальчика, и устремилась к вершине холма. Бегать, почти не проваливаясь в глубокие сугробы, Тэрин не умел, но не зря же он считался магом Воздуха! Уши заложило от свистящего ветра, острые иголочки мороза покалывали нос, но светлое с рыжим огнем пятно впереди все не становилось ближе. Тэрин уже почти выдохся, а проклятый холм все не становился ближе! Как будто над ним издевался! Неутомимая девчонка все же выиграла и, коснувшись установленного старого дерева на вершине, ехидно заявила:

— А ты проиграл!

Тэрину казалось, что в легких бушевала зимняя вьюга, а Эйра только чуточку запыхалась и все еще была полна сил и бьющей через край энергии. Неужели за пять лет дружбы он так и не смог усвоить, что ему никогда ее не догнать?

— Хорошо, ты выиграла… — просипел Тэрин, пытаясь привести в норму дыхание.

— Тогда ты теперь предлагай условия! Давай про будущее, — улыбнулась Эйра.

— Когда я вырасту, то стану великим Магистром воздуха, веришь — не веришь?

— Верю, — ответила девочка, на миг став серьезной.

— Ну а кем станешь ты? — Тэрину всегда было любопытно, о чем мечтает рыжая безобразница.

— А я стану рыцарем, веришь — не веришь? — задумчиво-иронично спросила Эйра.

— Ты рыцарем? — юный волшебник засмеялся такому предположению. — Девочек не берут в рыцари!

— Какой же ты глупый! Главное не слова, а суть. Я стану воительницей, у меня будет свой отряд… и о нас непременно сложат легенду… Красивую, но, наверное, грустную — легенды всегда грустные, но в нашей легенде расскажут о чести и доблести, о смелости и отваге…

— Зачем тебе быть воительницей? Разве ты хочешь постоянно убивать? — удивился Тэрин.

— Ты знаешь, что лишь воины и чародеи вправе выбирать свою судьбу? Мне никогда не стать чародейкой, — в зелени ее глаз мелькнули горькие льдинки, — а в другом случае меня ожидает через несколько лет только замужество по воле отца…

— Ты не хочешь замуж? А если я когда-нибудь захочу на тебе жениться?

— Я вообще ни за кого не хочу замуж! — ехидно усмехнулась Эйра, и Тэрин не заметил, как в ее руках оказался снежок. — А это тебе за стремление на мне жениться!!!

— Нечестно! — возмутился Тэрин, пригибаясь от следующего «снаряда». Но снежок в ответ кинул, сумев сбить с головы Эйры шапку.

— Нечестно! — передразнила в ответ Эйра, ловко скрывшись за сугробом. Тэрин не удержался и призвал заклинание слабой воздушной волны — юркая девчонка на этот раз не успела отпрыгнуть и повалилась в сугроб. Еще час они перебрасываясь снежками и периодически с хохотом валили друг друга в снежные наносы, совершенно не замечая ни мороза, ни ветра. Когда оба безобразника поднялись с земли, Эйра попыталась пригладить растрепанные медные волосы и неожиданно поняла:

— Боги! Я потеряла в снегу шапку! Папа меня убьет!

— Да ладно, — успокоил ее Тэрин, вспоминая заклинание поиска, — сейчас мы ее найдем!

Все-таки хорошо быть магом Воздуха…

«Эйра», — казалось, прошептал Ветер. Магистр вздрогнул и присел на край старого поваленного дерева у оврага. «Хорошо все же, что я отпустил слуг и охрану», — мелькнула у мэтра разумная мысль. Со своей памятью он всегда предпочитал разбираться сам, как и со своей болью, которую давно научился скрывать под масками равнодушия.

«Эйра», — мэтр Кэнари отчего-то боялся произнести это имя вслух, словно одно слово могло что-то изменить.

Она никогда не переставала его удивлять. Своим непредсказуемых нравом и отчаянной смелостью, сравнимой разве что к ее любовью к риску и авантюрам…

…Тэрина с детства приучали к вежливости и тому, что если постучали, то надо открыть. Даже если ты студент Магического Университета и постучали в окно твоей комнаты, а ты живешь на третьем этаже… Волшебник подождал — может, это был порыв ветра или слуховой обман? Стук повторился. Нетерпеливый. Настойчивый. Кляня сокурсников с родного воздушного факультета, которые наверняка и решили над ним подшутить, Тэрин оторвался от справочника по практической магии и подошел к окну. Дернул за ручки, и в первый момент не возникло ничего кроме ливня за окном. А затем в проеме окна появилась темная фигура, и в комнату с подоконника спрыгнуло нечто, которое тут же радостно закричало подозрительно знакомым голосом:

— Тэрин! Слава Богам! А я думала, что перепутала этажи!

— Эйра? — маг просто не мог передать свое удивление словами и начал рассматривать вошедшую. Медно-рыжие волосы все такие же растрепанные, а сейчас их еще и намочило дождем, глаза все так же меняют цвет в зависимости от настроения. Вот только от нее теперь неуловимо веяло силой и опасностью, а движения стали плавными, грациозными, какие бывают у хороших танцоров. Тэрин не видел подругу три года, и теперь вдруг с удивлением заметил, что к своим семнадцати годам нескладная некогда Эйра стала просто невероятно красивой.

— А кого ты желал увидеть? Владыку? — съязвила девушка.

— Как ты сюда попала? — начал приходить в себя волшебник.

— Как, как? По стене и через окно — у вас на общаге выступы очень удобные, вот к нам залазить сложнее, — посетовала Эйра. — А что, никто из ваших еще не додумался так проскальзывать в свою комнату мимо вахты?

— Ты первая…

— Одним словом — маги, — хмыкнула девушка, — никакой практичности и выдумки!

— Так ты поступила в Военную Академию? — наконец дошло до Тэрина.

— Поступила, — гордо заявила Эйра. — Еще три года назад поступила, когда ты в Университет поступал. А тут недавно видела тебя на улице и решилась зайти в гости, ну а комнату найти было совсем просто — попросила какую-то девушку из ваших показать окна мага Воздуха Тэрина Кэнари.

— А какие у тебя планы? — осторожно поинтересовался волшебник.

— Ну, можно пойти по городу погулять, — улыбнулась Эйра.

— В ТАКОЙ ЛИВЕНЬ?!

— Знаешь, мне всегда казалось, что дождь самая лучшая погода для прогулки…

С тех пор у них появилась традиция вместе гулять по городу. Попытки Тэрина образумить подругу и предложить ей более безопасный способ приходить в гости оказались безрезультатны. Единственное, на что удалось уговорить Эйру, — это носить амулет, зачарованный магией Воздуха, для страховки…

Университетские годы пролетели незаметно. Перспективному молодому магу предложили продолжить обучение в аспирантуре. Он и не собирался покидать столицы и только спустя много лет смог себе признаться почему…

Тэрин привык воспринимать рыжеволосую подругу как часть своей жизни, не задумываясь, какое место она в ней занимает. Но однажды ему довелось наконец понять, что шустрой девчушки больше нет. Есть женщина. Красивая. Гордая. Равная.

…Утро выдалось бурным. Пришлось оббегать едва ли не все корпуса Университета ради сбора нужных на грядущую предзащиту бумаг. Да и научный руководитель «порадовал», предложив тему «доработать». Как будто он не занимался этим последние полгода!

Неожиданно внимание мага привлекло некое действо на площади. Судя по толпе зевак, проводился один из регулярных армейских смотров. Да уж, не позавидуешь военным в такую погоду. Весна, а разве что снег не идет. Маг, например, очень жалел, что не надел сегодня куртку на меху или плащ.

На смотрах, в отличие от парадов или прочих особенно торжественных событиях вроде коронации, не принято было надевать знаки отличия. Но помимо построения командиров выделяла какая-то особая стать.

— Второй взвод, налево! — задорно скомандовал красивый звонкий голос. Без скрытого превосходства или презрения, но так, что сразу хотелось исполнить приказ. Командира второго взвода отличал невысокий рост. Казалось, небольшая фигура могла легко затеряться среди воинов, но этого не происходило. Присмотревшись, Кэнари отметил, что во втором взводе, в отличие, допустим, от третьего, где встречались заминки, порядок и повиновение царили почти идеальные. Солдаты, несомненно, уважали своего командира.

Маг, заинтригованный командиром второго взвода, не заметил, как смотр кончился. Загадочный командир стянул шлем. И Тэрин невольно вздрогнул. Этот образ запечатлелся в его памяти на долгие годы.

Вышедшее из-за туч солнце играет на доспехах, заставляет ярче сиять огненными бликами рыжие волосы. На знакомом и одновременно чужом лице застывает подбадривающая улыбка. В самой позе, движении, жестах только уверенность, решимость, готовность добиваться поставленной цели. В прямоте осанки гордость и упрямство. В походке скрытая опасность и грация. А на лицах ее воинов неприкрытое восхищение. Не любовь, не любование, не насмешка. Они на самом деле восхищаются своим командиром и готовы доказать ей свою верность.

И когда она научилась управлять людьми?

Огонь волос на доспехах. Эйра? Ведь тогда он не думал о своих чувствах, была только одна мысль «А может ли он быть достоин этой незнакомой женщины?».

Ошеломленный, ошарашенный маг хотел незаметно уйти, когда его настиг знакомый голос. Не зря Эйру Марию Лигэр с детства отличало великолепное зрение.

— Тэрин? А почему же ты не предупредил, что придешь?

Рыжеволосая воительница исчезла. Осталась смешливая девушка, невесть почему оказавшаяся облаченной в доспехи.

— Тэрин, ну что же ты молчишь? Ну, как тебе? Смотр? Мои ребята?

— Эйра… я не ожидал… ты…

— А я разве тебе не говорила, что командую взводом? — задумалась девушка. — Точно! Ты же занят своим получением Магистра. Все забывала сказать.

— Эйри, пойдешь с ребятами отмечать наш первый смотр? — обратился к девушке высокий красавец-брюнет. — Или ты теперь наш командир и на гулянки не ходишь?

— Да в другой раз, Дани, — улыбнулась девушка, погрозив пальцем. — Только вы там смотрите не опозорьте честь взвода! И если к утру кто-то из потерявших совесть разгильдяев осмелиться не вернуться в часть…

— …то он увидит нашу красавицу взводного в гневе? — дружелюбно предположил воин, скрывшийся за углом от гнева командира.

— Ну, так куда сегодня пойдем, раз уж ты спас меня от взводной пьянки и обмывания назначения? — миролюбиво улыбнулась Эйра…

Ноги еще не подводили мэтра, но он все же решил остановиться и присесть на незаметной оградке, почти потонувшей в густой траве. Камень был ростом со взрослого мужчину. Надпись на нем слегка потерлась от времени, но все еще можно было прочитать выгравированные строки «Да упокоиться с миром, не знавшая покоя при жизни… Эйра Мария Лигэр…». А чуть ниже еще надпись. «Мы не можем победить страх смерти, но можем заставить даже Смерть склониться перед нашей отвагой и доблестью».

Магистр Тэрин дире Кэнари грустно улыбнулся и положил рядом с камнем небольшой предмет. С виду простенькое колечко, но любой вор почему-то сразу ощутил бы, что сдвигать его с места не стоит…

Эйра. Упрямая гордая девчонка. Ты ведь добилась того, о чем мечтала. О вас на самом деле сложили легенду. Ее до сих пор поют менестрели и рассказывают внукам седовласые старцы. О рыжеволосой воительнице, которая не знала поражений и не боялась смерти. Для которой не было ничего превыше верности долгу, чести и свободы. Да, свою свободу ты ценила наравне с жизнью и даже свою смерть выбрала сама…

Ты стала не просто легендой, ты стала символом. Думала ли ты, когда из-за разногласий с командованием твой взвод разделили и отправили на границу, что их всех тоже будут помнить по именам? Что твой друг Дани (или лучше сказать Даниэль Бесстрашный?) из отрядного балагура станет живой легендой? Что он, как и я, никогда не сможет себе простить, что его не было с тобой в тот… последний раз?

Но объясни мне, почему, во имя Ветра, понесло тебя именно на неспокойные южные границы? Чего искала ты в степях, если могла выбирать другое место службы? А может, не было никогда никакой гордой воительницы? Была вечная рыжеволосая девчонка с упрямством доказывающая всем, что она достойна? Достойна быть равной. Достойна сама выбирать свою судьбу.

Меня с детства учили, как управляться с Ветром. Но ты была Пламенем и поэтому ставила меня в тупик. Почему я понял это слишком поздно? Безвозвратно поздно.

И все же… Может, ты бежала на юг от меня? От моего желания дать тебе тихую и размеренную семейную жизнь? Я был безгранично глуп, не сумев этого понять. Не разобрался, что свадьба страшит бравую воительницу гораздо больше воинственных кочевников.

Лишь потом я узнал, что ты все эти годы любила меня. А я как мальчишка ревновал тебя к «твоим ребятам», которые были тебе скорее братьями, боевыми товарищами.

Эйра… Пламя волос на доспехах.

Ты знаешь, что южане-кочевники, твои былые противники, считают тебя богиней?

Тот бой вошел не только в легенды, но и в учебники по военному искусству и тактике. Знаешь ли ты, скольких успел положить твой небольшой пограничный отряд? Вряд ли тебя тогда заботили подобные мелочи.

Ты решила умереть, но не сдаваться. Что ж, достойный выбор, для женщины, избравшей путь воина.

Странно, но о том сражении мы лучше знаем из сказаний кочевников, по окончании Южной войны попавших под элейский протекторат, чем из наших песен. «Дикие варвары» почитали отвагу врагов не меньше собственной. Твоих воинов прозвали демонами, а тебя «рыжей бестией». Не с насмешкой, а с трепетом и восхищением. Что-то мне подсказывает, что сейчас бы ты улыбнулась…

На старой южной границе стоит очень красивый памятник. Гораздо больше и великолепней этого. Да и следят за ним, честно признаться, гораздо внимательней.

Но все же я предпочитаю приходить сюда.

Потому что даже долгожители-маги с возрастом становятся сентиментальны…

Потому что до сих пор я не могу забыть, как пьяняще здесь осенью пахнет яблоками…

Потому что для меня ты была не просто легендой и гордой воительницей…

Веришь — не веришь?

Content

Ермакова Олеся Евгеньевна Сборник рассказов

Ермакова Олеся Евгеньевна Сборник рассказов

Последний танец

Цена времени

Когда умирает вера

Спой мне, менесттрель

Счастье для богини

Охотник и ведьма

В лунном серебре

Я снова научусь летать

Веришь — не веришь?