Владислав Крапивин

Брат, которому семь

Зелёная Грива

Город на три года старше Альки. Городу всего десять лет. Раньше на его месте была маленькая деревня с кособокими избами. Она называлась Крутой Лог, потому что стояла недалеко от большого оврага. Сейчас вместо деревянных изб кругом стоят многоэтажные дома из кирпича или больших бетонных панелей. В общем, от деревни и следа почти не осталось. А лог остался. Он совсем недалеко от Алькиного дома. Надо только перебежать двор и пролезть между деревянными планками решётчатого забора. Худенький Алька легко пролазит.

От забора через кусты рябины и боярышника бежит тропинка. Она и ведёт к оврагу.

Но овраг начинается не сразу. Сначала идёт совсем пологий зелёный склон. Он покрыт невысокой травой с продолговатыми листиками. Есть у этой травы и цветы, только они чуть заметные. Совсем крошечные белые звёздочки.

А ещё здесь растут одуванчики.

Солнечные цветы одуванчиков — Алькины друзья. Ляжешь на траву, а они гладят тебя по лицу, ласковые, мягкие. И запах у них такой, что сразу вспоминается росистое утро, хотя на самом деле уже наступил жаркий день. А когда одуванчики отцветают и на них появляются пушистые шарики семян, можно отправлять в путешествие парашютистов. Сорвёшь, дунешь — и стайка семян, как крошечные человечки на парашютах, улетает под тихим ветром. А куда — никто не знает…

Правда, один раз из-за парашютистов была у Альки неприятность. Девчонка Женька из четырнадцатой квартиры сорвала травинку и сказала:

— Спрячь, Алька, где хочешь. Всё равно найду, вот увидишь. Только не бросай на землю.

— Ладно, — согласился Алька. — А ты не подглядывай.

Женька зажмурилась и отвернулась. Тогда Алька запутал травинку в волосах. Он как раз давно не стригся, а волосы у Альки светлые и густые. Пригладил Алька голову и сказал:

— Готово.

Женька пошарила у него в кармане на рубашке, велела кулак разжать, потом проверила, не спрятал ли Алька травинку в тапки, и наконец решила:

— Ты её в рот затолкал. Показывай.

Алька ухмыльнулся и рот разинул изо. всех сил. А Женька — раз! — и туда ему всю компанию одуванчиковых парашютистов вместе со стебельком…

Алька догнал Женьку только у забора, когда она застряла между рейками. Женька зажмурилась и так заорала от страха, что Алька не стал её трогать. Только взял в кулак её тонкую косу и один раз треснул Женьку лбом о рейку. За это Альке попало от своей старшей сестры Марины. Но одуванчики-то здесь ни при чём, во всём была виновата Женька…

Если пройти немного вниз по склону, окажешься на краю крутого лога. Его берега заросли полынью, бурьяном и коноплёй. А на самых обрывистых местах желтеют пятна голой глины.

По дну лога течёт речка Петушиха. Почему у неё такое название, Алька не знает. И никто не знает. Никаких петухов на её берегах не водится. Иногда только плавают в речке чьи-то белые утки.

Петушиха — речка неглубокая, почти везде Альке по колено. Тихо качаются в её струях острые листья осоки. Синие стрекозы неподвижно висят над водой, смотрят, наверное, как пляшут в ней золотые змейки солнца.

А речка знай бежит себе среди мокрой травы, бежит туда, где берега оврага становятся совсем низкими и расходятся широко-широко, будто приглашают Петушиху поскорее слиться с большой рекой.

По большой реке днём и ночью идут пароходы и гудят так, что даже в городе слышны их голоса.

Алька любит бегать с ребятами по оврагу, карабкаться по откосам, прятаться в полынных зарослях. Можно подумать, что кругом дикие горы и африканские джунгли. Иногда Алька так напридумывает, что самому станет жутковато: а вдруг выглянет из бурьяна косматая львиная голова да как рыкнет!..

Любит Алька охотиться за стрекозами, смотреть, как ведут свою неторопливую жизнь красные жуки с чёрными узорами на плечах, и бродить в тёплой воде Петушихи…

Но больше всего Алька любит свою берёзу. Она растёт на зелёном склоне, почти над самым логом.

Берёза эта особенная. Сначала ствол её поднимается прямо вверх, но в метре от почвы изгибается и вытягивается над землёй, а потом уже снова делается прямым и устремляется высоко в небо.

Алька любит сидеть верхом на изгибе ствола. Будто это лошадь, белая, в чёрных яблоках. Есть у Альки сабля. Он её сам вытесал кухонным ножом из обломка доски. Доска была кривая, и сабля получилась изогнутая, как настоящая. Гикнет Алька, пригнётся к лошади — и марш в атаку!

А иногда Альке кажется, что он богатырь из сказки. И лошадь у него волшебная, великанская. Высоко под облаками шумит её зелёная грива. Неспешным шагом выходит конь на простор.

Слева — трубы завода, где работает Алькин отец. Большой завод, новый, вырос вместе с городом. Справа — новые дома, а за ними встаёт синее марево далёкой реки. А впереди, за логом, — только луга, да берёзовые рощицы, да синий лес далеко-далеко. Сейчас богатырским скачком перемахнёт Алькина лошадь на тот берег и понесёт его, шумя зелёной гривой, по незнакомым землям.

Если на горизонте лежат жёлтые кучевые облака, Алька думает, что это высокие горы далёких стран. Если небо чистое, он думает, что конь вынес его на край земли, на берег океана. Это потому, что склон обращён на север, и солнце никогда не слепит Альке глаза: оно или сзади, или сбоку. А небо с северной стороны всегда самое синее…

Иногда, набегавшись среди конопляных джунглей и порубив целые полки бурьяновых кустов, Алька садится на свою лошадь и устало прижимается щекой к прохладному белому стволу. И слышит тихий ровный шум. "Ты о чём шумишь, Зелёная Грива?" — "Обо всём". — "Тебе всю землю видно с высоты?" — "Нет, не всю. Земля круглая, всю её не увидишь". — "А половину?" — "Половину я вижу". — "И горы, и море?" — "И море, и острова, и реки, и снежные горы, и горячие вулканы… А ещё вижу тёмные леса с заколдованными теремами и волшебные озёра, где плавают серебряные звёзды…"

И опять несёт Альку Зелёная Грива по сказочным странам.

Алька иногда сидит долго, пока оранжевый закат среди чёрных заводских труб не подёрнется сизым пеплом и пока не встанет над ним тонкий неяркий месяц, а на дне лога не лягут белые полосы тумана. А тогда… тогда из-за кустов появляется Марина и прогоняет сказку:

— Александр! Скоро ты явишься домой?

Марина старше Альки вдвое. Спорить с ней бесполезно — хорошего не добьёшься. Вот если бы у Альки был старший брат, такого разговора не случилось бы, наверно. Брат всегда бы помогал Альке, перед всеми бы заступался. Но брата нет.

И только Зелёная Грива знает про Алькины обиды.

Было всё хорошо, но вдруг нависла над Зелёной Гривой беда.

Алька сидел на своём коне и, согнувшись, старался концом сабли дотянуться до пушистого одуванчика, чтобы пустить парашютистов. И в это время подошёл высокий парень в клетчатой рубахе и низких запылившихся сапогах. У парня была тонкая шея, бритая круглая голова и маленькие глаза без бровей. На плече парень нёс длинную тяжёлую рейку с белыми и чёрными отметинами, с красными цифрами.

Парень бросил рейку, облегчённо пошевелил плечом и сказал:

— Привет, пацан.

Алька робко ответил:

— Привет…

Парень вытащил пачку "Беломора", достал папиросу, задумчиво пожевал её и снова заговорил:

— Березу объезжаешь, значит?

— Нет, — тихо сказал Алька. — Это я играю.

Парень закурил, выпустил из носа две струйки дыма и лениво сообщил:

— Ну, вкалывай, наездник. Скоро твоей игре капут!

— Почему? — спросил Алька, с беспокойством глядя на незваного гостя.

Тот охотно объяснил:

— Дорогу с севера в город тянут. Значит, надо мост через овраг строить. Здесь его и поставят. А берёзу твою — под корешок.

— Как — под корешок? — встревожился Алька.

— Не понял? Эх ты, молоко зелёное. Срубят — и крышка.

— Дяденька, не надо! — крикнул Алька и прыгнул на землю. — Зачем?

— Ха! Не надо! А мост? Мост — это строительство. А берёза ему препятствие. Ясно?

— А если в другом месте сделать мост? — попросил Алька. — Можно, дяденька? Тут везде места много. — Он двумя руками держал Зелёную Гриву за ствол, будто над ней уже занесли топор.

Парень затоптал недокуренную папиросу, сплюнул и объяснил:

— Новое место искать надо. А я, пацан, устал. И некогда мне. Меня помощник ждёт на той стороне.

Он поднял рейку и вдруг ухмыльнулся, так что глаза его совсем превратились в щёлочки.

— Слушай, малёк, давай заключать договор.

— А как? — несмело поинтересовался Алька. — Я не умею.

— А это просто. Ты хватай мою рейку и доставляй на тот берег. А я за это, может быть, завтра найду для моста другое место. По рукам?

Алька поспешно кивнул. Не спорить же с человеком, от которого зависит жизнь Зелёной Гривы!

— Хватай и двигай вперед, — ухмыляясь, велел парень.

Алька торопливо схватил рейку. Она была тяжёлая, на плече не унесёшь. Тогда Алька сунул один конец под мышку, а другой конец стал волочиться по земле. Парень на это ничего не сказал, только велел двигаться поживей.

Под гору Алька спустился быстро. По дну лога идти тоже было нетрудно, только рейка прыгала по кочкам. Алька всё боялся, что она поцарапается и парень рассердится.

Когда подошли к речке, Алька хотел снять тапки, но парень сказал:

— Шагай, шагай… И Алька прямо в тапках пошёл по воде. Рейку пришлось поднять на плечо, и она больно давила острым ребром.

Но хуже всего стало, когда начали подниматься. Сухая глина осыпалась из-под ног, липла к мокрым тапочкам, набивалась в них острыми комками. Рейка путалась в полыни.

Алька скоро совсем выбился из сил. От горького полынного запаха, который он раньше так любил, заболела голова. И сердце колотилось часто-часто. А парень поднимался впереди и иногда оглядывался:

— Ну как? Ползёшь, пацан?

Алька молча кивал и полз. Он боялся сказать, что устал. Вдруг тогда этот круглоголовый, разозлится и срубит Зелёную Гриву?

Алька вспомнил берёзовые кругляки, аккуратно сложенные в поленницу. Он видел их зимой у кочегарки. Неужели так может быть?

Мёртвые кругляки вместо Зелёной Гривы?

— Что, малёк, порвём договор?

— Не… не хочу.

— Ну гляди. А чего в сторону отбиваешься?

— Конечно… — тяжело дыша, сказал Алька. — Здесь кусты вон какие. Я не пролезу.

—Ладно, жми в обход. Только живо.

А место, как назло, попалось крутое-крутое, Алька полз наверх, торопился изо всех последних сил. Ведь хозяин рейки мог разозлиться, если бы ему пришлось ждать.

Вот бы успеть раньше!

Нет, не успел. Когда кромка берега оказалась перед Алькиными глазами, он увидел сапоги. И чуть не уронил рейку от досады. Ведь так старался!

Но тут Алька заметил, что сапоги не те. Чёрные и высокие. И тогда он поднял голову. Наверху стоял мужчина в серой кепке и парусиновом пиджаке. А рядом с ним стояла тренога с каким-то аппаратом. "Этот дядька и есть помощник", — догадался Алька.

— Ты откуда, малец? — услышал он густой голос. — Руку давай. Ух и увозился! Мать-то тебе задаст. А рейку где взял?

Алька оглянулся и кивнул на парня, который, ухмыляясь, подходил к ним. Потом бросил рейку и сел на траву.

— А ну, Касюков, ступай сюда, — негромко сказал мужчина. — Отвечай, ты что это с ребёнком делаешь?

— А что, Матвей Сергеевич, — всё ещё улыбаясь, начал парень, — пусть обучается. Трудовое политехническое воспитание.

На щеках Матвея Сергеевича под кожей с чёрными точками сбритых волосков заходили тугие узлы.

— Вот возьму я эту рейку, — тихо сказал он, — и сломаю о твой хребет. Это будет политехническое воспитание тебе. Высший сорт… Ах ты!.. — взорвался он вдруг и, оглянувшись на испуганного Альку, добавил немного спокойнее: — Дуб-бина! Я тебя с практики к чёртовой бабушке отошлю и в техникум напишу!

"Вот так помощник", — подумал Алька.

Матвей Сергеевич наконец перестал ругать растерянно моргающего Касюкова и наклонился над Алькой.

— Устал? А зачем этого балбеса слушал?

— Он сказал… берёзу срубят… если не понесу, — прошептал Алька, всё ещё не вставая на ноги.

— Берёзу?

— Ага. Вон ту. Потому что будет мост… Дяденька, правда срубят?

Матвей Сергеевич чуть улыбнулся. Алька увидел, что теперь узлов на щеках у него нет.

— Твоя, что ли, берёза-то? — поинтересовался он и сел рядом с Алькой на корточки.

Алька растерялся.

— Моя… То есть она ничья. Я играю с ней. Ну, она всегда была. Правда срубят? — снова со страхом спросил он. — Правда, да?

— Нет, — сказал Матвей Сергеевич. — Чего же дерево губить? Да и мост пойдёт не туда, а в проулок. Не заденет. Близко, но ничего.

Он поставил Альку на ноги и большой ладонью прижал к пиджаку.

— Маловат ты, сынок. А то взял бы в помощники. Вместо этого дармоеда. Пошёл бы?

— Пошёл бы, — сказал Алька. — А вы дороги строите? Я подрасту.

— Конечно, — согласился Матвей Сергеевич. — Расти.

Алька ищет друга

Алька не спал. Он слушал дыхание незнакомых мальчишек. Слушал, как поскрипывают кроватные сетки, когда кто-нибудь повернётся с боку на бок. Смотрел в синее ночное окно. За окном стояли строгие немые берёзы. Они со всех сторон окружали дачи пионерского лагеря. Берёзы казались вырезанными из чёрного картона. Каждый листик был совершенно чёрный и неподвижный.

Чёрным был и переплёт окна, похожий на большую букву "Т". Альке чудилось, что окно хмурит брови. Оно было чужим, это окно. За ним не блестели огоньки завода, которые Алька видел дома, когда ложился спать. Он видел их целых семь лет, каждый вечер, и привык к этим огонькам. А здесь светили только редкие зелёные звёзды.

И всё здесь было незнакомым… Только где-то в соседней даче спала Марина. Но Марине в лагере было не до Алькиных переживаний. Её выбрали в совет дружины, и она целый день сегодня бегала между дачами, о чём-то хлопотала. Один раз только по привычке бросила на бегу:

— Александр, не смей ходить босиком!

Она всегда так с Алькой разговаривает. Не то что мама. Алька вспомнил маму, и ему ещё сильнее захотелось домой. Так захотелось, что Алька перевернулся на живот, уткнул лицо в подушку и всхлипнул.

— Ты чего… ревёшь?

Алька поднял лицо и снова услышал негромкий шёпот:

— О чём ты?

Алька не знал, кто лежит на соседней кровати. Этого мальчишку вожатая привела в палату, когда было уже темно и все почти спали. И Алька тогда притворялся, что спит.

Сейчас он шмыгнул носом и смущённо прошептал:

— Ни о чём.

И снова услыхал:

— Ты первый раз в лагере, ага?

— Ага, — прерывисто вздохнул Алька.

Незнакомый мальчишка немного помолчал. А потом снова донёсся его доверительный шёпот:

— Ты не бойся, это ничего. Я, когда первый раз приехал, тоже сперва ревел потихоньку. С непривычки.

Алька хотел поскорее сказать, что совсем не плакал, или придумать какое-нибудь оправдание… Но не успел. Мальчишка соскочил на пол и придвинул свою кровать вплотную к Алькиной.

— Ничего, — снова услышал Алька. — Здесь хорошо. За деревней лес хороший. Большущий. Можно заблудиться и хоть целый месяц ходить. Всё равно дорогу не найдёшь.

— Ты заблуживался? — прошептал Алька.

— Ага…

— Целый месяц ходил?

— Не… Всего три часа. Потом все пошли искать, кричать начали. Я услыхал и пришёл. Я бы и не заблудился, а меня какая-то птаха завела в глубину.

— Какая птаха? — спросил Алька. Он уже немного забыл, что соскучился по дому.

— Ну, птичка. Серая какая-то. Она от гнезда, видать, уводила. То подлетит, то упадёт, будто подбитая. Глупая. Думала, я гнездо зорить буду, а я просто её поглядеть хотел.

— Зачем поглядеть? — уже почти полным голосом спросил Алька.

— Ты тише, — испугался мальчишка, — а то спать заставят. Двигайся ближе.

Алька двинулся и перекатился на кровать соседа. А тот объяснил:

— Я всяких птиц люблю. У меня дома щеглы жили, чечётки. А ещё был снегирь. Яшка. Весёлый. Я его в городском саду поймал. Мне тогда снег за шиворот насыпался, с полкило, наверно, а я всё равно сидел и ждал…

— А где теперь эти птицы? — заинтересовался Алька.

— К весне всех повыпускал. Я их подолгу не держу.

— Расскажи ещё, — попросил Алька, когда сосед замолчал. — Ты спишь, да? Расскажи…

— О чем ещё рассказывать? Я больше не знаю.

— Ну кто ещё у тебя был?

— Щеглиха Люлька была. Я её на свисток отзываться учил.

— На какой свисток?

— На деревянный. Из тополиного сучка. Завтра, хочешь, сделаю? Здесь тополи растут.

— И мне… сделаешь? — несмело и удивлённо спросил Алька.

— Ага. Обоим сделаю, — сказал добрый мальчишка и продолжал рассказ про Люльку: — Я ещё её учил клювом дверцу в клетке запирать. Это чтобы кот не сожрал. Он и так ей полхвоста выдрал. Здоровый кот, рыжий, как тигр. Только полоски не чёрные, а светлые.

Альке очень не хотелось, чтобы его новый знакомый перестал разговаривать. Тогда из темноты снова могла выползти тоска по дому. И Алька поскорей сказал:

— У нас дома тоже кошка есть. Медузой звать. А вашего кота как звать?

— Как меня, — ответил мальчишка и вдруг тихо засмеялся. — Мамка выйдет вечером на крыльцо и зовёт: "Васька, домой!" А какой Васька, никто не знает.

— И оба бежите? — засмеялся и Алька.

— Не… Я всегда думаю, что она кота зовёт, а кот думает, что меня. Он умный, только жулик.

— Почему жулик?

— Ну, Люльку-то чуть не слопал. А потом сел под клетку и караулит. Я его тогда взял за башку, подтащил к клетке и мордой по решётке поперёк проволоки — дзынь, дзынь! Как по струнам. Ух, царапался!..

Васька замолчал. Алька посмотрел в окно. Берёзы шевелили тихонько чёрными листьями, прислушивались. Удивлялись, наверно, нахальству кота-жулика, чуть не съевшего щеглиху Люльку. А зелёные звёзды мигали, как хитрые кошачьи глаза. "Дзынь-дзынь", — вспомнил Алька и улыбнулся, представив обиженную кошачью морду. Привалился к Васькиному плечу и заснул…

…Зарядку Алька проспал, потому что малышей в то утро решили не будить. И когда он проснулся, на соседней кровати никого не было.

После завтрака Алька снова побежал в дом, и тут он совсем расстроился. Все кровати были переставлены. Алькина кровать стояла в углу, а его соседом оказался маленький толстощёкий Витька Лобов. Алька познакомился с Витькой ещё вчера, в автобусе, и сразу понял, что он жадина и рёва. Вот и сейчас Витька забрал себе Алькину подушку, а ему подсунул свою, похуже. Ну и пусть — Альке не до этого.

— Витька, ты не видел Ваську?

— Какого Ваську? — подозрительно спросил Витька и загородил спиной подушку.

— Ну, такого… большого, — пробормотал Алька. Он и сам не знал, какой Васька. В темноте не разглядел. Даже голоса его настоящего не слышал, потому что ночью говорили шёпотом.

Витька сказал:

— Всех больших в соседнюю дачу перевели. Никого я не видел.

Алька отыскал Марину:

— Ты не видела Ваську? Большой такой…

— Во-первых, — сказала Марина, — почему ты опять бегаешь босиком? Во-вторых, надо говорить не "Ваську", а "Васю".

— Маринка, — вздохнув, снова начал Алька, — ты не видела Васю?

— Нет, — с достоинством ответила Марина. — Такого имени я в лагере не слышала. Есть только вожатый Василий Фёдорович. Иди обуйся.

К середине дня Алька уже несколько раз обегал весь лагерь, но мальчишку с именем Васька не нашёл. После мёртвого часа Алька ходил совсем скучный. Ни с кем не говорил и ни в какие игры не лез.

А после ужина Алька вдруг вспомнил про свисток. Васька же обещал свисток из тополиного сучка. А вдруг он в эту минуту как раз вырезает его?

Алька помчался к тополям. Они стояли тесной группой за самой последней дачей. Солнце уже спряталось за деревенские крыши, но верхушки высоких тополей всё ещё блестели в его лучах. От вечернего света листья там были жёлтые и оранжевые, будто наверху уже началась осень.

Было здесь очень тихо, и Алька услыхал, как шепчутся деревья. Он долго стоял с запрокинутой головой. И лишь когда погасли самые последние листики, вздохнул и побрёл обратно.

Горна Алька не услышал и на вечернюю линейку опоздал. До этого Алька ни разу не опаздывал на линейки и не знал, можно ли это делать. Но догадывался, что нельзя. "Ох и попадёт", — уныло размышлял он, глядя из кустов черёмухи на площадку. Там уже ровным квадратом выстроились вокруг флага все отряды. "Сперва, наверно, от вожатых влетит, — решил Алька. — Потом от Марины".

Но Альке повезло. Он покрутил головой и увидел, что полоса кустов одним концом протянулась до самой линейки. И в том месте как раз стоял малышовый отряд.

Алька решил собраться с духом. Для этого он набрал полную грудь воздуха, крепко зажмурился и снова открыл глаза. Потом он, пригибаясь, промчался вдоль кустов, двумя прыжками проскочил открытое место между последним кустиком и линейкой и оказался в самом конце строя, рядом с незнакомой девчонкой. А впереди стоял Витька Лобов.

Витька покосился через плечо и злорадно забубнил:

— А, опоздальщик… Вот попало бы тебе… Попало бы… Ладно, что переклички не было, а то пропесочили бы как вон того…

Алька выглянул из-за большого Витькиного уха. Он увидел, что у трибуны собрались вожатые и воспитатели во главе с начальником лагеря Галиной Святозаровной. А в сторонке, опустив удивительно лохматую голову, стоял мальчишка. Он был уже большой, старше Альки года на три. Лицо у мальчишки было грустным и упрямым.

— Значит, ты не хочешь рассказать, как разбил в кухне стекло? — после долгого молчания изрекла Галина Святозаровна.

— Не бил, — устало сказал мальчишка.

— Может быть, я била?

Мальчишка исподлобья бросил на начальницу оценивающий взгляд и после некоторого размышления произнёс:

— Не знаю…

Ребята зашумели и засмеялись. Незнакомая девчонка вдруг повернулась к Альке:

— И чего они Лапу мучают? В кухне всё стекло вылетело, а он ведь из рогатки стрелял. От рогатки маленькая дырка в стекле бывает. Это тоже все знают.

— Ничего они не соображают, — согласился Алька. Он сразу понял, что лохматый мальчишка с удивительным именем Лапа не виноват.

— Может быть, ты и с рогаткой не ходил у кухни? — язвительно спросила у Лапы Галина Святозаровна.

Лапа поднял голову и охотно признался, что ходил у кухни с рогаткой.

— Я ворон бил. Ну и что? Ворона на трубе сидела, а стекло-то внизу. Я что, косой?

— А с рогаткой ходить — это хорошо? — спросила вожатая Алькиного отряда.

— Когда вороны цыплят в деревне жрут — это им, значит, можно, — мрачно сказал Лапа. — А стрелять по воронам, значит, нельзя…

Эти слова, видимо, поставили в тупик даже Галину Святозаровну. Тогда она взялась за Лапу с другого бока:

— Ну хорошо… А где ты пропадал до вечера? Даже на мёртвом часе не был. Все товарищи переживали и беспокоились.

Из шеренги четвёртого отряда донеслись протестующие возгласы. Они доказывали, что Лапина судьба никого не тревожила: такой человек не пропадёт.

Однако массовый протест не обескуражил Галину Святозаровну. Она велела Лапе "стоять как следует" и потребовала ответ:

— Где ты был?

— Я был… — со вздохом начал Лапа. — Ну, я ходил… Там коршун летал, а я ждал. Потом ещё я искал одного… человека.

— Какого человека?

— Обыкновенного…

— Обыкновенного! Как его зовут?

— Не знаю, — грустно сказал Лапа. Витька Лобов захихикал. Алька со злостью поглядел на его розовый затылок. Оттого, что Лапа целый день тоже кого-то искал, он ещё больше понравился Альке.

Уже начинало темнеть. Галина Святозаровна, наверное, решила, что пора кончать Лапино воспитание.

— Мне это надоело, — решительно рубанув ладонью воздух, заявила она. — Пионер Лапников два года подряд нарушает в лагере дисциплину и режим. В прошлом году он самовольно катался на лодке, падал с дерева, гонялся за птицами и заблудился в лесу. В этом году он бьёт стёкла и не желает отвечать за это.

— Не бил, — безразличным голосом сказал Лапа.

Галина Святозаровна вдруг обрела спокойствие и огляделась.

— Хорошо. Допустим, не бил. Пусть тогда признается тот, кто вышиб стекло. А если виновник не будет найден, я сегодня же отправлю домой его — Василия Лапникова.

Она, эта строгая начальница лагеря, конечно, не знала, как вздрогнул при её словах семилетний мальчишка на левом фланге малышового отряда. "Васька!" — чуть не крикнул Алька. Но не крикнул, потому что радость тут же угасла: Ваську выгонят сейчас из лагеря, и будет Алька опять один.

А из строя никто не выходил, никто не хотел признаться, что это он, а не Лапа, то есть не Васька, разбил дурацкое окно в кухне.

— Трусы они все!.. — с горечью прошептал Алька.

Витька Лобов снова повернул круглую розовую голову и забубнил:

— Ага, какой умный! Кому охота, чтоб попадало.

Подозрение закралось в Алькино сердце.

— Витька, — прищурившись, сказал он, — это ты, наверно, выбил окошко.

Витька вытаращил глаза и даже чуть присел.

— Тише ты, балда. Не ври давай, — закудахтал он испуганно. — Не знаешь если, значит, молчи. Гадальщик какой! Сам не знает, а врёт. Может, это ты, наоборот, вышиб…

— Я?!

Алька уже собрался съездить Витьке по спине: будь что будет!.. Но не съездил.

— Значит, я? — спросил он струсившего Витьку.

Тот что-то пробормотал и отвернулся. У Альки под майкой пробежал холодок. Алька понял, что надо сделать. Только ему стало страшно.

Тогда он взглянул на Лапу. Васька стоял, опустив голову, и ждал решения своей судьбы. Ведь он ещё ничего не знал. А вот Алька знал, что сейчас будет. Он знал это уже точно и потому подождал несколько секунд. Ведь несколько секунд он мог ещё подождать. Потом Алька набрал полную грудь воздуха и зажмурился. И в этот ответственный момент вдруг представилась Альке обиженная морда Лапиного кота. Почему, он и сам не знал. "Дзынь-дзынь"… И щеглиха, весёлая Люлька, которая умеет запирать клювом дверцу…

Альке стало весело. Алькин страх в одну секунду съёжился, сделался совсем маленьким. И, пока он не вырос снова, Алька выскочил из строя, с удовольствием пихнув плечом испуганного Витьку.

— Я… Правда, я! — И добавил уже потише: — Я не нарочно…

Короткое счастье

Марина рисовала заголовок для лагерного "Распорядка дня", когда в пионерскую комнату влетел ябеда Витька Лобов и выпалил с порога:

— Марина! Твой Алька купил штаны!

Алька шёл по главной лагерной линейке. Вместе с ним шли лохматый Васька Лапников, по прозвищу Лапа, и Мишка Гусаков, а позади двигалась шумная толпа зрителей. На Альке были длинные брюки из белой парусины. Только держались они не на ремне, а па тонком шпагате из кручёного картона.

— Александр! — как можно строже сказала Марина. — Это что за фокус?

— Это вовсе не фокус, — откликнулся Алька. — Это штаны.

Он продолжал свой путь, сосредоточенно глядя под ноги. То ли боялся поглядеть на строгое лицо сестры, то ли любовался покупкой, поди разберись…

— Стой! — велела Марина. — Стой и отвечай. Где ты их взял?

Эта история началась после завтрака. Все пошли на костровую поляну разучивать песни для большого концерта, а Лапа стал сговаривать Альку убежать в лес.

— Черники наедимся — во! — пообещал Лапа и выразительно хлопнул себя по голому животу. — Топаем?

Алька стал думать. Если Марина узнает про такое дело, будет худо. Поэтому Алька думал почти целые полминуты. Но Лапа был его друг, и Алька, вздохнув, сказал:

— Топаем.

И они нырнули в кусты.

Весёлые берёзовые деревца с солнечными зайчиками на листьях будто смеялись вместе с мальчишками, что так здорово всё получилось. В березняке начиналась тропинка. Она соединялась с другой тропинкой, которая вела к деревянному мостику через ручей. А за ручьём начиналась деревенская улица, в конце которой темнел сосновый лес. Над лесом висело белое перистое облачко, а всё остальное небо было чистым и очень синим.

Под мостиком плескались две большие утки, а больше никого Алька и Лапа в деревне не увидели. Лапа сказал, что сейчас все на лугах косят траву.

Лапа шагал босиком. Алька поглядел на него и тоже снял тапочки. Пыль на дороге была мягкая, нагретая солнцем. После каждого шага она выбивалась из-под пальцев серым дымком. И тянулись за беглецами две цепочки от босых ног— маленьких и побольше.

Но если бы кто-нибудь пустился в погоню за Алькой и за Лапой, чтобы поймать их и пропесочить на вечерней линейке, то он увидел бы, что следы ведут вовсе не в лес, а в сельмаг.

Так получилось потому, что у красного кирпичного сельмага с ржавой вывеской Лапа вдруг замедлил шаги и спросил:

— Санька, ты мне друг?

Он всегда звал Альку Санькой. Понятно, Алька сказал, что друг. И тогда Лапа попросил:

— Зайдем давай на минуточку. Охота аппарат посмотреть. Понимаешь, "Смена-8". С дальномером.

Альке не хотелось смотреть "Смену-8" с дальномером. Ему хотелось поскорей добраться до леса, пособирать на опушке чернику и вернуться побыстрей в лагерь. Потому что, хоть светило яркое солнце, и весело шумели деревья, и всё было хорошо, Альку точило беспокойство. Вдруг в лагере узнают, что они удрали?

— Ну, на минуточку, — согласился Алька.

В магазине было душно. За прилавком сидел молодой продавец с очень круглым и скучным лицом. На Альку и на Лапу он даже не посмотрел. Молодой продавец шестой раз подряд слушал одну и ту же пластинку.

"О, Маржеле-е-ена-а!.." — голосил пыльный патефон.

Лапа сразу прилип к прилавку, где под стеклом лежала "Смена-8". Алька постоял рядом, тоже посмотрел на аппарат, а потом ему стало скучно.

— Лапа, идём, — позвал он.

— Ага, — не двигаясь, сказал Лапа.

Алька прошёлся по магазину, но ничего интересного не увидел. На полках лежали рулоны с материей, стояли флаконы с духами, зеркала в ракушечных рамках, жёлтые подстаканники. На прилавках тоже лежали куски материи: толстой — для пальто, и тонкой разноцветной — для девчоночьих платьев.

Алька скользнул скучными глазами по прилавку ещё раз и вдруг замер…

Лапа наконец насмотрелся на аппарат до отказа и оглянулся, чтобы позвать Альку. И тогда он увидел, что Алька навалился грудью на прилавок и смотрит будто на какое-то чудо.

— Ты чего?

— Штаны… — прошептал Алька.

Среди кусков материи лежали маленькие парусиновые брюки. Голова у Лапы была забита мечтами о фотоаппарате, поэтому он ничего не понял и только спросил:

— Что у тебя — штанов нету?

— Есть, — тихо сказал Алька, — но таких-то нету. Эти — как у моряков.

Короткие штаны на лямках да тёплые шаровары, которые приходилось натягивать зимой, надоели Альке за его жизнь ужасно, а настоящих, длинных брюк с петлями для ремешка, с хлястиками и карманами никогда ещё у Альки не было. Попробуйте целых семь лет прожить без таких брюк и тогда всё поймёте.

— Хорошие, — вздохнул Алька.

И в этом вздохе Лапа услышал тоску.

Продавец девятый раз заводил патефон. Лапа этим воспользовался и пощупал незаметно брюки. Потом солидно сказал:

— Мощные штаны… И цена ничего: два рубля и тридцать копеек.

— Дорогие…

— Да не так уж и дорогие. Рупь, да рупь, да еще тридцать копеек…

— Рупь у меня есть, — сказал Алька. — И копейки есть. Мне мама дала на дорогу. Марина отобрать хотела, чтоб ягод не покупал. Я не дал.

— Конечно, — повторил Лапа, — вещь стоящая.

Алькины глаза стали большими и блестящими. Он посмотрел Лапе в лицо и решительно сказал:

— Лапа, ты мне друг?

— Факт!

— Лапа, дай рупь.

Лапа запустил пятерню в лохматую голову и озадаченно заморгал.

— Нету у меня. Сорок копеек только есть. На аппарат копил.

Алька опустил голову. Они ещё с минуту молча постояли у прилавка. Лапа сказал:

— Айда!

— Айда, — прошептал Алька, но так тихо, что Лапа не слышал.

Патефон опять отчаянно звал Маржелену. Лапа посмотрел на Алькин затылок с уныло поникшим хохолком и решительно махнул рукой.

— Ладно! Давай бегом в лагерь! Когда они примчались к поляне, то услышали, как все четыре отряда поют:

Гори, костёр, подольше,

Гори, не догорай!

Никакого костра на поляне не было, но песня так всем нравилась, что никто не обратил внимания на Альку и на Лапу. И они сели рядом с Мишкой Русаковым. Мишка был человеком толстым, веснушчатым и предприимчивым.

— Мишка, дай рупь, — сказал ему в самое ухо Лапа.

Мишка перестал петь и удивился:

— Фью-ю! А может, два?

Двух рублей у Мишки не было, и Лапа понял, что тот издевается. Но стерпел.

— Если у человека порядочных штанов нет, какая это жизнь?! — рассудительно спросил он. — Надо Альке купить штаны, понятно? В сельмаге в аккурат на него продаются.

Мишка больше не пел, но и не отвечал. У Альки упало сердце.

— Я тебе в городе за этот рупь западёнку с тремя хлопушками дам, — пообещал Лапа.

— И чечета?

— Чечета я выпустил. Стакан конопли дам.

— Штаны — это конечно… — задумчиво сказал Мишка…

Эту историю Марина выслушала с каменным лицом, как и полагалось старшей сестре и заместителю председателя совета дружины. Потом она сказала, что отдаст Мишке рубль, а Лапу придётся, наверно, обсудить на линейке.

Альке, конечно, попало бы больше всех, но тут Марину позвал длинный очкастый командир первого отряда Костя Василевский, и она сразу заторопилась. А на прощание сказала:

— Ну, смотри, Александр! Раз купил, носи. Но, если порвёшь или измажешь, на глаза не попадайся.

Алька хотел сказать, что это его штаны, а не Маринины, но не стал. Ещё отберёт, пожалуй. И Марина удалилась, строгая и неприступная.

Был бы до самого вечера Алька самым счастливым человеком, но тут приехал в лагерь старший брат Галки Лихачевой. Он прикатил на велосипеде, и мальчишки выстроились в очередь, чтобы хоть разик прокатиться по аллее. С седла ни у кого ноги до педалей не доставали, поэтому все ездили стоя, под рамой. Алька тоже немного умел. Дали и ему. Толкнулся Алька ногой, нажал на педаль и вдруг увидел удивительную картину: небо закачалось, а сосны и берёзы перевернулись вниз кронами. Земля встала торчком и больно треснула Альку по лбу.

Потом Алька услышал голос Галкиного брата:

— Штанину-то подворачивать надо. Гляди, цепью заело.

Он вместе с велосипедом поднял Альку и вынул его из штанов. Иначе штаны никак нельзя было освободить. Когда провернули шестерню, на штанине увидели ровную цепочку дырок. Будто брюки прострочили на громадной швейной машине без ниток. А вокруг каждой дырки был чёрный след от жирной смазки.

— Да-а… — протянул Мишка Гусаков.

Алька сел на корточки, и на испорченную штанину стали капать крупные слезы.

— Не реви, — сказал Лапа. — Зашьём и выстираем.

Решили сперва выстирать. Мишка принёс кусок туалетного мыла. На речку не пошли: стирали в бочке с дождевой водой, которая стояла за столовой. Мишка говорил, что в дождевой воде стирать лучше всего. Вода скоро стала мутной и тёмной. Брюки почему-то стали тоже тёмными.

— Не реви, — снова сказал Лапа. — Высохнут — сделаются белые.

Дырки на штанине стали не такими заметными. Наверное, потому, что вокруг каждой расплылось грязное пятно.

Алька ушёл на дальнюю лужайку среди берёзовых кустов и остался там один со своим горем. Брюки он разложил на траве, чтобы сохли. Но они сохнуть не хотели.

Может, он так и просидел бы до самого ужина, но вдруг раздались шаги и побрякиванье. Шли Лапа и Мишка, а побрякивал утюг.

— Будем сушить утюгом, — сказал Лапа. — Будут штаны белые и гладкие. Главное, Санька, сообразительность…

Алька прерывисто вздохнул и улыбнулся. Впервые после аварии.

— Где ты утюг взял, Лапа?

Лапа сказал, что взял утюг на кухне у поварихи тёти Вали, но это, конечно, тайна.

— Его углями греют, — гадал Мишка. — А вот как, не знаю.

— Не надо углями. Мы его, как чайник, над костром повесим. Сразу раскалится. Понятно?

— Понятно, — прошептал Алька, восхищённый Лапиным умом.

Лапа довольно похлопал себя по карману. В кармане брякал коробок со спичками.

Сухих веток в кустах не нашли, и Мишка сбегал ещё раз к кухне — за щепками. Лапа развёл огонь. Костёр получился маленький, но решили, что утюгу этого хватит. Алька разыскал подходящую палку, а Мишка и Лапа выломали две рогатины. Рогатины воткнули по сторонам от костра, положили на них палку, повесили на неё утюг.

Трещал бледный огонь. Сизый дымок таял, запутавшись в берёзовых листьях. Самые нижние листики желтели и скручивались от жары. Алька подкидывал щепки. В общем, всё шло хорошо. Потом одной рогатине надоело стоять, и она повалилась. А утюг упал в костёр.

— Ничего, — хладнокровно сказал Лапа. — Он железный. Так даже лучше нагреется. Кидайте дрова.

Через несколько минут утюг выкатили из костра палкой. Он лежал в траве и шипел. От земли шёл пар.

Трава сразу обуглилась.

Лапа велел Альке принести большой лопух, а Мишке — расстелить на траве брюки. Потом он обернул лопухом ладонь и взял утюг за ручку.

— Начали, — сказал Лапа, поднял утюг, взвыл и бросил его.

От лопуха шёл дым. От штанов тоже шёл дым, потому что утюг упал прямо на них. Лапа крутился на одной ноге и дул на ладонь. Мишка мужественно ударил по утюгу босой пяткой и сбросил его с брюк. После этого он взялся за пятку и тоже стал крутиться на одной ноге.

Один Алька не крутился. Он стоял неподвижно и смотрел на коричневое пятно, которое осталось на штанине.

Пятно точно сохранило красивую форму утюга.

— Знаешь что? — сказал Мишка, когда перестал танцевать. — Ты их лучше надень, пока они живы.

Алька надел. Брюки были пятнистые и твёрдые, будто из жести.

— Ничего, — утешил Лапа. — Главное, что длинные. Ты же, Сань, не стиляга. Чего их гладить?!

Они затушили костёр и пошли в лагерь. После нескольких шагов коричневое утюжное пятно вывалилось целиком из штанины. Сквозь громадную дыру Алька увидел свою исцарапанную ногу.

Через несколько минут по лагерю двигалось печальное шествие. Впереди, глядя под ноги, шёл Алька. За ним медленно следовал Лапа. Он иногда качал лохматой головой, будто удивлялся чему-то. За Лапой нестройной толпой шли мальчишки и девчонки из малышового отряда.

Чем дальше, тем больше становилось провожатых. Только Мишки Русакова здесь не было. Он сказал, что отнесёт утюг, и, конечно, не вернулся.

В скорбном молчании процессия двигалась к даче, где жили девчонки старшего отряда. Так же молча все вошли в палату. Алька остановился посередине. Его спутники стали за спиной полукругом.

Марина подошла к Альке. Несколько секунд звенела напряжённая тишина.

— Так я и знала, — сказала наконец Марина. — Да, конечно. Я так и знала.

Она взяла Альку за плечо и несколько раз повернула его вокруг оси. Потом велела:

— Снимай.

Алька вылез из штанов. Марина положила их на стул. Лицо у неё было решительное, как у хирурга, который знает твердо, что надо делать.

Из тумбочки Марина вынула химический карандаш и линейку. Она послюнила грифель и над дырой повыше колена провела по штанине жирную синюю черту. Девчонки принесли противно звякнувшие ножницы.

Алька отвернулся и безнадёжно вздохнул.

Подарок

Вырастет Алька — будет строителем дорог и тогда через все болота протянет мосты. А то идёшь по болоту, и получается не дорога, а мучение. Ноги то и дело уходят по колено в жидкую грязь. Выберешься на кочку, а там осока, твёрдая, острая, как сабельные клинки. А в мутной воде вьются пиявки. Только заглядишься на голубых стрекоз или погонишься за весёлым лягушонком — готово, уже присосалась, проклятая!

Алька мог бы идти с Мариной и Котькой по тропинке у края болота. Но он не идёт. У него своя дорога.

— Алька! — кричит Марина. — Сейчас же вылазь! Я кому говорю?! Уже в грязи по пояс!

Голос у неё в точности, как у старшей вожатой. Научилась уже.

— Ну иду, иду, — отвечает Алька, хотя вовсе не собирается идти на тропинку.

— Он в лагере совсем от рук отбился, — жалуется Котьке Марина. — Нет, ты представляешь? Раньше всегда слушался. Бес-пре-кос-ловно. А здесь на него влияет этот хулиган Лапников.

При упоминании о Лапе Алькино сердце наполняется нежностью. Лапа, конечно, влияет. Он хорошо влияет. Научил Альку делать хлопушки из лопухов. Фляжку подарил, которую нашёл в кустах. Вот она, фляжка, на боку. А разве Лапа хулиган? Хулиганы дерутся, а Лапа, наоборот, драться не даёт. Недавно Вовка Сазонов из третьего отряда хотел Альку отлупить за то, что Алька будто бы подглядывал, когда играли в разведчиков. Лапа сразу заступился. Весь березняк загудел от Вовкиного рёва.

А ещё Лапа любит птиц, только не хищных. А разве хулиганы любят птиц?

Хоть Алька и младше Лапы, им хорошо вдвоём, весело. Поэтому они целыми днями вместе.

Но вчера с Лапой случилась беда. У него заболело горло. Лапа охрип. Ну и, разумеется, его сразу положили в изолятор. То есть, конечно, не положили: лежать в кровати Лапа отказался наотрез… Но всё равно сидеть в пустой палате изолятора не очень-то весело.

Открывать окно Лапе запретили. Он весь день сидел на подоконнике и мрачно смотрел на солнце и деревья.

Несколько раз прибегал Алька.

— Всё скучаешь? — спрашивал он и жалобно глядел на расплющенный о стекло Лапин нос.

— А как же… — сипло отвечал Лапа.

Сперва ему даже нравилось скучать. Кроме тоски по воле Лапа испытывал ещё и мрачную гордость. Будто он был брошенный врагами в подземелье, но не сломленный узник.

Перед обедом мальчишки из четвёртого отряда принесли узнику банку земляники. Полную банку. Литровую. Из-под малинового варенья. Это Лапе прибавило сил.

Но к вечеру горло у Лапы совсем прошло, и он загрустил по-настоящему. Лапа любил свободу. Ведь он и птиц в клетке не держал подолгу, если только выпущенные птицы не возвращались сами…

— Всё скучаешь? — спросил его вечером затосковавший без друга Алька.

— Ещё бы, — вздохнул Лапа.

И Алька едва расслышал сквозь стекло его грустный голос.

Эх, Лапа… Такой большой и сильный был, а сейчас сидит на подоконнике печальный какой-то.

— Мишка Гусаков мне мальков принёс и головастиков, — заговорил Лапа. — Я их в банке держал, которая из-под варенья, в воде. Выбросили. Говорят, зараза.

— Ты бы не показывал.

— Я и не показывал. Медсестра узнала. Твоя Марина мимо окон бегала и, наверно, увидела банку в окно. А потом наябедничала.

— Наверно, — вздохнул Алька. — Она ни рыб, ни лягушек даже видеть живых не может. Просто трясётся вся. Говорит, они скользкие.

Лапа поводил пальцем по стеклу и сказал:

— Я аквариум хотел сделать… Жалко мальков. Маленькие такие рыбёшки.

— Александр! Кому говорят! Не отставай! — злилась Марина. — Ты что, совсем уже завяз в болоте?!

— Говорил я, не надо его брать… — осторожно упрекнул Котька.

Марина и сама не хотела брать с собой Альку.

Но уж очень он просился. Алька понимал, что намечается путешествие, хоть и небольшое. Котьку Василевского и Марину послали в Ольховский пионерлагерь, чтобы договориться о большом общем костре, о концерте и ещё о чём-то. Алька, когда услыхал про это, сразу вмешался:

— И я…

— Тебя и не хватало, — сказала Марина.

Если бы Лапа не считался больным и если бы его не обещали продержать в изоляторе ещё два дня, Алька бы и не просился в Ольховку. Но без Лапы он помирал от скуки. И он так пристал к Марине, что она скоро начала сдаваться.

Но Котька Василевский почему-то не хотел, чтобы Алька шёл с ними.

— До Ольховки далеко, — говорил он, трогая на переносице очки. — Разве это для детей дорога? Совсем не для детей. Семь километров до Ольховки.

— Пять, — сказал Алька. — Я-то знаю.

— Жарко будет, — убеждал Котька Марину. — Он устанет. Пить захочет. Знаешь, как маленькие пить хотят, если жарко идти?

— Я фляжку возьму, — заявил Алька и притащил Лапин подарок.

Стеклянная фляжка была большой и тяжёлой, с широченным горлышком без пробки. Но зато настоящая, походная, К горлышку Алька привязал верёвку, чтобы таскать фляжку через плечо.

Марина увидела фляжку и сразу вспомнила про Лапу. И подумала, что если Альку не взять, он будет бегать к Лапе и может заразиться ангиной. Хоть окно и не открывается, но всё-таки… "Ладно", — решила Марина. Но напоследок припомнила:

— Сейчас-то ты хороший. А вчера на мёртвом часе никого не слушался. Мне говорили.

— Буду слушаться, — поспешно обещал Алька.

— Алька! Кто утром обещал слушаться?! Из-за тебя и к ужину в лагерь не вернёмся!

Алька не отвечает. Даже и не слышит. Он остановился у крошечного озерца, блеснувшего чистой водой среди осоки.

Встав коленями на берёзовые жерди, брошенные среди кочек, Алька смотрит в воду. Зелёная вода прошита яркими лучами до илистого дна. Тень от листьев кувшинок уходит ко дну тёмными столбиками. Снизу бегут на поверхность цепочки весёлых пузырьков. Тонкие голубые стрекозы, все в чёрных кольчиках полосок, смотрят с воздуха, как пляшут пузырьки.

Иногда раздаётся посвист крыльев. Сизые птицы, похожие на маленьких чаек, проносятся над Алькой. Лапа говорил Альке, что их называют морскими голубями. Но почему морскими — никто не знает. Лапа сказал, что, может быть, раньше здесь было море, а потом высохло.

А птицы остались…

Морские голуби скрылись в дальних камышах. Алька снова опустил голову. Под водой, в путанице водорослей и солнечных лучей, тоже была жизнь…

— Александр! Александр!! Александр!!!

— Ну иду, иду…

Наконец он догнал их.

— Ох! Грязнее чёрта! А почему без майки?

— Жарко же.

В мокрую майку Алька завернул фляжку и нёс её теперь в руке, как мешок. "Это правильно, — подумала Марина. — Вода будет холоднее". Но всё-таки сказала:

— А кто разрешил майку мочить? В лагере мы ещё поговорим…

Говорят, обратный путь кажется короче. Куда там! Идёшь, идёшь, а до лагеря ещё — как до Луны.

Болото давно кончилось, песчаная дорога бежит по лесу среди сосен. И тут навалились комары. Просто чудо какое-то: на болоте их не было, а в лесу надвинулись тучей! Алька хлопает ладонью по спине, по животу, по ногам, отчаянно дёргает лопатками. А тут ещё жара донимает. Кажется даже, что не комары, а сам знойный воздух звенит и колет кожу.

Марина тоже устала. Лицо у неё покраснело, чёлка на лбу и волосы, собранные сзади в какой-то лошадиный хвост, растрепались.

— Алька, дай попить… — попросила она.

Алька вдруг перестал отбиваться от комаров. Он прижал к животу завёрнутую в майку фляжку.

— Не дам, — сказал Алька.

— Ты чего? Жалко тебе?

— Нет… Не жалко.

— Ну, дай глотнуть.

— Не дам.

Он остановился. Котька и Марина удивлённо оглянулись на него.

— Рехнулся, — сказала Марина. — Воды жалеет.

— Нельзя, — убедительно морща лоб, объяснил Алька.

— Но почему?

— Так… Болотная вода.

— Кто тебе разрешил? — закипятилась Марина. — Зачем набрал?!

Алька отодвинулся на шаг и, не глядя на сестру, сказал:

— Я просто так набрал. На всякий случай. Если уж очень захочется пить.

Марина провела языком по сухим губам. Подумала. Отмахнулась от комаров и мазнула ладонью по мокрому лбу:

— Ну… Алька! У меня этот самый случай. Давай.

Алька прижимал фляжку к животу и молчал.

— Александр, дай мне флягу, — ледяным тоном произнесла Марина.

Тогда он поглядел ей в лицо и ответил:

— Не помрёшь.

Это был открытый бунт.

Ещё никогда Алька не решался так смело спорить с ней. Но теперь с ним что-то непонятное случилось.

— Сейчас же! Сейчас же дай сюда!! — закричала Марина.

Алька не двинулся. Котька поглядел на Маринино измученное лицо с пересохшими губами и вдруг ринулся к Альке. Алька увернулся и бросился в гущу тонких сосенок. Котька запнулся за корень и уронил очки.

Алька выглянул из-за веток.

— Ну подожди… — пообещала Марина. — Дай только в лагерь прийти.

Алька молчал.

— Дай глотнуть… — жалобно попросила Марина. — Дай только глоток, Алька… Я разрешу тебе качаться на больших качелях.

— Я уже три раза качался. Нет, четыре, — сказал Алька.

Это он сочинил тут же. Но теперь Алька знал, что больше не будет спрашивать у Марины, можно ли полетать с Лапой на больших качелях-лодке. "Разнюнилась, — подумал Алька. — А ещё командует".

— Мне же очень хочется пить, — протянула Марина.

Алька на секунду заколебался. Не потому, что боялся Марины. Теперь он её просто пожалел.

Но тут Котька нашёл очки, взял Марину за руку, и они, не оглядываясь, пошли по горячей от солнца дороге.

Алька тихо сказал вслед:

— А мне… будто не хочется пить, да?

Они пришли в лагерь, когда был мёртвый час. Алька сразу побежал к столовой и обрадовался: у кухонного домика никого не оказалось.

Алька отвернул кран и стал ловить ртом тугую холодную струю. Вода хлестала в лицо, бежала по искусанным комарами плечам и спине, ударяла брызгами по ногам, изрезанным осокой.

Потом он с фляжкой в руках прибежал к изолятору. Стукнул в окно.

— Открой, Лапа. Не бойся, никого нет.

Лапа открыл.

— Тебе всё ещё скучно? — с хитрой искоркой в глазах спросил Алька.

— Какое веселье… — мрачно сказал Лапа.

— Ничего, — утешал Алька. — Где там у тебя банка из-под малинового варенья?

Капли скачут по асфальту (Алькин рассказ)

Дождики, они ведь бывают разные. Одни — такие спокойные, деловитые, вроде дворника дяди Кости. Пригладят все, траву польют, асфальт вымоют и скроются — снова небо синее, и асфальт синий. А бывают серые, скучные, вроде соседки Валентины Павловны. Она как начнет ворчать, так до вечера не остановится… Есть еще грозовые дожди, только я не знаю, на кого они похожи, я таких людей в жизни не встречал, разве что в сказках. Налетят, загремят, будто Кащей со своим войском, и давай все срывать и ломать.

В прошлом году, весной, один такой ураган на углу нашей улицы тополь из земли вывернул. С корнями. И обломал весь. Только все равно тополь не погиб. Собрались люди ближних домов, тополиные сучья врыли в землю вдоль всего квартала, как саженцы, и они выпустили побеги. Маленькие тополята. А мы — Валерка, Женька и я — притащили во двор целое тополиное бревно. И посадили. В этом году уже ветки длиною в метр…

А из дождей мне больше всего нравятся такие, которые идут при солнце. Они шумные и короткие. Они, по-моему, похожи на мальчишек. На Валерку, на меня. И на Женьку, хоть она и девчонка. Веселые они…

Целую неделю такие дождики плещутся на нашей улице. Капли большие, теплые, будто спелые вишни, только прозрачные. Скачут по асфальту, разбиваются на брызги…

Мы с Женькой сидели в их подъезде. Потом она сказала:

— Давай до вашего! Бегом!

Мы промчались под дождиком до нашего подъезда. И я сказал:

— Давай до вашего!

— Давай!

Прибежали обратно, а там Валерка нас ждет. Мокрый весь, майка и трусики облипли, на ушах капли, как сережки висят. И смеется.

Мы обрадовались. С Валеркой веселее.

Он всегда смеется, такой уж у него характер.

И тут дождик перестал. Мы выскочили во двор. Там все сверкало, а на самой середине растекалась красивая лужа. Как озеро.

У лужи лежал сколоченный из досок гриб. Его вчера привезли на грузовике и сказали, что будет у нас во дворе детская площадка.

Площадка — это хорошо, только зачем на ней грибки эти ставят, я совсем не понимаю. Вкопают их и говорят: "Вот, дети, для вас благоустройство". А что с этими грибками делать? От солнца под ними прятаться? А зачем от него прятаться, от солнца? Лучше бы сделали гигантские шаги или большие качели.

Но этот гриб нам пригодился. Женька придумала:

— Давайте корабль сделаем! Море есть, берега есть! — И показывает на лужу. А лужа синяя, будто и правда море. Тучки в ней плывут.

Мы перевернули гриб совсем вверх тормашками, и он оказался в луже. Совсем как лодка с мачтой, только квадратная, Женька первая влезла в эту лодку, а потом спрашивает:

— А не влетит?

— За что? — говорит Валерка. — Он еще даже и не крашеный.

И мы будто поплыли. Пошевелишься

чуть-чуть, и наш корабль качается. Вода под

ним плещется. Качнешься сильнее — сильнее

— брызги летят!

— Давайте шторм делать! — закричал Валерка. Ну, мы и принялись раскачиваться. Такой шторм получился!

Вдруг кто-то как заорет:

— Это как называется!

Я чуть за борт не свалился. Смотрю, а перед нами Марина стоит, моя сестра. Она в девятый класс перешла, такая вся из себя взрослая. А рядом Котька Василевский, из ее класса. Кричала-то, конечно, Марина.

— Марш, — говорит, — отсюда! Люди трудились, сколачивали грибок, а вы что делаете!

В это время во двор пришел Витька Капустин с футбольным мячом. Мяч намокший, тяжелый. Витька его за шнурок нес.

Покачал он мячом и спрашивает:

— Что, Алька, опять тебя воспитывают?

А Марина:

— Ты, Капустин, по-жа-луй-ста, не вмешивайся.

— Я и не вмешиваюсь. Воспитывай.

Марина снова взялась за нас:

— Вылезайте сию минуту! Ну!

Я на всякий случай вылез. И Женька. А Валерка стал перебираться через борт, зацепился сандалией и шлепнулся на живот. Встал и улыбается. Только совсем уже не весело улыбается, потому что вся его белая майка заляпана грязью.

Женька говорит:

— Ой…

А я Марине:

— Из-за тебя!

Она плечами дернула и отошла. Валерка потер пальцем грязное пятно на майке и перестал улыбаться. Женька вздохнула: "Беда с вами". Взяла его за руку.

— Пойдем к нам, выстираю… Пошли, Алька!

Но я с ними не пошел. Я остался смотреть, как длинный Котька Василевский будет вытаскивать из лужи гриб. Его Марина заставила.

Он долго вытаскивал, и я все ждал, что он вымажет свою белую рубашку. Но он не вымазал, он очень аккуратный. Вытащил наш корабль на сушу и подошел к Марине. Довольный такой, будто подвиг совершил. Они остановились у нашего тополя и стали разговаривать.

Мне так обидно сделалось! Была хорошая игра, а они пришли, все испортили. Это потому, что Марина перед Котькой всегда показывает, как она меня в строгости держит. А он слушает да очкастой головой покачивает. Нет, чтобы хоть раз заступиться, как мальчишка за мальчишку.

— Витька, — говорю я Капустину, — ты вон в

того длинного, в очках, мячом попал бы отсюда?

Витька глянул, прищурился.

— Запросто.

— Ну, попади, — я толкнул мяч к его ботинкам.

— Чтоб заработать по хребту? Умный ты больно…

Я сделал вид, что мне просто ужасно смешно:

— Что ты, Витька! Котька никогда не дерется! Он знаешь какой воспитанный! Даже не ругается никакими такими словами!..

Витька говорит: —

— Катись давай…

— Боишься?

Витька плюнул в лужу.

— На «слабо» дураков ловят.

Я вздохнул, покатал мяч ногой, говорю опять:

— Я бы и сам пнул, только у меня удар левой не отработан. А на правой палец болит. Я на тебя так надеялся…

Витьку наконец задело.

— Чего тебе этот Котька сделал? Напинал, что ли?

— Ха, "напинал"! Он и не умеет… Так, личные причины.

— А-а, — сказал Витька. Посмотрел, открыта ли дверь в подъезде, потом опять прищурился, на Котьку глянул. И говорит:

— Отвечать будешь ты.

— Буду я.

Он отошел, разбежался и ка-ак вдарит! Мяч даже зашипел в воздухе. И влепился! Только не в Котьку, а в ствол нашего тополька, между Котькой и Мариной.

И на них с листьев — целые миллионы капель!

Марина, конечно, в крик:

— Хулиганы! Алька, вот увидишь, дома тебе достанется!

Ну и пусть. Она всегда так кричит. Воспитанный Котька показал нам кулак и стал что-то говорить Марине.

Я поглядел на Витьку, а он стоит злой и ни на кого не смотрит. Конечно, обидно же: хвастал, что в Котьку попадает, а попал в дерево.

Мне его жалко стало. Я говорю:

— Ты, Витька, молодец. Правильно, что в тополь засадил. Сразу двоих окатило.

У Витьки лицо такое сделалось, будто он хотел заулыбаться, но сдержался.

— Конечно, Алька, правильно. Рубаху-то зачем ему портить. Небось не сам покупал, а родители.

Я говорю:

— Конечно.

А Марина с Котькой в это время стоят и о чем-то спорят. Он ее за руку взял, а она руку вырвала. Я услыхал:

— Куда теперь в таком виде!

Котька рукой махнул:

— Ерунда. Обсохнем.

— Тебе ерунда, а у меня искусственный креп-жоржет, он от дождя тут же садиться… Сейчас я ему!

Это уже не креп-жоржету, а мне. Или Витьке. Обоим.

Я говорю:

— Не догонишь!

Котька еще что-то хотел ей сказать, а она повернулась и пошла домой. Котька подумал, дал по нашему мячу изо всех сил, и за Мариной.

Витька меня спросил:

— Попадет дома-то?

— Поживем-увидим…

Тут во двор выскочили Женька и Валерка. Валерка сияет весь, как солнце, которое в асфальте отражается. Майка на нем чистая и даже сухая — видать, утюгом сушили.

Женька говорит:

— Может опять, корабль сделаем?

Но Витька не захотел:

— Лучше пока в подъезде укрыться. Минуток на десять. На всякий случай. Мало ли что…

Мы укрылись в Женькином. И правильно сделали. Только спрятались, слышу — Марина кричит из окна:

— Алька, марш домой!

Мы молчим.

Она снова:

— Александр! Домой немедленно! Кому говорю!

А я не пошел. Да и не высунулся из подъезда! Потому что опять примчался солнечный дождик! Вон как припустил! Большие капли, словно ягоды, сыплются с неба, скачут по синему асфальту…

Обида

Котька Василевский снова поднялся со стула, снова посмотрел на часы. И снова сказал очень нерешительно:

— Ладно… Я, наверно, пойду.

Алька ничего не имел против: Котька надоел ему до чёртиков. Но Алька стеснялся так вот просто взять и сказать: "Ладно, иди". Ему казалось, что высокий и серьёзный Котька сразу разглядит через очки Алькины тайные мысли. И Алька скрепя сердце опять предложил:

— Посиди ещё. Может, она скоро придёт.

Котька поспешно согласился и вновь сел на стул ждать Марину. Он пришёл к ней, чтобы взять какую-то книжку, но Марина застряла на репетиции в драмкружке.

Алька уже кончил делать уроки. Он старательно, по складам, прочитал в букваре заданный на дом рассказ из двух строчек. В рассказе говорилось, как мама мыла Лару. Покончив: с этим делом, Алька сел к окну и стал читать "Приключения Тома Сойера".

Но Котька мешал Альке. Правда, сидел он тихо, но зато иногда печально вздыхал. Эти вздохи раздражали и смущали Альку: будто он был виноват, что Котьке скучно.

Алька отложил книгу, с тихой яростью покосился на Котьку и стал думать, чем занять его. Чтобы не вздыхал…

Он наконец придумал. С нижней полки на этажерке, из-под стопки книг, Алька вытянул и грохнул на пол пыльный плюшевый альбом.

— Во, смотри. Тут фотокарточки разные.

В альбоме сначала шли снимки маминых бабушки и дедушки. Эти карточки были тяжёлые и толстые, как авиационная фанера. Внизу их украшали оттиснутые золотом медали с какими-то царями и орлами. Потом в альбоме были карточки Алькиного папы, совсем маленького, на деревянной лошадке; Алькиной мамы в пионерском галстуке… В общем, много чего там было…

Пока несчастный Котька вежливо и уныло разглядывал Алькиных прабабушку, прадедушку и папу на лошадке, Алька читал спокойно.

И вдруг стало удивительно тихо. Котька уже не шелестел листами и даже не вздыхал. Он дошёл до последних страниц альбома. Там Котька увидел снимок Марины. Марина сфотографировалась совсем недавно. Из-под вязаной шапки чёлка торчит, глаза прищурены. А на губах улыбка…

— Алька, — сказал Котька, будто между прочим, — ты бы дал мне эту карточку, Алька…

— Зачем? — удивился Алька.

Котька поправил очки и что-то пробормотал. Но потом увидел, что Альке этого мало, и стал объяснять:

— Видишь ли… У нас в классе к празднику стенгазета выйдет. А в ней статья будет — "Наши активисты". Мы туда снимок и прилепим. Марина ведь знаешь какая активная!..

— Активная, — сумрачно согласился Алька. — Я-то знаю. Пронюхает, что я карточку отдал, тогда мне от её активности житья не будет. Ты уж сам у неё проси.

— Нет, — сказал Котька. — Это надо сделать, чтоб ей сюрприз был. А альбом ты сунь пока подальше, чтобы она не увидела.

Алька молчал.

Котька тоже молчал. Потом он полез в карман и достал серебристый самолётик, сделанный из расплющенной алюминиевой проволоки.

— Хочешь, подарю?

— А я тебе карточку? — язвительно спросил Алька.

Котькины уши порозовели. Но он сказал:

— Ты, очевидно, жуткий эгоист: ты не хочешь, чтобы твою сестру увидели в газете.

В Алькиной душе вдруг шевельнулись угрызения совести. Ведь Марина и вправду его сестра, а он не хочет, чтобы она прославилась.

— Тогда забирай просто так, — сказал он со всей решительностью. И покосился на самолёт. У самолёта были стремительно откинутые крылья, красивые, хоть совсем маленькие.

— Отлично, — обрадовался Котька и заторопился уходить. — А самолёт ты бери. Тоже просто так. Согласен?

И Алька сказал:

— Согласен.

Это случилось недели через две. Марина пришла из школы какая-то слишком радостная. Будто сразу тря пятёрки притащила. Она всё равно, конечно, старалась быть серьёзной, но иногда забывала. Тогда губы её начинали улыбаться, а ноги даже чуть-чуть пританцовывали. Когда садились обедать и Марина принесла на стол вместо хлеба банку с фаршированным перцем, мама забеспокоилась:

— Ты определённо больна. Что с тобой?

Мама работала старшей медсестрой в поликлинике и .поэтому, наверное, всегда боялась болезней.

— Нет, — понял папа, который был человеком проницательным. — В ней просто бурлит тайная радость. Но интересно, почему?

Марина изо всех сил постаралась насупиться.

— Да ну их… этих дурней из редколлегии.

Написали в стенгазету чушь какую-то… Называется "Наши активисты". И про меня там нагородили…

— О, поздравляю! — сказал папа.

— Да, тебе смешно, а мне-то нет. Расписали так, что неудобно даже. Будто уж я такая хорошая. Лучше всех!

— Глупости, — твердо сказала мама. — Почему неудобно, если всё правильно?

Алька ел суп и сиял. Всё-таки он ведь тоже кое-что сделал для Маринкиной радости. И сейчас уж можно было открыть секрет.

— Маринка… — хитро прищурился Алька. — А я ведь знаю. Карточка всем понравилась. Ага?

Алька даже забыл, что сам он не любил эту карточку.

Марина подняла тонкие брови: не поняла.

— Ну, твоя фотокарточка… В газете.

— Там, по-моему фотографий нет. Вот ещё, — дёрнула она плечом. — Не про одну же меня писали. Пришлось бы полкласса снимать.

Алька всё ещё улыбался:

— Да нет же, тебя не надо было снимать. Я же твою карточку давал…

Марина вонзила в Альку строгий взгляд:

— Что, что?

— Да-вал… — нерешительно протянул Алька. — Котьке. То есть Косте. Он просил для газеты…

Марина со звоном положила ложку:

— Для газеты?! Просил, да? А ты…

— Ты, Марина, завтра спроси, почему снимок не наклеили. Раз брали в газету, пусть помещают, — вмешалась мама.

Она была человеком решительным. Все медсестры должны быть решительными. Иначе, говорила мама, их ждёт каторжная жизнь.

— М-м… — заметил папа. — А может быть, редактор и не собирался давать снимок в печать. Бывают странные редакторы.

Марина взвилась на стуле:

— И ничего… подобного! И неправда!

Алька подумал, что она вот-вот заревёт. Но Марина просто выскочила из-за стола и ушла в другую комнату. Алька побежал за ней.

— Ну ты чего? Чего ревёшь? — смущённо спрашивал он. — Жалко, что ли, карточку? У тебя же ещё есть. Подумаешь!..

— Уйди, балда длинноязыкая!

И Марина захлопнула за ним дверь.

Алька не собирался расстраиваться из-за Марины. Но всё-таки ему стало грустно. Ему всегда делалось грустно, если его обижали, а он не понимал почему.

Мама отругала Альку за то, что без спроса отдал фотокарточку, и ушла на работу. Папа почему-то подмигнул Альке и тоже ушёл. А Марина сидела в другой комнате и дулась… Была в квартире тишина… И за окном звенел дождь. Алька рисовал на запотевшем стекле. Он водил пальцем и бормотал:

Точка, точка, две черточки,

Носик, ротик, оборотик,

Ручки, ножки, огуречик —

Вот и вышел человечек.

У нарисованных человечков были круглые улыбающиеся рожицы. Человечки никогда не унывали. В их компании Альке стало веселее. Один человечек очень походил на Алькиного друга Валерку. У Валерки тоже было круглое лицо, и он тоже всегда улыбался.

— Хоть бы ты зашёл, Валерик… — сказал Алька человечку.

— Я стучу, стучу, — заявил Валерка, появляясь на пороге. — Не слышишь ты, что ли?

— А ты заходи без стуканья, — обрадовался Алька.

Валерка был добрый человек. Он хотел, чтобы всем всегда было хорошо, и поэтому любил давать советы. И, услышав грустную историю про фотоснимок, он сказал:

— Ты иди, Алька, к этому Котьке и карточку назад забери. Всё равно для газеты она теперь не нужна.

— Правильно! — обрадовался Алька. — Пойду и заберу. И скажу, что он жулик. Сам наобещал про газету, а сам наврал.

Потом что-то вспомнил и вздохнул. Взял ранец и вытряхнул из него серебристый самолётик.

— Ух ты! — восхитился Валерка. — Сам делал?

— Котькин. За карточку мне подарил… Наплевать, отдам.

…Он вернулся через полчаса. Зашёл в комнату, где сидела над задачником Марина.

— На!

На задачник упала карточка. Алька стоял перед сестрой гордо и независимо.

Марина встревоженно глядела из-под своей каштановой чёлки.

— Ты у Кости взял?

— А как же.

Алька с удовольствием вспомнил свой решительный разговор с Котькой. Правда, жуликом он Котьку не назвал. Но зато он с размаху положил на стол самолёт и твердо потребовал:

"Карточку давай. Марина рычит".

— Он сразу отдал? — нетерпеливо спросила Марина. — Сразу, да?

Она почему-то не обрадовалась. Получила назад фотографию, а всё чем-то была недовольна.

— Сразу не сразу, а поискал и отдал, — ответил Алька. — Получила и радуйся.

Он хотел сначала рассказать, как растерялся Котька и стал даже какой-то печальный.

Но тут Алька вспомнил, что Котька не взял назад самолётик. Котька снял очки, потом снова надел, поглядел на игрушку, будто впервые увидел, и махнул рукой:

"А… Зачем она…"

И сейчас Альке стало жаль Котьку. А Марина всё допытывалась:

— Что он говорил?

— Ничего, — сухо сказал Алька.

— А ты что говорил?

— У-у! — вдохновился Алька. — Я всё говорил. И как ты здорово разозлилась на него!..

— Убирайся, дубина! — изо всех сил вдруг закричала Марина и трахнула об стол задачником. — Несчастный болтун! Суётся куда не надо!

Алька попятился. Но он не испугался. Он взял себя в руки. Ушёл и дверью хлопнул так, что в рамах дзинькнули стёкла.

Снова в квартиру заползла тишина. Алька сидел и думал о Марине. Ну чего она так?.. Он хотел пойти к Валерке. Может быть, Валерка и придумал бы объяснение. Но снова пошёл дождь. Алька сел к окну и стал смотреть, как по стеклу бегут капли.

Из-за туч раньше времени пришёл вечер. На дворе зажёгся фонарь, и в каждой капле дрожала точка света. Капли ожили. Каждая из них стала крошечным автомобильчиком с ярким огоньком фары. Они бесшумно катились по стеклянной площади к белому аэродрому, где стоял алюминиевый самолётик. Он хотел улететь куда-то…

— Александр, хочешь, чтобы тебя продуло? Слезь с подоконника, — велела, войдя в комнату, Марина. Она уже говорила обычным голосом.

Алька молчал.

— Александр!

— Отвяжись, — печально сказал Алька. Марина замолчала. И опять только звенел дождь. Тихо-тихо звенел.

Марина подошла и попросила как-то жалобно:

— Тебя же правда продует. Ну, слезь… Она взяла Альку за плечо. Но он оттолкнул плечом руку.

Теперь-то уж он не слезет. Не слезет ни за что, пока Марина не уйдёт и не захлопнет дверь.

Плюшевый заяц

Витька Капустин пришёл к Альке, чтобы попросить какой-нибудь ключ. Надо было отпереть кладовку, а свой ключ Витька потерял.

— Ну-ка, поищи, Цапля. Может, подберём, — сказал он.

Витька всегда называл Альку Цаплей. Неизвестно, за что. Не такой уж Алька худой и длинный. Но он не спорил. С Витькой лучше не связываться. Ладно, если просто по хребту заработаешь, а может случиться хуже. Противно ухмыляясь, Витька расскажет при всех ребятах про тебя что-нибудь такое, что просмеют насквозь. И не докажешь, что всё это — Витькино враньё…

— Сейчас поищем ключи, — сказал Алька и вытянул из-под кровати картонную коробку. Когда-то в ней лежали пачки с печеньем "Крокет", целых триста пачек. А сейчас там хранились Алькины вещи.

Здесь Витька и увидел зайца.

Заяц лежал на диване из строительных кубиков. Здесь же лежали старые коньки, дырявая грелка, сломанный будильник, фильмоскоп, но Витька, как назло, сразу же заметил зайца.

— Х-хе, — сказал Витька и поднял зайца за левое ухо. — Ты, Цапля, в куклы ещё играешь, да?

— Никогда я в куклы не играю, — испугался Алька. — Это же заяц, а не кукла. Ты хоть посмотри хорошенько.

Витька противно улыбнулся, встряхнул зайца так, что у того дёрнулись все четыре лапы, и уверенно произнёс:

— Ну и что? Всё равно кукла.

Он снова хехекнул. Наверное, подумал, как он расскажет во дворе, что Цапля играет в куклы.

Алька покраснел.

— Я и этим зайцем не играю… — пробормотал он. — Это я… когда маленький был… Ну, вот такой. — Он опустил почти к самому полу ладонь. — Давай, Витька, лучше спрячем его. Лучше будем ключ искать.

Но Витька будто забыл про ключ. Он поднял зайца ещё выше и прищурился.

У зайца была грустная морда. Наверно, потому, что на морде сохранился только один блестящий стеклянный глаз. Второй глаз оказался нарисованным химическим карандашом. Лапы у зайца были совсем не заячьи, а какие-то медвежачьи: толстые и мягкие, с чёрными пятачками пяток и пальцев. Красные штаны на зайце выцвели и потрепались. Раньше у него была ещё синяя кофта, но потом потерялась. Белая плюшевая шкура на спине и животе давно уже стала серой. И хотя наступила зима и недавно выпал первый снег, все понимали, что зайцу уже не побелеть.

— Он тебе для чего, Цапля? — спросил наконец Витька.

— А зачем ему быть "для чего"? Лежит и пускай лежит, — осторожно сказал Алька. Он почуял в Витькиных словах какую-то угрозу для зайца.

А Витька ещё раз тряхнул несчастного зверя и предложил:

— Давай мы с ним какую-нибудь сделаем штуку.

Алька исподлобья глядел, как заяц раскачивается на длинном ухе.

— Какую штуку?

— Х-хе… Весёлую.

Алька не хотел делать "весёлую штуку". Пожилой плюшевый заяц был его другом. Он знал много Алькиных тайн. И неизвестно, сколько слез впитала пыльная плюшевая шкура, когда в несчастливые минуты Алька рассказывал зайцу о своих горестях.

Это был хороший друг, молчаливый, добрый. Он не обижался, если Алька превращал его в циркового гимнаста, в охотничью дичь или даже в подводное чудовище, когда играли в "морское царство". Не обиделся он и тогда, когда Алька вытащил у него один глаз, чтобы сделать кнопку для звонка. Что ж, раз это нужно для важного дела…

Но Алька не знал, согласен ли заяц участвовать в Витькиной "весёлой штуке". Наверное, нет. Он посмотрел на грустную плюшевую морду с обвисшими усами. И он понял, что если отдаст зайца безжалостному Витьке Капустину, это будет предательством.

Но что сказать, Алька не знал. Если говорить честно, заяц был всё-таки куклой. Не мог же Алька признаться, что жалеет куклу!

Он тоскливыми глазами смотрел, как Витька понёс зайца к окну. Взрослых в квартире никого не было, вот Витька и хозяйничал, как дома. Он залез с ботинками на подоконник. Открыл форточку. Просунул руку с зайцем на улицу. Несколько секунд заяц качался за окном. Потом Витька разжал пальцы.

— Эй! Хватайте! — заорал он.

Недалеко от гаража, рядом с укутанным в снег рябиновым кустом, двое мальчишек лепили снежную бабу. Дело что-то не клеилось. Снег был не очень липкий, рассыпался. Чтобы хоть как-нибудь кончить работу, бабу долепили наскоро. Она вышла маленькая, просто снежная карлица. Ваське Клопикову — до второй пуговицы на пальто, а Мишке Бородулину — всего до пояса.

Мишка сорвал с рябинки две ягоды — сделал бабе глаза. Васька воткнул нос — крючковатый сучок. Потом щепкой прорезал рот. Васька не очень старался, и получилось, что один угол рта загибался вверх, другой — вниз. Снеговиха улыбалась ехидной кривой улыбкой и смотрела красными злыми глазами. Она злилась на весь свет за то, что сделали её такой маленькой.

— Что-то не так, — задумчиво сказал Васька.

Мишка тоже хотел сказать что-нибудь такое же умное, но тут раздался крик, и Мишку по голове что-то стукнуло. Мишка икнул и сел на снег.

Потом он говорил, что сел не от испуга, а просто так, но, конечно, врал.

На снегу рядом с собой Мишка увидел старого плюшевого зайца. Мишка просто озверел. Он вскочил и так дал по зайцу ногой, что бедняга свечой взвился в небо.

— Ура! — взвизгнул Васька и отпасовал зайца Мишке.

Мишка подумал и снова дал ногой… Когда Витька и Алька выбежали во двор, Витька с удовольствием заметил:

— Идёт дело.

Заяц летал, как будто он был не заяц, а птица. Это, наверное, Витька и считал "весёлой штукой".

— Чей такой длинноухий? — отдышавшись, спросил Васька. Витька кивнул на Альку:

— Был его. А теперь станет опчий.

Он велел разделиться на две команды. Алька попал к Мишке, и тот поставил его в "ворота". "Ворота" были между рябиновым кустом и ехидной бабой-снеговихой. Витька начал игру. Он ударил зайца ботинком и сказал:

— Бэмм!

Мишка Бородулин ударом головы послал зайца к Васькиным "воротам" и тоже сказал:

— Бамм!

Заяц летал, беспомощно переворачиваясь в воздухе и болтая ногами в красных выцветших шароварах… А что он мог сделать?

Алька стоял, опустив руки, и моргал при каждом ударе. Ему было жалко плюшевого зверя, как живого. И ещё Алька чувствовал себя так, будто обманул хорошего человека или что-нибудь украл…

Но до Альки никому не было дела. Только снеговиха глядела на него красными глазками и злорадно усмехалась.

Витьке не везло. Его вратарь, Васька Клопиков, уже "слопал" четыре гола.

— Ты, Клопик, не вратарь, а пробоина, — ругался Витька. Потом он сказал Мишке: — Если ты, Борода, будешь плечом пихаться, то обязательно, заработаешь…

Наконец Витьке удалось Мишку обвести. Он с размаху засадил "девятку" в Алькины "ворота". Но промазал. Заяц застрял в заснеженных ветках рябины.

И Алька схватил зайца.

Он крепко держал его.

— Ну! — злой из-за промаха, крикнул Витька.

Алька растерянно поглядел на него. И на Мишку. И на Ваську Клопика. А они ждали. Им-то что было до Алькиной жалости?

На Витькином лице вдруг стала расползаться улыбка, будто он уже собрался сказать: "Х-хе…"

И Алька предал зайца.

Он съёжился, зажмурился и ударил зайца ногой. Потом он открыл глаза и отвернулся, чтобы не видеть, как заяц летит. На Альку смотрела снеговиха, кривила рот в ехидной улыбке.

— Дура! — сказал Алька и всхлипнул. Потом он взглянул на ребят, потому что стало вдруг тихо. Мальчишки стояли в кучке. Заяц лежал на снегу, беспомощно раскинув лапы с суконными пятачками пальцев. Из разорванного плюшевого живота торчал клок серой ваты. Тогда Алька бросился к зайцу, чтобы спасти его. Витька увидел Альку и, наверно, что-то понял. Поэтому плюхнулся на зайца животом.

— Опчий заяц! — заорал Васька Клопик и упал на Витьку.

— Руками! Нечестно играете! — крикнул Мишка и потянул Витьку за ботинок.

Витька поднялся на четвереньки. Алька хотел улучить момент и вырвать зайца. Но тут случилось удивительное.

В Витьку, чуть пониже хлястика на его пальто, с размаху упёрся большой подшитый валенок.

Витька с четверенек снова лёг на брюхо.

Рядом с Алькой стоял Лапа, а рядом с Лапой стоял Валерка. На круглом Валеркином лице не было добродушия. На нём была жажда мести.

— Он всегда к Альке пристаёт, — сказал Валерка. — И дразнится. Дай ему, Лапа.

Первым очухался Мишка и робко произнёс:

— Ты, Лапа, катись…

— Пришёл не в свой двор, да ещё… — начал и Васька.

Поднялся Витька. Тоже хотел что-то сказать. Но Лапа не дал. Он уверенным жестом вытер варежкой нос и предложил деловито:

— Утекай отсюда, попугай конопатый. Перья выдергаю.

Витька, сохраняя достоинство, отряхнул снег. Смерил Лапу взглядом. Потом прищурился и сказал:

— Кабы не дела…

Он, не торопясь, поправил шапку, повернулся и солидной походкой двинулся домой. Алька держал зайца.

— Хороший какой зверь — оценил Валерка. — Только глаз подрисовать надо.

Алька молчал. Он почувствовал, что заревёт. Лапа долгим взглядом проводил Витьку и тоже заинтересовался зайцем:

— У меня такой же был. Пришлось в лес пустить.

— Кого? — сипло спросил удивлённый Алька и поднял на Лапу влажные глаза.

— Зайца. Он живой был. Маленький. Васька его чуть не сожрал. Это ж такая прорва…

Все помолчали, размышляя о наглом поведении Лапиного кота.

Потом, чтобы подлизаться к Лапе, Васька Клопик предложил:

— Надо этому зайцу брюхо зашить.

— Ниткой и иголкой, — поддержал Мишка. Валерка сказал:

— Это мы и без вас… Живодёры.

Они подошли к подъезду, и Валерка говорил, что не надо было на улицу зайца таскать.

— Играл бы дома.

— Он в ящике лежал, — тихо сказал Алька. — Я им и не играю… Почти.

— Всё равно, — серьёзно заметил Лапа. — Беречь-то надо. Может, ещё твоим детям пригодится. Тащи, Валерка, иголку.

Алька сел на крыльцо, и заяц лежал у него на коленях. Он опять раскинул толстые лапы с чёрными пятачками пальцев и смотрел вверх нарисованным глазом. Стеклянный глаз закрывало полуоторванное ухо. Алька покачал головой и что-то сказал. Сказал тихо-тихо, но с такой твёрдостью, что даже прикусил губу. Но слов Алькиных никто не слышал, кроме зайца. Может быть, только слышала ещё снеговиха. Она притворилась, что ей на всё это дело наплевать, но глаза у неё стали ещё краснее от досады.

Прибежал Валерка. Он широченно улыбался и показывал громадную четырёхгранную иглу. Такими иглами подшивают валенки.

— Порядок, — сказал Лапа. — А нитки принёс?

Алька снял варежки и взял зайца голыми руками. Надорванное ухо откинулось, и в блестящем заячьем глазу сверкнула живая искорка.

Плюшевая шкура согрелась от тёплых ладоней. И Альке вдруг показалось, что под ней толкнулось и начало чуть слышно сжиматься и разжиматься маленькое ватное сердце.

Алька тихо провёл ладонью по грустной заячьей морде и украдкой взглянул на друзей. Но они стояли к нему спиной. Валерка держал в вытянутой руке громадную иглу, а Лапа с кряхтеньем протаскивал через её ушко нитку, толстую, как шпагат.

Путешествие к Белому Гиганту

Алька считал, что он один придумал такой замечательный костюм. Дома он просто всех замучил. Мама шила из оранжевого сатина комбинезон. Папа клеил космический шлем из куска пластмассы, который выпросил в заводской лаборатории. Марина отпарывала от старого платья красные пуговицы и застёжку "молния". И ругалась, что ей даже во время каникул нет покоя.

Наконец Альку снарядили для карнавала. Мама оглядела его и решила:

— Определённо твой костюм возьмёт первый приз.

Альку это, конечно, обрадовало. Он посмотрел на себя в зеркало и решил, что мама права.

Но по дороге в школу Алька встретил Валерку Солнцева. Под мышкой Валерка тащил что-то круглое, завёрнутое в газету, А из-под пальто у него, как и у Альки, виднелись оранжевые штаны.

— Космонавт? — упавшим голосом спросил Алька.

— Космонавт, — расплылся в улыбке добродушный Валерка — Ясное Солнышко.

Алька расстроился…

В зале, где переливалась цветными фонариками ёлка, было полным-полно первоклассников и второклассников. Кто в звериных масках, кто в клоунских колпаках, кто в мушкетёрских плащах и шляпах. В общем, разные были костюмы. Но Алька сразу увидел ещё два космонавтских шлема. И Валерка увидел. Это были Васька Клопиков из Алькиного двора и его друг второклассник Вовка Каштанов, или просто Каштан.

Васька Клопиков нарядился в зелёный с чёрными зубцами комбинезон. Шлем у него был из серебряной бумаги и маски для подводного плавания.

На худом, как палка, Вовке болтался голубой костюм, а на голове у него красовалась какая-то корзина из медной проволоки и целлофана.

— Привет, — сказал Каштан и кивнул корзиной. — Гляди, Клопик, пополнение.

Алька сказал:

— Зелёных костюмов у космонавтов не бывает. И синих не бывает. Их в траве не увидать, когда приземлятся. Бывают оранжевые костюмы.

— Какой ты умный! — обиделся Васька Клопик. — Мы, может, на снег приземляться будем. Тоже не увидишь, да?

— А на других планетах трава не зелёная, — сообщил Каштан. — Мне братан рассказывал. Марс, например, как раз весь оранжевый. Тебя там и не заметишь. Понятно?

Алька хотел заспорить, потому что ему было обидно: первого места теперь уж, конечно, не видать. Вон какая куча космонавтов!

Но тут появился ещё один.

Правда, он был не в космическом, а в простом вельветовом костюмчике. Но зато шлем у него оказался лучше всех. Сверху серебрилась антенна с блестящим шариком на конце. По бокам мигали цветные лампочки, когда космонавт где-то на животе нажимал кнопку.

Алька с этим мальчишкой не был знаком. Только знал, что его зовут Серёжик и что он учится в первом "Б". Маленький белоголовый Серёжик был какой-то очень уж тихий. Он будто даже стеснялся своего замечательного шлема и не подходил к остальным космонавтам. Но Каштан сказал:

— Иди сюда…

…После концерта все вышли в коридор. Каштан снял шлем, похожий на рогатую корзину, вытер нос, достал из кармана голубых штанов двадцать копеек и скомандовал:

— Товарищи космонавты! Айда в буфет газировку пить! Приготовиться к старту!

— И мне? — тихонько спросил Серёжик. Он, наверно, не знал, можно ли готовиться к старту, если на тебе один шлем, а вместо разноцветного комбинезона вельветовый костюмчик с короткими штанами. Но Каштан сказал:

— Всем приготовиться.

И ещё с ними увязалась Женька, хотя она была обыкновенной снежинкой, в белом марлевом платьице с серебряными звёздами.

Коридор в школе загибался, как большая буква "Г". В конце его была дверь на лестницу. Эта лестница и вела прямо к буфету.

Когда в конце коридора только одна дверь, трудно сойти с орбиты. Но там была ещё вторая, с левой стороны. На ней висела табличка:

"Физический кабинет".

Алька ещё ни разу не бывал в физическом кабинете. И Валерка не бывал. И Женька. Второклассники, кажется, тоже не бывали. Алька на бегу взял да и дёрнул дверь. Просто так. А она вдруг открылась.

И все остановились. Алька осторожно заглянул в кабинет. Там никого не было.

— Зайдём? Поглядим? — прошептал Васька Клопиков.

И они, конечно, зашли, хотя Женька пищала, что всем попадёт.

— Во… фантастика!… — прошептал Клопик:

Задняя стена вся была заставлена шкафами, и за стеклом блестели какие-то удивительные приборы со стрелками, катушки проволоки, колбы, похожие на круглые графины. Даже глаза разбегались.

Вместо парт стояли тяжёлые столы. А учительский стол был длинный и широкий, как прилавок в магазине. Но прежде всего в глаза бросался сверкающий шар.

Шар висел на крючке под самым потолком. Солнце, которое уже пряталось за соседние дома, кинуло в окно последние лучи, и один луч ударился о шар. Он разбился о его зеркальные грани, и по всем стенам разлетелись радужные пятна.

— Ой, — пискнула Женька, — что это?

— Что-то непонятное, — пробормотал Васька Клопиков, будто всё остальное здесь было ему понятно.

— Наверно, это модель солнца, — сказал Каштан.

— Значит, твой портрет, — прошептала Валерке Женька.

— Это я знаю, — тихонько сказал Серёжик. — Это большие ребята старый глобус зеркальными кусочками облепили. Они потом много таких шаров наделают и в зал повесят, когда у них будет вечер.

— Нам небось не повесили… — обиделся Васька.

Красивый был шар, но Алька на него уже не глядел. У двери над старым чёрным шкафом висела большая бумага. На бумаге был чёрный круг с белыми точками и линиями. И Алька прочитал:

— "Карта звёздного неба. Се-вер-ное полу-ша-рие".

— Это чтобы в космосе не заблудиться, — объяснил Васька.

А Каштан сразу предложил:

— Давайте в космический полёт играть. Здесь хорошо.

— Пойдёмте, а то попадёт, — жалобно сказала Женька.

— Ничего не попадёт. Поиграем — и в буфет.

Алька тут же заявил, что будет капитаном звездолёта.

— Хитрый, — сказал Каштан. — Считать будем. По-морскому.

Он велел всем выбросить вверх кто сколько хочет пальцев. Алька разозлился и растопырил над головой всю пятерню. Каштан сосчитал все пальцы подряд. Получилось девятнадцать. Потом он стал пересчитывать космонавтов и Женьку по кругу.

— Девятнадцать, — и ткнул пальцем в Альку. — Ты — капитан.

Алька ничего не понял, но спорить, конечно, не стал.

— Я буду штурман, — решил Каштан, — а ты, Клопик, будешь мой помощник.

— Пожалуйста, — сказал Васька.

— Валерка! Ты — помощник капитана, — распорядился Алька. — А ты, Женька, будешь поварихой.

— Не буду я поварихой, — сказала Женька.

— Не спорь давай. Ты вообще не имеешь права лететь, потому что ты без скафандра.

— Подумаешь!.. — надулась Женька, но согласилась быть космической поварихой.

— А я? — робко напомнил Серёжик.

Каштан подумал:

— Ты будешь второй помощник штурмана.

— Не распоряжайся, — сказал Алька. — Ведь не ты капитан. Он будет мой второй помощник, капитанский.

— Куда мы полетим? — поскорей спросил Валерка, чтобы не было ссоры. Каштан вытянул руку:

— Мы полетим к далёкой звезде. Вон к той.

У потолка переливался зеркальными блёстками удивительный шар.

— Это Белый Гигант, — сказал Каштан.

— Что? — удивился помощник штурмана Клопик.

— Есть такие звёзды, — объяснил Каштан. — Они в тыщу раз больше Солнца. Мне Андрей, мой брат, говорил. А вокруг них летают планеты. Как Земля — вокруг Солнца. Знаете?

— Грамотные… — сказал Клопик.

— Товарищи космонавты, давайте по местам! — велел Алька.

Они сели на учительский стол и замолчали. И эта тишина в комнате с таинственными приборами стала какой-то необыкновенной. Будто всё сделалось настоящим. И звездолёт. И небо. И звезда. У Альки даже холодок пробежал по спине.

Алька поправил шлем и скомандовал:

— Приготовиться!

— Старт! — крикнул Каштан.

Громадная белая звезда сияла над космонавтами. Алька окинул взглядом всё космическое, пространство — от окон до старого шкафа у двери. И снова увидел карту звёздного неба.

— Полный назад! — закричал Алька.

— В чём дело, капитан? — удивился штурман.

— В чём дело! Без карты полетели — вот в чём дело. Залетишь куда-нибудь, потом не выберешься.

— Кошмар! — ужаснулся Клопик. — Есть полный назад! — И он загудел ещё басовитее.

—Авария! — заорал вдруг Каштан. — О Землю треснемся! Прыгайте с парашютами!

Он прыгнул первый. Алька тоже хотел прыгнуть, но Каштан сказал уже с Земли:

— Ты же капитан. Капитан всегда уходит последний.

Алька смутился.

— А чего они копаются…

Когда все приземлились, Алька скомандовал:

— Будем строить другой звездолёт. А ты, товарищ второй помощник, лезь за картой!

Серёжик обрадовался, что получил такое важное задание. Он снял шлем, поставил к шкафу стул и полез.

Серёжик встал на спинку стула. Стул грохнулся. Серёжик тоже грохнулся. А со шкафа грохнулась ещё картонная коробка, из которой посыпались стеклянные осколки.

— Братики мои! — ахнул Клопик. — Что-то разбили.

— Теперь нам будет… — заныла Женька.

Серёжик встал, потрогал затылок и виновато сказал:

— У стула нога кривая… А мы ничего не разбили. Это же осколки зеркала. Ими, наверно, шар и облепляли.

Женька незаметно исчезла из кабинета. А через минуту она просунула в дверь голову и затараторила испуганно:

— Ой, мальчишки, сюда сейчас учитель придёт, тот, который здесь по физике учит…

Алька знал, какой это учитель. Высокий, с хмурыми бровями и жёсткими усами. Наверное, сердитый до ужаса.

— Жмём! — скомандовал Каштан. — На лестницу.

Первым вылетел Клопик. Последним Алька. В дверях Алька оглянулся. На полу сверкали зеркальные осколки.

И Алька кинулся назад. Он и сам не знал, зачем бросился собирать разлетевшиеся кусочки зеркала. Наверное, просто испугался. Получалось, что он с ребятами нарочно пришёл сюда, чтобы всё раскидать, рассыпать, стулья перевернуть и потом убежать. А ведь на самом деле не нарочно… А о том, что никто ничего не узнает, если удрать скорее, Алька не подумал. Или забыл.

Он торопливо кидал в коробку острые кусочки стекла. И его рука столкнулась с другой рукой. Сквозь пластмассу шлема Алька увидел большие от страха глаза Серёжика.

И оттого, что Алька был сейчас не самый слабый и не самый испуганный, в нём появилось какое-то удивительное чувство. Это была и смелость, и жалость к Серёжику, и какая-то сердитая гордость… Потому что Алька вспомнил о своём капитанском звании.

— Уходи! — велел он.

— А ты? — спросил Серёжик. — Это ведь я рассыпал.

— Уходи скорей, — грозно повторил Алька. — Я — капитан. Я последний ухожу, понятно?

Серёжик выскочил за дверь. Через секунду, не выдержав, хотел выскочить и Алька. Но из-за поворота коридора, тяжело ступая, уже показался учитель физики.

Алька спрятался за шкаф и прижал к груди коробку. Сердце у него колотилось так, что коробка вздрагивала и стёклышки в ней звенели.

Грузные шаги стихли у двери. Она скрипнула и закрылась. Учитель не зашёл в кабинет. Он просто заглянул через порог и захлопнул дверь.

Алька долго боялся выйти из-за шкафа. Наконец вышел. Поставил на шкаф коробку с осколками и подкрался к двери. Она не открывалась.

Этого Алька никак не ожидал.

Он толкнул дверь сильнее, но она, конечно, не отворилась, потому что была заперта. Тогда Алька постучал легонько. Потом изо всех сил постучал. Теперь уж Алька не боялся, что его увидят здесь, лишь бы открыли. Но никто не пришёл. Из зала доносились весёлые голоса и музыка баяна. И от этого тишина в кабинете казалась ещё сильнее.

Алька вдруг заметил, что солнца уже нет, а воздух на улице стал синим. И Белый Гигант под потолком отливал синим печальным блеском…

Прошло минут пять. А может быть, и гораздо больше. Альке стало очень тоскливо. Он схватил стул и начал колотить им дверь, но тут же испугался и поставил стул на место. Потом Алька подумал, что про него все забыли. Скоро все уйдут по домам, школу запрут до конца каникул, и он здесь умрёт от голода и жажды.

Алька вспомнил комнату с маленькой ёлкой в углу, вспомнил мамин голос… И если бы Алька не был в костюме космонавта, он уже ревел бы, конечно, во всю мочь. Но тут он не ревел. Альке было просто ужасно грустно, потому что он остался один, а синие сумерки заливали окна.

Алька подставил стул и щёлкнул выключателем. Вспыхнули лампочки, снова засверкал Белый Гигант. Алька сел к столу, снял шлем и решил ждать. Он очень устал. Он лёг щекой на стол и сердито посмотрел на шар.

— Это из-за тебя, — сказал Алька Белому Гиганту. — Из-за тебя я здесь. А если бы я был там… может, мне всё-таки дали бы первый приз…

Но Белому Гиганту было всё равно. Он считал себя великой звездой и слепил Альке глаза… Яркие лучи звенели и ломались, как блестящие сосульки, складывались в серебряный узор. И угасали…

Чьи-то большие руки подняли Альку из-за стола, перенесли по воздуху и поставили на пол. Кто-то сказал хрипловатым басом:

— Покоритель Вселенной приземлился.

Алька поднял сонные веки и высоко над собой увидел лицо учителя физики — лицо с насупленными бровями и щёткой жёлтых усов. Алька опустил глаза и увидел огромные ботинки. Тогда он надул губы и сказал:

— Я больше не буду…

Усы вдруг поползли вверх, по лицу пробежали весёлые морщины, учитель выпрямился и стал трястись от смеха.

Валерка, Васька и Каштан дёргали Альку за оранжевый рукав.

— Мы тебя искали, искали…

— Думали, ты убежал.

— Стучали сюда, а ты молчал.

— А Сергей пошёл Тихона Павлыча искать…

— Только не нашёл.

— А Женька нашла.

Алька наконец пришёл в себя и засмеялся. Просто от радости засмеялся. И спросил:

— А где Женька?

— Убежала, — объяснил тихий Серёжик. — Танец снежинок танцевать.

Каштан протянул Альке большую коробку с пушистыми котятами на крышке:

— Гляди. Это нам дали за костюмы. Ты не думай, и тебе тоже. На всех.

— Первый приз, — объяснил Валерка.

— И ещё шоколадные медали есть, — сказал Васька Клопик. — Старшая вожатая за ними в буфет бегала. Думала, нам коробки не хватит.

Тихон Павлович снова начал трястись от смеха.

— Ох и забавный вы народ!

— Ага, — сказал Каштан. — Алька, открывай коробку. Шоколад делить будем.

И он начал делить шоколадные фигурки. Они все были такие забавные, даже есть жалко.

— Я тоже люблю шоколад, — сказал Тихон Павлович.

Ему дали зайца с земляничной начинкой.

— Тебе, Алька, что? Медведя или рыбу?

— Всё равно, — ответил Алька. Просто он был рад, что его нашли. — А где Женька? — снова спросил Алька.

— В зале. Танцует со своими снежинками.

Но в зале Женьку не нашли, потому что праздник кончился и все уходили домой.

На крыльце школы стали прощаться. Каштан шмыгнул носом и торжественно произнёс:

— Пока, товарищи космонавты.

Он всем по очереди протянул руку. Серёжик засмущался и стал торопливо стягивать варежку, потому что в ней прощаться не полагается. И Каштан терпеливо ждал, когда Серёжик снимет варежку, пришитую на тесёмке к рукаву пальтишка.

Алька вдруг подумал, что настоящим капитаном был сегодня всё-таки Каштан.

Друзья шагали по улице под заснеженными деревьями, и Алька размахивал пустой коробкой с мохнатыми котятами на крышке.

— Быстро как мы шоколад уплели! — гордо сказал Валерка. — Я ещё никогда столько сразу не ел. Думал сейчас, что помру.

— У меня медаль осталась, — сообщил Алька.

— А у меня слонёнок. Только он, наверно, подтаял в кармане.

Алька расстегнул пальто и пощупал карман.

— Медаль, кажется, тоже размягчилась.

— Пока домой идём, они совсем растают…

— Съедим? — нерешительно спросил Валерка.

Они переглянулись. Алька задумчиво сказал:

— Съедим уж…

Шоколад в карманах стал совсем мягким. Чтобы он затвердел, его пришлось сунуть в снег. Алька и Валерка сели на штакетник — ждать.

Алька вдруг нахмурился и предложил:

— Дай-ка, Валерка, я лучше у слона голову откушу. А медаль оставлю… Для Женьки оставлю.

— Правильно, — обрадовался Валерка. — Кусай. И передние лапы кусай. Ты правильно придумал.

— Конечно, правильно. Она ведь тоже с нами… летала.

— К Белому Гиганту, — вздохнул Валерка.

Потом они снова шагали по улице, и снег был синий от вечерних сумерек. А окна были жёлтые, светлые. В окнах шевелились мохнатые лапы ёлок.

На ёлках медленно кружились цветные шары, похожие на блестящие планеты.

Белые, красные, зелёные…

Соринка

Ветер жил в водосточной трубе старого двухэтажного дома. Он поселился там давно, когда труба ещё не была покрыта ржавчиной и вокруг стояла маленькая деревня, а не большой город.

От деревни только и остался этот один-единственный дом с кирпичным низом и бревенчатым верхом. Среди деревенских изб он был самым большим, а в городе оказался самым маленьким, если не считать газетных киосков.

Ветер, живущий в трубе, был тоже маленький. По сравнению с ветрами, которые летают над всей землёй и гнут большие деревья, это был просто уличный сквозняк. Алька звал его Шуршуном, потому что этот ветер, когда вылетал на улицу, сразу начинал шуршать по асфальту сухими листьями.

У Шуршуна был очень скверный характер. Наверное, от зависти. Шуршун завидовал большим ветрам. Он злился на своё бессилие и, чтобы на него обратили внимание, старался навредить людям. Вырывал из рук газеты, хлопал форточками, поднимал пыль в переулках. Но сил у него хватало всего на несколько минут.

Иногда, в холодную погоду, Шуршун выл в трубе от тоски и злости. Труба была дырявая, проржавевшая, и Шуршун мёрз в ней.

Алька прижимался щекой к трубе и слушал, как голосит противный ветер.

Приходила соседская девчонка Женька и тоже слушала.

Они оба не любили этот ветер. Однажды Шуршун залетел в открытое окно, хлопнул створкой и опрокинул пузырёк с тушью на чертёж старшей Алькиной сестры Марины, который лежал на подоконнике. Попало, конечно, Альке. А у Женьки Шуршун прошлым летом вырвал из рук голубой шар с нарисованным жёлтым цыплёнком. Было бы не обидно, если бы шар улетел к самому небу. Но Шуршун не хотел отдавать его ветрам, которые высоко-высоко передвигали горы белых облаков. Он ударил голубой шар с жёлтым цыплёнком о провода, и шар лопнул.

— Почему он такой вредный? — говорила Женька. — Прямо ужас какой вредный!

— Он как маленькая собачонка, — решил Алька. — Большие собаки всегда добрые, а маленькие только и хотят за ногу тяпнуть.

Алька и Женька, чтобы разозлить своего врага, по очереди кричали в трубу:

— Эй ты, сквозняк несчастный!

Шуршун замолкал, услышав такие оскорбительные слова, а потом ещё громче выл от возмущения…

Однажды зимой Алька, Женька и Валерка шли из школы. Вернее, шли только Валерка и Алька. Они тянули за верёвочку санки. На санках сидела Женька и держала три портфеля: свой и мальчишек. Они возвращались с урока физкультуры. Урок у первоклассников был весёлый: соревновались в парке, кто дальше всех съедет с горы.

— А Валерка ехал-ехал да как головой в сугроб вр-режется! — вдруг вспомнил Алька.

Валерка сразу засмеялся. Он любил смеяться. А Женька хохотала так, что рассыпала портфели и сама свалилась на бок.

Шуршун терпеть не мог, когда кто-нибудь весело смеялся. Кроме того, он давно хотел отомстить Альке и Женьке за насмешки. Он полетел к котельной, поднял там с земли несколько крошечных острых угольков, смешал их со снежной пылью и понёс навстречу ребятам.

Валерка, всё ещё смеясь, подставил снежному облаку лицо. Было очень приятно, когда снежинки таяли на разгорячённых щеках, А Женька не решилась подставить лицо снегу и закрылась шапкой с пушистым помпоном.

Потом они взглянули на Альку и увидели, что он совсем не смеётся. Он стоял, опустив голову, и тёр кулаком глаз.

— Ты что? — удивилась Женька.

— Соринка попала, — сморщившись, сказал Алька.

— Больно? — сочувственно спросил Валерка.

Алька не ответил. Ему было так больно, будто глаз проткнули иголкой. Слезы сами собой бежали по щекам.

— Не три кулаком, — сказала Женька. — Дай я соринку языком вытащу. Я умею.

Она была просто сумасшедшая! Алька даже подумать боялся, что кто-то может дотронуться до его больного глаза. Он его и открыть-то. никак не мог, а рука сама прижималась к лицу.

— Ну-ка, покажи, — велела Женька.

— Убирайся! — крикнул Алька. — Как дам!

Женька скривила губы и сказала:

— Недотрога! Испугался!

Алька одним глазом поглядел на санки, схватил свой портфель и трахнул Женьку. Но если смотришь одним глазом, да ещё сквозь слезы, всё кажется каким-то перекошенным. И Алька промахнулся. Он треснул портфелем не по Женьке, а по собственной ноге. А Женька отскочила и запела:

— Не-до-тро-га… Алька-каралька!

— Опять вы… — жалобно сказал Валерка. — Ну хватит вам!

Он больше всего на свете не любил, когда кто-нибудь ссорился. Сам он никогда не обижался и ссорился очень редко. Валерка был весёлым и улыбался почти каждую минуту. А когда кто-нибудь начинал ругаться, лицо у Валерки делалось грустным, будто он вот-вот заплачет.

— А тебе какое дело? — сказала ему Женька. — Ты не лезь.

Алька снова тёр глаз кулаком, но другим глазом следил за Женькой. И думал, погнаться за ней или не стоит.

Валерка взял Женькин портфель, поставил его на покрытый снегом тротуар. Алька видел, как уходил Валерка. Он тащил санки, будто они были тяжёлые-тяжёлые. А на санках лежал только один Валеркин портфель.

Дома Алька долго промывал глаз водой, и соринка, наконец, выскочила. Но настроение всё равно было плохое. Он сел готовить уроки и даже решил два примера, но потом бросил ручку. Делать домашние задания один он не привык.

Алька вспомнил, как Валерка тащил на санках свой портфель, и ему стало совсем грустно. Даже злость на Женьку пропала. Он походил по комнате, потом натянул пальто и шапку и выскочил на улицу.

На улице он сразу увидел Женьку. Она шла в ту сторону, где стоял дом Валерки.

Пошёл и Алька.

Они шли по разным сторонам тротуара и делали вид, что вовсе не знают друг друга. Потом Женька протянула, будто сама с собой разговаривала:

—А я к Валерику пошла, во-от…

— Больно ты ему нужна! — не оборачиваясь, сказал Алька.

— Я у него задачник забыла, — проговорила Женька, разглядывая на ходу небо с клочковатыми облаками.

— А я… я тоже забыл… — Но Алька так и не придумал, что он забыл у Валерки. И решил больше с Женькой не разговаривать.

Только как-то так получилось, что шагали они уже не по разным краям тротуара, а посередине, совсем близко друг от друга.

— Соринка-то всё ещё сидит в глазу? — тихо спросила Женька.

— Выскочила, — вздохнул Алька и зачем-то потёр глаз кулаком.

— Не три варежкой, — строго сказала Женька. — Натрёшь — ещё пуще болеть будет.

— Да уже не болит, — сказал Алька. — Это я так.

Они поравнялись со старым домом, и Алька грохнул кулаком по ржавой трубе.

— Это всё из-за него.

— Из-за Шуршуна?

— Конечно, — смущённо сказал Алька. — Это он соринку мне в глаз запустил.

— Вот вредняга! — посочувствовала Женька. — Запереть бы его тут.

Оба поглядели на трубу.

— Как его запрёшь? — сказал Алька. — Это всё-таки ветер.

— Сделать деревянную затычку, — развеселилась Женька. — Сделать вторую. Внизу трубу заткнуть и вверху…

— А на боках у трубы вон сколько дыр.

— Да-а…

— Ну его, — махнул варежкой Алька. — Всё равно соринки уже нет. Ничего у него не вышло.

Шуршун в трубе тихо завыл от досады. А они зашагали быстро-быстро, чтобы поскорей прийти к Валерке, который, наверно, совсем загрустил один.

Город Весенних Птиц

Ветер за окном морщил лужи, и от воды во все стороны разлетались солнечные зайчики. Двадцать или тридцать зайчиков влетели в комнату и плясали на потолке прямо над Шуркиной кроватью. Шурик лежал и целый час смотрел на их солнечный танец. И думал, что теперь уже совсем настоящая весна.

Шурик перевернулся на живот и сквозь прутья кроватной спинки стал смотреть на улицу. Тающий снег у забора торчал грязными острыми зубцами. По всей улице разлилась громадная лужа. В половине лужи отражался трёхэтажный светло-зелёный дом, который стоял напротив, а в другой половине отражалось тёмно-синее небо. Поэтому вся улица казалась зелёной, синей и ещё ярко-жёлтой от весёлого солнца.

По обломкам кирпичей, цепочкой брошенных в воду, пробегали ребята в расстёгнутых пальтишках.

Шурик слышал их голоса и понимал, что этим мальчишкам очень весело.

Только серый телеграфный столб не радовался весне. Он стоял у забора, прямой и скучный. Кто-то слепил из последних крупинок чистого снега комок и швырнул его в столб. Комок прилип, сразу потемнел, и от него потянулась вниз влажная полоса. Казалось, что одноглазый столб плачет об ушедшей зиме…

Шурик смотрел в окно до тех пор, пока от яркого света не заболели глаза. И сегодня впервые улица не казалась ему унылой и надоевшей…

Шурик приехал сюда с мамой с Севера, из далёкого шахтёрского посёлка. В новом городе он не видел пока ничего, кроме светло-зелёного дома и серого забора за окном. Болезнь подкралась к Шурику ещё в поезде, и, когда ехали в такси с вокзала, Шурик уже не смотрел по сторонам. Он не помнил даже, как выглядит снаружи тот самый дом, где он живёт сейчас. И поэтому Шурику казалось, что весь город состоит из светло-зелёных трёхэтажных зданий и серых заборов…

Болел Шурик целых десять дней.

Пока у него держалась температура, мама была дома. А потом она стала ездить на работу — на завод. Выходить на улицу Шурику она не разрешала. И начались скучные дни. Вспомнилась школа, где он раньше учился. Вспомнились друзья из четвёртого "Б", но от этого веселее не становилось, потому что сейчас Шурик всё равно был один.

Иногда только приходил маленький первоклассник Алька. Он жил на втором этаже, прямо над Шуркиной квартирой. Алька всегда осторожно стучал в дверь, потом зачем-то вытирал о коврик у порога совсем чистые подошвы ботинок и спрашивал:

— Болеешь ещё?

— Да так… Чуть-чуть, — говорил Шурик. Алька садился на краешек кровати, упирался локтями в колени и ладонями подпирал щёки. Он мог так долго сидеть и молчать. Лицо у Альки делалось задумчивым, а светлый хохолок на затылке торчал, как маленькая антенна. Какие мысли крутились вокруг этой антенны, никогда нельзя было угадать. Иногда он вдруг говорил:

— Если от Земли на тыщу километров подняться, то видно будет наш город или уже не видно?..

Или заявлял:

— А у нас Валерку повесили.

— Как? — подскакивал Шурик.

— За ремень. Валерка во двор выбежал, а десятиклассники взяли и зацепили его ремнём за палку на палисаднике. А потом звонок зазвенел. Все убежали, а он не мог отцепиться. Так и висел.

— А потом?

— А потом десятиклассники в свой класс пришли и его в окно увидели. Сбегали, сняли поскорей и к нам в класс привели. Людмила Ивановна говорит: "Ты где был?" А они говорят:

"Мы его по делу задержали".

— Попало им?

— Нет, не попало. Они большие. А Валерка говорит, что висеть хорошо. Только живот надавило.

А иногда Алька рассказывал про четвероклассника с удивительным именем Лапа.

Лапа был добрый. Он был сильный. Он умел ловить птиц, дрессировать кошек и немного ездить на мотоцикле.

— Мы с Лапой вчера в кино ходили, — говорил Алька. — Два раза…

— Мы с Лапой новую западёнку делаем, — говорил Алька. — Четыре хлопушки будет. На пружинах…

— Лапа говорит, что бывают корабли с крыльями…

Шурику было хорошо с Алькой. Спокойно. Не скучно.

В обеденный перерыв пришла мама. По привычке пощупала Шуркин лоб: нет ли жара? Потом спросила:

— Задачи решал? Боюсь, отстанешь ты в школе…

— Решал.

Шурик взял со стула тетрадку. Он сегодня выбрал задачки полегче и поэтому решил целых три.

— А дальше — всё. Чистые листы, — поспешно сказал Шурик, когда мама посмотрела последнюю задачу. Он поскорей потянул из маминых рук тетрадку, потому что в середине её, на развороте, был нарисован город.

Это был удивительный город. Шурик рисовал его не сразу. Он брал карандаши, когда за окном висел пасмурный полумрак и мокрый снег прилипал к стёклам. Шурик рисовал красные, оранжевые, синие и жёлтые домики с разноцветными стёклами, с башенками и флюгерами на крышах. Одни дома вытянулись в прямую улицу, другие карабкались по склонам крутого холма. Деревья, похожие на зелёные облака, шумели над пёстрыми крышами, а над холмом улыбалось жёлтое солнце.

Когда Шурик брался за рисунок, забывал он про слякоть на улице, про своё воспаление лёгких, про скуку. Он будто сам бродил по разноцветному городу, и солнце на листе в клеточку казалось настоящим.

А потом на листке не осталось места, и рисунок как-то сразу потускнел. Так всегда бывает: пока что-нибудь делаешь, тебе весело, а как закончилось дело, сразу становится скучно.

Когда мама ушла, Шурик вынул из тетради листок с пёстрым городом и приклеил его хлебным мякишем к обоям. Он это сделал не потому, что рисунок снова понравился ему, а просто так. Надо было куда-то девать его: ведь в тетрадке по арифметике не место сказочным городам…

А вечером картинку увидел Алька. Он заметил её ещё с порога и в первый раз забыл вытереть о коврик подошвы.

— Ух ты-ы… — тихо сказал он. — Это ты рисовал, Шурик?

— Я, — ответил Шурик. — На улице тепло сегодня, да?

— Тепло, — кивнул Алька. — А ты срисовал или сам напридумывал?

— Сам.

Алька подошёл к стене, упёрся в неё ладонями и принялся разглядывать удивительный город. И Шурик понял, что никаких новостей Алька всё равно сейчас рассказывать не будет.

— Здесь нужен мост, — вдруг заметил Алька и ткнул пальцем в просвет между двумя башнями на склоне холма. — Мост надо наверху, чтобы из одной башни прямо в другую…

Шурик слез с кровати и остановился за Алькиной спиной. Лампочка ярко освещала весь город. И он снова стал праздничным и весёлым.

— Не надо моста, — сказал Шурик. — Они же могут летать на крыльях, те человечки, которые живут здесь.

— На крыльях? — серьёзно переспросил Алька.

— Ну да! Они их ремнями пристёгивают. Пристегнут — и марш. С крыши на крышу, с башни на башню…

Шурику вдруг показалось, что нарисованное солнце подмигнуло ему, довольное такой выдумкой.

— Шура, не ходи босой. Пол холодный, — сказала из кухни мама.

Нет, солнце не подмигивало. И улыбалось оно как-то кисло, будто школьник, у которого отобрали шпаргалку.

Шурик вернулся на кровать.

Алька всё ещё внимательно разглядывал рисунок. Он даже нижнюю губу прикусил от внимательности. Лицо у него было таким серьёзным, будто он решал самую трудную задачу.

И наконец Алька сказал:

— Хочешь, к тебе Лапа придёт? Ты, может, в их классе учиться будешь. Хочешь познакомиться? Он хороший, он, может, тебе щегла принесёт, если не выпустил…

Лапа пришёл на следующий день. Он остановился в дверях и неловко сказал:

— Здорово.

— Здорово, — сказал и Шурик. — Да ты давай… заходи. Алька, ты забери пальто у него.

Лапа подошёл к кровати, потоптался и протянул Шурику руку:

— Васька… Лапников.

— Шурка, — сказал Шурик и тоже протянул руку.

Ему было немного неловко, что ладонь у него худая и совсем белая. У Лапы рука уже покрылась весенним загаром.

— Мне Алька рассказывал… — начал Лапа. — А ты всё лежишь?

Шурик поскорей поднялся с кровати.

— Это я так, от скуки. Скоро уж на улицу отпустят.

— Ты давай скорей поднимайся, — сказал Лапа. — У нас тут ребят много. Весело.

— Ладно, — согласился Шурик.

Лапа ему понравился. У него был вздёрнутый нос, круглое лицо и почти совсем белые волосы. Наверное, Лапа недавно бегал на улице: волосы под шапкой у него слиплись сосульками и прильнули к голове. А сейчас эти сосульки постепенно поднимались и торчали, как иголки дикобраза. Лапа выглядел немножко смешно, но было сразу видно, что он добрый.

Алька нетерпеливо заёрзал на стуле. Лапа поглядел на него, а потом перевёл глаза на Шуркин рисунок.

— Хороший какой! — сказал он.

— Да ну… — отмахнулся Шурик. — Ерунда.

— Знаешь что? Дай мне эту картинку, — вдруг попросил он. — Можно?

— Да пожалуйста, — сказал Шурик. — Мне что, жалко, что ли?

Алька опередил Лапу и сам отлепил листок от стены. И сразу заявил:

— Нам уже пора.

Шурик слышал, как за дверью Лапа сказал Альке:

— Хороший…

Но о Шурике он так сказал или о рисунке, было непонятно.

После этого целых пять дней никто не заходил к Шурику.

На шестой день забежал Алька. Он зачем-то захотел узнать, что такое "архитектор".

— Ну, это вроде инженера, — объяснил Шурик. — Он придумывает, как дома строить. Чертежи чертит. Ты не знал, что ли?

— Я-то знал, — хитро улыбнулся Алька. — Я думал, ты не знаешь.

— Я знаю, — сердито сказал Шурик. — А ещё я знаю, что у тебя, Алька, совести совсем нисколько нет. Целую неделю не мог зайти. Я тут скоро взбешусь.

Алька покосился на дверь и рассеянно проговорил:

— Да, понимаешь, дела всякие. Каникулы…

То, что дел у Альки много, и так было видно: все руки в царапинах и даже на лбу царапина.

— Ну хорошо же… — обиделся Шурик. — Дела так дела… Я завтра и без вас на улицу выйду.

— Выходи завтра! — почему-то очень обрадовался Алька. — Завтра — это хорошо. Мы тебе знаешь что покажем?..

Мама отпустила Шурика на улицу не на следующий день, а в тот же вечер. Шурик надел зимнее пальто и валенки с галошами. Мама закутала ему шарфом шею. Шурик не спорил. Он хотел только поскорее оказаться на улице. Скорей!

Дверь открылась, и прохладный, пахнущий талым снегом воздух ударил в Шуркино лицо. Шурик закашлялся от неожиданности. Но он тут же зажал рот варежкой: кашель могла услышать мама.

Шурик спустился с крыльца.

Лужи подёрнулись уже тонким синим ледком.

Ветки молодых берёз, которые днём были мокрые, теперь тоже покрылись прозрачной корочкой.

Они будто в стеклянные трубочки оделись на ночь.

Было ещё светло, в просвете между домов растекался жёлтый закат.

Дома вокруг оказались вовсе не одинаковыми, как раньше думал Шурик. Они были двухэтажные, пятиэтажные, трёхэтажные. И штукатурка у них была разноцветная: розовая, светло-жёлтая, голубоватая.

Шурик обогнул свой розовый дом и вышел со двора на улицу. Она оказалась короткой, и в конце её стояли сосны. Через три минуты Шурик уже подошёл к ним.

Сосен было штук двадцать или немного больше. Они стояли довольно далеко друг от друга.

Но это были не одинокие лохматые сосны с кривыми стволами, а настоящие дочери леса: тонкие, прямые, с густыми верхушками. И хотя кругом поднимались большие дома, сразу было видно, что когда-то здесь шумел бор.

Шурик поднял голову, чтобы лучше разглядеть верхушки сосен. Поднял, да так и остался стоять.

Высоко на стволе Шурик увидел птичий домик.

Это был ярко-зелёный скворечник с коричневой крышей и окошками, нарисованными белой краской. Было что-то очень знакомое в этой птичьей избушке. И Шурик вспомнил, вспомнил сразу… Вон и жестяной петушок торчит над крышей. Такой домик был на Шуркином рисунке на главной улице пёстрого города.

Удивлённый Шурик оглядел сосны. На разной высоте к тонким золотистым стволам под шатрами густых веток были приколочены маленькие теремки и избушки. Розовые, оранжевые, голубые, с окнами, нарисованными разными красками… Почти все такие, как на Шуркиной картинке. Только вместо дверей на домиках чернели круглые отверстия.

Целый птичий город пестрел под неярким вечерним небом.

Шурик стоял, разглядывал скворечники, смотрел в серое с синеватым отливом небо. Там висело чуть заметное белое облачко. Лёгкое, весеннее.

Вдруг совсем неожиданно подкралась к Шурику обида. Он не хотел этого, но кто-то будто зашептал на ухо: "Картинку-то унесли. И не сказали ничего. А ты лежал дома. Один".

Шурик медленно опустил голову. Стали чужими и неприветливыми высокие сосны.

Он пошёл назад, к своему дому. И увидел вдруг два куска фанеры, привязанные к тонкому стволу.

Синим карандашом кто-то вывел на верхнем куске твёрдые буквы:

С рогатками не ходить!

Для кошек — смертельно!

А на нижней фанерке косым почерком были выведены слова:

ГОРОД ВЕСЕННИХ ПТИЦ.

СТРОИЛИ ВСЕ.

Главный архитектор Шурик Мотыльков.

Шурику стало хорошо-хорошо, словно кто-то подошёл сзади и ласково обнял его за плечи. Так же хорошо бывает ещё, когда пригладит волосы неожиданный тёплый ветер или когда с закрытыми глазами лежишь на траве, и солнце щекочет лицо мягкими лучами…

Шурик снова окинул взглядом свой птичий город и подумал, что совсем скоро прилетят скворцы.

Весна…

Потом он зашагал домой. Он решил, что ничего не скажет Альке. Завтра Алька поведёт Шурика к соснам, чтобы удивить его, показав разноцветные скворечники. И, увидев Город весенних птиц в ярких утренних лучах, Шурик обрадуется так, будто пришёл сюда впервые.

Обрадуется и Алька…

Большое полосатое чудовище

Был уже совсем вечер, и уже первая звёздочка проклюнулась над Алькиным домом. Жёлтая маленькая звезда…

Ребята сидели на кирпичах, которые остались от ремонта котельной, и молчали. Они думали о Белом Олене.

Историю про Белого Оленя только что рассказала Людмила. Эта девчонка вместе с братом Павликом приехала на каникулы к Алькиным соседям. Она знала, наверно, целую тысячу всяких историй про приключения, но сказка об олене и его друзьях была лучше всех. В ней говорилось, как однажды охотники принесли в зоопарк оленёнка со светлым, будто серебряным мехом и как он тосковал по густым тёмно-зелёным лесам, которые росли у подножия высокой Белой горы. Оленёнок не помнил матери, а помнил только Белую гору с серебристым блеском на склонах. Он был тогда ещё непонятливый и думал, что эта гора и была его матерью: ведь он такого же серебристого цвета.

Однажды маленький сын сторожа пожалел оленёнка, открыл клетку и вывел его по ночным переулкам на окраину города.

Много дней пробирался оленёнок лесными путями к Белой горе. Замирал от страха, когда слышал незнакомые запахи. Спасался от жестокого разбойника — волка Ранды. И, наконец, он увидел снежный блеск вершины и услыхал, как птицы передают по лесу звонкую новость:

— Вернулся маленький Белый Олень! Вернулся сын Серой Венты!

А большой бурый медведь Барк ласково встретил оленёнка и рассказал, что на самом деле его мама не Белая гора, а серая олениха.

А птицы уже кричали, что Вента бежит сюда, и оленёнок, замирая от радости, помчался навстречу.

Но за сухим сучковатым деревом прятался злой охотник Жакарус. Он прищурил зелёный глаз и застрелил Венту…

Прошло несколько лет, и оленёнок стал взрослым. Пока он рос, медведь Барк охранял его от врагов. И другие звери тоже заботились о нём. А когда оленёнок превратился в большого Белого Оленя, он стал сильнее всех и никого не боялся. И однажды на горной тропе он встретил Жакаруса. Жакарус завыл от страха и схватил ружьё. Но пальцы у него тряслись и не могли надавить курок, а Белый Олень медленно и молча наступал. Жакарус заорал ещё громче, попятился и свалился в чёрную пропасть, где в громадных котлах варила ядовитые травы колдунья Чунгара…

Стало прохладно, только кирпичи, на которых сидели ребята, были ещё тёплыми. Солнце здорово нагрело их днём.

— Давайте как-нибудь играть, — нерешительно предложил маленький Юрчик.

Но никто не ответил, потому что все думали о Белом Олене.

— Давайте играть в лунки, — жалобно сказал Юрчик.

— Не хочется, — вздохнул Валерка.

— Ну их, эти лунки, — сказала Женька.

— Темно уже, — объяснил Павлик, чтобы Юрчик не обиделся.

Людмила что-то проворчала. Непонятно. Один Алька ничего не сказал. Он смотрел на облако.

Это облако поднималось над крышами в сумерках вечернего неба. Оно было крутым, громадным и светлым, как серебряная гора из сказки. Оно словно изнутри светилось.

— Какое облако… — тихо сказал Алька. Все посмотрели вверх.

— Оно отражает закат, — объяснил Павлик. Он перешёл уже в четвёртый класс и любил всё на свете объяснять. — Закат горит с другой стороны неба и светит на облако.

Но заката не было видно за высоким забором, а облако у всех на виду излучало мягкий свет.

Было тихо, только на улице рычал мотор маленького экскаватора. Там днём и ночью шла работа: к новым домам прокладывали трубы.

Юрчик сказал, что пойдёт домой, а то бабушка заругает.

Жил Юрчик в соседнем дворе. Через ворота он никогда не ходил. Через забор было ближе. Сейчас он тоже свернул за дом и побрёл на другой конец двора, к забору.

— А тому мальчишке, наверно, попало от своего отца, — вдруг сказал Валерка и жалобно поморщился. Он не любил, когда кому-нибудь попадало.

— Какому? — не понял Павлик.

— Ну, тому, сыну сторожа. За то, что выпустил оленёнка.

— Ты придумаешь! — почему-то обиделась Женька. — Может быть, никто и не узнал.

— Конечно не узнал, — решительно сказала Людмила. — Если бы узнали и ему бы попало, про это говорилось бы в сказке.

— Правильно, — согласилась Женька. — Сторож, наверное, подумал, что оленёнок сам сбежал из клетки.

— Звери не могут сбежать, — начал Павлик. — На клетках замки сделаны, которые сами запираются, если двери закрыты…

Он хотел как следует объяснить, какие на клетках замки, и стал разводить тонкими руками. Но Людмила сказала:

— Не знаешь если, то не говори. В прошлом году, когда ты в лагере был, из цирка удав уполз. Его по всему городу искали, а он нырнул в реку и уплыл. На пароходе догоняли.

— Так не бывает, — скучным голосом сказал Павлик.

— Не хочешь — не верь…

— Большой был удав? — спросил Валерка.

— Не знаю. Средний.

— Если средний, то он не очень опасный, — объяснил Павлик. — А вот если змея анаконда, которая в Южной Америке живёт… Она знаете какая? Двадцать метров.

— Ну вас… — поморщилась Женька. — Про змей даже совсем неинтересно. Они противные.

— Скользкие, — согласилась Людмила.

— Все девчонки боятся змей, — сказал Павлик назло Людмиле. — И лягушек, и мышей…

— А ты боишься собак, — сказала Людмила. — И ещё боишься ходить в темноте по лестнице. Я знаю.

— А ты толстая!

— А ты шкелет!

— Хватит вам, — жалобно протянул Валерка. — Всё ругаются и ругаются…

— Смотрите, — снова тихонько сказал Алька, — в горе появилась пещера.

И все тут же позабыли про спор, потому что стали смотреть на облако. В серебристо-розовой облачной горе появился глубокий провал, и в нём клубились тени — серые и синие.

— Там живёт ночь, — прошептала Женька на ухо Альке.

У Альки защекотало в ухе, но он не отодвинулся.

Ему стало хорошо и немножко страшно: будто он сидит в кукольном театре перед началом интересной-интересной сказки и ждёт, когда поднимется занавес. Альке даже показалось, что сейчас появится что-то необыкновенное.

Но появился обыкновенный Юрчик.

Он вернулся совсем незаметно. Никто сначала его и не увидел: все смотрели в небо.

Юрчик постоял с опущенными плечами, вздохнул и виновато сказал:

— Там кто-то сидит.

— Где? — очнулась Женька, и все взглянули на Юрчика.

— У забора, — прошептал он.

Алька вдруг понял, что Юрчик перепугался. Так перепугался чего-то, что не смог даже бежать и не решается громко разговаривать. Глаза у него были круглые, как синие пластмассовые колесики от игрушечного грузовика.

— Тихо, — строго сказал Алька, хотя никто и не шумел. — У какого забора?

Юрчик ладонью махнул назад, через плечо, и стал ковырять сандалией землю. Потом еле слышно проговорил:

— Я домой пошёл, а оно сидит в траве…

— Кто? — хором спросили все, Юрчик приподнял плечо:

— Не знаю… Полосатое.

— Оса? — обрадовался Павлик. Все знали, что Юрчик боится ос и шмелей, а они ведь полосатые.

— Сам ты оса! — хмуро сказал Юрчик. — Оно большое.

— Кошка? — спросила Людмила. — Бывают полосатые кошки.

— Сама ты кошка! — сказал Юрчик. — Оно вот такое… — Он раскинул руки, поглядел в обе стороны и увидел, что рук не хватает. — Ещё больше.

— Чудовище какое-то… — пробормотала Женька. — Ты не врёшь?

— Оно шевелится, — вздохнул Юрчик. Он почти перестал бояться, потому что непонятный зверь был далеко, а ребята близко.

Людмила старательно зевнула:

— Ерунда какая-то.

— Может быть, там тигр? — нерешительно заговорил Валерка. — Может быть, убежал из зоопарка и прячется. Ага?

Юрчик замотал головой:

— Не… у тигров бывают чёрные и жёлтые полоски.

— А у этого?

— Чёрные и серые…

— Кто ещё бывает полосатый? — деловито спросил Алька, а по спине у него пробежал холодок: необыкновенное всё-таки случилось.

— Зебры, — сказал Валерка.

— Кабаны, — прошептала Женька.

— Камышовые коты, гиены, бурундуки, киты-полосатики, — перечислил Павлик, будто у доски на уроке.

— Сам ты кит-полосатик, — сказала Людмила. — Надо пойти да посмотреть. А то сидим тут…

Оно лежало в густой и высокой траве.

Оно дышало.

Головы и хвоста не было видно. Среди стеблей крапивы и репейника виднелся лишь черно-серый полосатый бок, а из-под лопуха выглядывала тяжёлая пятнистая лапа. Бок тихо колыхался, а лапа не шевелилась. Было непонятно, спит этот зверь или притаился, чтобы сейчас прыгнуть и кого-нибудь слопать.

— Это не зебра, — прошептал Валерка.

— Это вообще непонятно кто, — сказала Людмила и поёжилась…

Алька почувствовал, как у него зачесались пятки. Это, наверно, потому, что недалеко на улице работал экскаватор. Его мотор был негромкий, но сильный, и земля мелко дрожала. Дрожь передавалась пяткам сквозь тапочки.

Ребята стояли у стены дома и по очереди смотрели из-за угла на непонятное существо. До него было ещё далеко, но ближе никто не подходил. Наконец Павлик вытянул вверх длинную руку и тонким голосом произнёс:

— Товарищи, без паники. Ничего страшного. Обнаружено большое полосатое чудовище. Что делать?

— Это не зебра, — снова серьёзно сказал Валерка.

— Лучше бы уж это был тигр, — вздохнула Людмила. — Тогда хоть все понятно…

— Может быть, это полосатая корова? — робко спросил Юрчик.

Ему не ответили. Людмила почесала кончик носа согнутым пальцем.

— А в тайге тигров ловят сетями, — задумчиво проговорила она.

У Альки перестали чесаться пятки. Серебристое громадное облако растворяло в сумерках рассеянный свет. Альке вдруг подумалось, что такие облака бывают над жаркими странами, где бродят по джунглям жёлтые львы, а воины африканских племён, собираясь на охоту, бьют в большие барабаны. Альке стало совсем не страшно, только голос почему-то сделался сиплым.

— На площадке есть волейбольная сетка, — прошептал Алька. — Она большая.

Все молчали.

— Забоялись, — хрипло сказал Алька.

Сетку они отвязали быстро. Женька встала на плечи Людмиле у одного столба, Валерка подсадил Альку на другой, и они сразу распутали узлы.

— Надо держать по краям, — решил Алька, — а серединой накрыть чудовище.

Когда он сказал "чудовище", в животе у него что-то застонало, а левая коленка дёрнулась куда-то вниз. Алька удивился. Ведь он совсем не боялся, только в голове всё время прыгало одно слово: "При-клю-че-ни-е, при-клю-че-ни-е…"

С одной стороны сетку взяли Алька, Валерка и Женька. С другой — Людмила и Павлик. И ещё к ним прицепился Юрчик.

Павлик до сих пор дулся на Людмилу и сказал:

— Шла бы ты отсюда! Никакого толку не получится. Ты толстая и будешь мешать.

— Зато я сильная, — возразила Людмила. — А ты хлюпик.

— Тихо! — сердитым шёпотом предупредил Алька, и его послушались.

Путь через двор показался длинным-длинным. Длиннее, чем от дома до кинотеатра "Спутник", потому что ноги двигались очень уж медленно. А когда охотники вышли из-за дома, ноги почти совсем остановились.

Стало ещё темнее, и чудовища почти не было видно, только светлая лапа проглядывала в тёмных лопухах. "При-клю-че-ни-е, при-клю-че-ни-е", — глухо стучал экскаватор.

— Ура! — хрипло крикнул Алька и побежал к забору.

И все охотники тоже побежали, и Павлик тоже, кажется, крикнул "ура" тонким голосом. Альке стало весело, только глаза почему-то сами собой закрылись. И у других, наверно, тоже закрылись. Потом Алька почувствовал коленями жёсткие листья репейника и повалился животом в ломкую высокую траву. И все повалились тоже, а середина сетки накрыла чудовище.

Они лежали и ждали страшных рывков и рычания. Но было тихо.

Может быть, чудовище не проснулось?

Алька открыл один глаз и увидел что-то тёмное и расплывчатое. Это был просто лопух. Алька хотел открыть второй глаз. Но тут ему под локоть попал какой-то очень острый камешек. Алька дёрнул рукой и угодил в крапиву. Это была не простая крапива, а самая жгучая, с тёмными узкими листьями, — собачья. Она жалится даже сквозь рубашку. А если локоть голый, то даже мёртвый, наверно, вскочит!

А ведь Алька-то был не мёртвый. И, конечно, вскочил. И увидел, что никакого чудовища нет.

— Вставайте, — уныло сказал Алька.

В траве лежал свернувшийся полосатый матрац, а из-под него торчало старое берёзовое полено.

Когда все поднялись и освободили матрац из-под сетки, упругая трава снова выпрямилась и начала вздрагивать. И стало казаться, что матрац живой: он тихо колыхался в траве. Алька понял, что всё это из-за экскаватора, от которого дрожала земля.

— Это нашей соседки матрац, — сказал Юрчик и виновато вздохнул. — Она его на забор повесила, чтобы пыль выбивать палкой. А он, значит, упал…

— Вот из тебя бы пыль палкой… — мрачно произнесла Людмила.

— Надо отнести сетку, — сказал Павлик.

— Никто её и здесь не украдёт, — отмахнулась Женька.

Всё вокруг ещё больше потемнело. И большое облако уже не было похоже на светлую серебряную гору из сказки. Оно расплывалось в сумерках.

Всё сделалось обыкновенным и неинтересным.

Алька вспомнил, что день закончен. Ничего хорошего сегодня уже не случится. Не будет никаких тайн, зовущих на опасную охоту. Даже обыкновенной игры в лунки не будет, а придётся идти домой. Ужинать. Мыть ноги. Спать…

Злая досада заскребла Альке горло. Прищурившись, он глянул на Юрчика. Драться Альке не хотелось, но рука его как-то сама размахнулась и сильно хлопнула Юрчика по голове. Алька почувствовал, как под ладонью подмялись волоски на Юркином затылке, а голова послушно качнулась вперёд, будто у деревянной лошадки.

Юрчик ничего не сказал, даже не обернулся. Он тихонько пошёл с опущенной головой от ребят, и одна сандалия у него хлюпала и скребла, потому что был оторван ремешок.

Алька взглянул на ребят. Они смотрели вслед Юрчику, а потом Женька отвернулась и неуверенно сказала:

— Так и надо ему…

— Айда домой, — хмуро предложил Валерка.

И они пошли. Поодиночке, будто жили в разных домах.

Алька шёл всё тише и тише. Он остался во дворе один. Почему-то всё думалось о Юрчике. Алька знал, что Юрчик жаловаться не будет. Он вообще никогда не жалуется. Но это Альку не радовало.

Он остановился, потоптался на месте, а потом ноги сами повернули назад, к забору. Всё скорей и скорей.

Алька с разбегу проскочил колючие заросли, подтянулся на досках и через две секунды был в соседнем дворе.

Юрчик сидел на крыльце; его майка белела в сумерках, как маленький парус.

Алька нерешительно подошёл сбоку.

Юрчик нагнулся низко-низко. Голову опустил ниже колен. Может быть, он плакал?

— Ты чего… сидишь? — пробормотал Алька.

— Сандалия порвалась. Ремешок… — вздохнул Юрчик. — Бабушка утром пришила, а он опять… Никак не приделаю.

Он не плакал. И он не удивился, что рядом появился Алька.

Всё-таки хорошо, что иногда отрываются ремешки.

— Давай, — деловито сказал Алька.

Он сел рядом и сдёрнул с ноги Юрчика сандалию. Потом нащупал в кармане моток медной проволоки. Эта проволока давно мешала ему, царапала ногу, и он собирался её выбросить. Хорошо, что не выбросил. В другом кармане Алька отыскал гвоздь — вместо шила.

— Сейчас… Всё будет, как надо.

Уже совсем стемнело, и Альке пришлось работать на ощупь. Но всё равно он ловко действовал проволокой и гвоздём. Дело было привычное: ведь и у него часто отрывались ремешки.

Юрчик сидел, привалившись к Алькиному плечу. Он шевельнулся и вздохнул так, что у Альки на виске торчком встали волосы. И тихонько сказал:

— Я ведь не знал, что оно не настоящее… Чудовище…

— Конечно, не знал, — ответил Алька сквозь зубы, потому что перекусывал проволоку. — А если бы настоящее, мы бы ему… дали…

— Ага, — прошептал Юрчик. Он доверчиво сопел и тепло дышал Альке в щёку. Наверно, так же дышал Белый Оленёнок, когда засыпал под боком у большого доброго медведя.

Алька наконец откусил и выплюнул проволочную нитку.

— Всё, — солидно сказал он. — Закончен ремонт. Ну-ка, давай твою лапу…

Ночные поезда

Алька вернулся домой поздно, потому что они с Валеркой до самого вечера шили из старого сапога футбольный мяч. Алька вошёл в комнату и услышал, как папа говорит:

— По-моему, он приедет утром, в девять часов. Есть такой поезд.

— Не мог уж телеграмму потолковей дать, — возмущённо дёрнула плечом Марина.

— Кто приезжает? — поинтересовался Алька.

— Не суйся, когда старшие говорят, — отрезала Марина.

Алька сделал вид, будто Марины вообще нет на свете.

— Мама, кто приезжает? — снова спросил он.

— Сын дяди Юры, — ответила мама. — Твой двоюродный брат Игорь.

— Брат?

Алька знал, что у него есть разные там дяди и тётки, двоюродные братья и сестры. Но все они жили где-то далеко, и, по правде сказать, Альке было всё равно, есть они или нет. Но теперь Алька заволновался:

— Брат? А двоюродный— это всё равно настоящий?

— Ещё бы! — сказал папа.

— А он большой, этот Игорь?

Папа сказал:

— До потолка.

А мама махнула рукой:

— А-а… Он ещё мальчишка совсем…

Мальчишки не бывают до потолка. Значит, папа Альку разыгрывал. Он это любил.

А у Альки появилось сразу десять вопросов. Зачем едет Игорь? Откуда? Надолго ли? И самое главное: сколько ему лет? Конечно, он старше Альки. И это очень хорошо…

Если у вас нет старшего брата, вы знаете, как это плохо. Надо, например, смастерить из старой тачки автомобиль, а помочь никто не может. А когда Витька Капустин, длинный такой и вредный, обещает закинуть тебя на крышу, как быть? Разве что пустишь в него куском кирпича и сразу мчишься домой. А если бы старший брат был, домой мчался бы сам Витька.

Всю свою жизнь Алька мечтал о старшем брате, потому что от Марины толку всё равно никакого нет. Только придирается всё время.

Впрочем, сегодня Алька решил с Мариной не ссориться. Он хотел у неё кое-что спросить. Но когда вопросов много, их трудно задавать по порядку. И вместо того чтобы узнать, сколько лет Игорю, Алька спросил:

— Маринка, ты меня возьмёшь завтра Игоря встречать?

— Посмотрим, — сказала Марина. "Не возьмёт", — понял Алька. Она всегда говорила "посмотрим", когда хотела отвязаться.

— Ну, Марина… — Алька потянул её за рукав.

— Я сказала: посмотрим завтра, — повторила Марина. — Отстань!

— Заноза длинная, — отойдя подальше, сказал Алька. — Всем расскажу, что ты в Котьку Василевского влюбилась…

За это Альку прогнали спать. Уже из другой комнаты он услышал, как папа доказывал:

— Может быть, он ещё раньше приедет. Ночным поездом. Очень может быть.

И Алька задумался. Разве мальчишки ездят в поездах ночью?

Алька часто думал о ночных поездах. Поздно вечером, лёжа в кровати, он слушал их голоса. Синие сумерки заливали окна. Вспыхивала в них цепочка далёких заводских огней, а тень от тумбочки с цветком делалась похожей на медвежонка с воздушным шаром.

И тогда наступала тишина. Она была спокойная и прозрачная, как синяя вода в весенних, оставшихся от снега озерках. Сквозь эту тишину слышался стук часов.

И вдруг, как чуть заметная волна, возникал где-то гул далёкого-далёкого поезда. Он постепенно нарастал, и Алька знал уже, что вот-вот раздастся негромкий голос тепловоза. Будто поезд зовёт друзей, заскучав на длинном пути.

Гул колёс нарастал а потом таял вдали.

Некоторое время слышалась только перекличка маневровых паровозов на станции. Затем снова звучали вдали голоса стремительных составов.

Жизнь ночных поездов казалась Альке таинственной и беспокойной. Это была взрослая жизнь.

Алька помнил, как давно-давно он с папой возвращался домой из леса. Папа нёс маленького Альку на плечах. Уже совсем стемнело. Они сели отдохнуть на склоне высокой насыпи. Небо было тёмно-синим, а деревья тёмно-серыми. Пахло тёплой землёй и травами. Стояла тишина. Вдруг чуть-чуть вздрогнула насыпь, и Алька услышал нарастающий шум. Этот шум надвигался со страшной быстротой. Алька вскрикнул и вскочил. Папа едва успел схватить его.

— Глупыш! Это же поезд идёт.

Поезд пронёсся над ними, по гребню насыпи. Промелькнули слепящие фары паровоза, быстро пролетели тёмные силуэты вагонов с жёлтой цепочкой окон. И почти сразу шум утих, и перестала дрожать земля. И тогда Алька прошептал:

— Он… зачем так?

— Не бойся, — сказал папа. — Поезд торопится. Поезда всегда торопятся.

— Куда?

— В разные стороны. Этот идёт к самому океану.

Алька снова спросил:

— Зачем?

И правда, почему они так мчатся, спешат куда-то среди ночи?

— Ты смешной, малыш, — сказал папа. — Люди едут. У каждого свои дела. Придёт время, поедешь и ты.

Алька долго молчал.

— Я не боюсь, — сказал он наконец.

С тех пор Алька привык слушать голоса ночных поездов. Будто это ему, Альке, что-то кричали далёкие тепловозы. Но он ещё не понимал, о чём они кричат. Только всё равно ему было радостно и немного тревожно. Так бывает, когда ждёшь что-то хорошее, но не знаешь точно, случится оно или нет.

А иногда Альке вдруг казалось, что гудки звучат печально, будто поезда прощаются с городом навсегда…

В эту ночь он очень долго не спал. Вверху, за потолком, однообразно гудело пианино. Эта музыка называлась "гаммы". Играла соседка. Соседке было двадцать лет, и её звали Вера. Но Алька про себя называл её Верухой. Взрослые говорили, что Вера красивая. Может быть, она и была красивая, но Альке она не нравилась. Он не любил Веруху за то, что по вечерам она часто мешала ему. Гаммы разгоняли тишину. Комната становилась теснее, потому что не было слышно поездов…

Алька незаметно заснул. А проснулся он от голосов за дверью.

— Боже мой, громадный-то какой стал! — восклицала мама.

А папа повторял только одно слово:

— Молодец… Молодец…

Кто-то отвечал им негромко и, как показалось Альке, густым басом. Алька не мог разобрать слов. Он встал и открыл дверь.

Посреди комнаты стоял высокий парень со светлыми курчавыми волосами и кустиками мохнатых бровей. Рядом с парнем стоял потрёпанный чемодан.

"Вот тебе и мальчишка…" — подумал Алька.

Алька не очень огорчился. Он просто не мог сейчас ни огорчаться, ни радоваться как следует, потому что в нём ещё крепко сидел сон, даже глаза слипались. Но всё-таки он насупился.

— А! Вот и герой наш встал, — весело заговорил папа. — Тем лучше. Мы его переселим на раскладушку, а ты, Игорь, ложись на диван.

— Ну что вы!.. — смущённо пробасил Игорь. — Зачем беспокоить малыша…

— Не спорь, пожалуйста, — сказала мама и ушла за простынями.

А папа пошёл в кухню включить чайник.

Игорь остался посреди комнаты и глядел на щупленького мальчишку с растрёпанной после сна головой и надутыми губами.

Алька стоял на пороге, съёжившись и сунув ладони под мышки. Он был похож на аистёнка, потому что поджал одну ногу, чтобы почесать о косяк колено.

— Здравствуй, — сказал Игорь и протянул громадную ладонь.

Алька, не глядя, подал руку, сжатую в кулак.

— Сильно не жмите, — хмуро сказал он. — У меня ладонь иголками истыкана. Мы мяч из сапога шили.

— Понятно, — кивнул Игорь. Они помолчали.

Алька поднял голову. Лицо у Игоря было серьёзное и даже немного грустное. А глаза добрые.

— Вы ложитесь на диван, — сказал Алька. — Мне же охота тоже поспать на раскладушке. И не говорите, что я малыш.

— Не буду, — согласился Игорь. — Я это не потому говорил, что ты совсем маленький, а потому, что ты помоложе. Так получилось… И знаешь, не говори мне "вы". Мы ведь братья.

Следующие два дня Алька всё время был рядом с Игорем. Марина сказала, что он "ходит как пришитый".

— Не мешай Игорю, — велела мама.

— Он не мешает, — сказал Игорь. — Он поможет мне вытащить книги из чемодана. Хорошо?

Понятно, Алька сказал, что хорошо. Они расставляли на этажерке книги, и Алька рассказывал, какой здесь замечательный город.

— А за городом река есть, — сказал между прочим Алька.

— Угу, — ответил Игорь.

— Там на лодках катаются, — равнодушным голосом сообщил Алька и стал разглядывать корешок скучной серой книжки.

— Надо бы починить этажерку. Шатается, — заметил Игорь.

Алька сел на пол, обхватил колени и вздохнул.

— Послушай, — сказал он, глядя снизу вверх, — ну, поедем, а?

— Так бы и говорил, — усмехнулся Игорь. — Ладно, посмотрим.

Что такое "посмотрим", Алька хорошо знал. Поэтому у него сразу испортилось настроение.

После обеда, когда мама снова ушла в поликлинику, папа уехал на завод, а к Марине пришёл Костя Василевский, Игорь сказал:

— Туда на автобусе надо ехать?

— Куда? — удивился Алька.

— Что значит "куда"? Сам ведь говорил. На водную станцию…

Они шагали через солнечный двор, и Альке даже хотелось петь песни. Но он, конечно, не пел. Он только крикнул соседской девчонке Женьке:

— Мы пошли плавать на лодке!

…В понедельник Игорь пошёл устраиваться на работу. Он приехал, чтобы работать в редакции газеты.

— Что ты из угла в угол слоняешься? — глядя на Альку, возмущалась Марина. — То домой тебя не дозовёшься, а то…

Алька не слушал. Ему не хотелось на улицу. Алька ждал Игоря и каждую минуту смотрел на часы. Он удивлялся, как это раньше жизнь казалась хорошей и весёлой, хотя Игорь был далеко-далеко.

Игорь пришёл поздно, в восемь часов.

— Я ждал, ждал… — тихо сказал Алька. — Ты где был?

— Работа у нас така-а-я, — пропел Игорь и схватил Альку в охапку.

— Плохая работа? — спросил Алька, болтая ногами.

— Хорошая.

Когда ужинали, Игорь сказал:

— Сегодня насчёт общежития договорился. Мама, папа и Марина разом переглянулись.

— Вот придумал… — пробормотала Марина. Папа поставил стакан с чаем, снял зачем-то очки и начал стучать по столу костяшками пальцев.

— А мы думали, — сказал он наконец, — думали, что ты у нас… Не понравилось, что ли?

— Что вы! — тихо проговорил Игорь, и Алька увидел, что он даже покраснел. — Я ведь боялся, что мешать буду…

— Нечего тебе делать в общежитии, — рассудила мама. — Вот женишься, может быть, тогда и квартиру дадут. — И мама почему-то посмотрела на потолок, за которым гудели надоедливые гаммы.

Алька облегчённо передохнул.

Но всё-таки мамины слова Альку обеспокоили. Когда ложились спать, он забрался к Игорю на диван.

— Слушай… — спросил Алька. — А ты скоро женишься?

— Ну вот! — Кустики бровей у Игоря смешно полезли вверх. — Тебе это кто сказал?

— А мама… — начал Алька.

— Ну, мама… Придумают тоже. Я и не собираюсь.

Игорь вдруг обхватил Альку поперёк туловища и в один миг уложил его рядом с собой. Алька радостно взвизгнул. Игорь тоже засмеялся, но тут же лицо его сделалось серьёзным.

— Значит, не женишься? — на всякий случай переспросил Алька.

Игорь сначала ничего не ответил. А потом вдруг сказал, глядя в потолок:

— Понимаешь, брат, я и в самом деле хотел жениться.

— Ну… — прошептал Алька. — А ты говоришь…

— Да… Училась у нас на курсе хорошая девушка. Я думал, кончим учиться и поженимся И она так думала. А получилось не так…

— Разлюбила? — серьёзно сказал Алька.

— Кто знает… Меня сюда направили работать, а она не захотела. Осталась там, в областном центре. На телестудии устроилась.

— Игорь, — сказал Алька, — ты говоришь, что хорошая, а она не поехала. Это разве хорошая?

— Эх, брат, не надо философии, — вздохнул Игорь. — И знаешь… Ты об этом молчи.

— Молчу, — согласился Алька и пошёл к себе на раскладушку. Он не знал, что такое философия, но всё равно после слов Игоря ему стало грустно.

Но бывает так, что человек сразу и грустит, и радуется. И Алька радовался, что Игорь не сказал ему: "Ты ещё малыш…" Он не сказал так, а, наоборот, доверил Альке свою тайну.

Не о таких ли тайнах кричат на дальних путях ночные поезда?

У Альки было много друзей: весёлый Валерка, по прозванию Ясное Солнышко, соседская Женька, большой и добрый четвероклассник Лапа… Но Игорь был особенный друг, потому что он был старший брат. Рядом с ним Алька сам себе казался выше и сильнее.

Алька ждал Игоря по вечерам. Игорь иногда приходил поздно. Он выбрасывал из кармана на стол тяжёлый блокнот, стаскивал с себя клетчатую рубаху с закатанными рукавами и шёл умываться. Алька шёл следом.

— Где был? — обязательно спрашивал Алька.

Игорь бывал везде: на заводах, в паровозном депо, на пристанях, на стройках. Он показывал Альке газеты со своими статьями и всегда говорил:

— Ерунда, получилась. Да ещё сократили в два раза…

— Ничего не ерунда! — спорил Алька. — Вон как много написано. Ты не притворяйся.

Однажды Игорь приехал совсем ночью. Алька лежал на раскладушке и отчаянно боролся со сном. Он ни за что не хотел уснуть, пока не вернётся брат. Как только Игорь вошёл в комнату, сон сдался и уполз в тёмный угол за тумбочку.

— Где был? — привычно спросил Алька. — А я тебя ждал, ждал…

— На ТЭЦ ездил, — сказал Игорь, Сел на диван, положил голову на ладони.

— Здорово устал? — встревожился Алька.

Игорь улыбнулся:

— Устал. Ничего. Эх, Алька, и дела…

— Плохие дела?

— Хорошие. Знаешь, что такое ТЭЦ?

Алька не знал. Игорь, пока стелил постель, успел рассказать, что ТЭЦ — это громадная электростанция, которую строят недалеко от города комсомольцы. Они работают по сменам, днём и ночью, и уже сделали больше, чем надо было по плану. Поэтому там такие хорошие дела. Про это и писать интересно.

— Только мало там ещё народа, — сказал Игорь. — Рук не хватает.

— Каких рук? — удивился Алька.

— Обыкновенных. — Игорь повертел ладонями. — Ну, вот таких. Бетон привезли, а место для выгрузки не готово. Кое-как управилась. Пришлось и мне поработать.

— Твоих рук хватило? — поинтересовался Алька.

Игорь засмеялся:

— Хватило.

Он залез под одеяло, выключил на тумбочке лампу.

И вдруг Алька услышал:

— Хорошо там.

— На ТЭЦ? А почему хорошо? Строят много, да?

— Вообще хорошо. Знаешь, Алька, я ведь после школы тоже на стройке работал. Привык. А сейчас как будто дома побывал. Хочешь когда-нибудь туда съездить?

— С тобой? Ладно, — сказал Алька. — А ночью как там работают? Не видать же ничего.

— Там прожектора светят. И вообще очень много огней. Издалека тоже красиво смотреть: по всему зданию синие огни вспыхивают. Яркие-яркие…

— Откуда они?

Алька любил смотреть, как в темноте зажигаются огни, далёкие и близкие. Но ярких синих огней он ещё никогда не видел. Их сверкание похоже, наверное, на праздник.

— Это электросварка, — объяснил Игорь. — Монтажники арматуру сваривают.

Альке было не совсем понятно, только он не стал переспрашивать. Он уже видел будто наяву, как в ночном сумраке сияют ослепительные круги прожекторов, а в чёрном небе вырастает громадное здание, словно нарисованное ярко-синими вспышками…

— Я тоже пойду туда работать, — сказал Алька. — Вырасту и пойду.

— Тебе уж на другую стройку придётся идти, — возразил Игорь. — Эту скоро закончат. — Ладно, — решил тогда Алька. — Я буду строить дороги. Меня в прошлом году один начальник звал к себе, Матвей Сергеевич. Я ему рейку таскать помогал. Правда! Он дороги строит.

— Ага, — сонно сказал Игорь.

— Слушай, — позвал его Алька. — А когда строят дороги, там бывают синие огни?

Игорь молчал. Алька думал, что он уснул. Но Игорь вдруг зашевелился и ответил:

— Пожалуй, бывают.

Так прошло три недели. Было воскресенье.

— Игорь, — сказал Алька, — едем?

Игорь почему-то молчал.

— Послушай… — Алька потянул его за рукав. — Лодок на станции не останется. Надо скорее.

Игорь, глядя в окно, сказал:

— Знаешь, Алька, давай в другой раз. Я сегодня с Верой обещал поехать, с нашей соседкой. С тобой мы уже три раза ездили.

— Ага… Три раза, — повторил Алька и посмотрел на потолок.

И вспомнил, как несколько раз по вечерам Игорь не рассказывал Альке, где бывал. Он просто говорил: "Так, гулял".

— Конечно, — сказал Алька. — Раз ты с ней ещё не катался. А со мной три раза…

Он ушёл во двор, и там Женька спросила его:

— Что, не взял, да?

— У него ладонь порезанная. Грести не может, — ответил Алька.

Потом он увидел, как Игорь и Веруха вышли из подъезда. У Верухи было такое счастливое лицо, будто её пригласили лететь на Луну.

С этого дня в Алькину жизнь прокралась тревога.

Вроде бы ничего не изменилось. Игорь всё равно дружил с Алькой. Только разговаривал с ним он реже и чаще приходил домой поздно. То в кино уйдёт с Верухой, то на танцы. Наверху теперь не гудели надоедливые гаммы, не мешали Альке. И потому громче слышались гудки поездов. Но Алька старался не слушать их тревожные голоса. Он лежал и думал, как ненавидит Веруху. Он даже хотел, чтобы она попала под машину или свалилась с лестницы.

Но каждое утро Веруха спускалась с лестницы целая и невредимая, и на лице у неё была глупая улыбка.

Прошёл ещё месяц, наступил июль, и скоро Альке должно было исполниться восемь лет. Он очень ждал этого дня. Так ждал, что даже меньше стал злиться на Веруху и обижаться на Игоря. И привык засыпать до его прихода.

Но за неделю до Алькиного дня рождения Игорь пришёл домой рано, в половине шестого. Алька был в другой комнате. Он слышал, как Игорь завёл с папой тихий разговор. Они говорили долго. И вдруг Игорь крикнул:

— Уеду! К чертям!

И снова заговорили тихо-тихо. И никто не подумал, как встревожился Алька. Уедет? Куда он уедет? Но спросить Алька не решился.

Игорь рано лёг спать.

— Слушай, — сказал Алька, садясь на край кровати. — Ты же обещал взять меня на ТЭЦ. Помнишь, где синие огни?

— Нет там, Алька, никаких огней, — устало ответил Игорь. — Огни бывают от сварки, а сваривать нечего. Не хватает арматуры…

И Алька удивился. Не потому, что нет арматуры. Алька даже и не знал точно, что это за штука. Он удивился голосу Игоря. Игорь говорил тихо и немного грустно, так же, как в тот раз, когда рассказывал Альке свою невесёлую тайну. Но разве сейчас тоже была тайна?

— Дурак я, Алька, — вдруг негромко заговорил Игорь. — И чего меня понесло в этот город? Мог бы уехать на Дальний Восток.

— Зачем? — испуганно сказал Алька.

— Работать. Наши ребята там работают. Тайга, океан… Представляешь?

— Представляю, — прошептал Алька, но представил не тайгу и океан, а дождливый вечер, жёлтые огни на стрелках и блестящие, сужающиеся рельсы, которые убегают в темноту…

"Не уезжай!" — хотел крикнуть Алька, но не мог, потому что в горле у него защекотало. Тогда он встал и пошёл из комнаты. Шёл и смотрел в пол. А Игорь не окликнул его…

Ночью печально гудели поезда. Алька понимал, о чём они гудят. Поезда прощались с городом. Они увозили людей, которые вдруг решили уехать далеко-далеко. Зачем? Кто их поймёт…

Солнечное утро не радовало Альку. Он всё думал про Игоря: уедет или не уедет? Пусть бы ходил каждый вечер с Верухой в кино, пусть бы ездил с ней на лодке! Пусть! Только бы не уезжал. Алька никак не мог понять, что случилось, и от этого ему было ещё хуже.

Он сел задом наперёд на стул, прислонился головой к спинке. Хоть бы пожалел его кто-нибудь…

Альку пожалела Марина. Он совсем и не ждал, а она подошла сзади, взяла его за плечи.

— Алька, ты чего?

Он удивился. Но всё равно не поднял головы и сказал:

— Ничего… А Игорь на работу пошёл?

— На работу, — ответила Марина.

— Весь день на работе, — вздохнул Алька. — А когда приходит, молчит и молчит. Он как будто больной.

— Нет, — сказала Марина. — Он не больной. Он поссорился.

— С кем?

— Ты ещё малыш, — начала Марина. — Ничего ещё ты не…

— С кем он поссорился? — со звоном в голосе сказал Алька и дёрнул плечом.

— С Верой… Но ты не говори, что это я сказала тебе.

— Кому мне говорить…

— На строительстве ТЭЦ не хватает железа…

— Я знаю, арматуры не хватает, — сказал Алька. — Ну и что?

— Ну и то… Комсомольцы после работы субботники устраивали, чтобы помочь стройке. Потом это железо увезли на завод, где работает Верин отец. Там должны были из железа эту самую арматуру для стройки сделать. Только не сделали. Истратили железо для других заказов.

— Ну и что? — снова спросил Алька.

— А строители попросили Игоря про это написать в газету. Вот он и пишет. А Верин отец узнал.

— У-у, — протянул Алька. — Это он истратил чужое железо?

— Нет, но он про это тоже знал. И не хочет, чтобы Игорь писал.

— И Веруха не хочет?

— Она говорит: "Пиши, только мы больше не знакомы".

"Ну и хорошо", — чуть не сказал Алька. Но подумал, что Игорю, наверное, совсем даже нехорошо, и промолчал. Потом он вспомнил Верухиного отца — дядю Васю, лысого, высокого, в очках. Всегда казался таким добрым, не ругался даже, когда в него мячом залепили. Притворялся, значит. А теперь из-за этого дяди Васи может уехать Игорь! Или, вернее, из-за Верухи, потому что поссорился с ней…

Алька медленно поднялся по лестнице. Нерешительно подошёл к двери. Долго стоял и разглядывал облупившуюся краску на дверной ручке.

Алька поднялся на цыпочках и надавил кнопку звонка. Он надавил её очень осторожно, а звонок за дверью всё равно загремел оглушительно.

— Не заперто! — услышал Алька голос Верухи.

Он вошёл. Веруха стояла перед большим зеркалом. Она в одной руке держала красную коробку с пудрой, в другой — кусок ваты. Пудрила нос.

— Ты зачем? — спросила она.

— Я… так, — выдохнул Алька:

— Ну, если так… пожалуйста. — Она даже не обернулась.

Алька открыл рот, взглянул на Веруху и… ничего не сказал. Не решился. Он подошёл к пианино. Крышка была откинута, и белые клавиши блестели, как тонкие бруски сливочного масла. Алька ткнул одну клавишу. В чёрном высоком пианино сразу громко откликнулась струна. Этот звук был похож на голоса ночных поездов.

— Вера… — боясь обернуться, тихо проговорил Алька. — Ты скажи, чтобы Игорь не уезжал…

Веруха молчала. Алька повернулся и увидел, что она стоит неподвижно с поднесённой к носу пудрой.

— Вера! — испуганно сказал Алька.

— Убирайтесь вы все! — вдруг крикнула она тонким голосом и бросила на пол коробку с пудрой.

Алька выскочил в коридор.

— Ненормальная! — крикнул он сквозь слезы. — Он всё равно напишет про железо!

В комнате клубилось белое облако.

Прошло четыре дня, а Игорь не уезжал. И даже не говорил об отъезде. Алькина тревога немного улеглась. Ведь нельзя же целыми днями думать о чём-то грустном. Тогда не останется времени ни на какие хорошие дела. А дел было много. И однажды под вечер Алька пошёл к Валерке, чтобы сшить из самодельного футбольного мяча боксёрские перчатки. Но к Валерке Алька не попал, потому что встретил Лапу. Лапа приехал из лагеря коричневый от загара, и лишь волосы стали ещё белее и всё так же торчали во все стороны.

— Алька! — обрадовался Лапа. — Здравствуй! Тебе привет от Мишки Русакова. Помнишь, толстый такой? А ты куда идёшь? Я тебя тыщу лет не видел…

Потом Лапа сказал, что идёт на вокзал собирать спичечные коробки для коллекции. Пассажиры едут со всех сторон, и коробки у них с наклейками, каких в этом городе никто даже и не видел.

— Наклейки — это чепуха, — сказал Алька. — Вот старинные монеты собирать — это да.

— Конечно, — согласился Лапа. — Только мне наклейки и не нужны. Их Борька Сазонов собирает, а у него есть клетка. Громадная, как курятник. Можно целую стаю чечёток держать.

— Меняться будешь? — понял Алька.

— Меняться. На вокзал пойдёшь со мной?

Альке не велели одному ходить на вокзал. Но сейчас он рассудил, что идёт не один, а с Лапой. К тому же они так давно не виделись.

— Топаем? — спросил Лапа.

— Топаем.

До вокзала было далеко, и они пришли, когда часы показывали почти девять. Но солнце ещё светило, потому что стояли летние, долгие дни.

У входа на перрон дежурил дядька с красной повязкой.

Но Лапа знал, где в чугунной решётке забора есть дыра. Он помог пролезть Альке и пролез следом.

— Сейчас на третий путь поезд из Владивостока подойдёт, — сообщил Лапа. — Давай скорей!

Но на втором пути тоже стоял поезд. И в него всё время входили люди.

— Проскочим, — решил Лапа.

Он взял Альку за плечи, протиснулся вместе с ним к подножке, подсадил его. Алька и сам не заметил, как оказался в тамбуре.

Лапа соскочил с другой стороны на платформу.

— Прыгай! — крикнул он Альке и протянул руку.

Алька собрался прыгнуть. Но в это время какая-то тётка с корзинами, перекинутыми на полотенце через плечо, сердито блестя глазами, оттолкнула Лапу и полезла в вагон. Не мог же Алька прыгать на её корзины!

Вдруг поезд дёрнулся. Алька снова кинулся к выходу.

Но опять какой-то дядька с узлом уже на ходу вскочил на подножку. Вагон медленно поплыл вдоль платформы.

— Да прыгай же!! — заорал Лапа.

Но Алька испугался. Он в первый раз попал в поезд. А вагон пошёл быстрее. Лапа бросился следом и хотел прыгнуть на подножку, но какой-то мужчина в соломенной шляпе ухватил его за плечо и стал что-то говорить.

— Лапа-а!.. — закричал Алька и заплакал, но мужчина держал Лапу — тот не мог вырваться.

А вагон дёрнулся, побежал быстрее, стуча колёсами, и Лапу не стало видно за другими людьми.

Алька, плача, оглянулся. В тамбуре никого не было. Куда поезд идёт? Алька не знал. Может, он увезёт Альку до самого океана.

Это так испугало Альку, что он даже перестал плакать. Он машинально вытер со щёк слезы и широко открытыми глазами стал смотреть из вагона. А мимо проплывали низкие дома из кирпича, красные товарные вагоны, водонапорные башни и тополя. Верхушки тополей ещё золотились от солнца.

Алька дёрнул дверь, которая вела внутрь вагона. Ведь там же есть люди, должны же они помочь! Но дверь была тяжёлая, не поддавалась. Алька подумал о Лапе. Ему сейчас тоже плохо. Алька оглянулся. Увидел тяжёлую железную рукоятку и надпись с белой стрелкой: "Тормозить". Поезд мчался уже полным ходом, торопился к океану, а город оставался позади. Алька всхлипнул и взял железную рукоятку. Она не поворачивалась. Алька налёг животом.

И тут загремела отодвигаемая дверь.

Хорошо, что Алька вытер слезы. Это было не так уж важно, но всё-таки хорошо, потому что через секунду он услышал:

— Алька!

В тамбуре стоял Игорь.

Алька вскрикнул от радости и чуть не вывалился в открытую дверь.

— Я случайно… — заговорил он и засмеялся: — Я хотел на третий путь… Там Лапа остался. Ты за него заступишься, ладно? Мы шли собирать наклейки…

Ему было теперь не страшно. И Лапе тоже не попадёт ни от кого, потому что есть на свете Игорь.

Он заступится.

— Дурень ты! — сказал Игорь. — А если бы попал под поезд?

— Я не под поезд… — улыбался Алька. — Я же в поезд попал.

И тут он перестал улыбаться. Он понял. Ведь Игорь тоже в поезде. А поезд идёт к океану.

Алька отошёл. Прижался спиной к холодной железной стенке.

— Алька, — сказал Игорь, — ты что на меня так смотришь? Ты что, Алька?

Алька тихо спросил:

— Всё-таки уезжаешь, да?

— Куда? — Кустики бровей у Игоря поползли вверх.

— На Дальний Восток…

— Ну что ты, — ласково и серьёзно сказал Игорь. — Это же пригородный поезд.

Алька поверил сразу. И он почему-то почувствовал, что очень устал. Будто четыре часа подряд гонял тяжёлый мяч. И у него снова защекотало в горле.

— Не веришь? — говорил Игорь. — Ну, смотри, это же пригородный вагон. — Он открыл дверь. — Видишь, даже полок для лежания нет. И куда я поеду без вещей?

Алька хотел сказать, что верит, но боялся разжать зубы. Он мог бы тогда не выдержать и снова заплакать.

— Не веришь… — грустно усмехнулся Игорь и сел перед Алькой на корточки.

Вагон трясло, и у Игоря на лбу вздрагивала густая прядь волос.

— Хорошо, — сказал Игорь. — Ладно, Алька, поедем со мной. Увидишь сам. Я всё равно обещал тебя взять на ТЭЦ. А сегодня у меня там дела. Идёт?

— Идёт, — сказал Алька и прижался щекой к плечу брата.

— Мы позвоним со стройки в город, — говорил Игорь. — Мама в поликлинике дежурит? Ей и позвоним. А ночью приедем.

— Ночным поездом? — прошептал Алька.

— Ночным. Вернёмся с рабочими второй смены, которые живут в городе. А ты не уснёшь?

— Игорь, — снова прошептал Алька, — ты, значит, будешь писать? Про железо?

— Да, — сказал он.

— А… — начал Алька и замолчал. Он понял, что о Верухе спрашивать не надо.

За стеклянной дверью вагона уже начинали сгущаться сумерки. "Скоро стемнеет, — подумал Алька. — И этот поезд тоже станет ночным". Алька вспомнил свою комнату и сумерки за окном. Может быть, сквозь эти сумерки долетит в комнату гудок ночного поезда. Издалека, тихий-тихий… И услышит его только тень, похожая на медвежонка с воздушным шаром. Больше некому слушать голоса тепловозов. Алькина кровать пуста — ночной поезд несёт его на ТЭЦ. И Алька стал думать о стройке…

— Мы с тобой слазим на подъёмный кран? — спросил Алька.

— Посмотрим, — сказал Игорь.

— Ты мне там всё покажешь?

— Покажу.

— И синие огни?

Стучали колёса. Весело протрубил тепловоз.

Игорь сказал;

— И огни.

1962—1964 г.г.

Notes

Content

Владислав Крапивин
Брат, которому семь

Зелёная Грива

Алька ищет друга

Короткое счастье

Подарок

Капли скачут по асфальту (Алькин рассказ)

Обида

Плюшевый заяц

Путешествие к Белому Гиганту

Соринка

Город Весенних Птиц

Большое полосатое чудовище

Ночные поезда

Notes