Владислав Крапивин

ДАГГИ-ТИЦ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ. СМОК

Ходики

Муха любила кататься на маятнике…

Маятник был совсем легкий — жестяной кружок на спице. Но муха, видимо, и вовсе ничего не весила. На ход часов она никак не влияла. С мухой или без нее маятник отщелкивал время с одинаковой бодрой равномерностью.

Качался маятник под обшарпанными ходиками. Такие простенькие часы висели раньше в деревенских избах или небогатых комнатах городских жителей. А нынче ходики считали минуты и дни в комнате, где жил Инки.

Инки нашел ходики среди рухляди за мусорными контейнерами.

Сперва-то Инки не обратил на них внимания. Лишь краем глаза, на ходу, зацепил циферблат с лишаями ржавчины и деревянную коробочку корпуса. Потом… он задержался. Стоял слякотный апрельский день. Все вокруг было сырым — тропинка на задворках, заборы, небо. И часики, конечно. Инки вернулся. Ходики лежали, ненужные всем на свете и обреченные. Было в них похожее на то, что гнездилось в душе у Инки.

Инки принес ходики домой. Они пахли сырой жестью и плесенью. Инки оттер их, вычистил, разобрал. Выпрямил стрелки и стерженек маятника, распутал ржавую, но не порванную цепочку…

За этим делом его застала Марьяна.

— Ты почему не в школе?

— Горло болит, — наполовину правду сказал третьеклассник Инки. Горло у него болело часто, и сейчас застарелый тонзиллит снова осторожно скребся в гландах.

— Ну-ка покажи. Открой рот… Так и есть. Что за наказанье… Сейчас согрею молоко.

— И так не помру…

— Не рассуждай. Мать позвонит, что я ей скажу?

Инки пожал плечами.

Марьяна была давняя подруга матери («мы дружим с до-исторической эпохи…»). Когда мать оказывалась в отлучке (а в последние полтора года она не раз уезжала надолго и неизвестно куда), Марьяна поселялась в ее комнате — присматривать за жильем и за Инки. Марьяну такой вариант устраивал. Своей квартиры у нее не было, только «угол» в общежитии, которое «даже не общежитие, а притон для всяких дегенератов»…

Марьяна работала в салоне красоты «Орхидея». Салон отличался от простой парикмахерской только громадными зеркалами и тем, что там с посетителей драли тройную плату. Марьяна сама так говорила. Она смотрела на жизнь со скучной досадой, потому что жизнь эта ей не удалась. Видимо, так же, как Инкиной матери…

Инки, чтобы не унижаться до спора, сглотал теплое молоко и продолжил возню с часами. В механизме он разобрался быстро. Чего там разбираться-то! Всего несколько медных колесиков, которые цеплялись друг за дружку и поворачивали стрелки, когда надетая на зубчатый барабан цепочка тянула главную шестерню. А цепочку должна была тянуть гиря. Гири не было. Инки снова сходил к помойке, отыскал там мятое ведерко (синее, с цветочком), залепил скотчем дырку. Набрал на детской площадке мокрого песка. Ведерко и стало гирей.

Инки повесил ходики слева от окна — так, что они были видны над торчащими коленками, когда Инки лежал на своей узкой, как вагонная полка, тахте. Часы принялись послушно тикать, едва он толкнул маятник. И пошли, пошли (до чего хорошие, ласковые даже!). Правда, сперва они то отставали, то спешили, но Инки в течение нескольких дней регулировал ход: добавлял или убавлял в ведерке песочный балласт. И наконец ходики стали показывать часы и минуты так, будто принимали радиосигнал точного времени.

Лицевая сторона ходиков была из помятой пятнистой жести с остатками облезлого рисунка над циферблатом. Инки, как мог, выправил и очистил ее. На место прежнего рисунка приклеил картинку-липучку с лесным домиком, в котором светилось оранжевое окошко. Кто жил в домике, он пока не знал, решил, что придумает после…

Когда молчаливый Инки возился с часами, Марьяна несколько раз лезла с разговорами:

— Зачем ты притащил в дом эту заразу?

Инки наконец не выдержал:

— Сама зараза… Не вздумай их трогать.

— Бессовестный. Я в три раза тебя взрослее. А ты со мной, как с девчонкой на дворе…

— Не лезь, вот и не буду как с девчонкой…

— Как же «не лезь», когда на этом утиле миллион микробов…

Они там, в своей «Орхидее», все были помешанные на борьбе за стерильность.

— Ты их тут считала, микробов-то? — буркнул Инки.

— Вот схватишь какую-нибудь инфекцию, куда я тебя дену?

— На Хабаровскую, конечно, — сообщил Инки (на Хабаровской улице была всем известная городская больница). — Или прямо на кладбище…

— Тьфу на тебя. Чтоб ты язык прикусил…

Марьяна была рыхловатая, с пухлым лицом и в общем-то беззлобная. Инки она особенно не донимала, в дела его влезала нечасто. Кормила его, мазала зеленкой ссадины, иногда говорила (так, для порядка), чтобы садился за уроки, стирала его бельишко и порой непонятно вздыхала, поглядывая издалека (Инки чувствовал это затылком). Правда, вначале, когда поселилась в их доме впервые, Марьяна вздумала было воспитывать Инки. Он, сумрачный и усталый, вернулся после позднего бродяжничества около полуночи — с травяным сором в перепутанных темных космах и синяками на тощих икрах. Марьяна глянула сурово:

— Где болтался до такого времени? Я уж думала, пропал насовсем! Погляди на себя, бомж подзаборный, а не ребенок…

Это были скучные, стертые слова. Инки пальцами (немытыми!) брал с тарелки и отправлял в рот холодный винегрет. Марьяна уперла в бока кулаки с колечками на пухлых пальцах.

— Выбирай! Или я звоню матери и спрашиваю, что с тобой делать, или выдеру тебя сама!..

Может быть, она по правде думала, что сумеет это.

Инки придвинул белевший на кухонной клеенке валик для раскатки теста. Сказал без выражения:

— Только подойди…

— Бессовестный! Я… звоню прямо сейчас!

— Звони, звони. Все равно у нее мобильник всегда отключен.

— Ну и… тогда я расскажу про все, как только она сама позвонит!

— Вот страшно-то… А я расскажу, что у тебя ночует твой Вик.

Вик (то есть Викторин Холкин, шофер с товарной базы) был давний знакомый Марьяны. Он тоже обитал в общежитии, только в своем, для мужиков. Где им с Марьяной найти крышу на двоих? Ну и вот… Покладистый, толстогубый и белобрысый Вик относился к Инки хорошо, тот ничего против него не имел. Но сейчас Марьяна, как говорится, достала Инки…

— Свинья ты! — плаксиво завопила она. — Что ты такое врешь! Он вовсе даже… он просто засиделся до утра, потому что мы… ночью пили чай и говорили про кино. Про сериалы…

— Ага. А кровать скрипела, будто на ней три медведя…

— Как у тебя язык-то поворачивается! — Марьяна в два раза усилила плаксивость.

Инки пожалел ее.

— А я чего. Я и говорю: сидите там рядышком, спорите о всяких «Бригадах» и «Сантах-Барбарах», друг друга локтями пихаете, а кровать-то вся ржавая, бабушкина еще. Можно бы и потише…

— Бессовестный, — опять сказала Марьяна. Уже примирительно. — Руки бы помыл. Все в заразе…

Инки вытер пальцы о замызганные бриджи. Винегрета на тарелке все равно уже не было…

После этого Марьяна никогда не лезла к Инки с воспитательными беседами, а он делал вид, что не замечает ночных посещений Вика. Вик бывал все чаще. Порой казалось даже, что он живет в квартире Гусевых (это фамилия Инки и матери) больше, чем в своем шоферском общежитии. Ну и ладно. Инки от этого была даже польза. Вик добыл где-то старенький компьютер, притащил его к Марьяне, и они часто сидели вдвоем перед монитором — по уши влезали в нехитрые компьютерные игры (хитрые такой музейный агрегат «не тянул»).

Вик показал Инки, как запускать эти игры, и тот на какое-то время увлекся. Особенно нравилась ему игра «Конкистадоры». Про завоевание Южной Америки. Инки и раньше кое-что знал про такое завоевание, видел серию передач по телику и сочувствовал беднягам индейцам, которые не могли, конечно, устоять против закованных в железо испанцев… В компьютере индейцам тоже доставалось крепко, но все же игру можно было повернуть так, что иногда мексиканские и перуанские племена одерживали победу. Тем более что индейцам сочувствовал честный и храбрый адмирал (единственный хороший человек среди конкистадоров). «Альмиранте» Хосе Мария Алонсо де Кастаньеда…

Но скоро компьютерные игрушки наскучили. От экранного мерцания щипало под веками, а между левым виском и глазом начинал вздрагивать под кожей тревожный пульс. Этот кровеносный сосудик обязательно оживал, если подкрадывалась какая-нибудь хворь, ожидались неприятности или хотелось плакать. Сдерживать слезы Инки научился уже давно, а усмирять беспокойную жилку до сих пор не умел. Только прижимал к ней палец (и старался делать это незаметно)…

Потом Вик унес компьютер. Объяснил, что «машина» не его, а приятеля, который потребовал ее «взад». Марьяна огорчалась, а Инки только сказал с зевком: «Ну и фиг с ним». Он и без всякой электроники мог выстраивать в голове игры не хуже компьютерных. Если было настроение.

Правда, настроение было не всегда. Порой вместо него приходило серое равнодушие — такое, как в то утро, когда Инки нашел ходики.

Откуда она бралась, эта бесцветная скука? Инки не знал. Можно было, конечно, найти разные причины, если начать копаться. В тот раз причиной мог оказаться очередной отъезд матери. Но… Инки ведь давно привык к таким отъездам, к такой «жизни всегда». К тому, что он один. Чего тут унывать, непонятно…

Находка развеяла Инкину грусть. В нем, как и в ходиках, зашевелились, ожили бодрые шестеренки. Он теперь подолгу лежал на своей твердой койке и смотрел, как ходит туда-сюда маятник. И слушал, как щелкает в деревянном ящичке медный механизм.

Тот даже не щелкал, а выговаривал: «Дагги-тиц… дагги-тиц…» Каждое «дагги-тиц» совпадало с одним качанием маятника туда-обратно. Слово было непонятное, но… хорошее такое, будто ходики говорили его вопреки всему скучному и вредному, что было на свете.

Недаром в те вечера стали снова появляться под потолком Сим и Желька…

Давно еще, когда был второклассником, Инки натянул над постелью, под самым потолком, леску. К ней он подвешивал на скользких петельках пластмассовые самолетики. Если самолетик тянули за нитку, тот скользил по леске от окна до двери — словно появлялся из далеких краев и летел в другие далекие края…

Потом игра надоела (а самолетики рассыпались), но леска осталась. И вот однажды, когда в окно гусевской квартиры на втором этаже светил осенний фонарь, Инки подумал, что на леске могут появиться канатоходцы.

И они появились.

Это были мальчик и девочка ростом с шариковую ручку. В красных цирковых костюмах — вроде колготок и узких футболок. На мальчике, кроме того, были пышные, как у старинного пажа, шортики, а на девочке похожая на раскрытый зонтик юбочка. А еще — белые кружевные воротники, закрывающие плечи. Волосы у них были длинные, светлые, легкие, иногда они разлетались от быстрых движений.

Эти малютки-канатоходцы казались очень похожими друг на друга (скорее всего, близнецы). Если бы не различия в костюмах, Инки бы и не смог отличить их друг от дружки. Но это сперва. А скоро Инки уже понимал, что они разные по характерам. Сим вел себя смелее девочки и относился к ней со снисходительной терпеливостью. А Желька — она ласковая, чуть-чуть капризная и пугливая (но пугалась она не риска на канате, а всяких мелочей: пролетит у плеча искорка-звезда, а Желька смешно ойкает и приседает).

Почти каждый вечер Сим и Желька (эти имена придумались у Инки легко и сразу) появлялись из набрякших в углу сумерек и устраивали представление. Даже если за окном не горел фонарь, крохотные артисты были хорошо видны — словно светились сами. Они ловко бегали по тугой леске, прыгали друг через друга, кувыркались, танцевали, ухватившись за руки, словно под ними была не капроновая струна, а площадка. Взлетали друг дружке на плечи и раскидывали руки, будто ласточкины крылья…

Инки смотрел на них, не замечая времени. Ему нравились даже не столько цирковые номера ловких артистов, сколько другое — какие они, Сим и Желька. Славные и так привязанные друг к другу. Оно и понятно, раз брат и сестра.

Они были добрые. Вон как старались, чтобы Инки поменьше грустил. Столько сил тратили ради него одного!..

Хотя не всегда только ради него. Порой Инки забывал, что он в своей постели, и видел, будто капроновая леска протянута сквозь межзвездное пространство. Сим с Желькой танцевали и акробатничали и там. Но теперь упражнения крохотных канатоходцев приобретали особый — очень важный и строгий смысл. Сложный и продуманный ритм движений передавался Вселенной: звездам, галактикам — всему, что называется мирозданием. Он, этот ритм, делал порядок мирового пространства более прочным и в то же время более живым, понятным для жителей всех планет… Впрочем, Инки не мог бы объяснить это словами. Но он чувствовал: так надо… И то, что Сим и Желька выступают теперь не ради него одного, а ради всего-всего мира, ничуть не огорчало Инки. Потому что и ради него тоже. Это как бы связывало Инки со Вселенной, и от такого чувства слегка замирала душа…

Он, Инки, нравился Симу и Жельке, это не вызывало сомнений. Жаль только, что он не мог оказаться совсем рядом с ними, на леске. Там был хотя и близкий, но все же иной мир…

Потом Сим и Желька перестали появляться. Может, потому, что отправились на гастроли в иные области мирового простора. А может, потому, что вернулась из очередной поездки Инкина мать. Она приехала не одна, а с высоким лысоватым дядей по имени Дмитрий Дмитриевич («можешь звать меня дядей Митей, я теперь буду жить с вами»). Совместная жизнь оказалась недолгой. «Сволочи они, нынешние мужики», — утомленно высказывалась мать. Это Марьяне. А Инки говорила: «Кешенька, не будь таким, когда скоро вырастешь…» При этом крепко целовала его в щеку или подбородок мокрыми губами. Инки сперва каменел, потом изворачивался и шел в совмещенный санузел оттирать с лица помаду.

Имя Кешенька он не терпел. Скоро вырастать не собирался (понимал уже, что это не дает никаких преимуществ, одни лишние хлопоты). О том, что «мужики — они сволочи», он слышал неоднократно. Но были, наверно, и другие, хорошие. Недаром то и дело мать срывалась в очередную поездку (иногда в командировку от какой-нибудь работы, иногда в непонятно какой по счету отпуск), в надежде, что улыбнется же когда-нибудь счастье.

— Да не за счастьем она ездит, а просто у нее такая цыганская натура… — говорила Марьяна, снова занявши место в двухкомнатной квартирке Гусевых. Не Инки говорила, конечно, а Вику или какой-нибудь заглянувшей в гости подружке. Но Инки это слышал.

В матери и правда было немало цыганского — темные глаза и волосы, большие круглые серьги, яркие юбки и кофты. Хитроватая плавность разговоров и порывистость, с которой она иногда принималась обнимать-целовать Инки (он старался терпеть, но выдерживал не всегда). Материнская «цыганистость» в чем-то сказалась и на Инки: темный, растрепанный, худой. Любящий бродить в незнакомых местах и с непонятной целью. Только цыгане бродят табором, а он — в одиночку.

А еще — неулыбчивый. Может быть, это досталось от отца? Но какой он был, отец, Инки не ведал. И мать не могла ничего толком сказать, хотя ничего и не скрывала. «Кешенька, так получилось. В Ялте. Совершенно случайная встреча. Я была такая глупая… Даже фамилию его не знаю, а звали Сережей. Говорил, что поедем вместе к нему в Рязань, а уехал один… Все они такие…»

Вот и оказалось, что все наследство Инки по мужской линии — одно только отчество. В метрике написано: «Иннокентий Сергеевич». Ну и ладно. Инки знал, что от папаш толку никакого. У пацанов из его класса отцы были один похлеще другого: водка да ремень. После родительских собраний мальчишки боялись идти домой, а потом, перед уроками физкультуры, стеснялись раздеваться… Инки-то не боялся: дома его сроду никто не трогал пальцем. В школе, на улице бывало всякое, но это другое дело…

Ну вот, мать, очередной раз исцеловав «Кешеньку», отправлялась в новую поездку, а Инки оставался с Марьяной. И со своей свободой. Школу он прогуливал не так уж часто, но ходить туда не любил: ни радостей, ни приятелей там не было… Пришла весна, однако была она сырая и пасмурная, тоже радости никакой. Радость возникла, когда нашлись и заговорили на стене ходики.

«Дагги-тиц… Дагги-тиц…» Это веселое слово позвало из дальних краев Сима и Жельку. Они опять стали появляться у Инки, хотя и не так часто, как прежде.

А потом появилась муха. Но это случилось уже в конце лета…

Как его звали…

В тот августовский день после затяжных дождей вернулось прочное тепло. Инки снова влез в летнюю одежку — потрепанную, зато легкую — и целый день гулял по окраинам, искал улицу Строительный Вал. Не нашел, конечно, однако не очень огорчился, потому что все равно вокруг было лето, была зелень и горячее солнце. Оно снова, как в конце мая, крепко нажарило Инкину кожу. Поздно вечером он лежал поверх толстого ненужного одеяла и отдавал солнечный жар окружающему пространству. Ждал, не появятся ли Сим и Желька. Канатоходцев не было, но вдруг села на леску муха.

Инки хорошо видел ее. За окнами было еще светло, а кроме того, из прихожей светила сквозь приоткрытую дверь лампочка — Марьяна всегда забывала выключать ее. Муха в этом свете прошлась взад-вперед по леске (которая даже не вздрогнула) и притихла.

Откуда она появилась? Ясно, что не из форточки — та была открыта, но затянута марлей от комаров. Влетела с улицы через подъезд и лестничную клетку? Но ведь дверь квартиры заперта и щелок в ней нет…

Муха посидела и снова прошлась туда-обратно. Она занималась тем же, что Сим и Желька, «канатоходством», поэтому Инки ощутил к ней что-то вроде симпатии.

Муха была маленькая, серая, словно крохотный кусочек сумерек, таившихся в дальнем углу. Почти незаметная. Лишь когда попадала под лампочный свет, на крылышке ее загоралась микроскопическая искорка. Мигнет и пропадет. Муха еще раз прогулялась по леске, потом снялась и долетела до ходиков. Села на маятник. Инки напрягся, ожидая, что ходики собьют ход. Ничего, однако, не случилось. Как и раньше: «Дагги-тиц…»

«Ладно, тогда качайся», — мысленно сказал Инки. Со снисходительной усмешкой. Он лежал навзничь, согнутые колени смотрели в потолок, а локти в стороны. Потому что ладони прятались под затылком. Это была любимая Инкина поза. А раз любимая, значит, и настроение не самое плохое. С этим не самым плохим настроением Инки и смотрел на маятник и муху.

Она была ничуть не противная. Не в пример тяжелым помойным мухам, которые иногда залетали в дом, отвратительно зудели в воздухе и со шмяканьем ударялись о стекла. Скромная такая мушка…

Она покачалась под часами несколько минут, потом сделала бесшумный круг и вернулась на маятник. «Нравится, значит», — сказал ей (опять же мысленно) Инки. И представил себя на месте мухи. Будто он — невесомый, как лоскуток серого воздуха, — пристроился на краю громадного диска, который ходит в пространстве среди звезд. «Дагги-тиц, дагги-тиц…»

Возможно, муха уловила Инкино понимание. Она стартовала с маятника, полетала над мальчишкой, села ему на левую коленку. Прочная кожа колена не ощутила мушиных лапок. Но муха тихонько пошла по ноге, как с горки, к Инкиному животу, и тогда он почувствовал чуть заметное щекотанье.

Инки усмехнулся. Он был живой, и муха — живая. И ничуть не вредная. И этот контакт двух живых существ, которые не хотели друг дружке ничего плохого, показался Инки вполне понятным. Как это говорят? А! «За-ко-но-мерным»…

«Привет, — сказал он мухе. — Я Инки. А ты?»

Она замерла — наверно, обдумывала вопрос. Потом опять улетела и села на маятник. И ходики (которым эта гостья, видимо, была по душе) произнесли особенно четко: «Дагги-тиц». Словно подарили мухе имя.

«Вот и хорошо. Значит, будешь Дагги-Тиц», — согласился Инки.

Муха была, кажется, довольна. И своим именем, и маятником, на котором катайся сколько хочешь. И она качалась, качалась на нем. А у Инки стали слипаться глаза.

И он увидел Строительный Вал.

Как в его голове застряла память об этой улице, Инки не мог понять. То ли он побывал на ней в прошлом году, солнечным сентябрьским днем, когда бродил по окраине за опустелым Стекольным заводом, то ли она просто приснилась. Возможно, что приснилась. Потому что потом Инки не мог ни разу вернуться на нее, не находил. А расспрашивать он не хотел. Заранее представлял удивленные лица, на которых читалось: «Шизнутый какой-то пацан»… Ладно, пусть пока остается ненайденной. В этом даже есть свой интерес. Совсем не плохо, когда можно что-то искать…

Была улица по правде или привиделась, но Инки помнил ее со всякими подробностями. Она представляла собой широкий насыпной вал, он тянулся через низину с высохшим тростником и ольховой порослью. Наверно, когда-то здесь завалили землей сваленный узкой полосою строительный мусор. А сверху проложили дорогу из бракованных бетонных плит. Между плитами торчали дырявые лопухи и ломкий белоцвет с распушившимися головками. Казалось бы, скучная картина. Но нет же!

Дело в том, что с двух сторон от вала стояли домики. Стояли ниже насыпи, но вплотную к ней — так, что их задние стены касались откоса, а иногда и врастали в него. С бетонной дороги видны были только крыши, карнизы под кровельными скатами и узорчатые верхушки водосточных труб. Но кое-где над крышами торчали как бы дополнительные домики — этакие надстройки-будочки с хитрыми оконцами, балкончиками и флюгерами…

Инки чуял, что здесь живут добрые люди. Плохие не стали бы украшать дома такими веселыми придумками. Для украшений жители брали все, что оказывалось под руками. Из ребристых арматурных прутьев гнули узоры и фигурки забавных зверей — усатых кошек, тонких оленей, круторогих горных баранов. А еще — растопыривших перья павлинов, крылатых драконов, лебедей с изогнутыми шеями. Из кусков кровельной жести мастерили флажки, кораблики и звезды-снежинки… Все это железное разнообразие переплеталось над гребнями крыш, над вышками и печными трубами, соединяло дома изогнутыми перильцами, подымало на шестах металлических зверят и птах выше телеантенн…

Под кромкой одной из крыш Инки и прочитал белую табличку: «Ул. Строительный Вал».

Здесь, на Строительном Валу, было хорошо, хотя и пусто. Из живых существ Инки увидел только черного котенка на печной трубе. Сперва он подумал, что котенок — тоже украшение, но тот почесал за ухом и глянул зелеными глазками: не бойся, гуляй здесь…

Инки сам не понимал, почему тогда не пошел вдаль по бетонной дороге. Он не боялся, не испытывал нерешительности. Но… видимо, ему хотелось как-то по-особому подготовить себя к такому путешествию. Чтобы появилось «специальное» настроение, когда удивительное открывается не сразу, а сперва появляется ожидание удивительного. Инки решил, что вернется сюда позднее. Сводка погоды обещала на ближайшие дни солнце и тепло. Но оказалась брехливой (дело обычное). Назавтра с утра пошел дождь. А потом улицу, ведущую к Стекольному заводу, перерыли бульдозеры. Инки пошел в обход, но Строительного Вала так и не обнаружил. Ни тогда, ни зимой, ни весной… Ну, что же, бывали в жизни пакости и покрупнее, Инки умел их переживать. Тем более что надежда найти удивительную улицу его не оставляла…

А этой ночью Строительный Вал открылся ему во сне.

Была улица по-прежнему пуста, но без тревоги, с солнечными пятнами на бетоне, с тенями клочкастых облаков на шиферных и железных скатах. А на трубе по-прежнему сидел черный котенок. Вроде бы уже знакомый. Поэтому Инки проснулся с осторожной улыбкой…

И сразу вспомнил про муху!

И обрадовался. Потому что Дагги-Тиц, как и вчера, качалась на маятнике.

— Привет!

— Дагги-тиц… — сказали то ли часы, то ли муха, то ли они вместе…

— Сосед! — позвала через дверь Марьяна. — Подымайся, завтракать пора… А потом посидел бы за учебниками, через две недели в школу…

— Ага, бегом через главный базар…

— Опять на троечках поедешь…

— Тебе-то что!

— Ох и колючка ты, Сосед… — Марьяна почти всегда звала его так — Сосед. Потому что он был Инки только для себя (и еще для двух человек, но об этом позже). А обычное свое имя — Кеша, Кешка, Кешенька — он терпеть не мог с детского сада. Там однажды их группа посмотрела по телику мультфильм про придурковатого попугая Кешу, и… сами понимаете, какая после этого у пятилетнего воспитанника Гусева началась жизнь.

Он в ответ не ревел, не дрался, не жаловался. Просто закаменел и перестал отзываться на прежнее имя. Пусть уж лучше «Гусев» или даже «Гусак». Или «Ин-но-кен-тий», как принялась в отместку за его упрямство звать Гусева воспиталка Диана Ивановна (иначе — Диванна).

Он не считал свое полное имя плохим. Но оно казалось чересчур длинным и неудобным, как взрослые штаны и пиджак для пацаненка-дошкольника. Вот в дальнем будущем, когда станет Иннокентием Сергеевичем, все окажется на месте. А пока…

А пока ему хватало прозвищ. В первом классе стал он не Гусь, не Гусенок, а Морга́ла. Из-за того, что иногда дергался у глаза нервный пульс и казалось, что Гусев начинает сердито подмигивать. Он сносил прозвище терпеливо. Куда деваться-то? Такое морганье было у него с самого рожденья. Мать говорила, что это какие-то «последствия». Сперва даже показывала «Кешеньку» врачам, а потом оставила это дело. Мол, не смертельно же…

Затем появилось другое прозвище — Смок. Чуть позже его настоящего, почти никому не известного имени Инки.

А Инки — потому что появилась Полянка.

Это было во втором классе.

Там, во втором «Б», Моргалу не очень дразнили и обижали, но и не очень-то любили. И приятелей не водилось. Потому что гонять футбол он никогда не хотел, накрученного (и вообще никакого) мобильника у него не было, на физкультуре он вел себя неуклюже (хотя, казалось бы, худой и гибкий), про фильмы-страшилки и диски-игрушки ни с кем не разговаривал. Ходил всегда такой, будто вспоминал что-то. Ну и «фиг с им»… Но перед весенними каникулами пришла в класс новая девочка. На просьбу Анны Романовны «скажи нам всем, как тебя зовут» тихо сообщила: «Поля Янкина». Была она не то что некрасивая, но какая-то слишком незаметная. Бледная, рыжеватая. Одно только отличие: горстка мелких веснушек на щеке у подбородка. Словно кто-то выпалил в нее из стеклянной трубки маковыми зернышками. Но зернышки не очень бросались в глаза. А голос у новенькой был всегда негромкий. В общем, тоже «фиг с ей».

Может, поэтому несколько раз Янкина и Моргала переглянулись с некоторым интересом. Или с пониманием.

А вскоре случилось, что Димка Хрюк и Федька Бритов по прозвищу Майор вдвоем потянули на Гусева. Мол, будто бы в столовой он сел на Хрюково место и тем самым испортил Димке аппетит. А он сам, что ли, сел? Дежурная учительница посадила, потому что его, Гусева, место оказалось занято каким-то дебильным четвероклассником. Он, Гусев, так и объяснил это Хрюку и Майору, но тем ведь не объяснений хотелось, а повыпендриваться за счет не очень-то боевитого Моргалы (хотя раньше они к нему ничего не имели). Моргала это понял и после новых претензий сказал, чтобы эти двое катились… ну, понятно куда. И приготовился отмахиваться (а что делать-то?).

Происходило это в закутке у столовой, где дверь в посудомойку. Место малолюдное, едва ли кто-то в нужную минуту придет на помощь, окажется рядом. Но… оказался. Оказалась то есть. Неизвестно почему возникла здесь Янкина. Плечом отодвинула Хрюка, заслонила Гусева от Майора, сказала тихонько:

— Сильные, да? Двое на одного…

— А ты мотай отсюда, пятнистая! — тут же взвинтился Майор, а Хрюк обещающе засопел. Янкина не стала «мотать». Отодвинула Хрюка еще на шаг, а Майора легко развернула к себе спиной, хлопнула его между лопаток.

— Иди давай… Гуляйте оба.

И они… пошли. Правда, Майор, обернувшись, выговорил:

— Чокнутая какая-то…

А Хрюк добавил сквозь сопение:

— Жених и невеста… — Это было невероятно глупо и даже… несовременно как-то. В нынешние дни так не дразнится никто…

— Иди-иди, — опять сказала Янкина.

Гусев слегка удивился, что ничуть не стыдится происходящего — того, что за него заступилась девчонка. Только зашевелилась в нем пушистая благодарность и… начал вздрагивать сосудик у глаза. Янкина, не сказавши ни слова, приложила прохладный палец к этой беспокойной жилке. И та сразу успокоилась. А Гусев увидел совсем близко лицо Янкиной. Серые с чуть заметной зеленью глаза, вздернутый нос, горстку веснушек. И он… взял и потрогал мизинцем эти веснушки.

Янкина чуть-чуть улыбнулась:

— Они не стираются…

— И не надо. С ними хорошо… — сказал Моргала и опять нисколько не застеснялся.

Янкина спросила:

— Гусев, тебя как зовут?

Видимо, она никогда не слышала его настоящего имени. Он насупился, но ответил сразу:

— Ин-но-кен-тий… Только это имя какое-то…

— Какое? — Она тревожно шевельнула рыжеватыми бровками.

— Как штабель из ящиков… нагромождение… — проговорил он и стал смотреть в пол. И признался: — А «Кешку» я терпеть не могу…

Она кивнула: понимаю, мол. И взяла его за пальцы.

— А можно ведь придумать другое имя. Которое нравится…

— Какое? — выдохнул он. И тепло растеклось по всему его существу, от волос на затылке до ногтей на ногах.

— Например… Инка. Сокращенно от Иннокентий, только без нагроможденья…

«А ведь правда!» — подумалось ему. Звучало совсем не плохо. И напомнило передачу про завоевание Америки: там были храбрые индейцы-инки…

Но тут же Гусев насупился:

— Дразниться будут. Скажут: девчоночье имя. Будто от Инны…

— Вовсе не девчоночье. Бывают у мальчиков и девочек одинаковые имена: Шура, Женя, Валя…

— Да знаю я… Только это ведь не вдолбишь Хрюку и Майору…

— А тогда знаешь что? Можно… Инки. Будет немного по-иностранному. Как Джонни или Томми…

Он ощутил, как новое имя сразу приклеивается к нему. Вернее, даже впитывается в него, будто сок в пересохший стебель.

— Ладно… — выдохнул Инки. — Ты так меня и зови. Хорошо? Только… другим не говори пока…

Она опять понятливо кивнула.

Инки, ощущая свои пальцы в ее пальцах, прошептал:

— А тебя… Янкина… как звать? — Имя ее он тоже не помнил, в классе окликали друг друга по фамилиям или прозвищам.

— Полина… то есть Поля…

«Поля Янкина…» — отозвалось в Инки и сложилось в одно слово. Он сразу сказал. Храбро:

— Ты будешь Полянка. Я Инки, а ты Полянка. Друг для друга…

Раньше никогда он ни с кем не говорил с такой доверчивостью. А тут получилось само собой. Без смущенья, только с ласковыми мурашками в ладонях…

И она сказала:

— Хорошо… — Серьезно так сказала, и почудилось Инки, что ее веснушки засветились…

С той поры они вместе ходили из школы домой. А в школе тоже — вместе на переменах, вместе в столовой, рядышком в строю на физкультуре (тем более что рост одинаковый). И окликали друг дружку новыми именами. Не только один на один, а бывало, что и при всех. Никто не обращал на это внимания. Вообще никому не было дела до этой дружбы, у каждого хватало своих забот… Лишь учительница Анна Романовна внимание обратила. И, видать, решила использовать для общей пользы.

В самом деле, она, Анна Романовна, должна была всех поголовно вовлекать в общественную жизнь класса, даже таких неактивных, как Янкина и Гусев. А то они всё как-то в сторонке. Во всяких викторинах и утренниках участвовать не хотят, с ребятами общаются мало, только друг с дружкой. А ведь учитель обязан прививать всем своим воспитанникам коллективные навыки.

И вот однажды Анна Романовна задержала Гусева и Янкину после уроков.

— Есть у меня для вас, дорогие мои, предложение. Скоро в честь конца учебного года будет литературный утренник младших классов. Каждый класс готовит свои номера. Я хочу, чтобы вы подготовили маленькую сценку. По басне Крылова «Стрекоза и муравей». По-моему, вы подходящая пара…

Полянка порозовела. А Инки моментально ужаснулся. Быть «артистом», изображать там кого-то на глазах у множества зрителей (наверняка ехидных и зловредных, вроде Хрюка и Майора!) — легче провалиться на месте.

— Еще чего! — сразу выпалил он.

— Ох, Гусев, ну почему ты такой колючка… Ведь можно же хотя бы изредка постараться ради общего дела. Ради коллектива… К тому же я замечала, что у тебя явные артистические задатки.

Это она врала на полную катушку и понимала, что врет. И видела, что Гусев это понимает. Поэтому даже смутилась слегка. Взглянула на Янкину.

— Посмотри, Поле хочется поучаствовать в спектакле. Не правда ли?

Та розовела. Уже потом Инки сообразил, что, видимо, в каждой девчонке, даже нескладной и кривозубой, живет желание стать актрисой. Но он жуть и стыд от предстоящего своего актерства победить не мог. К тому же Инки вспомнил мертвую стрекозу, которую осенью видел среди припорошенной снежной крупою травы — скрюченную, с поломанными крыльями. И чтобы обрубить концы (Аннушка сейчас наорет и прогонит), он четко выговорил:

— Не буду я этим муравьем. Он сволочь.

— Гусев! Что за слова!.. Совсем распустились… Зачем ты так?

— А разве нет? — убежденно сказал Инки. — Она пришла, чтоб от смерти спастись, а он… Жратвы пожалел… — И вдруг представил Полянку, скрюченную на досках школьной сцены — с беззащитно голыми плечами и руками, в истерзанной балетной юбочке, с исковерканными крыльями из проволоки и целлофана (сосудик у глаза дернулся). Полянка обеспокоенно качнулась к нему.

Анна Романовна оказалась терпеливее, чем надеялся Инки. Ради педагогики решила, видимо, что можно потребовать у великого баснописца уступки. «В конце концов, у него не убудет», — потом говорила она.

— Гусев, послушай меня (и больше не выражайся, как в хулиганском обществе). Возможно, ты прав… Признаться, мне и самой было жаль стрекозу, когда учили эту басню в школе… Давайте придумаем другой конец!

— Какой? — быстро спросила Полянка.

— Иной. Совершенно противоположный! Это будет очень даже оригинально и удивит зрителей. В наши дни им не помешает порция доброты…

Инки посмотрел на Полянку. Полянка посмотрела на Инки (словно собиралась прижать палец к его пульсу у глаза). И он понял, что деваться некуда. Упираться дальше — это все равно что предать Полянку. И… ту мертвую стрекозу в траве (которая, наверно, сильно мучилась от холода в последние минуты)…

Смок

Чтобы маленькая пьеса про муравья и стрекозу получилась «яркой и выразительной», Анна Романовна призвала на помощь знакомого десятиклассника Эдика Звонарева. «Он занимается в театральной студии и понимает толк в режиссуре».

Эдик отнесся к делу серьезно. После занятий приводил Инки и Полянку к себе домой и «накачивал» там артистическим мастерством. Полянка на таких репетициях ничуть не стеснялась и делала все как надо. А Инки сперва костенел от стыда, двигался, как робот, забывал самые коротенькие фразы. И отчаянно мечтал, чтобы скорее все кончилось.

Один раз он увидел, как у остролицего лохматого Эдика от злости и отчаянья пожелтели коричневые глаза и сжались кулаки. «Щас вдарит по шее», — почти с облегчением подумал Инки.

Эдик не вдарил. Он обмяк, сел по-турецки на ковер и, глядя снизу вверх на Инки, тонко завопил:

— Ну, пойми же, наконец, что ты сейчас не второклассник Гусев! Вот ни настолечко!

— А кто? — обалдело сказал Инки.

— Ты муравей! Из травяной чащи! И главная твоя забота — как быть с бестолковой стрекозой. И больше никакая! Об этом думай! Тогда все получится!

— Да, Инки, постарайся, — попросила его Полянка. И потянулась мизинцем к уголку его глаза.

— Да, Инки, попробуй, — вдруг жалобно повторил и Эдик.

Он раньше слышал, конечно, как Янкина говорит Гусеву «Инки», но сам никогда так его не называл. А тут вдруг…

Инки сердито втянул носом воздух. И стал «пробовать».

Едва ли он всерьез обрел актерское уменье, но ведь многого и не требовалось. Постоять, посмотреть на бестолковую (но красивую) стрекозу, укоризненно и с жалостью, покачать головой — черным картонным шаром с загнутыми усами-антеннами и прорезью для лица. И продекламировать:

Ты все пела?

Ты все пела!

А работать не хотела.

Как зимою будешь жить?

Как теперь с тобою быть?

Ты, конечно, виновата,

Но куда тебя девать-то?…

Ладно, заходи скорей!

После этого стрекоза Полянка вспорхнет и радостно бросится к нему:

Ой, спасибо, муравей!

Она даже повиснет на одну секунду у него на шее и подрыгает ногами в зеленых колготках и серебристых туфельках.

На репетициях у Инки при этом каждый раз останавливалось дыхание и он замирал. Но не окостенело, а радостно…

И он почти приучил себя не стесняться.

И на утреннике без боязни вышел на сцену («Я ведь не Гусев и даже не Инки, я муравей, житель травы!»).

Сначала все шло как надо. Инки говорил нужные слова и двигался, как положено степенному деловитому насекомому. Но… после фразы «ты, конечно, виновата» он понял, что забыл все дальнейшие слова. Как отрезало!

Паника накрыла Инки тугой волной. Не продохнуть. А спрятанный у глаза сосудик заколотился, будто пойманный за крылышко кузнечик. Чтобы прижать его, Инки поднял руку, но палец ткнулся в твердость искусственной головы. Инки так и обмер — с оттопыренным локтем и пальцем, приткнутым к черной выпуклости лакированного картона. Наверно, сквозь круглый лицевой вырез все видели беспомощно открытый Инкин рот… А время тянулось, будто жвачка… Наконец кто-то внутри у Инки ткнул его кулаком под дых. И вздрогнувший Инки торопливо, деревянно договорил оставшиеся строчки.

Полянка вскрикнула радостно и тонко:

Ой, спасибо, муравей!

И, как полагается, повисла на Инкиной шее. В зале хлопали. Едва ли актерским талантам Гусева и Янкиной (какие там таланты!). Скорее — неожиданному финалу всем известной басни. Наверно, радовались, что зеленая стрекоза с хрустящими целлофановыми крыльями не погибнет среди инея и мерзлой травы. Радовался этому и слегка очухавшийся Инки. Полянка держала его за взмокшие пальцы, и они вдвоем кланялись шумному залу. Инки, впрочем, не кланялся, а просто мотал картонной головой, стараясь, чтобы круглая «зрительная» дыра в ней не съезжала в сторону. И хотел, чтобы все скорей кончилось…

Когда переодевались за кулисами, режиссер Эдик похлопал Инки по плечу.

— Ну, дружище, ты превзошел себя! Так изобразил муравьиные размышления! Философское молчание, палец у виска. «Быть или не быть…»! Прямо Смоктуновский!

— Кто? — подозрительно переспросил Инки. Он в этот момент повторно переживал жуть своей забывчивости, и во всем ему чудилась насмешка.

— Смоктуновский, — повторил Эдик. — Твой тезка. Ты Иннокентий, и он тоже… Не слыхал про такого артиста? До сих пор знаменитый, хотя давно уже умер…

Инки помотал головой. Он вообще ни про каких артистов не слыхал. Разве что про Аллу Пугачеву — потому что она чересчур громко орала свои песни, а Марьяна при ее выступлениях пускала телик на полную мощь: «Я обожаю! Вот это женщина…» Но Смоктуновский был явно не женщина и к тому же Иннокентий. И что-то похожее на интерес шевельнулось у Инки. Он буркнул с неуклюжей усмешкой:

— Тоже муравьев играл, что ли?

— Он много кого играл. И прежде всего Гамлета в великом фильме Козинцева… Да ты ведь небось не слыхал о Гамлете?

Инки когда-то что-то слыхал, краем уха. Вроде бы этот парень где-то вещал известные слова: «Быть или не быть?» Но где и зачем, Инки не помнил. Поэтому только шевельнул плечом.

— Кстати, завтра вечером этот фильм будет по каналу «Культура», — сообщил Эдик. — Две серии. Советую глянуть. Едва ли проникнешь во всю глубину, но, может, что-то и отложится в твоей еще не замутненной душе…

Инки на эти слова (тем более что сказанные с подначкой) особого внимания не обратил. Но вспомнил их на следующий день, когда Марьяна голосила по мобильнику какой-то подружке:

— Нет, лапонька, мы с Виком сегодня никуда не пойдем! Будет продолжение сериала «Невеста из Рио-Гранде», я так мечтала его увидеть…

— Зря мечтала, — сумрачно встрял Инки, чтобы сразу утвердить свои позиции. — Сегодня я буду смотреть свое кино.

Конечно, были большие вопли. Особенно когда Марьяна узнала, какое кино интересует Инки.

— Да что ты там поймешь! Это фильм для всяких… у которых крыша сдвинута!

— А я такой и есть.

— А если такой, то сиди и лучше книжку читай. А то одни тройки в табеле! А к экрану нечего соваться на ночь глядя!

В ответ на это Инки сказал «фиг тебе» и в восемь вечера, заранее, прочно уселся в кухне перед телевизором. Мол, попробуй оттащи. Марьяна и не вздумала пробовать — себе дороже. В отместку она не стала готовить ужин (на что Инки было наплевать — молока из холодильника и половинки батона ему вполне хватит; а кроме того, он умел готовить глазунью с ливерной колбасой и луком). Вместе с Виком Марьяна гордо отправилась смотреть дурацкую «Невесту» к каким-то знакомым. «А что нам делать? Это же не наша квартира, не наш телевизор…»

Инки дождался начала фильма (старого, черно-белого), увидел на экране чадящие факелы и услышал сумрачную музыку…

Эдик оказался прав: второклассник Гусев не проник «во всю глубину». То есть далеко не все понял, что и как там в этом длинном двухсерийном кино. И знаменитое «Быть или не быть» прослушал равнодушно. Однако не отрывался до конца. И кое в чем разобрался. Прежде всего в том, что Гамлет просто задыхался от одиночества. Правда, был у него там один друг, но какой-то вареный, беспомощный. Только и сумел, что слегка утешить перед смертью… А больше всего оказался для Инки понятен поединок в конце фильма. Совсем не похожий на бои киношных мушкетеров и пиратов. Те бои тоже нравились Инки, но здесь было совсем другое. Не просто драка на шпагах, а… вот это действительно «быть или не быть»! Словно судьба самого Инки зависела от исхода. Или даже судьба всего белого света. И белый свет оказался спасен (Инки тоже!), потому что Гамлет защитил их собою. Это Инки не смог бы объяснить связно, однако ощущал душой (и вот удивительно — сосудик у глаза ни разу не вздрогнул, хотя набухли под ресницами капли)…

Марьяна и Вик долго не возвращались, фильм кончился, Инки взял длинную линейку и, словно гибким клинком, начал рассекать в воздухе обступившее зло. Он изгибался, распластывал себя в длинных выпадах, защищался от ударов, делал круговые отмашки, рубил невидимые (и в то же время черные) щупальца. Да, зло ему виделось не людьми, а сплетением колючих стеблей и ядовитых лиан. Он изрубил их и упал на тахту. И уснул, не выпустив меча…

Потом фильм в Инкиной памяти потускнел, приглох, но не забылся полностью. Иногда Инки снова сражался со злыми силами. Не с людьми, а с обступившими черными джунглями, которые надо было искрошить на кусочки. Ощущение своей гибкости, силы и ловкости всегда приносило радость, хотя и выматывался Инки немало. Сражался так он всегда только в одиночестве — или когда не было никого дома, или где-нибудь на задворках, в сухом репейнике и бурьяне.

Иногда Инки казалось, что он защищает обессилевшую, застрявшую в зарослях стрекозу…

А где она была теперь, эта Стрекоза?

В первые дни каникул Полянку отправили в какой-то летний лагерь, она обещала, что вернется через месяц, а пропала насовсем. Инки приходил к ней домой, а соседи там сказали, что все семейство Янкиных неожиданно куда-то переехало. «Нам откуль знать, в какие края? Они не докладывали. Дело известное, папаша военный, снялись в одночасье, сказали, что дочку заберут прямо из лагеря…»

Вот и все, не стало Полянки. «Может, напишет? — думал иногда Инки. И сам же говорил себе: — А куда? Она же и дома-то у меня не была ни разу, адреса не знает…»

Иногда воображал, как пробивается к Стрекозе через джунгли и она прыгает навстречу, повисает на шее (голые руки — будто прутики), но потом запретил себе это…

А в начале третьего класса случился какой-то открытый урок, на который пришли худые и толстые тетеньки, которые при Анне Романовне (она заметно обмирала) сладкими голосами задавали ученикам вопросы. Всякие. В том числе про любимые фильмы и «каких вы, дети, знаете артистов?» Один раз наманикюренный палец обратился и к Гусеву: «А ты, мальчик?» Тому бы буркнуть: «Не знаю я никого…» (что было бы всем понятно и привычно), а его вдруг словно задела коротким взмахом сумрачная музыка старого кино. Инки встал и, глядя в блестящие очки дамы из комиссии, отчетливо произнес:

— Иннокентий Смоктуновский.

— О-о-о… какие ваши дети интеллектуалы, — пропела дама.

Анна Романовна расцвела:

— Да! Это Кеша Гусев! Он в прошлом году замечательно играл в постановке по басне Крылова…

Инки сел и стал смотреть в окно…

…Так и прилипло к нему это прозвище. Никто, конечно, не мог даже выговорить полную фамилию Смоктуновский, сократили до первого слога. И стал он Смок. Ну и ладно. Лучше, чем Моргала.

Зимой Инки заметил на полке в школьной библиотеке книжку «Смок Белью». Американского писателя Джека Лондона. Взял почитать. До этого он читал книжки через пень-колоду, а после «Смока» начал брать их в библиотеке постоянно. Оказалось, это не хуже телевизора. Смотри, Марьяна, свои сериалы теперь хоть до посинения. И та смотрела (а мать снова была в отъезде).

Прозвищем своим Инки не то чтобы гордился, но принимал его как должное. Звали его так и ребята в классе, и знакомые пацаны на улице, даже старшеклассники. И те, кто к нему относился нормально, и те, кто его бил…

Били не часто, но и не редко. За то, что не хотел отдавать деньги (а где их было взять?), и за то, что «шибко упёртый». Чаще всего этим занимался шестиклассник Расковалов по кличке Бригада со своими дружками. Ну, ладно, доставалось от них не слишком сильно, «средне», Инки иногда отмахивался даже, но недолго, для порядка. Проще было съежиться, получить свое и быть отпущенным под советы «в другой раз не возникать, а то сделаем из тебя жижу»… В общем-то, дело было привычное, в ряду других противных, но неизбежных событий: контрольных по математике, дополнительных занятий после уроков, ругачек с Марьяной, хождения на рынок за картошкой, письменных домашних заданий (если не сделаешь, Аннушка совсем задолбает), прививок в медицинском кабинете и энергичных объятий-поцелуев матери, когда та очередной раз появлялась из отпусков-командировок…

Ну, вот так он, третьеклассник Гусев (Инки — для себя и Смок — для других), прожил до весны. До той поры, когда появились ходики со своим уверенным и спокойным «дагги-тиц», с картиночным домиком, который Инки наклеил над циферблатом (он решил наконец, что именно в этом домике будут жить Сим и Желька).

А в конце лета — вот! Муха Дагги-Тиц.

…Утром заглянула в комнату Марьяна (вставай, мол, Сосед, завтракать пора. «Ох и колючка ты, Сосед»). И наконец увидела муху. Та снова перелетела с маятника на леску.

— Ну вот! Начинается осень! Сейчас я эту заразу… — Она ухватила со спинки стула Инкины штаны, замахнулась ими.

— Не смей! — взвизгнул Инки, взметнулся над постелью.

— Ты чего?

— Ничего! Не вздумай трогать муху! Она… моя…

— Сам, что ли, пришибешь? — с пониманием сказала Марьяна.

— Я тебя… пришибу, если ее тронешь!

Он выхватил у Марьяны перемазанные бриджи, запрыгал, проталкивая в штанины покрытые облупленным загаром икры…

— Ненормальный! Новый бзик, да? Точно матери позвоню. Про всё…

— Звони хоть президенту. А муху не тронь!

— Да зачем тебе эта дрянь? Объясни хотя бы!

— Сама ты… Не твое дело… — И наконец придумал, как объяснить: — У космонавтов на станции такая же муха была, я видел по телику. Они ее звали Настя…

— Ну, так у них она для опытов была! А тебе-то для чего? Одни микробы…

— Не вздумай трогать! Если она куда-то девается, ты будешь виновата! — В Инкином голосе зазвучало такое, когда лучше не спорить, Марьяна это знала. Плюнула и пошла к себе. Там стала объяснять про все Вику, который только что проснулся. Вик отзывался покладисто:

— Ну и оставь их. Что поделаешь, если он такой пацан, муху не обидит.

— Муху-то не обидит, а к людям как волчонок…

— Не трогай его, вот и не будет как волчонок…

— Да провались он со своей мухой… Будто любимую животную завел.

Инки смотрел в закрывшуюся дверь. «Сама ты… „животная“…» Не мог ведь он сказать: «Не трогай Дагги-Тиц, потому что у меня, кроме нее, никого нет»…

Марьяна больше не пыталась поднять руку на Дагги-Тиц (попробовала бы только!). А та появлялась в комнате каждый день. Каждый раз — неизвестно откуда. Чаще всего вечером. И садилась на маятник. Или на леску. А иногда — на Инкино колено или на руку — гуляла по ней от локтя до запястья. Погуляет — и снова к ходикам. Видать, она подружилась не только с мальчишкой, но и с часами…

Инки поставил на подоконник посудинку с едой для мухи — пивную пробку с молоком. И молоко регулярно менял. Муха иногда садилась на краешек пробки — питалась. А потом опять качалась на маятнике или гуляла по леске…

Однажды муха не появилась — ни вечером, ни на следующее утро, и, конечно, Инки заподозрил Марьяну:

— Это ты ее прогнала? Или пришибла!

Марьяна искренне завопила, что она не сумасшедшая и не самоубийца, чтобы связываться со свихнувшимся мальчишкой и его заразой. Потом беды не оберешься!

— Небось сама околела где-нибудь! Или воробей склевал…

Инки и сам понимал: мушиная жизнь полна риска. Мало ли что может случиться с такой крохой. А Марьяна — это было видно — и в самом деле ни при чем. Но все равно Инки смотрел на нее косо.

К счастью, назавтра Дагги-Тиц появилась как ни в чем не бывало. И с той поры навещала Инки каждый день. А потом и вообще поселилась у него в комнате, исчезала лишь ненадолго.

Наверно, понимала, что скоро лету конец и зимовать лучше под крышей. И, кажется, ей было хорошо с Инки, так же, как ему с ней…

Он лежал вечером, смотрел, как Дагги-Тиц качается под ходиками, и думал о чем-нибудь спокойном. Например, о семенах белоцвета, которые плавают в теплом воздухе августа. Или об улице Строительный Вал с черным котенком на трубе (впрочем, котенок, наверно, уже вырос, но и взрослый кот на трубе — тоже хорошо…).

Потом пришел неизбежный сентябрь. Марьяна погладила Инки белую рубашку, вытащила из шкафа и почистила его прошлогодние (вполне еще приличные) джинсы и посоветовала:

— Старайся в этом году, Сосед… — И даже погладила по плечу. Инки дернул плечом и отправился в четвертый класс.

Оказалось, что Анны Романовны в школе уже нет, уехала куда-то. Вместо нее была теперь Таисия Леонидовна — с лицом, похожим на нос ледокола, и с таким же характером. Она сразу принялась наводить порядок. Формы в этой школе не было, но Таисия заявила:

— Чтобы все были в однотонных рубашках и чтобы никаких джинсов!

На следующий день она воткнулась глазами в «нарушителя» Гусева:

— Я, кажется, вчера сказала: «Никаких джинсов!»

— А в чем ходить, если других штанов нету?

— Пусть родители купят! Это их проблемы, а не мои!

— А где они, родители-то? — сказал Инки. С Анной Романовной было проще, та знала про жизнь ученика Гусева.

— Что значит «где»? Ты меня спрашиваешь? Тебе лучше знать… А с кем ты живешь?

— С соседкой, — слегка злорадно сообщил Инки.

Таисия не дрогнула. Может, не поверила.

— Вот и скажи соседке, что в джинсах я тебя больше не пущу.

— В трусах, что ли, ходить?

— Хоть без трусов! А такого наряда чтобы я больше не видела!

Инки пожал плечами и стал надевать старые летние штаны со всякими хлястиками и подвесками у колен (наполовину оборванными). Таисия смотрела сцепив зубы, но принципиально молчала. Пока стояло тепло, можно было терпеть. Но во второй неделе сентября сразу навалился холод, с дождем и даже со снежной крупой. Утром Инки остался в постели и заявил, что на уроки не пойдет.

— Больно надо чахотку наживать…

Муха на маятнике одобрительно молчала. Ходики (тоже одобрительно) соглашались: «Дагги-тиц, дагги-тиц…»

Марьяна запричитала:

— Почему ты раньше-то молчал? Всегда строишь из себя непонятно кого…

Созвонилась с матерью, договорилась о деньгах, потащила Инки в магазин «Леопольд». Купили синий костюм с брюками и пиджаком. Ладный такой, Инки он понравился. Тот даже поулыбался и сказал Марьяне спасибо.

Но красивым и новым костюм оставался всего три дня. На четвертый брюки пострадали в драке.

Впрочем, это и не драка была даже, а просто битье…

Каменный осколок

Инки жил на краю большого Краснореченска, в поселке Столбы. Краснореченск — он многолюдный, просторный и в центре даже красивый, но Инки там бывал редко. А Столбы — место тихое, с густыми рябинами вдоль заборов, с улицами, лежащими между Афонинским озером и пустырями, за которыми темнел корпус заброшенной Сетевязальной фабрики. На улицах было зелено, только на той, где стоял Инкин дом — на Новорыночной, — почему-то повырубали большие деревья, и теперь там часто гулял пыльный ветер.

Дом был двухэтажный, давней постройки, с облезлой штукатуркой. Позади дома — тесный, всегда завешанный бельем двор. Белье сушилось спокойно — мальчишек, которые любят гонять мяч и попадать им в сырые простыни и подштанники, в этом дворе не водилось.

В середине дома строители проделали широкую арку — проезд со двора на улицу. Инки эту арку не любил. Из нее, как только подойдешь, выплескивался навстречу недобрый ветер. Это в любое время, если даже везде стояло безветрие. Летом он — душный, пахнущий бензином. Зимой — кусающий за щеки, сочащийся под ворот и за пазуху. Весной и осенью — противный, как мокрая крыса, которая лезет за шиворот (с Инки такого не случалось, но крысу он представлял отчетливо). Каждый раз толчок воздуха напоминал Инки: надо ждать неприятностей. Поэтому Инки старался уходить со двора не через арку, а через дыру в заборе за сараями. Однако нынче он опаздывал на уроки, а от арки до школы — самая короткая дорога.

На этот раз сырой, с моросью, ветер пообещал: «Сегодня, Смок, хорошего не жди…» И не обманул. Подходя к школьной бетонной решетке с калиткой, Инки понял, что сейчас его будут бить.

Понимание это было привычным, как боль от старой болячки. Не страшное даже, а нудное до отвращения.

Шагах в пяти от калитки он увидел трех семиклассников. Они стояли у старого телеграфного столба без проводов. (Таких столбов было почему-то много в окрестностях — может, потому у поселка и название такое; деревья вот зачем-то спилили, а столбы торчат и торчат.)

Семиклассники были «те самые» — Бригада и его дружки — Ящик и Чебак. Известные как «трясуны» (те, кто денежки трясет с младших пацанов) и «ва-аще крутые». По правде, «крутыми» они не были. Настоящие «крутые», те, кто в десятом и одиннадцатом, к маленьким не вязались, у них — свои серьезные дела и сложные отношения. А такие вот, вроде Бригады, то и дело «качали доход» с тех, кто поменьше. С ними в общем-то и не спорили — легче откупиться.

Но Инки откупаться было нечем. Да и противно…

Ну и нынче как всегда.

— Смок, притормози, — сказал Ящик. И приятельски улыбнулся толстыми губами, желтыми зубами.

Инки хотел проскользнуть, но, конечно, не удалось. Чебак ухватил его за пиджак.

— Стой, когда велят. Непонятливый, да? — Рыбьи глазки у него стали веселыми. Ожидалось хотя и пустяковое, но все же развлечение.

— Чё надо… — безнадежно сказал Инки.

— Пятачок найдется? — ласково спросил Бригада. Он был гладко причесанный, аккуратный такой. Глянешь со стороны — прямо образцовый ученик, радость педагогов. Только модные джинсы его нарушали школьные правила. Но для Бригады эти правила разве указ?

Инки сказал, что пятачка (то есть пятирублевой денежки) у него нет. Дома не дают, а сам он их не делает.

— А ну-ка поглядим… — Бригада умело зашарил в карманах нового Инкиного костюма (а Ящик и Чебак держали Инки за локти и плечи). Спорить и трепыхаться в таких случаях не полагалось, но Инки не выдержал, дернулся, пихнул Чебака коленом. Понимал, что себе дороже, но каждый раз не мог удержаться.

— Уй ты кака-ая! — радостно провыл Чебак всем известную фразу. И дал Инки по загривку. А Бригада умело (видать, папа тренировал) ухватил его за воротник, ударил кроссовкой под коленки и уронил носом в жухлую траву у столба. Теперь оставалось полежать так с полминуты, подождать, когда пнут раз-другой и уйдут. Долго это тянуться не могло: все-таки школа рядом, идут мимо не только ученики, но и учителя. Да и старшеклассники могли вмешаться, проявить на ходу мимолетное благородство…

Никто не вмешался, но и Бригада с дружками задерживаться не стали. Дали ногой под ребра и ниже поясницы, потом еще между лопаток, запнули в канаву сумку и пошли. Наверно, сразу забыли про Смока. Он поднялся, сплюнул прилипшие к губам травинки, сходил за сумкой. Брюки были измазаны и порваны в двух местах. Ну, там, где по шву, — это пустяк. А внизу на левой штанине был вырван треугольный клочок.

— П-паразиты, блин… — выдохнул Инки и чуть не заплакал. Но не заплакал, только потрогал висок у глаза… Снял пиджак и носовым платком (Марьяна положила в карман) стал отчищать след бригадирской кроссовки.

— Смок, ты скажи про это про все Таисии Леонидовне, — услыхал он сочувственный голосок. Рядом стояла лопоухая и тонконогая Катька Рубашкина. Ничего девчонка, добрая такая, всегда всех жалела. Выходит, она видела, как досталось Гусеву. Инки ответил ей не сердито, хотя и скучным голосом:

— Толку-то…

Он вовсе не стыдился стать ябедой. Это, говорят, лишь в давние времена в школах было ребячье правило: жаловаться учителям ни на кого нельзя — все будут презирать. Но раньше и другое правило было: не нападать на тех, кто слабее, и целой шоблой на одного, Инки читал про это. А сейчас и нападают, и жалуются, если выгодно…

— Давай помогу почистить, — сказала Рубашкина.

— Да ладно, я уже… — И натянул пиджак.

На первом уроке Таисия вызвала Гусева к доске, решать пример. Инки хотя и попыхтел, но решил. Только в одном месте забыл поставить скобку. И получил трояк. Было все равно, однако Инки все же сказал:

— Из-за какой-то несчастной скобки…

— Да, и за то, что столько времени копался. Кстати, почему ты в таком виде? Будто по свалке лазил.

— На него Бригада с дружками напал, — подала голос Рубашкина.

— Какая бригада? Где это у нас нападают бригадами?

— Расковалов из седьмого «А», — объяснила Аглая Мотова, Катькина соседка. — Они часто пристают к тем, кто им не нравится.

— А не надо вести себя так, чтобы не нравиться, — заявила Таисия. — Умейте поддерживать контактный стиль отношений и проявлять терпимость друг к другу. На меня вот, когда я иду, почему-то никто не нападает…

«Ненормальная», — подумал Инки. Нет, не подумал, а, кажется, это вырвалось у него вслух. Потому что Таисия взвилась:

— Что-о-о?! Выходит, я идиотка?!

Пришлось извернуться:

— Я не про вас, а про Мотову. Чего лезет не в свое дело? Бригада ей напинает…

В классе захихикали.

— Марш на место, — велела Таисия со стоном (что за кретинами, мол, наградила меня судьба). — А этот самый… Расковалов… если кого-то еще напинает, пойдет к директору…

Захихикали сильнее. Все, даже первоклассники, знали, что муж директорши Фаины Юрьевны владел в Столбах двумя продуктовыми магазинами, влип весной в историю с просроченным товаром и обысками и теперь боялся милиции пуще пожара и СПИДа. И Фаина вместе с ним. Они даже мимо постовых проходили со сладкими улыбками. А отец Бригады был в Столбах большой милицейский чин…

Вечером, вернувшись из своей «Орхидеи», Марьяна разглядывала Инкины истерзанные штаны и причитала. Ругала Бригаду и заодно Инки. Он не огрызался — а то ведь она не станет ремонтировать, и как тогда быть? Переминался рядом — насупленный, тощий, в обвисшей футболке и штопаных колготках. Инки не очень стеснялся носить колготки — ни раньше, ни теперь, в четвертом классе. Удобно было и тепло, холод не липнул к ногам. К тому же под брюками все равно не видать. А если в раздевалке, перед физкультурой, всякие там Хрюки и Майоры начинают хихикать и обзывать Машей и Танечкой, то насрать на них. Тем более что Инки не один такой. Только у Валерки и Саньки Тавдеевых не было такой густой штопки на коленях. Но ее все равно не видно. А вот зашитые места на брюках будут, наверно, заметны…

Однако Марьяна (она все-таки иногда хороший человек) зашила так, что следов ремонта и не разглядеть. А когда погладила, брюки стали опять как новые. Только бы снова не попасть в переделку… Инки так и сказал:

— Спасибо, Марьяна. Лишь бы опять не привязались, гады…

В это время пришел Вик, и Марьяна вдруг напустилась на него:

— Ты вот ходишь тут, а ни разу не спросил, какая у мальчонки в школе жизнь! А его там со свету сживают, новый костюм чуть не в клочья испластали. Кто-то должен заступиться за ребенка! А если другого мужика в доме нет, то кто?

Оказалось, что Вик хотя и смирный с виду, но вовсе не трус. По крайней мере, учителей он не боялся. И назавтра, когда у четвероклассников кончался последний урок, Вик появился в школе. Встретил в коридоре Таисию и сказал, что надо поговорить. Об ученике Гусеве.

— А вы, собственно, ему кто? — Таисия уже знала, что отца нет.

— А я, собственно, ему знакомый. Моя жена присматривает за ним, пока мать в отъезде… Это что-то меняет?

— Меняет. Насколько я вижу, присматривает она недостаточно. Он не вылазит из троек. Давайте я покажу вам журнал…

Они вернулись в класс (Инки тоже), но Вик смотреть журнал не стал и сказал, что пришел интересоваться не оценками. Он хочет знать, почему к мальчишке пристает всякая шпана, а они — то есть педагоги и наставники, которые вроде бы обязаны защищать своих учеников, — ничего не делают и хлопают ушами.

Таисия сказала, что она ничем не хлопает, а кто к кому пристает — это еще неизвестно. Гусев сам ведет себя вызывающе и восстанавливает против себя окружающих. Вчера, например, он ее, свою учительницу, назвал идиоткой!

— Вот вранье-то! — возмутился Инки.

— Вот видите, видите! Как он разговаривает!

— А если вранье, как разговаривать? — сказал Инки.

Вик свел белобрысые бровки.

— Иннокентий, ты обожди… Если он, Таисия Леонидовна, разговаривает грубо, поставьте двойку за поведение. А то, что семиклассники его лупят и деньги с него трясут, это все равно недопустимый факт. Тут не надо смешивать разное понимание…

— А никто и не смешивает! Я интересовалась семиклассником Расковаловым, это вполне благополучный школьник. Учится почти без троек, ни в чем плохом не замечен. У него прекрасная семья, отец подполковник милиции, не раз бывал в горячих точках, вел себя там героически. И сына воспитывает в самых строгих правилах…

— Похоже, так и воспитывает… — сказал Вик, глядя мимо Таисии.

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего… Видел я этих витязей в сизом камуфляже. И в мирное время, и в деле, на зачистках… Воспитатели… — Инки увидел, как натянулась кожа на лице у Вика.

— Это… не вам судить! У подполковника Расковалова награды!

— У многих награды, — скучновато заметил Вик. — Только не все ими брякают при народе…

— Не знаю, кто чем брякает! Но Расковалов — отец своего сына! А вы… еще неизвестно по какому тут праву… Думаю, комиссия при районной администрации должна заинтересоваться, почему ребенок живет с посторонними людьми, а мать болтается неизвестно где…

— Вы мою мать не трогайте, — Инки тяжело поднял глаза. — Это вы сами, наверно, болтаетесь, а она ездит в командировки… Вик, пойдем…

Дома, узнав, какой был разговор, Марьяна изругала Вика и хотела прогнать его. Но Инки сказал, что Вик все говорил правильно. Марьяне, кажется, это понравилось, хотя она и заявила вредным тоном, что все мужики одного поля ягода, одинаковые придурки. Потом велела Инки чистить картошку, и он в этот раз не стал спорить…

Потом он лежал и смотрел, как муха качается на маятнике. Она не только качалась, а дважды подлетала к Инки, погуляла по руке, сидела на заштопанном колене и затем снова улетела под ходики. Те выдавали свое «дагги-тиц» слегка сердито. Наверно, злились на Бригаду и Таисию…

А наутро Бригада, Чебак и Ящик излупили Инки снова. Сильней, чем накануне.

Похоже, что на этот раз они караулили его специально. Ловко подскочили сзади, утащили за старый заколоченный ларек, что стоял через дорогу от школы. Сразу вляпали по скуле, двинули под дых. Правда, не сильно, дыхание не перебилось. Инки сумел выдохнуть:

— Чё я вам сделал-то, заразы!

Это «заразы» само по себе уже являлось сопротивлением, вызовом и причиной для возмездия. Но была и другая причина.

— Ты, гнида! Еще спрашиваешь! — выплюнул Ящик из похожих на сосиски губ. — Кто наклепал вашей Таисюшке, будто мы с тебя деньги качали?

— Мы хоть копейку у тебя взяли? — красиво улыбнулся Бригада. — Врать, мальчик, нехорошо…

— Понял? — спросил Чебак, поморгал рыбьими глазками (хотя рыбы, как известно, не моргают) и задумчиво стукнул его кулаком по уху. Инки пнул Чебака в колено. А Ящика толкнул изо всех сил в грудь. Было уже все равно: теперь так или иначе излупят на всю катушку.

Тут же Смока бросили животом в сырой мусор, уперлись коленом в спину, взяли за волосы на загривке, несколько раз сунули в грязь носом. А когда он сумел снова поднять лицо, то увидел у самого носа модный красно-белый башмак на рубчатой подошве. От него воняло мокрой синтетикой и по́том. Башмак был Бригады.

Рядом с башмаком лежал осколок гранита — из недалекой кучи гравия, который привезли для засыпки колдобоин. Осколок был как топорик первобытного человека.

Инки вытянул руку, взял топорик в горячую ладонь (жилка у глаза билась, как пулемет), извернулся и всадил заостренный гранит в носок бело-красного башмака.

— А-а-а!! И-и-и-и!..

То ли услыхав этот вопль, то ли по случайности появился за киоском крепкий учитель физкультуры по прозвищу Офсайд. Отпихнул Чебака и Ящика, ухватил на руки орущего Бригаду и, шагнув через Инки, понес пострадавшего к школе. Чебак и Ящик рысью двинулись туда же (Чебак прихватил с земли «топорик»).

Инки встал. Подолом куртки отер лицо, отряхнул брюки. И тоже пошел в школу, подобрав по пути сумку…

Был он с фингалом и помятый, но никто на это не обратил внимания. Только сосед по парте, скучный и ленивый Димка Пахомов, спросил:

— Опять, что ли, эти приклеились?

— Ну… — сказал Инки.

— Они тебя доведут до крышки…

— Похоже на то, — сказал Инки.

— Хватит болтать! — потребовала Таисия. — Проверочная работа. Пишу два варианта, чтобы не сдували друг у друга… Сначала решайте на черновиках, чтобы не черкать в тетрадях…

У Инки ничего, конечно, не решалось. Он стал рисовать на черновике Сима и Жельку, идущих по натянутой от игрушечного домика леске. Он знал, что все это добром не кончится. И ничуть не удивился, когда дежурная техничка тетя Лиза приоткрыла дверь и сообщила:

— Таисия Леонидовна, вашего Гусева к директору. Вас тоже…

Проклятие

Таисия тоскливо посмотрела на Инки, потом велела:

— Все сидят тихо и решают! Если не хотят двойку в журнал! На перемену никто не идет… — И пошла к двери. Инки за ней. Так и шагал следом, когда она стучала каблуками по половицам, по ступеням, двигаясь к директорскому кабинету. У двери велела:

— Стой здесь… — постучала и вошла.

Инки стал ждать. Ждал, ждал, слыша неразборчивые голоса. Ощущал скучноватую и несильную боязнь. Вспоминал Бригаду и даже слегка сочувствовал ему (как он орал!). Наконец дверь приоткрылась, Таисия деревянно сказала:

— Войди, Гусев.

Инки шагнул через порог.

Тут же он увидел Бригаду. Тот сидел у стены. Одну ногу поджал под стул, вторую вытянул. Ступня этой вытянутой ноги была замотана марлей. Снятый башмак (с треугольной дыркой на носке) Бригада держал в опущенной руке. Мокрыми злющими глазами глянул на Смока. В глазах читалось: «Ну, сейчас ты поимеешь, гад, все, что заработал…»

А еще Инки увидел, конечно, директоршу Фаину Юрьевну со светло-желтым крашеным тюрбаном прически и пухлыми пальцами, которые растопыренно лежали на блестящем коричневом столе. Лицо тоже было пухлое, маленький красный рот терялся на нем в складках. Таисия встала сбоку от стола. С другого бока стояла черная и худая Клавдия Львовна — должность ее называлась «завуч по младшим классам». Получилось, что Таисия с Клавдией как директорская охрана. Все трое воткнули глаза в четвероклассника Гусева.

— Ну? — выговорила завуч. То ли ласково, то ли ядовито.

Инки смотрел чуть в сторону от нее и молчал.

— Ну, Гусев? — повторила она нетерпеливо.

— Что? — шевельнул он губами.

— Что надо сказать, когда входишь в кабинет директора?

— Что? — сказал Инки.

— Надо поздороваться! — взвизгнула Таисия Леонидовна. — Не учили тебя, да?!

— А… здрасте… — внутри у Инки шевельнулись удивление и усмешка. При чем тут «здрасте», если сейчас его будут всячески изничтожать. Это же понятно каждому, даже вот медной фигурке примерной школьницы на директорском столе.

— Он еще и усмехается, — уже без выражения сообщила завуч Клавдия. (Значит, Инки усмехнулся все-таки не про себя, а снаружи; вот балда!)

— Это нечаянно, — объяснил он.

— По-моему, он издевается, — прежним бесцветным тоном сообщила завуч.

Директорша Фаина Юрьевна постучала тяжелыми пальцами о стол.

— Облик достаточно ясен… Таисия Леонидовна, этот… Гусев… он всегда таков?

— Я знаю его полтора месяца. Но за этот срок можно было сделать вывод, что да… всегда…

Клавдия постучала пальцами опять.

— Тогда к делу… Расскажи, Гусев, каким образом и почему ты изуродовал своего товарища по школе?

Инки через плечо посмотрел на Бригаду:

— Его, что ли?

— Ну, не меня же! — снова взвизгнула Таисия (что было уже совсем глупо). — Зачем ты искалечил ногу семикласснику Расковалову?! У него изранены пальцы! Еще неизвестно, что покажет рентген, может быть, там перелом! Тогда ты… тебя…

— Подождите, — чуть поморщилась директорша. — Гусев, говори…

— Я, что ли, первый к нему полез? — отвернувшись от всех, проговорил Инки. — Сами каждый день… три таких амбала… С ног собьют и давай пинать. Новые штаны изорвали. — И вдруг дернулась в горле колючая боль: — Нападать можно, а отбиваться нельзя, да?!

— А мы нападали, да? — вдруг тонко заговорил Бригада. — Мы играли! Просто… «Смок, ты бедных нас прости, сигареткой угости…» А он… Шуток не понимает…

— А почему сигареткой? Он еще и курит? — напружиненно спросила Таисия.

— А разве нет? — обрадовался Бригада. — Откуда тогда такое прозвище — Смок? Значит, весь продымленный…

— Ты куришь? — спросила директорша.

Глядя на ее пальцы (два из них были перетянуты кольцами), Инки сказал:

— С чего вы взяли…

— Не груби! — опять взвинтилась Таисия.

А директорша терпеливо спросила:

— А почему тебя так прозвали?

Инки испытывал полную безнадежность. И понимал, что никому ничего не докажет, не объяснит. Но молчать было совсем тошно, и он устало сказал правду:

— Из-за артиста Смоктуновского…

Все молчали несколько длинных секунд. Потом завуч Клавдия медленно выговорила:

— Надо же… Не такой тупой, как на первый взгляд. И-ро-ни-зи-рует…

Инки закусил губу и потер сосудик у глаза. И подумал, что вот было бы хорошо, если муха Дагги-Тиц вдруг появилась здесь и покружилась бы у его головы. Хотя бы на секунду… Но нет, не надо! Могут прихлопнуть сдуру…

— Опусти руку, не актерствуй! — велела Таисия.

Но Инки не опустил. Потому что вспомнил, как тогда, во втором классе, на репетиции, Эдик добродушно сказал Полянке: «Яна, ты говори проще, не актерствуй специально…» И показалось, что Полянка встала рядом, коснулась мизинцем Инкиного виска…

— Он еще и улыбается! — словно с трибуны возвестила Таисия.

— Гусев, не паясничай! — железно приказала завуч Клавдия. — Ты не за гаражом с приятелями, где у вас курилка…

Полянка сразу пропала. А Инки хотел сказать, что не знает никакой курилки, но в дверь крепко постучали. И растворили сразу же, до ответа.

В кабинет шагнул милиционер. В ремнях, в шинели, с двумя большими звездами на каждом погоне. Снял фуражку с желтыми накладными узорами, встал прямо.

— Прошу прощения, Фаина Юрьевна. Мне доложили, что вы звонили.

Директорша уже не сидела. Она стояла, упираясь пальцами в столешницу. И отражалась в полировке. Как скульптура в коричневой луже. Красный ротик сложился в улыбку, но брови были скорбно сведены.

— Да, товарищ подполковник… Михаил Матвеевич… к сожалению, случилась неприятность. В свалке на улице ваш сын… Валерик… пострадал от удара камнем… нога… от руки вот этого… субъекта. Сейчас разбираемся… Школа приносит вам свои извинения…

Высокий, крепкий, похожий на умных десантников из сериала «Это были наши» (который любила смотреть Марьяна), подполковник глянул на щуплого «субъекта». Спокойно и с коротким любопытством. Потом на сына:

— Что случилось?

«Валерик» неуклюже встал, опираясь на пятку забинтованной ступни.

— Мы играли… Он свалился, а там камень. Он его схватил и по ноге…

Инки понимал, что сейчас его куда-то поведут или повезут и едва ли скоро отпустят. Но страшно не было, тоскливо только. И жаль муху… Он глянул на Бригаду:

— Ага. Вы играли, а я шел мимо, упал, схватил камень и тебя, бедного… Бандю́га…

— Вот видите! — словно обрадовалась директорша. — Вы когда-нибудь встречали подобных личностей?

Подполковник Расковалов снова прошелся глазами по «личности». Кивнул.

— Встречали. Похожих… Стреляют метко, плачут редко. Обид не прощают… — И спросил уже у Инки: — Ну а что случилось в самом деле? Он полез первый?

— Не он, а они, — сказал Инки, загоняя в самую глубокую глубь предательскую слезу. — Втроем. Мордой в землю, башмаками по ребрам… За что?

Все-таки он прочитал немало книжек и умел строить правильные фразы.

Расковалов-старший спросил, с новой ноткой интереса:

— Это было один раз?

— В этом году второй… А в прошлом не помню сколько…

— И каждый раз втроем?

— Не каждый… — Инки смотрел на верхнюю пуговицу милицейской шинели и после коротких ответов сжимал губы. — Иногда вдвоем. Иногда вчетвером…

— И чего требовали?

Инки невольно стал поддаваться офицерскому лаконичному тону:

— Когда как. Иногда сигарет. А откуда они у меня? Иногда денег. А я кто, Сбербанк? Иногда просто так. Поиздеваться…

— Папа, он врет… Мы хотели только… не это вовсе… — по-детсадовски заканючил у своего стула Бригада.

— Иди сюда, — велел Расковалов-старший и сделал шаг в сторону.

Бригада боязливо захромал, опираясь на пятку и взмахивая снятым башмаком, будто крылышком. Встал перед отцом… и от крепкой затрещины улетел к двери.

— Марш в машину, — скучновато сказал ему отец. — Дома разберемся в деталях. Не думай, что нога тебя выручит, задница у тебя целая…

Потом он повернулся к директорше, встал прямее.

— Фаина Юрьевна, я прошу прощения за инцидент. У меня нет претензий к школе. Честь имею. — И вышел следом за сыном, который уже уковылял через порог.

Целую минуту висела густая, стыдливая какая-то тишина.

Наконец Фаина Юрьевна осела на застонавший стул.

— Вот видишь, — выговорила она. — Папа Валерия Расковалова строг и очень справедлив. Он разобрался в вине своего сына. И сделал выводы. Но это не значит, что твоей вины здесь никакой нет. Она есть и ничуть не меньше, чем у Валерия. Ты это понимаешь?

Инки подумал. Надо было сказать, что понимает. Тогда, наверно, отпустят в класс. Конечно, работу по математике он сделать уже не успеет и Таисия вкатает пару («сам виноват!»), но зато можно теперь не бояться ни Бригады, ни всяких Ящиков-Чебаков. Передышка в жизни…

— Ты понимаешь? — повторила теперь завуч Клавдия.

«Почему она вся такая черная?» — мелькнуло у Инки. И он сказал:

— Нет.

На него стала наваливаться сонная усталость. Чего им всем надо-то? А они говорили, говорили, повторяли уже известные скучные слова, которые не задерживались в памяти, только рождали не сильную, но липкую какую-то злость. Чтобы не чувствовать ее, Инки стал думать о мухе Дагги-Тиц. Как он придет домой, ляжет и будет смотреть на маятник, на качающуюся муху, слушать привычное тиканье. Тогда вернется спокойствие. Оно похоже на неторопливую переливчатую музыку из давнего кино «Человек идет за солнцем». Это когда мальчик гонит по тротуарам свой обруч… Славный мальчишка, подружиться бы с ним. Но такие бывают лишь в фильмах, да и то не в нынешних, а в старых, про которые Марьяна говорит «из советского периода»…

…— Да он все равно нас не слушает! Как горох о стену! — вдруг прорезался голос Таисии. — Чего мы мечем бисер!..

Инки встряхнулся, и липкая злость снова стала заползать в него. Да и не злость даже, а смесь досады и скуки.

— Пусть идет, — великодушно решила директорша. — Сейчас он ничего еще не осознал. Ни поступки, ни поведение. Может быть, подумает и что-то поймет.

— А кто ему объяснит? — капризно возразила Таисия. — Если дома ни матери, ни отца… Был бы папа вроде Расковалова, с милицейской портупеей…

«Не дождешься…» — подумал Инки.

— Пусть идет… — повторила Фаина Юрьевна. Видимо, она была довольна, что с милицией не будет осложнений. — Иди, Гусев, и подумай…

Инки пошел к двери, расталкивая телом усталость, будто брел по грудь в воде.

— Постой! Ты ничего не хочешь нам сказать? — услышал он за спиной завуча Клавдию.

Инки понял, что хочет. Остановился. Оглянулся. Лиц он не различил, только пятна. И этим пятнам он утомленно и отчетливо сказал:

— Чтоб вы все сдохли…

На него не заорали, не пикнули даже. Инки шагнул в коридор и пошел в свой класс. Там на него смотрели с боязливым интересом. Таисия не возвращалась. Инки взял сумку и спустился на первый этаж. Раздевалка была заперта. Ну и наплевать, он зашагал домой так, в пиджаке. Было сыро, но не холодно.

На лестничной площадке, где привычно пахло квашеной капустой, Инки сдернул с шеи ключ на шнурке, отпер дверь.

В квартире стояла непонятная тишина. То есть ей и полагалось тут быть, но не такой же мертвой!

В грязных ботинках Инки скакнул в свою комнату.

Здесь не слышалось обычного «дагги-тиц». Маятник не качался.

В чем дело-то? Инки утром до отказа подтянул самодельную гирю — ведерко с песком. Оно и сейчас висело высоко над полом. А ходики молчали.

Мухи на маятнике, конечно, не было.

Инки мизинцем качнул маятник. Тот неуверенно пощелкал с полминуты и замер. Больше толкать его Инки не решился. Показалось, что в молчании ходиков есть связанная с ним, с Инки, причина.

Под ходиками, у плинтуса, светлело крохотное пятнышко. Инки сел на корточки, будто его ударили под коленки. Пятнышко было желто-белым брюшком Дагги-Тиц. Муха лежала на спине, съежив лапки и раскинув крылышки…

А полной тишины все-таки не было. За окном, далеко где-то, назойливо стонал противоугоночный автомобильный сигнал…

Спичечный коробок

Инки помусолил палец, взял на него муху, переложил на ладонь. И стал сидеть на полу, прислонившись спиной к твердой стенке под замершими ходиками. Жидкое солнце просочилось из-за туч в окно, уронило на руку Инки желтое пятно. Он теперь впервые разглядел муху близко и подробно — ее согнутые лапки, прижатые к животу, похожему на ядрышко кедрового ореха; головку, будто сложенную из двух коричневых зернышек. Слюдяные крылышки с микроскопической сеткой прожилок… Инки погладил Дагги-Тиц глазами, но вдруг ему стало неловко: будто он разглядывает голую… ну, не девочку, конечно, а пластмассового, без всякой одежды пупсика. Он почему-то стеснялся смотреть на таких кукол, будто в этом крылось недозволенное подглядывание.

Очень осторожно Инки перевернул муху брюшком вниз. Сдвинул растопыренные крылышки. Теперь муха была совсем как живая. Инки на миг даже понадеялся на чудо: вдруг взлетит? Конечно, не взлетела. Лежала совершенно неподвижная и совершенно невесомая…

Стенанья автомобильного сигнала за окном прекратились, навалившаяся тишина сделалась совсем плотная, ватная. Но скоро сквозь нее стал проталкиваться слабенький звон. Это на кладбищенской церкви за поселком подал голос робкий колокол. Или праздник отмечали какой-то, или, наоборот, хоронили кого-то…

Вместе с редкими, еле различимыми сигналами колокола стала толкаться в Инки мысль о его вине. Нет, не мысль даже, а просто горькая догадка…

Инки очень редко думал о Боге. И без интереса. Марьяна говорила не раз, что Бог есть и надо почаще просить у него прощенья, чтобы жизнь была не такой пакостной. Инки в споры не вступал. Бог, наверно, и в самом деле был — невозможно представить, чтобы откуда-то сама собой взялась громадность и бесконечная хитроумность мира: от невероятных галактик до… этого вот мельчайшего узора из прожилок в мушиных крылышках. Кто-то же должен был вначале это придумать… Но то, что Бог существует, никак не влияло на Инкину жизнь. Создатель мира и мальчик Инки были каждый сам по себе — со своими делами, планами и хлопотами. Инки если и вспоминал по какому-нибудь случаю о Боге, никогда ничего у него не просил: ни помощи, ни радостей, ни прощенья. Может, прощенья иногда и стоило просить, но Инки чувствовал, что Творец галактик просто не догадывается о затерянном во Вселенной пацаненке по фамилии Гусев. Что у него, у Творца, нет других забот, покрупнее?…

Но сейчас догадка стала похожей на толчки боли — в том же редком ритме, что удары далекого колокола…

— Но я же не хотел, — шепотом сказал он мухе. — Я же просто так сказал им… Ну, потому что достали… А по правде я и не думал, чтобы кто-то из них сдох…

Но понимание вины делалось все четче. Связь между пожеланием гибели тем, в директорском кабинете, и гибелью крохотной Дагги-Тиц казалась уже бесспорной…

«Пожелал одним, а случилось… с другой…»

«Но почему с ней-то? Пусть уж тогда бы со мной!»

«Какой хитрый! Лежал бы сейчас и ничего не помнил, не чувствовал. Это не наказанье. А вот теперь сиди и мучайся… Ей-то что? Она будто уснула. А ты… будто предал ее…»

«Но не хотел же я!!»

«А кому ты докажешь? Что сказано, то сказано…»

Неизвестно, такими ли словами думал тогда Инки, но чувствовал именно это. И некуда было деться от этого. Он понял, что придется теперь так и жить. С таким вот пониманием непоправимости. Однако надо было еще привыкнуть к такой жизни. И обмякший Инки с Дагги-Тиц на ладони сидел, привыкая. Сосудик у глаза дергался беспрерывно. Инки не успокаивал его. Потому что не от кого было скрывать слезы. Тяжелые капли просочились на коленях через суконные штанины и заштопанные колготки, ядовито разъедали кожу…

— Но я же не хотел… — опять сказал Инки. И мухе, и себе, и… обступившей его тишине.

Он и правда не хотел. Он вообще не терпел, когда убивали. Никогда не ловил бабочек и стрекоз, хотя детсадовские ребята любили делать из них «коллекции». Ненавидел жильца восьмой квартиры Гвоздилина, который топил новорожденных котят (не только своей кошки, но и соседских). И фильмы со стрельбой и дуэлями смотрел только потому, что знал: люди там — артисты и умирают не по правде. И все равно при этом морщился. Морщился даже, когда с врагами разделывался Гамлет, хотя уж его-то враги — гады и предатели — заслуживали всяческой погибели… При этом о собственной смерти (которая случится когда-нибудь) Инки думал почти без боязни. Смешно (и скучно как-то) бояться того, что рано или поздно происходит с любым человеком. Он, Инки, что, разве не такой, как все? Вытерпит как-нибудь… Он чувствовал, что в смерти страшно не то, что исчезает кто-то живой, а в прощании. В том, что он расстается с другими, с теми, кто у него есть. Но у него, у Инки-то, кто был? Мать? Ну… да. Но где она? Появится и опять не поймешь куда пропадает. Была Полянка, но она тем более — где?… Была Дагги-Тиц (смешно, да?! — крохотная муха, которую любой «нормальный» человек мог бы прихлопнуть мимоходом). И что теперь?…

Инки мотнул головой, стряхивая капли со щек. Папаша Бригады сказал про него лишь одну правильную вещь: что такие «плачут редко». Однако если они плачут, то долго и неудержимо. Когда рядом нет никого… Но всяким слезам приходит конец. Инки толкнулся от стены лопатками и встал. Осторожненько положил муху на облупленный подоконник. Пошел на кухню, взял с полки у плиты коробо́к, вытряхнул спички в мусорное ведро (из него пахну́ло вчерашним винегретом).

В туалетной тумбочке, где Марьяна прятала всякую свою парфюмерию, Инки нашел комок чистой ваты, дернул клок, сделал в коробке́ подстилку. Положил на вату (вернее, посадил, как живую) Дагги-Тиц. В непослушном ящике комода, где лежало его бельишко, Инки отыскал чистый носовой платок, вырезал из него прямоугольник по размеру коробка. Накрыл муху. Задвинул ящичек под крышку. Побаюкал коробок на ладони…

Надо было похоронить Дагги-Тиц. Инки подумал: «Где? Может быть, где-то в траве на кладбище?»

Но… муха все-таки не человек, и, наверно, не полагается так. А может, снаружи, у бетонного кладбищенского забора?…

Инки показалось, что решение появится само, когда он выйдет на улицу. И стал одеваться. Но в эту минуту пришла Марьяна. На обеденный перерыв, что ли? Разве уже середина дня? Не поймешь теперь — часики стоят…

Марьяна сразу спросила:

— Ты чего такой зареванный? Опять побили?

Инки не стал говорить «отвяжись», «не твое дело», «иди ты…». В го́ре не огрызаются. Или молчат, или…

Он ответил через слезную сиплость:

— Муха умерла… Я пришел, а она на полу…

У Марьяны хватило ума не утешать его (мол, «да ладно, подумаешь, какая беда…» или «ну, чего уж теперь…» и «муха ведь, а не человек…»). Сказала сразу:

— Ох ты горюшко… С чего это она?

— Не знаю…

— Слушай, я тут ни при чем. Я ее никогда… Наоборот. Даже молоко подливала в пробку…

— Я на тебя и не говорю…

— А ты куда собрался?

Он вскинул сырые глаза:

— Куда-куда… Надо где-нибудь закопать…

— Умойся сперва. И поешь. Я вареники принесла, с творогом. Ты ведь их любишь.

Инки любил. И к тому же внутри сосало от голода. Горе не уменьшилось, но как бы отодвинулось в сторонку. На время. Инки вымыл лицо в ванной клетушке с побитой эмалью и ржавым душем. Потом съел несколько вареников. Но голод вдруг пропал, будто внутри что-то отрубилось. Инки затошнило даже. Опять навалилась душная тишина.

«Надо посмотреть, что там с часами, — вдруг понял он. — Может, просто засорились шестеренки, я их ни разу не чистил…»

Может, и так…

А что, если ходики остановились от горя, когда ослабевшая Дагги-Тиц соскользнула с маятника и упала на половицу?

А почему ослабела-то, почему соскользнула? Потому что пришла осенняя пора, когда мухи умирают повсюду? Но ведь здесь-то, в тепле и сытости, в безопасности могла бы жить да жить…

Значит, виноват все-таки он, Инки?

Виноватость снова сделалась тяжкой, как тошнота. И тут же подумал Инки, что станет легче, если ходики пойдут вновь, станут повторять имя мухи. Выйдет так, будто она снова здесь (ну, хоть чуть-чуть!). И это докажет, что Инкиной вины нет (а если и есть, то небольшая).

Инки разобрал часы. Марьяна ушла, а он возился, возился, как старый мастер над хитрым корабельным хронометром. Нарочно оттягивал момент, когда надо будет проверить, идут часы или замерли насовсем? Он продул механизм тугой струей из старого пылесоса «Урал». Долго чистил шестеренки мягкой кисточкой для акварели. Затем старательно протер жестяной циферблат с черными числами на белых бляшках, с домиком-картинкой (Сим, Желька, вы здесь?), с верхом в виде кокошника. Покрутил стрелки, заново продернул цепочку…

Наконец он встал на табурет, повесил ходики, толкнул маятник. Тот защелкал: «Дагги-тиц, дагги-тиц…» Вернее, «Дагги-Тиц», потому что часы выговаривали имя. И не останавливались — минуту, пять, десять… «Ну, вот видишь…» — мысленно сказал Инки мухе с горьким облегчением. Та лежала в коробке́, а коробок в кармане куртки, висевшей у двери, но все равно Дагги-Тиц снова будто оказалась под часами.

За окнами набухали дождливые сумерки. Инки сходил в комнату к Марьяне, глянул на ее бесшумный будильник. Была половина восьмого. Инки снова забрался на табурет, поставил стрелки, как надо. «Дагги-тиц… Дагги-Тиц…»

Идти сейчас хоронить муху не имело смысла. Не в том дело, что темно и сыро (хотя и в этом тоже), но разве найдешь подходящее место… И к тому же Инки почувствовал, какой он измотанный. Видно, из-за всех сегодняшних горестей. Облепила его, легла на веки вязкая сонливость. Сразу. Инки через силу стянул с себя костюм, бросил пиджак и брюки на спинку стула. И хотел упасть сам — на свою узкую, будто корабельная койка, тахту. И вдруг увидел свою тень на стене.

Рефлектор лампочки-грибка в изголовье тахты был повернут так, что свет падал на стену с часами. На блеклые обои с подтеками. На обоях чернела Инкина тень. Инки мигнул и подумал, что тень своей щуплостью похожа на канатоходца Сима. Поболтал руками, покачался на тонких ногах. Потом… потом он шагнул к лампе ближе. Понял, что тень вырастет и тогда… тогда станет похожей на Гамлета перед последним боем.

А бой был нужен

Инки ощутил это каждой жилкой — они струнным дрожанием прогоняли сонливость.

Инки взял с подоконника длинную линейку с примотанной скотчем перекладинкой. Это была его шпага. Он сжал рукоятку, сжал губы, сжался внутри. А потом как бы освободил пружину! Тень вскинулась, клинок вычертил стремительный изгиб. И еще! Еще!.. Силуэт датского принца заметался по стене, по штукатурке потолка и половицам. В его гибкости, молниеносных взмахах, выпадах и разворотах была злая ломкость и надрыв. Но это вначале. А потом — стремительность больших птичьих крыльев… Инки крутнулся на пятке, очертил шпагой полный круг, устремил шпагу вверх, рассек ею воздух до пола, сделал моментальный, но плавный оборот снова.

Он жил этим боем и был теперь не Инки, а… он был тем, кто на стене (как на экране!) — восставшим королевским сыном, не боящимся гибели и воюющим против измены и тоски. Выпад, разворот, замах!..

Он никого не убивал, нет! Но он прорубался сквозь обступающее со всех сторон зло.

Это зло было похоже на жирные лианы — черные, как и сражавшийся с ними силуэт, но скользкие, тяжелые, с присосками, будто на щупальцах осьминога. Толщиной с гигантскую змею анаконду и с запахом протухшей селедки. В них пряталось все, что было на свете обманного и безжалостного. И поэтому оказалось их так много… И воздух между ними — клейкий, не продохнешь…

И все же Инки был сильнее — своей отточенностью движений, стремительностью взмахов, меткостью ударов. Рассеченные на части, обрубки зла извивались и таяли в темном пространстве. Стало наконец совсем просторно. Сверху пробился желто-оранжевый луч. Лишь тогда Инки (все-таки — Инки!) опустил клинок, шагнул к постели и упал на нее поверх одеяла.

Старое жесткое одеяло было привычно кусачим. Полушутя, но ощутимо кололо щеки, голые локти и даже ноги сквозь колготки. Но Инки не сопротивлялся, знал, что больше не шевельнется до утра.

Инки проснулся, укрытый пушистым пледом. От пледа пахло сладковатой косметикой. Оно и понятно — Марьянина вещь. Инки благодарно улыбнулся и решил полежать еще. Лампочка не горела, за окном еле намечался мутный рассвет. Рано еще… А сколько? Инки хотел щелкнуть выключателем, чтобы разглядеть циферблат… и тревога смела его с постели: ходики-то молчали!

В свете рефлектора Инки увидел, что ведерко висит значительно ниже, чем вечером. Похоже, что часы шли до середины ночи. А потом — что? Почему?…

Инки толкнул маятник. Ходики защелкали поспешно и виновато: мол, прости, мы и сами не знаем, отчего так вышло.

Они были ни при чем. «При чем» был Инки. Прежняя виноватость вернулась к нему, и не одна, а с пониманием: остановка часов — это лишь начало сегодняшних неприятностей. Ясно ведь, что вчерашних слов у директорши и ухода с уроков ему не простят. Что будет, угадать невозможно. Ясно, однако, что хорошего — ничего… А еще и Бригада. Может быть, отец и в самом деле выдрал его, а потом все же свозил в поликлинику, на рентген. А там обнаружился у «Валерика» перелом какого-нибудь сустава. Тогда у подполковника Расковалова переменится настроение. Бригаду он пожалеет (ведь родной сын все же!), а Гусева сгребет за шиворот и отправит в отделение. А там, глядишь, и в детприемник. И все скажут, что по закону Расковаловы правы…

Эта боязнь, однако, не была слишком сильной. Скорее тоскливой, тягучей такой. А главной была печаль из-за мухи. И забота — где ее похоронить?

Вот выберет он подходящее место, а потом будет иногда приходить к нему и вспоминать, как Дагги-Тиц качалась на маятнике. В этой мысли была сладковатая горечь и… что-то похожее на утешение.

Но искать место для мухи утром уже не хватало времени. Пока оделся-умылся, пока съел приготовленную Марьяной овсяную кашу, ходики показали, что до уроков осталось полчаса. (Надо же, тикают! Только надолго ли хватит их?) Инки подтянул до верха ведерко с песком, сунул руки в рукава старой куртки (другая, которая поновее, осталась вчера в школе).

— Я пошел…

— Ты, Сосед, хоть бы спасибо сказал после еды. До чего неотесанный…

— Да спасибо, спасибо… Легче тебе стало?

— Уроки-то учил вчера?

Ага, до уроков ему вчера было! Что за привычка — сказать вслед человеку гадость…

На дворе подошел к арке, заранее съежился. Навстречу дунуло моросью и запахом прелых тополиных листьев (хотя ближние тополя были спилены). Все как всегда. Инки поднял воротник и стал думать на ходу о часах. Почему все-таки закапризничали? Неужели правда из-за мухи (и значит, из-за него, из-за Инки)? Или просто ослабел, постарел механизм и просит добавочной нагрузки? Может, в самом деле? Надо положить в песок большую гайку или шарик-подшипник… Эта простая мысль приободрила Инки, и даже появилась надежда, что злоключения сегодня минуют его…

Не миновали. Начались у порога. Оказалось, при входе в вестибюль дежурные восьмиклассники устраивают «шмон» — проверяют у входящих мальчишек сумки и карманы. Здесь же была и дежурная учительница — пожилая, недовольная, шумная. Инки ее почти не знал (говорят, преподавала у старших историю). Она мегафонным голосом объясняла недовольным, что проверка делается по директорскому приказу. «Потому что хватит приносить в школу курево и прочие гадости, а кто недоволен, могу проводить прямо к Фаине Юрьевне!»

Инки сразу и не понял, что ему грозит. Пацаны были натренированные, тряхнули и умело обшарили его сумку, запустили лапы в карманы куртки.

— Ага! Спички?!

Это были не спички, а коробок с Дагги-Тиц. Долговязый восьмиклассник с прыщавым подбородком обрадованно поднял трофей над головой.

— Дай сюда! — Инки подпрыгнул.

— Не лапай! — гоготнул восьмиклассник, довольный добычей.

— Дай сюда!! Это не спички!

— Что за вопли? — развернулась в их сторону историчка.

— Лилия Гавриловна, вот! Принес да еще орет, инфузория… — Восьмиклассник злорадно передал коробок своей наставнице.

— Та-ак…

— Отдайте! Это не спички! Это вообще… моё! Не трогайте!

Небывалое отчаяние захлестнуло Инки. Потому что… потому что отбирали последнее, что у него было! Гады! Ну, чего им от него еще надо!

— Не смейте!..

— Что за истерика? — сморщилась Лилия Гавриловна. А восьмиклассник ухватил Инки за бока. Тот дернулся:

— Там же не спички!!

Историчка глянула со смесью брезгливости и любопытства.

— Если не спички, то что?

— Не ваше дело! Не трогайте!

Но она, конечно же, выдвинула ящичек из-под крышки. Ногтями подцепила белый лоскуток. Дрогнула морщинистыми щеками.

— Что за гадость… Зачем это тебе?

«Не ваше дело!» — хотел опять крикнуть Инки. Но остаток благоразумия тормознул его.

— Это… для коллекции! Отдайте…

— Чушь какая! Коллекция дохлых мух! Не смей носить в школу всякую заразу… Засохин! Выброси эту мерзость в урну!

Восьмиклассник Засохин с готовностью протянул руку (и отпустил Инки). Инки ринулся наперехват! Он успел выхватить приоткрытый коробок из пальцев исторички. Сжал в ладони. Спиной вперед рванулся к двери. И замер там, ощетиненный и задохнувшийся от сухого плача.

Лицо дежурной учительницы по имени Лилия Гавриловна стало малиновым.

— Засохин! Отбери у этого паршивца!..

Но все, кто смотрел на Инки, видели: отобрать коробок, пока мальчишка жив, невозможно…

— Засохин, не надо… Как у него фамилия? Впрочем, узнаем по дневнику… — пальцем за ремень она подцепила упавшую Инкину сумку с каменного пола. — Бросаться на педагога… Пусть родители сегодня же явятся в учительскую. Сумку они получат у завуча!

— Подави́тесь вы ею, — отчетливо сказал Инки. И толкнул спиной дверь.

Скамейка

Он брел, брел, брел. Сперва моросило, Инки натянул капюшон. Потом дождик перестал, слегка прояснило. Инки сбросил капюшон, мотнув головой. Он делал это машинально, мысли были не о погоде. Да и не было связных мыслей…

Инки ни о чем не жалел, ничего не боялся. Хуже, чем есть, быть уже не могло. Оставалось просто ждать. Как ждать, где — это все равно… Хотя нет, надо было еще похоронить Дагги-Тиц.

Среди затоптанных листьев на асфальте Инки вдруг зацепил глазами один — чистый и ярко-желтый, как цветок одуванчика. И вспомнил настоящие одуванчики — на улице Торфодобытчиков, напротив магазина «Хозтовары». И понял, где он должен зарыть коробок…

Улица была не шумная, с двумя рядами кленов, которые отделяли панельную пятиэтажку с магазином от дороги. Среди кленов стояли скамейки со спинками и сиденьями из реек на бетонных подставках. Со скамеек был виден кирпичный забор с узкой решеткой наверху, за ним располагались незаметные с улицы мастерские. Неважно какие! Важно, что вдоль забора тянулась на небольшой глубине труба с горячей водой. Она прогревала землю, и здесь раньше, чем в других местах, весной пробивалась зелень, зацветали мать-и-мачеха и одуванчики. Кругом еще рыхлый снег, а здесь — лето. И осенью одуванчики могли зацвести! Ведь бывает, что они повторно расцветают в конце лета и в сентябре! А здесь, может быть, и того позднее…

Инки прошел до середины кленовой аллеи и сел на сырую скамью. Откинулся к спинке. Клены почти облетели, но кисти сухих семян-крылышек висели густо и были похожи на серую листву. Сквозь них Инки видел и дорогу, и кирпичи забора, и сохранившуюся зелень у его нижнего края. Нет, одуванчиков там не было. Но желтела храбрая сурепка и дерзко сиял солнечными цветами куст осота. Цветы его были похожи на одуванчики, только более крупные. Инки тихо порадовался им, однако спешить не стал. Сидел откинувшись.

Он открыл коробок. Белого лоскутка не было, муха сразу — вот она. Видимо, зацепилась мертвыми лапками за ватную подкладку и во время всех перетрясок осталась на месте, посреди коробочки… И была как живая… Инки тронул ее пальцем. Нет, не шевельнулась… Зато в Инки шевельнулась надежда. Слабенькая, почти никакая, но все-таки…

Сперва-то он просто хотел закопать коробок над трубой, чтобы муха не лежала в ледяной закоченелости (как скрюченная от холода стрекоза, которую Инки однажды видел в мерзлой траве). А сейчас подумал: вдруг она в апреле очнется здесь, в тепле, от лучей и запахов свежей зелени? Вспомнил даже, что слышал где-то, будто с насекомыми случается такое…

Инки перешел дорогу, разгреб отсыревшими ботинками увядшую лебеду и лопухи, нашел местечко, где трава зеленела по-летнему (и будет зеленеть даже под снегом). Закрывать коробок полностью Инки не стал, сохранил щелку, чтобы Дагги-Тиц могла выбраться, если проснется. Положил коробок среди травинок, укрыл мягким, как тряпица, лопухом. Сверху набросал сухих стеблей, но не густо, слегка…

Вот и все. Он погладил сосудик у глаза и вернулся на скамейку. Уходить отсюда не хотелось. Лучше, чем в этом месте, ему сейчас все равно не будет нигде. Здесь… ну, хотя бы спокойно. И внутри словно дрожит капелька тепла…

Это место Инки открыл для себя в апреле, где-то через неделю после того, как повесил у себя ходики. Он бродяжничал по окрестностям в поисках Строительного Вала и оказался у кирпичного забора, где желтела россыпь одуванчиков. Было пасмурно, а они светились неожиданно и празднично.

Назавтра Инки пришел сюда опять. Сначала стоял у забора и смотрел, просто так, потом пересек дорогу и сел на скамью среди кленов. Чтобы передохнуть и вернуться к маленькому, пробившемуся на свет лету…

И здесь он познакомился с Борисом.

Случилось это неожиданно и просто. Прохожих не было, лишь один мужчина прошагал мимо скамьи, где сидел Инки. В рыжей мешковатой куртке и вязаной шапочке, молодой (про такого можно сказать не «мужчина», а «парень»). Длинный, нескладный, с болтающимися руками. Он шагал широко, сутулился, кисти рук мотались почти у колен. (Впрочем, в левой руке он тащил тяжелую сумку.) И казалось, что весь он в своих заботах, всё, что вокруг, ему до лампочки. Но он прошел шагов десять и остановился, будто стукнулся лбом о стекло. Развернулся, старательно переступая высокими шнурованными ботинками. Двинулся обратно. Сел на край Инкиной скамьи. Глянул искоса. И вдруг спросил хрипловато:

— Неприятности?

Конечно, первый ответ, прыгнувший в мозгах у Инки, был «тебе-то что». Второй — более четкий: «Иди ты…» Но прежде, чем послать непрошеного собеседника, Инки глянул ему в лицо.

Лицо было удивительно некрасивое. С рыжеватыми щетинистыми усиками, с такими же торчащими бровями, с голубыми глазками — они сидели близко от мясистой, будто распухшей, переносицы. Сидели, смотрели на Инки, и… не было в них ничего, что Инки терпеть не мог у взрослых. Ни подозрительности (чего, мол, тут расселся, небось гадости на уме), ни притворной заботливости. Только простое, совсем не назойливое сочувствие. И некрасивость незнакомца вовсе не отталкивала. Скорее… наоборот.

Однако эта «некрасивая симпатичность» не подкупила Инки. Он отметил ее лишь мельком и остался в холодной ощетиненности. Он был не лопух и знал, что есть среди взрослых всякие подонки: примажутся к пацану, уведут куда-нибудь и делают с ним разные гадости. А то и совсем — поминай как звали…

Но все же Инки не сказал «иди ты». Потому что незнакомец смотрел… ну, так, будто он знал, что пацана зовут Инки. И тот смешался на миг. И вдруг решил ответить правдой. Иногда правда крепче отшибает любопытных собеседников, чем всякие «не твое дело».

Инки, глядя прямо, сказал:

— Да. (В том смысле, что да, неприятности.)

Рыжеусый не удивился. Смотрел по-прежнему.

— А что случилось? — Это он без лишнего любопытства. Сочувствую, мол, но не настаиваю на ответе.

— Улицу потерял, — в упор сказал Инки.

Незнакомец опять не удивился. Кивнул:

— Бывает… — Откинулся к спинке и стал смотреть перед собой. Вернее, через дорогу, на одуванчики. Это отсутствие интереса слегка царапнуло Инки. И он спросил досадливо:

— С тобой тоже бывало?

Собеседник опять кивнул:

— Со мной много чего бывало… А что за улица-то?

В простом вопросе Инки опять почудилось неназойливое сочувствие. Он не огрызнулся, а хмуро объяснил:

— Называется Строительный Вал… Один раз я там был, а теперь никак не могу найти…

— Случается… А он, этот Вал, тебе зачем?

Тут уж точно пришла пора обрубить такое приставание. Но Инки сказал (тоже глядя на одуванчики):

— Там хорошо…

— Понятно…

Ему правда было понятно? Или он так просто? Инки быстро глянул сбоку, они встретились глазами. Рыжеусый, кажется, чуть смутился.

— Я знаю улицу с похожим названием. Земляной Вал. Причудливая такая… Но это не здесь, далеко…

— А где?

— Там, где я живу. За триста верст отсюда…

Наверно, он думал, что мальчишка спросит: «В каком городе?» Но Инки лишь заметил:

— Пешком не добредешь…

— Это уж точно… На поезде почти шесть часов, а на автобусе и того больше. Но мне приходится часто мотаться туда-сюда…

Инки, разумеется, не был вежливым ребенком. Но тут спросил именно из вежливости:

— А зачем?

Рыжеусый откликнулся охотно:

— У нас городок маленький. Правда, он рядом с большим, но многих товаров и там не сыщешь, а здесь подходящие магазины. Вон в том… — он кивнул через плечо, в сторону «Хозтоваров», — полно всяких нужных инструментов. Иногда пополняю арсенал…

— Понятно, — сказал Инки. И вдруг почувствовал: досадно будет, если рыжеусый парень сейчас встанет и уйдет. Хорошо, если бы посидел здесь еще немного.

Скамейка была длиной метра два, они сидели на разных концах. Незнакомец вдруг попросил:

— Если не трудно, согнись, пожалуйста, запусти руку под сиденье. Там внутри у подставки есть выемка, в ней сигаретная коробка. Это мой секретный запас. Достань… — И добавил опять: — Если не трудно…

Инки было не трудно, любопытно даже. Он изогнулся, пошарил под рейками, отыскал на ощупь в холодном бетоне квадратное углубление, а в нем гладкую коробочку «Явы». Подъехал по рейкам к собеседнику.

— Вот…

— Благодарю вас, милорд… Дома курить не велят, а я совсем отвыкнуть не могу. Поэтому, когда оказываюсь тут, отвожу душу. Хотя чувствую себя клятвопреступником… А ты, наверно, еще не куришь?

Полагалось бы возмущенно фыркнуть. Но Инки сказал просто:

— Не-а… Но некоторые думают, что курю.

— Потому что худой и бледный?

Инки не обиделся.

— Потому что прозвище «курительное»…

— Какое же? — спросил рыжеусый, распечатывая пачку.

— Смок.

Тот глянул внимательно.

— Не такое уж курительное. Скорее джеклондоновское. Такая книжка есть…

— Я читал, — сказал Инки с тайной горделивостью. — Но имя не от книжки…

— А от чего?

— От артиста Смоктуновского… (Ну, прямо как тогда, при комиссии.)

Рыжеусый даже чуть присвистнул.

— Во как? А ты… выходит, тоже артист?

— Нисколько… Просто давным-давно играл муравья в басне, а один парень сказал: «Прямо Смоктуновский». Потому что я, как и он, Иннокентий… Ну и пошло…

Рыжеусый машинально разминал сигарету и смотрел на Инки не отрываясь. И вдруг сказал:

— Ты удивительно четко излагаешь свои мысли…

Инки вспомнил недавний спор с завучем Клавдией из-за сменной обуви.

— Говорят, я излагаю их хамски…

— Одно другому не мешает… Кстати, думаю, что про тебя немало врут…

Инки неопределенно повел плечом.

Рыжеусый толкнул сигарету в губы. Достал зажигалку.

— Смок — это прозвище. А имя, выходит, Иннокентий…

Инки чуть поморщился, но кивнул. Сказать свое настоящее имя он не был готов.

— А я — Борис… — услышал он.

— Понятно… — Имя было не хуже других.

Рыжеусый закурил и спросил, глядя сквозь синий дым:

— А ты видел какие-нибудь фильмы со Смоктуновским?

Инки наклонил голову.

Рыжеусый сказал:

— Наверно, «Берегись автомобиля»? Недавно показывали…

— «Гамлета»…

Борис вынул изо рта сигарету.

— Ну и… как?

— Что?

— Понравилось?

— Да… — сказал Инки в сторону.

— А… что именно понравилось?

Инки вдруг почувствовал, что надо тронуть висок у глаза (с чего бы это?).

— Ну, вообще… Гамлет… Как они все на него, а он… все равно…

Борис хотел снова взять сигарету в зубы и раздумал. Секунды две смотрел на Инки непонятно.

— Смок… а ты, наверно, одинокая личность, да?

Инки оттопырил губу. Будто бы от возмущения, а на самом деле от растерянности. Никогда его не спрашивали про такое…

Похоже, что Борис ощутил неловкость вопроса. Опять спрятался за сигаретным дымом. Потом попросил Инки засунуть сигаретную пачку обратно в тайник. Инки засунул.

Они помолчали. В молчание пробился тихий, но отчетливый перезвон.

— У тебя мобильник сигналит, — насупленно сказал Инки.

Борис завозился, длинными пальцами с рыжими волосками полез под куртку.

— Это не мобильник. Это… вот… — И вытащил большие карманные часы на цепочке. Те продолжали мелодично звонить. Борис нажал кнопку, остановил игру, откинул крышку (в нее ударил луч пробившегося солнца). — Таскать часы на руке я не люблю, можно легко расшибить. А это еще дедовы, он их после войны из Германии привез. Швейцарская работа…

Борис положил часы на ладонь, протянул Инки, хотя тот не просил. Инки вежливо присмотрелся. Циферблат был золотистый, узорчатый, с черными римскими цифрами и похожими на перышки стрелками (стрелки показывали два часа). И слышалось тиканье. Чуть различимое, но… знакомое. В привычном для Инки ритме. Словно маленький швейцарский механизм пытался выговорить такое же, как у ходиков, «дагги-тиц».

— Похоже, — не удержался, выдохнул Инки.

— Что похоже?

— Тикают, как мои…

— А у тебя какие? — Борис глянул на торчащие из обшлагов Инкины голые запястья.

— Они не здесь. Дома висят… — И почему-то захотелось рассказать дальше. — Я их на помойке нашел, починил… Старые такие, ходики называются…

— Знаю, видел такие… Точно идут?

— Да. Я наладил… Только гири нет, пришлось банку с песком прицепить. — Признаться, что это детское ведерко, Инки постеснялся.

Борис метко отправил недокуренную сигарету в стоявшую неподалеку урну. Захлопнул и спрятал часы. Сказал так, будто вопрос обсуждался давно:

— Я могу тебе помочь. С гирей.

— Как?

— У меня в кладовке где-то валяется гиря от ходиков. Литая, в виде еловой шишки. Моя бабушка ею когда-то орехи колола. Найду — привезу…

Инки смотрел вопросительно. Мол, специально, что ли? Борис объяснил:

— Ровно через неделю приеду снова, у меня заказ тут в магазине. Давай увидимся в это же время, ровно в два.

— Д-двавайте… — неуверенно сказал Инки (и не заметил, что впервые обратился к Борису на «вы»). И добавил тверже: — Ладно!

— Значит, до встречи… — Борис встал, согнулся, протянул руку. Инки тоже протянул. Длинная ладонь Бориса пожала Инкину ладошку твердо, но аккуратно. Потом он широко и слегка неуклюже зашагал по сырому песку. Сумка в левой руке обвисала до земли (наверно, там лежали купленные в «Хозтоварах» инструменты). Ни разу не оглянулся. Ну, Инки тоже не стал долго смотреть вслед. Поднялся и пошел домой…

Больше они с Борисом не виделись.

Потому что в следующий четверг Анна Романовна всех заперла в классе после уроков. Накануне была самостоятельная работа по математике, почти никто ее толком не решил, Анна Романовна раскричалась. Мол, в конце учебного года показывать такие знания (то есть никаких знаний!) — это бессовестное разгильдяйство, и теперь они будут писать работу заново.

Инки, тоскливо ощущая неизбежность скандала, сообщил, что оставаться он не будет:

— Мне надо по важному делу…

Анна Романовна сказала, что самое важное дело ученика Гусева (как и остальных) — нормальная учеба.

— Но у меня же тройка за работу, а не двойка!

— Тройка с минусом! И ты не рассыплешься, если пошевелишь мозгами заново… Кто не решит на этот раз, в понедельник придет на собрание с родителями… — И щелкнул в дверях ключ. И стук-стук в коридоре каблуки…

Инки сжал зубы и собрал сумку. На него смотрели с ожиданием и любопытством: знали, что порой он бывает упрям до глупости. Инки подошел к окну, взялся за ручку широкой створки, пошатал, потянул. Посыпалась сухая замазка и клочки бумаги, рама отошла. Инки потянул вторую ручку. Встал на подоконник. Две девчонки бросились к дверям, заколотили:

— Анна Романовна, а Гусев…

Он, с сумкой через плечо, сунулся наружу, взялся за косяк, ступил на железное покрытие внешнего подоконного выступа. Ржавая жесть прогнулась неожиданно и легко, под ней не было опоры…

Инки даже не успел испугаться… Он сидел на сыром асфальте и моргал. В окне второго этажа торчали перепуганные лица. Кто-то взрослый бежал к нему через двор. А в щиколотке сидела похожая на воткнувшуюся щепку боль…

Страшного не случилось. И ему даже не попало (попало потом, говорят, Анне Романовне), но был медицинский кабинет, белая машина, поликлиника, рентген, тугая повязка. «К счастью, просто ушиб, полежит несколько дней, вот и все. Выдрать бы как следует за такие фокусы…» Драть было некому, но на улицу Торфодобытчиков он в тот день, конечно, не попал. Приходил потом, когда сняли повязку, сидел на скамейке, ждал, но Борис не появился.

Оно и понятно: чего ему появляться, если мальчишка Смок не пришел, когда назначено… Жаль, конечно, однако большого огорчения не было. Во-первых, оставалась надежда, что Борис когда-нибудь все же придет снова. Во-вторых, часы тикали и с ведерком вместо гири. А в-третьих, место все равно было хорошее (хотя Инки и сам не понимал, с чего это; неужели просто из-за одуванчиков?). И он приходил сюда не раз. Досадовал только, что не спросил у Бориса: в каком это городе есть улица Земляной Вал? Может, она похожа на ту, которую он ищет? Конечно, далеко, но все же хорошо, что она есть…

После того как он укрыл в траве коробок с мухой, Инки провел на скамейке целый час. Просто так сидел… Спешить не имело смысла. Впереди был день, и в этом дне Инки не ожидало ничего хорошего. Он подрагивал от осенней зябкости, но все же здесь было уютно. Инки стал думать: а вот появился бы вдруг Борис. «Привет…» — «Привет…» — «А почему ты тогда не пришел?…» — «Я хотел, да вот…» И можно было бы рассказать про неудачный побег. Про всякую медицину после этого… И стало Инки казаться, что он и вправду беседует с Борисом. Словно тот внимательно слушает, кивает иногда и шевелит зажатой в губах сигаретой… Инки даже почудился запах сигаретного дыма… И следом пришла простая мысль — та, которая могла бы прийти еще весной, но почему-то не возникла ни разу: можно ведь узнать хотя бы: приходил ли сюда Борис после той встречи. Если приходил, то наверняка брал из тайника сигареты. Значит, в пачке поубавился запас (до того она была почти полная), или ее нет совсем, или там теперь другая…

Инки почему-то заволновался. Пересел к самому краю скамьи. Запустил руку под сиденье, к бетонной опоре, зашарил… Сигарет в углублении не было. Но… было что-то другое, твердое, зернистое на ощупь. Тяжелое. Инки вытащил. На ладони оказалась ржавая гиря от часов. Длинная, в форме еловой шишки.

Конечно же, та самая!

Значит, приходил, ждал! Оставил специально! А он, Смок бестолковый, какая балда…

Все горести ушли далеко, за край памяти. Инки прижал чугунную тяжесть к щеке…

Егошин

Инки пришел домой. Конечно, там никого не было — Марьяна в своем салоне, Вик на автобазе… Ну и хорошо. Плохо другое — ходики опять стояли. Но… не совсем уж плохо. Инки так и ожидал: они будут стоять. Не стал он расстраиваться, только сказал (мысленно и ворчливо) Симу и Жельке, которые жили в домике на циферблате: «А вы-то куда смотрите…»

Он вымыл гирю под жиденькой струей кухонного крана, вытер ее своим полотенцем. Убрал из-под ходиков детсадовское ведерко с песком, подвесил к цепочке чугунную шишку. Цепочка натянулась туго и выжидающе.

Инки встал на цыпочки и качнул маятник.

«Дагги-тиц», — сказали ходики, как всегда. Но и… не как всегда, а с какой-то новой уверенностью. Так, по крайней мере, показалось Инки. Он скинул пиджак, лег на тахту и стал смотреть на часы поверх обтянутых брючной тканью колен.

«Дагги-тиц… Дагги-тиц»… А может, она очнется к весне?

А если и не очнется, то что ж… У всего на свете бывает свой конец. И у всех. У мух, у кузнечиков, у людей… А может, и не бывает конца… Инки как-то видел по телику передачу, где бородатый американец рассказывал про вечно живые души, которые переселяются после смерти в другие человеческие тела. И так много раз, до бесконечности. А еще говорил, что души есть у всех живых существ. И у деревьев… Это было довольно любопытно, однако не вызвало тогда у Инки большого интереса. Во-первых, не очень верилось в такое, а во-вторых, помирать он пока не собирался, хотя жизнь порой была невеселая…

А теперь он задумался. Насчет душ.

Может, и в самом деле душа мухи Дагги-Тиц, будто крохотный клочок воздуха, невидимо летает по комнате, кружит над ним, над Инки, и садится на жестяной кружок маятника?

Представлять такое было хорошо, утешительно… А если даже это лишь придумка, то все равно Дагги-Тиц была. Качалась на маятнике, радовала Инки. Ведь то, что было раньше, — оно все равно как бы есть. Пусть не сейчас, а в недавнем прошлом, но есть. В конце концов, то, что существует сейчас, все равно стремительно, через секунды, делается уже не нынешним, а прошлым. Тут уж никуда не денешься…

Это успокоительное понимание навеяло на Инки полудрему. Но все же в глубине души гнездилось опасение. Потому что прошлые события часто обещают неприятности в будущем. И конечно же, утренний скандал с дежурной историчкой Лилией Гавриловной просто так не закончится. Тем более что сумка осталась в школе…

«А ну и черт с ней!» — сонно решил Инки. Главное, что тикали часы.

Однако полного спокойствия это решение не вернуло. И когда затренькал дверной звонок, Инки сразу понял: кто-то из школы. Или явилась собственной персоной Таисия Леонидовна — разбираться и требовать «принятия мер», — или (что скорее всего) приковыляла на больных ногах техничка тетя Роза, которая всегда разносит по домам «ябедные» записки: «Настоятельно просим родителей явиться в школу для обсуждения безобразного поведения Вашего сына…»

Если Таисия — придется открывать (хотя и бесполезно — все равно Марьяны, и тем более матери, дома нет, жаловаться некому; а его, Инкины, объяснения Таисия слушать не станет, у нее один разговор — о спецприемнике). Если приплелась Роза — отпирать он не будет, скажет: взрослых дома нет, а без них пускать посторонних в дом ему не велено…

Инки глянул в глазок…

Там была не Таисия и не Роза. В коридоре стояли мать и какой-то коренастый дядька.

Главное, что мать!

Пусть и отвыкал Инки от нее в долгих разлуках, пусть обижался, пусть не терпел ее тисканий и поцелуев, но когда приезжала — сразу волна радости. Как в детском саду, когда они все время жили вместе и она приходила за ним в конце долгого тягомотного дня. Да, именно теплая такая волна! По крайней мере, на несколько первых минут…

— Кешенька, солнышко мое! Как хорошо, что ты дома! А то я посеяла свои ключи, растяпа этакая, думала, что придется идти за ними к Марьяне… Ну, здравствуй, моя крохотулька! Как я соскучилась…

Инки выдержал первый натиск объятий. Ответил, что дома «все нормально», что здоровье «тоже нормальное», что с Марьяной они живут «тоже нормально». И мельком подумал, что теперь Марьяне и Вику снова придется выкатываться в свои общежития. Интересно, надолго ли?

При этом он поглядывал на спутника матери. Это был дядька «средних лет» — невысокий и широкоплечий. С белобрысыми гладкими волосами, вроде как у Вика, но не пухлогубый, а с твердым ртом и худыми щеками. В синем пиджаке с форменными пуговицами. На пуговицах — крылышки. Летчик, что ли? Раньше у матери не было знакомых летчиков…

— Зайчик мой, это дядя Сережа. Он давно хотел с тобой познакомиться…

Дядя Олег, дядя Гриша, дядя Слава тоже «давно хотели познакомиться» с Инки. И знакомились. И относились к нему неплохо. А потом исчезали…

— Привет, — сказал дядя Сережа. И шевельнул рукой, словно хотел протянуть ее Инки. Но наткнулся на его взгляд и протягивать не стал.

На пиджаке у дяди Сережи был синий значок с золотистым самолетиком и цифрой I в белом кружке. «Интересно, что он означает?» — мельком подумал Инки.

Все это происходило в прихожей, и мать вдруг засуетилась:

— Мальчики, что же мы тут стоим! Идем в комнату. Сережа, возьми чемоданы!

Пришли в Инкину комнату.

— Ну, как ты тут живешь, рыбонька?… Ох и беспорядок! Не подметаешь, да? Куда Марьяна смотрит?… Ну, ничего, все будет по-другому… Какой ты помятый! Ладно, не беда. Я тебе привезла кое-какие обновочки…

«Если опять колготки, выкину к чертям, надоели», — подумал Инки. Но мать достала из тугого чемодана ярко-синий спортивный костюм.

— Примерь, моя ласточка…

Инки примерил. Костюм был впору, ладный такой, с белым силуэтом тонкокрылой птицы на фуфайке. Можно в нем и просто так гулять, и надевать под пиджак и под брюки в холодное время… Инки даже сказал:

— Спасибо, ма…

Он никогда не говорил полностью слово «мама». По крайней мере, после детсадовской поры, в школьные времена, когда мать жила больше в других краях, не дома. Это слово застревало у него в горле от неловкости, от боязни выбиться из привычных отношений. «Мама» — это для «приличных» мальчиков и девочек, живущих среди постоянной родительской заботы, в просторных квартирах, рядом с добрыми приятелями во дворе и школе. Ну, вроде как в кино про Дениску Кораблева или Толю Клюквина…

Мать опять потискала его:

— Ох, ты по-прежнему бука… Сережа, не думай, он на самом деле не такой колючий…

Дядя Сережа смотрел из дальнего угла невозмутимо. И не успел ничего сказать, потому что в дверь снова позвонили.

На этот раз явилась техничка Роза. С запиской.

— А-а! Ну и ладненько, что родители дома! К директору вас, значит! Вместе с им! — Она бородавчатым подбородком указала на вставшего в дверях Инки. — Достукался, голубчик! С учителями драки затевает…

Она была не просто уборщица и курьерша, она себя считала тоже вроде бы педагогом…

— Иннокентий, что ты натворил? — Серьги-полумесяцы под ушами у матери заметались, как спугнутые с варенья осы.

— Ничего я не натворил. Сами полезли…

— Собирайся немедленно! — Теперь он был уже не «рыбонька» и «ласточка», а «моя вечная головная боль».

— Не пойду… — сказал Инки, сразу погружаясь в привычную угрюмость.

— Как это ты не пойдешь?! Тебя вызывает директор!

— Пусть она сама идет. В… — Инки полностью назвал место, куда следовало идти Фаине Юрьевне.

— Иннокентий! — И мать размахнулась. Впрочем, скорее для вида.

Инки без труда отклонился. Сказал с ноткой злорадства:

— Я не Иннокентий, а Смок.

— Ты мне еще поговори! Одевайся!.. Не успеешь приехать, как подарочки… Сережа, ты извини. Видишь ведь, как оно…

— Яся, не спеши, — сказал дядя Сережа. Негромко и без выражения. — Давай сходим без него. Ты и я.

— Да… но…

— Что «да», что «но», — сказал дядя Сережа по-прежнему бесцветно. И… в то же время с ощутимой твердостью. — Сходим, я сказал. Это наше дело…

Он мельком глянул на Инки и обратился к Розе:

— А вы ступайте, голубушка. Скажите там, что мы скоро будем…

Роза, фыркнув, исчезла.

Инки лег на свою тахту. Не смотрел, не слушал, как мать и ее летчик собираются уходить. Часы тикали, и это, несмотря ни на что, было хорошо.

— Не смей исчезать, пока мы не вернемся, — велела мать из прихожей. Проявила остатки родительской власти.

А зачем было исчезать? Он задремал.

На леске появились Желька и Сим.

— Привет, — сказал им Инки. — Почему вас долго не было?

Они промолчали. Но не обидно, а так… Знаешь, мол, сам, где мы были. Инки знал. Сим и Желька иногда отправлялись в путешествия по леске, натянутой сквозь космические пространства. Им там было интересно и радостно. Они шагали бок о бок, взявшись за руки. Для земного жителя (сперва и для Инки тоже) было непонятно, как можно идти рядышком по не имеющей ширины струне. Но в том пространстве это получалось. И у Инки получалось, когда он шагал вместе с ними. С недавних пор Сим и Желька стали брать Инки с собой (правда, нечасто). Они скакали, кувыркались, прыгали через его голову, а он шел с опаской. Все-таки страшновато в звездной пустоте, среди пролетающих рядом комет и вертящихся неподалеку планетных шариков. Конечно, сорваться со струны было нельзя. Ведь рядом — ни Земли, ни других увесистых небесных тел, которые обладали бы силой тяжести. Притягивала к себе только леска, с нее — никуда. Можно было идти по ней сверху и снизу (хотя где там верх и низ!), можно было видеть Жельку и Сима не только рядом, но и над собой (или под собой), все равно не сорвешься. Поэтому страх постепенно исчезал, оставалось только сдержанное веселье и замирание от окружающей звездной тайны…

Сим и Желька взяли с собой Инки и на этот раз. И даже поучили его не просто шагать по струне, а кувыркаться и прыгать на ней («Не бойся, падать некуда!»). И у него стало получаться. Но хлопнула дверь, звездный мир исчез. Вернулись мать и дядя Сережа.

И стал слышен их разговор.

— Все-таки, Сергей, я порой не понимаю тебя. Это же школа, а не диспетчерская. А ты…

— Просто я был точен в определениях.

— Но ведь все-таки он затеял драку с учительницей! Это же…

— Яся, не было драки. Учительницы изложили события с точки зрения своей дамской истеричности. Сделали из мухи слона. Мальчишка просто выхватил коробок. Свою собственность, кстати…

— Но его поведение…

— А их поведение?

— Но есть «Правила для учащихся». Это… все равно как ваш пилотский устав. Ты же сам говорил: его всегда надо выполнять…

— Есть устав, а есть конкретные ситуации. И устав требует их учитывать…

— И все же зря ты так с ними. Мальчику еще учиться в этой школе, такое обстоятельство тоже надо учитывать…

— Не будет он там больше учиться, — ровным (уже знакомым) тоном сообщил дядя Сережа.

— То есть… я не понимаю… а где…

— Возьмем с собой.

— Но мы же хотели… Мы договаривались, что сначала… что надо посмотреть…

— Ну, договаривались. Теперь иная ситуация. Передоговоримся…

Инки слушал эти речи отстраненно. При словах о «дамской истеричности» он испытал короткий толчок удовольствия, понял, что ругать его не будут, но тут же опять как бы отключился. Словно говорили не о нем. Даже слова «возьмем с собой» не зацепили его. То ли не понял сразу, то ли было все равно…

Мать и дядя Сережа продолжали спорить еще о чем-то (вернее, спорила мать, а он лишь ронял короткие ответы). Инки перестал вникать. Пока не услышал, как мать спросила с накалом:

— А если он не захочет?

Дядя Сережа ответил не сразу. Впервые что-то сбило его уверенность.

— Да… это вопрос… — И он шагнул к двери Инкиной комнаты. Спросил с порога: — Можно к тебе?

— Да, — глядя в потолок, сказал Инки. (Под потолком, зацепившись ногами за леску, висели вниз головой красные, как морковки, Сим и Желька; они смотрели с веселым любопытством. Но Инки внутри себя веселья и любопытства не ощущал, холодновато было…)

Летчик вошел, сел на табурет спиной к окну. Его лицо на фоне серого, но резко-светлого дня было почти неразличимо.

— Можно вопрос?… Даже несколько вопросов…

Инки чуть шевельнулся: можно, мол… Сим и Желька насторожили уши на перевернутых, с обвисшими волосами, головах.

— Вопрос номер один: как тебя называть? — по-прежнему ровно и негромко спросил дядя Сережа. — Я заметил, что при слове «Кеша» тебя коробит…

— Коробит. Меня зовут Смок… — (Не говорить же ему «Инки».)

— А меня Сергей. Годится и по фамилии — Егошин. И не надо «дядя», звучит глуповато. И можно на «ты».

— Понял, — отозвался Инки, обмениваясь взглядами с Желькой и Симом. Те покачивались (а ходики говорили «дагги-тиц»). «Буду звать „Егошин“», — решил Инки.

— Вопрос два. Раз ты человек понятливый, то сообразил, я думаю, что мы с твоей мамой теперь муж и жена…

Инки опять молча шевельнулся: нетрудно, мол, догадаться.

— Ну и… — сказал дядя Сережа (то есть Егошин).

— Что?

— Как ты к этому относишься? — спросил Егошин, и стало вдруг заметно, что ровность его тона не столько от крепкого характера, сколько от зажатой неловкости.

— Никак, — честно сказал Инки. — Она в таких делах со мной не советуется…

— Жаль… — откликнулся Егошин. И поскрипел табуретом.

Инки шевельнулся третий раз: не знаю, мол, что ответить.

— А… тогда еще хочу спросить. Если не секрет, конечно… Зачем тебе нужна была та муха… Из-за которой скандал.

Сим и Желька повисли неподвижно. Ждали: скажет ли Инки «не твое дело» или… Инки знал, что коротко сказанная правда порой решает вопросы лучше всякой ругачки.

— Муха жила в этой комнате. Любила качаться на маятнике. Я к ней привык. А она ко мне… — (Тронуть бы висок у глаза, ну да ладно…) — Потом она… умерла… Я решил закопать, положил в коробок, чтобы после уроков… А в школе с утра обыск, против курильщиков…

— В принципе ситуация понятна… А что, объяснить там все это было нельзя?

— Там?— сказал Инки. — Кому?

— Ясно. Про это вопросов больше нет. Вернемся к прежнему… Мы с твоей мамой любим друг друга.

Сим и Желька закачались вразнобой. Потом замерли.

— Ну и… на здоровье, — согласился Инки (хотя сперва чуть не сказал «мне-то что»).

— А ты ведь тоже любишь ее… маму…

Инки всегда было неловко говорить про любовь. Про всякую. Он промолчал, как бы спрашивая: «И что дальше?»

— И, значит, вот что. Самое правильное: всем троим нам жить вместе. Одной семьей…

Инки помнил слышанный недавно разговор.

— Надо будет куда-то ехать?

— Надо. В Южнодольск. Рядом с ним поселок Брюсово и аэропорт, обслуживает местные линии. Там я и обитаю…

Инки подумал.

— Нет. Здесь у меня вот… своя конура, а там я не знаю что…

— Там конура будет не хуже.

— Нет. Чего там хорошего…

— А здесь? — жестковато спросил Егошин. И был прав. Эта его правота царапнула Инки, и он сказал насупленно:

— Мать не хочет, чтобы я жил с вами.

— Она… хочет. Но боится…

— Чего?

— Будто ты и я не поладим друг с другом. А чего нам делить?

— Много чего, — рассудил Инки. — Получится, что ты вместо отца. А из меня сам видишь какой сын…

Похоже, что Егошин слегка обрадовался:

— Так из меня папаша тоже никакой. Опыта нету. Но ведь можно существовать без этого… без детско-родительских отношений, а просто в согласии. Не отравлять друг другу жизнь, вот и все.

Сим и Желька закачались в одном ритме. Кажется, были согласны («Только не забудь там натянуть для нас леску», — напомнила Желька. Она своей рассудительностью напоминала Полянку). Инки лег на бок, чтобы лучше видеть Егошина. Но лицо у того все равно было плохо различимо.

— Ты летчик?

— Был. А теперь диспетчер в аэропорту. После аварии… Кой-какие нелады с позвоночником.

Инки чуть поморщился. Не хотелось о страшном. И все же спросил:

— Серьезно было?

— Что?

— Ну… авария…

— На «Ан-два» зачихал мотор, зацепили за верхушки. Никто не покалечился, только вот у меня позвонки…

— Жалко, что ты не летчик.

— Жалко. Но диспетчер — тоже должность нешуточная.

— Я подумал: был бы летчик — может, прокатил бы… — страха после рассказа об аварии у Инки не появилось. А слова эти он сказал вроде бы полушутя, никакой зависимости от Егошина он не хотел.

— Можно будет и сейчас устроить. Друзей-то немало… — откликнулся Егошин. Без лишней поспешности, без обрадованности от того, что «значит, мы договорились?». Просто как о рядовом деле. — Да мы, кстати, и отсюда полетим на самолете. Со знакомым экипажем. Это лучше, чем трястись в автобусе несколько часов…

Инки глянул вверх, но Сим и Желька исчезли (обормоты!). Видимо, подумали, что вопрос решен. А ходики тикали уверенно (вот что значит настоящая гиря; а в речи Егошина — Инки вдруг понял это — проскальзывали нотки, похожие на интонации Бориса, хотя внешне Егошин и Борис были ничуточки не похожи).

И, надо признаться, жить все-таки лучше, когда мать рядом. Несмотря на ее тисканье, ласки или грозные окрики…

— Только имей в виду: не вздумай когда-нибудь тронуть меня пальцем…

Егошин хмыкнул:

— Я, по-твоему, кто? Сумасшедший?

— И вот еще что…

— Что?

— Я там обязательно повешу эти часы.

Заморыш

У Егошина был отпуск, поэтому с отлетом не очень спешили. Мать устраивала всякие дела, Егошин тоже о чем-то хлопотал. Марьяна и Вик перебрались опять в свои общежития, но не надолго. Было решено, что после отъезда мать уступит им квартиру «на льготных условиях» — друзья все-таки. А сейчас каждый день Марьяна и Вик появлялись у Гусевых — помочь в чем-нибудь и просто «пообщаться». Егошин и Вик по вечерам брали иногда бутылочку, они сразу сделались приятелями. Инки чудилось порой, что у них в жизни раньше было что-то похожее. Может, со стрельбой и всякими чеченскими делами? Но об этом они молчали. По крайней мере при Инки…

В школу Инки больше не ходил. Мать забрала оттуда его документы. «Скоро начнешь учиться на новом месте…» Инки такой вариант устраивал, о прежней школе он, понятное дело, не жалел.

Жалел он о Марьяне. Вроде бы никогда они не были ласковы друг к другу, от него, от Инки, она только и слышала «иди ты» и «не твое дело». А тут вдруг она однажды облапила его за спину, прижала к себе: «Хоть и колючка ты, Соседушка, а грустно будет без тебя». И он «отклеился» не сразу, постоял так, прижатый, несколько секунд, замерев и вдыхая запах Марьяниной косметики…

А еще он жалел крошку Дагги-Тиц. Кто ее, спрятанную в траве у кирпичного забора, навестит? А если вдруг весной она оживет (ну, бывают же чудеса!), к кому прилетит? В доме-то уже не будет ни часов, ни Инки…

И за день до отлета вдруг пришла простая мысль (странно даже, что лишь сейчас, а не раньше!): надо забрать коробок с мухой в Брюсово и спрятать там в теплом месте. Ну, чего проще-то!

Инки отправился на улицу Торфодобытчиков. День был теплый, серый, но без дождя. Прощально пахло опавшими листьями. Вот и клены со скамейками, и… Но никакого «и» не было. За дорогой, вдоль кирпичной стены, громоздился свежий глиняный вал. Высокий, даже скрывающий решетку наверху забора. Урчали рядом два экскаватора.

Что они там делали? Рыли траншею для новой трубы? Или для кабеля?

Похоже, что вал не примыкал к забору. Возможно, между ним и кирпичами оставался промежуток, но попасть туда было невозможно. Рычащие, огороженные флажками экскаваторы не обойдешь (Инки попробовал было, но на него заорали из кабины). И рыхлую глиняную баррикаду было не преодолеть, если даже перемажешься по горло. Увязнешь, вот и все…

Инки, обмякнув, стоял несколько минут. Пытался утешить себя мыслями, что, может быть, глина не завалила траву, укрывшую коробок с Дагги-Тиц… И, может быть, все-таки весной туда доберется спасительное солнце. Но случится это или нет, он никогда не узнает.

А может быть, так и хорошо? Пусть навсегда останется надежда…

Утешение было слабое, но все же лучше, чем никакого утешения…

Инки пошел назад. Сначала брел еле-еле, а потом заторопился. Потому что обожгло непонятным страхом: вдруг он вернется, а там остановились часы? Останавливаться им было не с чего, гиря служила исправно, однако сейчас он вдруг почуял — такое может произойти! И заспешил, заспешил, путаясь ботинками в слоях палой листвы. И услышал:

— Мальчик… подожди… — голос был тонюсенький, как у Дюймовочки.

На краю аллеи появились откуда-то двое: большеглазая тонконогая девчонка лет семи и толстый мальчишка. Он был ростом с Инки, но видно, что годами младше. Инки не любил толстых пацанов — они казались ему перекормленными и чересчур благополучными. Но этот был не такой. На припухшем лице виднелись полоски слез, а мятая шапчонка и потрепанная, длинная не по росту куртка делали мальчишку похожим на беспризорника. И глаза — горестные такие. Впрочем, Инки отметил это мельком. А главное — то, что девочка на руках держала черно-белого съеженного котенка. Размером с Инкин кулак (если не считать облезлого хвоста и остромордой большеухой головы, которая сама была размером с туловище).

— Мальчик, тебе надо котенка? — пискнула Дюймовочка и погладила существо по непомерно большим, усеянным болячками ушам. Котенок безрадостно прищурил глаза с гнойными крошками в уголках.

Ясно было, что он — не жилец на этом свете. Где-нибудь через неделю околеет от множества поселившихся в нем болезней. Или просто от голода, когда пацанята оставят его под забором. Потому что кто подберет такого?

Нельзя сказать, что Инки ощутил большую жалость к бесприютному созданию. Так, слегка брезгливое сочувствие. И некоторую виноватость.

Девочка наклонила лицо и тихонько дышала на котеночью голову. Мальчик смотрел, надув толстые губы, и в глазах его было ожидание Инкиного ответа: «На фига мне этот дохлятик…»

Инки сердито сказал:

— Куда он мне? Завтра я уезжаю из Столбов. Насовсем…

Девочка вскинула на Инки яркие, как зеленые фонарики, глаза.

— Мы его нашли, а нас прогнали с ним из дома. И никто не берет…

Инки подумал, что она похожа на Жельку — своей хрупкостью и красными колготками. Мальчишка-то, конечно, не был похож на Сима, но… он явно был Дюймовочкин брат. Он взял у девочки ушастого малыша, погладил, посадил в жухлую траву у края дороги. Сказал сипло и набыченно:

— Чего теперь делать… Ищи хозяина сам…

Котенок мелко задрожал. По очереди посмотрел на мальчика, на Дюймовочку… на Инки…

Потом он — тощий, большеголовый, полудохлый — сделал то, что изменило ход событий. Он, ковыляя, подошел к Инки, встал на задние лапки, а коготками передних уцепился за его штанину. Потянулся вверх. К нему…

Инки нагнулся. Взял существо в ладони. Ощутил ими тонкие, как у рыбки, ребрышки и частое толкание сердечка. Левой рукой Инки дернул застежку-«молнию» куртки. Посадил кроху под ключицу, на новую, подаренную матерью фуфайку. Запахнул полы. Сердито глянул на Дюймовочку и ее брата.

— А тебя не выгонят, как нас? — надутыми губами выговорил мальчишка.

— Выгонят, — злорадно пообещал Инки. И пошел, пиная листья.

Существо под курткой притихло, потом шевельнулось, неуверенно муркнуло, притихло опять. Сердечко его колотилось с удивительной частотой.

— Не бойся… — шепотом сказал Инки.

Котенок, вдруг поверивший в свое счастье, замурлыкал громко и благодарно. Он тыкался носом в фуфайку, терся о нее мордочкой, растопыривал дрожащие лапки, словно хотел всем тельцем приклеиться к Инки, сделаться частью его существа.

«Маленький мой…»

Инки придерживал куртку двумя руками, поэтому не мог прижать сосудик у глаза. И заплакал на ходу… И так, с каплями на щеках, он шагал, ужасаясь мысли, что минуту назад готов был оставить этот кусочек жизни среди равнодушной осени.

«Крику-то будет…» — мельком подумал он. И снова шепнул найденышу:

— Не бойся.

Крику не было. По крайней мере, сначала…

Дома оказалась одна Марьяна. Инки высадил перед ней котенка на кухонные половицы и ощетиненно сказал:

— Вот…

— Горюшко мое… — сказала в ответ Марьяна. Согнулась. И добавила непонятно: — Марганцовка…

— Чего?

— Нужен слабый раствор марганцовки. Протереть ему уши и глазки… Но сперва покормить, молоком. Сразу из холодильника нельзя, я погрею… А ты пойди поищи в мусоре какую-нибудь плоскую посудину и набери в нее песку. Чтобы этот зверь сразу понял, куда ходить по своим делам…

Инки отыскал за мусорными контейнерами небольшую ванночку для фоторастворов, сходил с ней на ребячью песочницу… Когда вернулся, котенок — с округлившимся, как теннисный мячик, животом и даже слегка похорошевший — сидел на коленях у Марьяны. Та терла его уши розовым ватным тампоном. Котенок не сопротивлялся. Но, увидев Инки, он прыгнул с Марьяниных колен, подковылял к нему и, как тогда, на улице, уцепился за штанину. Инки взял его на руки. Котенок заурчал.

Он был с черной спинкой и головой, с белым брюшком и лапами, с кончиком хвоста, словно обмакнутым в молоко. На глазах и на лбу будто черная полумаска, а мордочка белая. И розовый нос.

«А усищи какие. Как у взрослого», — подумал Инки.

— Марьяна, как тебе кажется: он очень больной?

— Просто заморенный. Откормим. Приезжай в гости на Новый год, не узнаешь…

Как «в гости», как «не узнаешь»? Она решила, видимо, что он оставит эту кроху одного, без себя?…

Когда пришла мать, она тут же узнала, что «Сосед раздумал ехать в Брюсово, потому что завел себе зверя и расставаться с ним ни за что не хочет». И еще что «да и пусть остается, жили втроем раньше, будем и теперь…».

— Он ведь, Ясенька, только снаружи сердитый, а по правде-то вполне уживчивый. И в магазин ходит, если попросишь, и посуду моет иногда…

Вот тут-то начался крик. Будто мать совсем недавно не была сама против Инкиного переезда! Что она кричала, Инки не очень-то и слушал, просто лежал на тахте и гладил котенка, прикорнувшего у него на груди. Слова матери были как бумажные шарики, которыми обстреливают из трубок бронепоезд. Бронепоездом этим (причем вросшим в каменную землю) была Инкина решимость никогда не расставаться с найденышем и никому его не отдавать. Впрочем, даже не решимость, а ясное осознание, что иначе не может быть.

Мать выдохлась, и в этот момент пришел Егошин.

Он был сумрачен. Он в областной поликлинике пытался оформить какие-то документы, а там, конечно же, оформлять их не хотели, потому что не хватало каких-то бумаг и вообще «вы что, мужчина, с луны упали, так просто все это не делается».

Поэтому жалобы матери на Инки он выслушал рассеянно. А потом наконец вник и удивился:

— Да в чем проблема-то?

— Но он же не хочет уезжать без этого заморыша!

И насупленный, недовольный нынешним днем Егошин сказал тем не менее здравые слова:

— Ну, так пусть едет с заморышем.

Такого варианта Инки просто не ждал. Никак. Ему казалось, что и сам по себе не очень-то он будет нужен там, в Брюсове. А еще с такой «живностью»… Но теперь, глянув на твердый профиль Егошина, Инки понял: тот говорит всерьез.

Мать, конечно, опять выпалила заряды возражений и обвинений. И опять Инки почти не слушал ее. Наконец мать выдала последний аргумент:

— В конце концов… у меня аллергия на кошек.

Инки знал, что такое аллергия, и лишь усмехнулся.

Усмехнулся и Егошин:

— Ясенька, у тебя аллергия не на кошек, а на лишние проблемы. Но мы все их решим дружными усилиями. А котенок — не самая главная… — И он поцеловал мать в щеку.

Мать улыбчиво задышала. Но сдала позиции не сразу:

— Столько будет возни. Всякие справки от ветеринаров… Ты вот и в нормальной-то поликлинике не смог добиться, чего хотел, а тут…

— Ну, какие справки! Мы же полетим на нашем самолете, на служебном! Там командир мой друг Саша Еремин…

— Разве двух мужчин может переспорить одна слабая женщина, — сказала мать. Кажется, с удовольствием.

— Не может, — согласился Егошин. И добавил: — Тут лишь одна сложность с котенком. Не затошнило бы его в полете. Говорят, случаются такие фокусы с мелкими пассажирами. Ну да часок потерпит, это не смертельно…

При этом Егошин ни разу не посмотрел на Инки. Словно давал понять: чего тут переглядываться, искать друг у друга поддержки, когда все так просто…

«Это не смертельно, не бойся», — сказал Инки пригревшейся крохе. И посмотрел на Сима и Жельку, которые кувыркались под потолком: радовались, что все хорошо.

Но Инки ощутил новую тревогу.

— Имейте в виду, это девочка, — хмуро известил он Егошина и мать. На самом деле он не знал, кто получится из малыша — кошка или кот. Не сумел пока разглядеть. Но решил на всякий случай оговорить все заранее.

— Какая разница, — сказал Егошин.

— Большая разница. Она вырастет и будет приносить котят. Имейте в виду, я не дам топить ни одного, даже самого дохлого котенка.

— За что мне такое несчастье? — спросила у потолка мать. Похоже, что не про котят, а про Инки.

— Никто никого не будет топить, — пообещал Егошин. — В Брюсове на кошачью мелочь всегда немалый спрос… Ты вот что, Смок, найди для своего зверя коробку и проверти в ней дырки…

— Проверчу… — Инки погладил урчащего малыша и опять глянул на Сима и Жельку. Те, зацепившись ногами за леску, болтались, как подвешенные красные перцы. Ждали.

Инки пообещал:

— Не бойтесь, натяну я для вас там новую леску.

Про флейту

Котенка в самолете не тошнило. Затошнило Инки. Правда, не сразу, а во второй половине полета.

Сперва-то все было хорошо. Во-первых, не страшно (а Инки перед полетом боялся, что будет бояться, и старательно давил в себе этот страх). Во-вторых, интересно. Самолет был маленький, на десяток мест, трясучий, в нем дребезжали дюралевые заклепки. Но Инки летел первый раз в жизни, и все казалось удивительным. Даже замирательным. Как встал набок уехавший вниз аэродром, какими маленькими сделались дома, вышки, тополя; как засверкало в озере, будто в блюдце, лохматое желтое солнце… И потом было здорово: извилистые жилки рек, синие заплаты еловых лесов, густые тени облаков плавно перемещались к хвосту самолета и все время напоминали Инки, на какой он высоте. Иногда самолет на миг проваливался в облачную вату, однако и это было не страшно, забавно даже…

Инки совал руку в накрытую платком коробку, трогал уши котенка. Тот вел себя на удивление смирно. В ответ на Инкины касания тихонько урчал, покусывал его палец гибкими, как щетинки, зубами и сразу начинал его виновато лизать… В общем, с этим зверем все было в порядке. А Инки вдруг ощутил, что с ним — не в порядке. Ни с того ни с сего отяжелело в животе, подкатило к горлу. В один момент. Ох, что сейчас будет! Вот позор-то… Пассажиров, кроме Инки, Егошина и матери, было еще четверо (двое мужчин в пилотских куртках и две тетушки с корзинами). Никто, даже мать, не смотрел на Инки. Только Егошин смотрел, он сидел рядом на твердой клеенчатой скамье. Он сразу все понял. Сел боком, прикрыл собой Инки от остальных, мигом развернул перед ним черный полиэтиленовый пакет.

— Давай, не стесняйся. Это в первый раз бывает у многих.

Инки что делать, начал «давать». Аж до судорог. Какое уж тут стесненье, не помереть бы. Впрочем, кончилось это быстро. Егошин дал бутылочку пепси, Инки прополоскал рот, сплюнул, сделал глоток, перепуганно прислушался к себе: не начнется ли снова? Кажется, нет. Лишь сосущая пустота под ребрами и легкое «вращение мозгов», как после карусели. Егошин сунул пакет под скамейку и снова сказал, что с непривычки такое случается со многими.

— А потом люди привыкают…

И стал, перебивая рокот мотора, говорить о старом фильме, где мальчик (вроде Инки) полетел с отцом-летчиком на двухместном самолете в пустыню, к морскому берегу. Мальчишку тоже укачало, он сперва еле держался на ногах. Но когда отец пострадал в схватке с акулами (он снимал подводное кино), мальчик втащил его в кабину и сам довел самолет до аэродрома…

— Не смотрел эту картину?

Инки сконфуженно помотал головой. Понимал, что Егошин отвлекает его разговором от опасности новых приступов… А мать, кажется, ничего и не заметила…

Котенок же по-прежнему ничуть не страдал. «Ну и ладно. Лучше уж я, чем он», — подумал Инки.

Перед посадкой опять замутило, но самолет запрыгал по грунту и замер.

— С приездом, — сказал Егошин.

«Уф… Пойдем, кысёнок…» — Инки взял коробку под мышку…

У края лётного поля (похожего на обыкновенное поле с увядшей травой) ждал зеленый, как у военных, «рафик». В нем, как и в самолете, пахло бензином. Погрузились, поехали. Инки держал коробку с котенком на коленях и не глядел в окно: боялся, что затошнит снова. Но обошлось.

Дом, где жил Егошин, оказался красный, кирпичный, казенного вида.

— Квартирный блок лётного состава, — сказал Егошин то ли матери, то ли Инки (или сразу обоим). — Снаружи казарма, но внутри жить можно…

У Егошина было две комнаты. Вернее, даже три, но третья — клетушка, бывшая кладовка. В длину метра три, в ширину и того меньше. И окошко узкое, в одну створку.

— Раньше с нами товарищ жил, для него и переделали чулан в каюту, — объяснил Егошин. («С кем это с нами?» — мелькнуло у Инки. Он тогда еще не знал про первую жену Егошина.) — Решай, Смок. Будешь спать в большой комнате или устроишься здесь?

— Здесь.

Много ли ему надо? Потеснее, чем прежнее жилье, зато интересно — будто и правда каюта.

У обшитой желтыми досками стены стояла деревянная кровать с пружинным матрацем. Инки бросил в изголовье сумку, взял котенка, лег, посадил малыша на грудь.

— Кешенька, ну что ты сразу брякаешься навзничь, — сказала мать. — Надо же сначала устроиться…

Он привычно съежился внутри от «Кешеньки», а Егошин сказал через порог:

— Да пусть отдохнет. Умотался человек…

Инки остался один. Погладил котенка.

— А ты тоже умотался?

Тот нетерпеливо дернулся. Ему хотелось пойти познакомиться с новыми местами.

— Постой… кто ты на самом деле? Девица или… ну-ка?

Котенок оказался мальчишкой (и замечательно: не будет проблем с «новым поколением»!). Инки придумал ему храброе мужское имя — Альмиранте. По-испански значит Адмирал. В компьютерной игре «Конкистадоры» был хороший дядька альмиранте де Кастаньеда, он всегда носил черный распахнутый камзол и белую кружевную сорочку. И котенок тоже был черный с белой грудью и животом.

— Будешь Альмиранте, понял?

Котенок не возражал, но и согласия не изъявил. Он гонял по полу неизвестно откуда взявшуюся катушку от ниток.

— А сокращенно будешь Алька, — сказал Инки. Потому что гордое многосложное имя все же не очень годилось для легкомысленного кошачьего пацаненка. По крайней мере, пока не вырастет.

К вечеру каюту оборудовали полностью. Большущая, как водонапорная башня, тетка притащила узкий, похожий на тумбочку комод, собственноручно утвердила его под окном.

— Вот, господа хорошие. Для имущества юного обитателя…

— Спасибо, Риточка, — торопливо сказал Егошин. — Смок, это моя старшая сестра, она живет по соседству. Можешь звать ее тетя Рита.

— Маргарита Леонтьевна, — уточнила «тетя Рита», шевельнула кустистыми бровями и глянула на Инки. Но Инки показалось, что суровость не настоящая.

А с матерью Маргарита Леонтьевна разговаривала с ласковой вежливостью, за которой (как опять же почудилось Инки) суровости было больше. Впрочем, кто их, женщин, поймет. Мать старательно улыбалась.

Поставили в углу облезлую, но прочную этажерку, столик напротив кровати. Нашлась в квартире стремянка, и в тот же вечер Инки натянул под высоким потолком капроновую леску. От угла у двери до другого угла, у окошка.

— Зачем это? — подозрительно сказала мать.

— Надо…

Она пожала плечами, а Инки стал вешать часы. Дело оказалось нехитрое, гвоздь легко вколотился в обшитую досками стену (не то что в кирпичи прежней комнаты). Шишкастая гиря натянула цепочку. Инки поставил стрелки на половину девятого, осторожно толкнул маятник. «Дагги-тиц», — тут же знакомо отозвались ходики. Все, мол, в порядке, мы не будем замирать и капризничать. Инки скакнул со стремянки на пол. Маятник ходил туда-сюда в привычном ритме. Крохотная искра от настольной лампочки сидела на ободке почищенного жестяного диска. На миг показалось даже, что не просто на ободке, а на слюдяном мушином крылышке…

Альмиранте (то есть Алька) сел под часами и следил за маятником. Его голова с подсохшими болячками на ушах покачивалась туда-сюда с той же частотой, что и маятник. Похоже, что у ходиков с кошачьим организмом возник таинственный живой резонанс (как с мухой Дагги-Тиц). Сим и Желька, уцепившись красными ножками за леску, повисли вниз головой и тоже качались — в том же ритме. Их волосы свесились и похожи были на светлые растрепанные кисточки.

«А, появились. Ну и молодцы…» Инки был уверен, что они появятся.

Он поставил на этажерку учебники и несколько книжек: «Смока Белью», «Тома Сойера» (читаного-перечитаного, потому что кое-где там было похоже, будто про него и Полянку), «Хоббита», «Одиссею капитана Блада», «Приключения Алисы»… Лег на покрытый постелью матрац, посадил на грудь Альку. Тот с готовностью замурлыкал.

«Вот так…» — подумал Инки, глядя на маятник. И стал жить в Брюсове.

Брюсово располагалось недалеко от промышленного Южнодольска (не такого большого, как областной Краснореченск, но все же крупного), однако считалось отдельным городом — со своим мэром и прочим начальством, конторами и управлениями. Мать сразу устроилась на работу в одно из таких управлений — на какую именно должность, Инки не понял, да это, видимо, и не имело значения. Главное, что красивая. Красивых принимали на службу в любые офисы (она сама однажды обронила такую фразу). Егошин уходил на службу в аэропорт, Инки часто был в доме один. Утром спал до той поры, пока не приходила из соседнего дома Маргарита Леонтьевна. Она громкоголосо будила Инки через дверь:

— Вставай, сумрачный рыцарь. Лопать будешь?

— Буду…

Непонятно было, почему он «сумрачный рыцарь», хотя за этими словами грузной тетки Инки угадывал скрытый смысл…

У Егошина был компьютер.

— Пользуйся, — сказал Егошин в ответ на нерешительный Инкин взгляд. — Только потом не забывай выключать. А то зверь вздумает грызть провода и устроит фейерверк.

У Альки и правда обнаружилась такая склонность: кусал то провод настольной лампы, то телевизора. Инки хлопал его пальцем по носу, Алька шипел и замахивался растопыренной лапой (всего-то клочок шерсти, а с характером!). Но они тут же мирились.

— А в Интернет можно заглядывать? — спросил Инки.

— Заглядывай…

— Но это же дорого! — тут же вмешалась мать.

— А что в наше время дешево? Кроме обещаний чиновников, — сказал Егошин.

— Я не буду часто, — успокоил Инки мать.

Он и не хотел часто. Во-первых, пока через вредный модем доберешься до Сети, вспотеешь, как на солнцепеке. А во-вторых, в Интернете Инки нужно было в те дни немногое. Про артиста Смоктуновского. И он отыскал там его биографию, всякие фотоснимки, кадры из фильмов. А самое главное — про фильм «Гамлет». С Гамлетом кадров было немало, а один раз — неожиданно, сам собой — включился видеоролик. Про то, как Гамлет разговаривает с двумя предателями, которые притворялись ласковыми друзьями (имена их и не выговоришь сразу: Гиль-ден-стерн, Розен-кранц… Тьфу!). Речь шла о флейте. Гамлет, измученный их шпионством, сунул им флейту в руки:

«Сыграйте, господа!»

«Принц, мы не умеем…»

«Но это же так просто. Вдувать воздух и зажимать пальцами дырки. Попробуйте! И польются сладкие звуки…»

«Ну… нет. Мы не можем. Простите, принц, нас не учили…»

И тогда-то рвется из него вся скопившаяся горечь (а у Инки перехватывает горло):

«С какой же дрянью вы меня смешали! Вы думаете, я проще этой пустяковой вещицы? Клапанов у флейты не знаете, но считаете, что вам известны клапаны моей души! Нада́вите и выжмете из меня все, что хотели? Нет, вы можете меня сломать, но играть на мне нельзя-а…»

Это «нельзя-а» останавливало Инкино дыхание. Толчком резкой печали и гордости. Он помучился с кнопками и наконец понял, как можно повторить запуск ролика. И повторил его еще трижды. И решил, что, когда пойдет в новую школу, никому-никому не позволит издеваться над собой.

«Но ты и раньше не так уж позволял…» — сказал ему кто-то. Может, заглянувший из каюты Сим.

«Но иногда все же позволял. И… боялся. А теперь ни-ко-гда!»

Впрочем, в школу Инки пока не ходил. До осенних каникул оставалось несколько дней, и он заявил матери, что начнет учиться со второй четверти. Мать поругалась, но потом отнесла в ближнюю школу документы и там сочинила, что сын заболел после переезда и сидеть на уроках, бедненький, пока не может…

Первые дни Инки не выходил из дома. Погода была холодная, с моросью. Но в конце концов проглянуло солнце. Инки пошел на улицу.

Улица была скучная, с одинаковыми домами, с продовольственным магазином на углу и чахлыми кленами вдоль потрескавшегося асфальта. Похоже на Столбы. («А чего ты ждал?» — сказал себе Инки. И не очень огорчился, потому что ничего не ждал.) Купил в ближнем киоске жвачку, попробовал, выплюнул — невкусная. Свернул за угол. Здесь было поинтереснее. Дома одноэтажные, с крылечками и деревянным кружевом наличников. И бревенчатый мостик через речушку, которая пересекала улицу, текла из дворов во дворы…

Инки постоял на мостике, посмотрел на черные струи с вялой травой и пузырьками. Пошел дальше. У каменного двухэтажного дома с полукруглыми окнами и зеленой вывеской «Аптека» свернул на улицу, которая называлась Нагорная. В дальнем конце ее и правда виднелось что-то вроде горы. Вернее, плоский холм, поросший сизыми соснами (то ли там лес, то ли парк). Как и в Столбах, пахло увядшей листвой, хотя ни на ветках, ни на дороге ее уже не было. Часто гудели над улицей самолеты — вроде того, на котором прилетел сюда Инки, — шли на посадку.

Инки пошел по Нагорной, а она вдруг сделалась односторонней. Справа дома и заборы исчезли, вместо них потянулся край сухого болота с прямым рыжим тростником. Высоким, Инки по плечи. Кое-где среди тростника торчали черные верхушки окостенелого репейника. В полусотне шагов горбатился островок, на нем стояло непонятное строение: то ли каменная будка с широкими оконными проемами, то ли садовая беседка (хотя зачем беседка на болоте?).

Инки прикинул глазом: не пойти ли туда? Не так уж ему это было надо, но ничего более интересного кругом не виднелось. А рядом, у края тростниковых зарослей, Инки увидел кучу мусора и там, среди ржавых банок и старых шин, — обломок железного обруча. Словно кто-то нарочно подбросил мальчишке саблю, чтобы пробиться сквозь пересохшие джунгли.

Дул зябкий ветерок, листья тростника скреблись друг о друга, как жестяные.

Инки взял обломок, сжал. «Сабля» длиною в полметра оказалась не тяжелой. Инки махнул раз, другой. Сначала по воздуху. Взмахи отозвались в нем ритмом, похожим на знакомую мелодию. Вроде той жажды движений, когда он в своей комнате сражался мечом-линейкой с липкими черными лианами. Здешние мертвые стебли с ржавыми листьями тоже были враждебны Инки. Он без жалости врубился в них и с удовольствием ощутил, как ложатся, стелются под ударами его клинка все эти «розен… (р-раз!)… кранцы» и «гильден… (р-раз!)… стерны». Взмах, удар, разворот, выпад, еще разворот — полным кругом!.. Думаете, обступили со всех сторон, значит, взяли в плен?

«Меня можно сломать, но играть на мне нельзя-а…»

Выгнувшись назад, Инки отсек макушку репейника (твердая, но не устояла и она). Ритм боевой игры-танца совсем завладел им, свистело в ушах, звенели все жилки. Р-раз — р-раз!.. Он сделал еще один круговой разворот и услышал за спиной слова — неожиданные, как включившееся в пустой комнате радио:

— Ребята, какая пластика!

Голос был негромкий, но густой. Упругий, как брошенная в спину диванная подушка. Инки, как бы завершая круговой замах-разворот, оглянулся. В проемах каменной беседки стояли несколько человек. Взрослая девица обширных размеров, двое мальчишек чуть постарше Инки и две девчонки его, Инкиного, возраста.

Вляпаться вот так (думаешь, что одинешенек, а на самом деле — на глазах у многих со своей игрой-тайной!) — это было… ну, просто скандал. Вроде тошноты в самолете! От стыда у Инки вскипела злая сила. И обида. Он выпрямился и опустил клинок. Плюнуть и пойти прочь? Или заорать им «чё надо, мотайте отсюда»? Если полезут в драку — пусть! Станет легче…

Не полезли они в драку. Девица густым своим голосом сказала:

— Мальчик, хочешь участвовать в театральном спектакле?

Это… было как еще один удар подушкой, с другой стороны. Инки чуть не уронил «саблю». Какой спектакль? С какой стати? Почему — он? Чего им вообще надо от него, чужого, нездешнего? А может… он хочет?

Прежний Инки — колючий, недоверчивый и к тому же обожженный стыдом — отозвался раньше здравых мыслей и вопросов:

— Идите вы…

Отвернулся, кинул «саблю» и съеженно пошел назад, по пробитой в тростниках просеке.

И услышал брошенный в спину тонкий вскрик:

— Инки!

«Штурманята»

Они шли по Нагорной, обняв друг друга за плечи. Как два мальчишки-приятеля. Так иногда они ходили в Столбах, когда были второклассниками. Тогда, правда, не на глазах у всех, а если гуляли одни. А здесь… Впрочем, взрослая девица и ребята шли позади достаточно далеко — деликатно давали возможность поговорить один на один друзьям, которые нежданно-негаданно встретились больше чем через год…

— Инки, я писала тебе несколько раз. На школу. Ведь твоего-то адреса я не знала, — говорила Полянка с частым придыханием.

— Ничего я не получал.

— Я на каждом конверте делала надписи: «Передайте Иннокентию Гусеву во второй „А“»…

— Никто ни разу не передал. Сволочи…

Полянка пальцем хлопнула его по губам:

— Опять ругаешься! Смотри у меня…

— Больше не буду, — радостно пообещал Инки. Счастье обнимало его. Потому что вот она — Полянка. И прошедшие без нее долгие месяцы не имели никакого значения. Не имело значения даже то, что теперь Полянка была выше его на полголовы. Все равно — вот она! Такая же. Разговаривает так же, смеется так же… И так же, как в прежние времена, тронула у его глаза сосудик — в тот момент, когда Инки узнал ее, закусил губу и часто заморгал. Подошла и тронула, сразу…

…— Ты тогда так быстро уехала. Будто совсем пропала…

— Потому что папу перевели сюда приказом, в один день. А мама не хотела оставлять его. Говорила: когда мы близко, тебе будет безопаснее, такая примета…

— А… от какой опасности безопаснее? — в Инки царапнулось беспокойство. За нее, за Полянку.

— Ну, он же сапер, инженер. Его назначили контролировать обстановку после ихтымского взрыва.

— Какого… взрыва? — Инкина тревога выросла в несколько раз.

— Ты разве не слышал? Прошлым летом взорвались Ихтымские военные склады, со старыми снарядами и минами. Грохоту было…

Инки молчал. Может, и слышал какие-то сообщения по радио и телику, да разве все упомнишь? То и дело всякие взрывы, крушения, лавины, землетрясения, теракты, покушения. Столько, что уже просто отскакивает от памяти…

— Ужасный был взрыв, Инки, — со взрослым вздохом сказала Полянка. — Боеприпасы раскидало далеко по всей округе. Говорят, даже до окраины Брюсова долетело несколько снарядов.

— И взорвались?

— Да нет, просто шлепнулись в болото, они же без взрывателей, — разъяснила Полянка, дочь сапера. — Но все равно ведь пришлось их собирать, обезвреживать. Папа тогда был черный от усталости…

— Но теперь-то все в порядке? — осторожно спросил Инки. Не хотел он, чтобы Полянку грызли тревоги.

Она кивнула синей шапочкой с мохнатым шариком.

— Теперь-то да… Но папу оставили служить здесь, на всякий случай…

Инки хотелось другого разговора, о каких-нибудь простых и привычных делах.

— Ты тут в какой школе?

— В четвертой. На Карла Маркса.

— И я! — возликовал Инки.

— Ну, понятно. Она в этом районе одна и есть. Тебя в какой класс записали?

— В четвертый «бэ»… Только я еще не ходил туда.

— Понятно, что не ходил, а то бы там сразу встретились… Жалко…

— Что жалко? — опять встревожился он.

— Что в «бэ». Потому что я в «а»…

Это и правда было жаль. Даже очень.

— А может, меня перепишут к вам? Если попросить?

— Не перепишут. У нас французский язык начали учить, а у вас английский… Ой, Инки! А может, это ничего? За сентябрь-октябрь мы не так уж много прошли, ты догнал бы! А я бы помогла…

Инки привел Полянку к себе. Мать и Егошин оказались дома (вот удача!).

— Ма-а… Это Поля Янкина. Мы в Столбах учились в одном классе. И теперь будем в одной школе…

— Вот и чудесно! — обрадовалась мать (кажется, даже слишком старательно). — Хорошо, когда рядом старые друзья! Здравствуй, Полечка… Жаль, что не могу угостить чаем, надо бежать. Но вы попросите Маргариту Леонтьевну…

— Ага… Только плохо, что мы в разных классах. Попроси, чтобы меня перевели к ней, в четвертый «а»…

— Но, Кешенька! Я и хотела, чтобы ты был в «а», как в прежней школе, но сказали, что там французский язык…

— Он догонит, я помогу! — быстро пообещала Полянка (и даже встала на цыпочки для убедительности).

— Да, но… педагоги не пойдут на это. Скажут: что за причуда…

Инки, не дрогнувший на этот раз при слове «Кешенька», даже встал навытяжку. Глянул матери прямо в лицо. Сказал тоном, каким не говорил никогда:

— Ну, ма-ма… Ну, пожалуйста…

Он, кажется, впервые в жизни так отчетливо и полностью сказал слово «мама». Она растерялась, глянула на мужа:

— Сережа, ну объясни хотя бы ты ему…

— Сейчас, — кивнул Егошин. И вынул из кармана куртки мобильник. — Кирилл?… Да, это я… Нет, сейчас я по делу. Ты, наверно, уже слышал, что я снова женился?… Вот именно, «кто не слышал». Спасибо… Обстановка такова. У жены десятилетний сын, четвероклассник. Хороший человек. Его записали в твое заведение, но в четвертый класс «бэ», а ему надо в четвертый «а», у него там нашлась… нашелся давний друг. Ну, знаю, что другой язык, парнишка перестроится, она поможет. Ну, да, да… Понял… Добро, до связи…

Егошин глянул на Инки, на Полянку.

— Это директор, Кирилл… Алексеич… Сказал: пусть в «а». Но добавил, что учительница там не сахар… Яся, ну чего ты смотришь, я сразу уточняю ситуацию…

— Ура… — выдохнул Инки и стал рядом с Полянкой. Близко-близко. Главное решено. А к учительницам, которые «не сахар», ему было не привыкать.

Впрочем, учительница Елена Андреевна оказалась не столь уж суровая и вредная. Обыкновенная. (Полянка так и сказала: «Да чего они зря-то, обыкновенная она…») Иногда, правда, покрикивала, могла выставить из класса или вляпать ни за что двойку, если не в настроении. Ну так что, пожилая уже, усталая, можно понять… Зато Нина Геннадьевна, которая по французскому, оказалась добрее некуда. Сказала, что они вдвоем с Полей Янкиной быстренько подтянут новичка Гусева до общего уровня, к Новому году будет как все…

И ребята оказались нормальные. К новичку не приставали, силой не хвастались. В приятели не набивались, но и в недруги не записывались. Сразу увидели: Янкина и Гусев — давние друзья, и всех это устроило.

Инки попросил Полянку не говорить его настоящее имя. Всем сказал, что он Смок (это, мол, из книжки про золотоискателей, даже кино такое есть). Ну, Смок так Смок, имя не хуже других… Впрочем, все это было позже.

Зато для Полянкиных друзей из маленького театра «Штурманята» он сразу стал Инки…

…Разумеется, он согласился играть в спектакле. Во-первых, там участвовала Полянка. Во-вторых, в этой пьесе — так же, как в давней, про стрекозу и муравья, — Полянку надо было спасать. Но теперь уже не от зимних морозов, а от чудовища-паука. Потому что представление называлось «Муха-Цокотуха». По известной сказке. Не «Гамлет», конечно, малышовая пьеска, в которой участвовали даже детсадовские ребятишки, но у Инки роль оказалась с известной долей героизма. Ему предстояло сыграть Комара. Того, который в поединке побеждал Паучище и спасал Цокотуху. А ее играла Полянка!

Мог ли Инки отказаться, не спасти Полянку! Тем более что при этом он избавлял от смерти и М у х у.

…Он, конечно же, рассказал Полянке про Дагги-Тиц. В один из вечеров, когда они дотемна бродили по заиндевелым улицам поселка Брюсово (и когда над Лисьей горой в конце Нагорной висел тонкий месяц, а у кафе «Самовар» пахло свежими пирожками). Полянка слушала очень-очень внимательно. Даже в сумерках было видно, какое у нее бледное лицо и как выделяется на щеке горсточка веснушек. Наконец Полянка сказала:

— Инки, это ведь наверняка не простая муха…

Тот и сам думал так же, но все-таки спросил:

— А кто?

— Ну… какая-то живая душа…

— Это само собой. Живая душа, говорят, есть у всякого… у живого… даже у деревьев…

— И у цветов… Я про это читала…

— Я тоже читал… То есть в какой-то передаче слышал…

— Ну, вот. А эта душа, наверно, прилетала специально, чтобы подружиться с твоей…

— Где она теперь-то… — насупился Инки.

— Может, еще оживет… А если не оживет в мушином тельце, то появится в каком-нибудь другом.

Инки повел плечами: мол, кто ее знает. И подумал про Альмиранте. Но Алька своей кошачьей душой был явно не похож на смирную Дагги-Тиц. Он с каждым днем становился все хулиганистее, хотя по вечерам делался по-прежнему ласковым и засыпал у Инки на груди…

Полянка почуяла Инкину печаль и стала говорить про другое. Про «Штурманят».

Вообще-то был это не театр и даже не драматический кружок, а просто ребячья компания. Там занимались… чем только не занимались! Построили автомобиль старинного вида (сперва хотели пароход, но поняли, что для плаваний мало в окрестностях воды), склеивали бумажных змеев-драконов и устраивали состязания на склоне Лисьей горы, ходили в походы на дальние озера, мастерили луки для робингудовских турниров, сочиняли истории про мореплавателей и пиратов…

— Раньше было еще лучше, потому что мы собирались в своем полуподвале на Штурманской. У нас и название оттуда, по имени улицы…

— А сейчас… не там?

Полянка слегка потускнела:

— Сейчас полуподвал отобрали. Чиновники всякие и эти… «новые русские»… Но мы все равно…

Да, компания «Штурманята» не распалась. Ею командовала Зоя, та взрослая девица, которая вместе с ребятами повстречала Инки на болоте и сказала: «Мальчик, хочешь участвовать в театральном спектакле?»

Зое было двадцать два года. Она работала закройщицей в ателье «Виолетта», а остальное время отдавала «штурманятам». И к тому же училась заочно в Южнодольском энергетическом институте.

— Просто ума не приложу, как ее хватает на все, — умудренно высказалась Полянка. — Особенно после…

— После чего? — насторожился Инки.

— После того, как отняли полуподвал, — быстро отозвалась Полянка. — Еще и с детсадовскими ребятишками возится. Это которые будут в спектакле массовкой. Ну, всякие букашки, божьи коровки, бабочки, танцы-хороводы. Твоя-то роль только в конце. Появился, помахал саблей… Ты ею так здорово машешь! Как Спартак в настоящем балете…

Инки ощутил, как горячеют уши.

— Скажешь тоже…

— Правда, Инки!.. Только надо тебе сделать подходяший костюм с крылышками. Склеим старинную шапку, как у гусара, я дам тебе свою футболку с большущим комаром на груди и черные колготки…

— Еще чего!

Полянка сказала не терпящим спора тоном:

— Инки, это театр. В театре следует избавляться от всех глупых комплексов. — Наверно, это было не ее, а чье-то взрослое рассуждение. Возможно, Зоино. Инки сразу покорился судьбе. В конце концов, чтобы спасти Полянку, он был готов на все. И к тому же он вдруг подумал, что в таком костюме будет слегка похож на Гамлета. Инки опять вспомнил свою летучую тень на стене. Выпад, разворот, взмах… и тяжелая голова Паучища катится на доски сцены. А грузное туловище, подергав многими лапами, валится, как мешок. Это он так ясно представил. И…

Вот ведь, только что все было хорошо, а тут заноза в душу… «Чтоб вы все сдохли…» Паук, он, конечно, сдохнет. Под общее веселье и пляску детсадовской малышни…

— Полянка…

— Что, Инки? — Она сразу почуяла в нем какой-то сбой.

— Я не хочу…

— Что?

— Ну… не хочу убивать. Даже паука…

Полянка обрадовалась.

— И не надо! Зоя тоже не захотела! Она знаешь что придумала? Что паук — это не по правде, а будто им нарядился мальчишка-хулиган. Чтобы всех напугать. Когда голова отлетает, он выскакивает из паучьего чучела и удирает. Ревет на ходу: «Я больше не буду!»

Инки засмеялся. Это меняло дело. И снова все стало похожим на большой подарок.

Репетировали на квартире у Зои. Та жила с родителями в трех комнатах, родители днем были на работе, места хватало.

Когда Инки с Полянкой первый раз пришел в эту квартиру (на третий этаж панельной хрущевки), им открыла не Зоя, а худой темноволосый мальчишка лет тринадцати.

— Привет, — сумрачно сказал он и отодвинулся с порога. — Проникайте…

— Это Гвидон, — объяснила Полянка. — Вообще-то он Гриша, но все зовут Гвидоном…

«Странное имя», — подумал Инки. И выговорил нерешительно:

— А я Смок…

— Не ври, — насупленно отозвался Гвидон. — Ты Инки.

Инки затоптался, не зная, как ответить. У Гвидона было такое лицо, будто он недавно плакал тайком. Полянка потянула Инки в прихожую:

— Идем, раздевайся…

Гвидон ушел в глубь квартиры.

Инки спросил шепотом:

— А чего он… недовольный…

— Это не из-за тебя. Просто характер такой. Привыкнешь…

Второй мальчишка, появившийся в прихожей, был совсем не похож на Гвидона. Возрастом вроде Инки, такой же тощий, но со светлыми желтыми волосами. Большеухий, тонкошеий, с серыми глазами, в которых сидело веселое удивление. С лицом, готовым заулыбаться по любой причине и без причины.

Он и заулыбался.

— Ты Инки. А я Юрась…

— Юрасик-карасик, — сказала Полянка, — остальные пришли?

— А как же!

Остальными были рыхловатый и молчаливый Валерий (похоже, что ровесник Гвидона), девочка Света (оказалось — из того же класса, что Полянка и, значит, Инки), два деловитых шестиклассника — близнецы Рома и Славик. А еще шустрый маленький Никитка с остреньким лицом и коричневыми глазищами — то ли первоклассник, то ли из детсада…

И, конечно, сама Зоя. Командирша с решительными ухватками, хотя и с добродушным нравом. Она всех усадила на мохнатый ковер (кроме Гвидона, который устроился на стуле у окна), сама бухнулась на взвывший старыми пружинами диван.

— Ну, поехали! Времени мало, дел целая куча. Давайте — у кого что готово? Жду доклада, как шоколада…

— Мы с Валеркой пауку скафандр склепали… — неохотно подал от окна голос Гвидон.

Оказалось, что каждый отвечает за что-то свое: за декорации, за музыку, за свет на сцене, за всякие необходимые для театрального действа вещи (называются «реквизит»). «Актеров» же было всего четверо. Полянка — Муха, Инки — Комар, Юрась — Паучище да еще Никитка — представитель мелкого «насекомого» народа. Инки скоро понял, что Никитка учится в первом классе, но по старой памяти часто наведывается в любимый детский сад «Егорка», поэтому его и назначили главным среди малышовой компании, которая в «Егорке» готовила танцевальные номера для спектакля. Детсадовской воспитательницей у «насекомых» была Зоина подруга (для малышей — Анна Степановна, для ребят постарше — Анюта). Она и репетировала с «кузнечиками», «божьими коровками» и всякими другими «таракашками».

Репетиции «полного состава» ожидались позднее, на школьной сцене. А пока, в комнате, начали пробовать финал — с Мухой, Пауком и Комаром.

Конечно, сперва Инки окостенел — ни рукой махнуть, ни ногой дрыгнуть. А простенькие слова — «Я злодея победил?… Я тебя освободил?…» — застряли в горле, как пластмассовые ежики. И какой уж там бой с Пауком! Не брякнуться бы в обморок…

— Инки, проснись… — жалобным полушепотом сказала Полянка.

— Ты же вон как здорово воевал на болоте! — шумно напомнила Зоя (лучше бы не напоминала!).

А близнец Славик посоветовал близнецу Ромке:

— Пни ему по копчику, он сразу станет раскованный…

Тогда Инки разозлился. На Славика и на себя. Но досталось Пауку — то есть запрятанному в картонный, оклеенный клочкастой шерстью и увенчанный многоглазой башкой ящик Юрасику. Тот еле успевал отмахиваться конечностями (четырьмя своими и четырьмя протезными). Инки, сцепив зубы, несколько раз крутанулся перед чудовищем, упал на колено, уходя от встречного замаха паучьей лапы, потом вытянулся в струнку и снес широкой линейкой голову злодея — она была склеена из толстой бумаги и держалась на такой же бумажной шейке.

Юрась заверещал «спасите!», выпрыгнул из туловища-скафандра и удрал на кухню. Там он был пойман за тем, что поспешно глотал похищенный из холодильника яблочный сок.

— Балда! Ангину захотел? — Зоя шлепнула его Инкиной линейкой. А Инки показала большой палец. Молодец, мол…

Инки опять начал увязать в густой стыдливости, но тут Зоя велела снова идти в комнату. Расселись, и она уже вслух сказала:

— Инки молодец. — (А Полянка тепло дышала рядом.)

— Ага, он молодец, — облизываясь, подтвердил Юрась. — Освободил меня от «Комариной» роли. Мне Паучище в сто раз больше нравится.

Глазастый Никитка поерзал на ковре и тоном заговорщика попросил:

— Зой, споем «Пароходика»…

Зоя быстро потянулась назад, сняла висевшую над диваном гитару. Взяла аккорд. И все (кроме Инки, конечно) разом запели:

Наш веселый пароходик

Называется «Дыра»!

Если щель мы в нем находим,

То всегда кричим: «Ура!»

Лопастями бьют колеса

В гребешки морской волны.

Удивленные вопросы

Нам по радио слышны.

«Люди, кто вы и откуда? —

Нам сигналят корабли. —

Что за ржавую посуду

Вы для плаванья нашли?»

Белым пароходам этим

Улыбается судьба.

Есть там бублики в буфете,

А у нас — одна труба.

Над трубою дым колечком

Или в виде колбасы.

У трубы мы, как у печки,

Греем мокрые носы.

Путь наш толком неизвестен —

То туда, а то сюда.

Но зато всегда мы вместе,

Остальное — ерунда…

Вроде бы забавная была песенка, дурашливые слова. Но Инки показалось, что поют ее чересчур серьезно. Если и было на лицах веселье, то… и оно какое-то серьезное. Старательное. А может быть, это лишь чудилось. Он, Инки, был новичок в компании и, конечно, многого не знал, не понимал… Полянка пела потише остальных и поглядывала на Инки. Словно хотела спросить: «Ну, как тебе здесь?» А было неплохо. Не так уж часто он видел, чтобы столько людей вместе и все друг к дружке — по-доброму, хотя и разные. А главное, что рядом была Полянка…

Трудно поверить, что за неделю можно подготовить спектакль. Пусть маленький, для школьной сцены, однако все же целое представление.

Впрочем, это лишь Инки казалось, что — за неделю. На самом деле возились немало, с лета: костюмы готовили, с малышами репетировали. Но Инки-то пришлось осваивать роль всего за семь дней! И ему чудилось, что все произошло стремительно. Он не успел еще оглядеться в новой школе, а тут — будьте добры, премьера!

За два дня до нее Инки совсем перестал бояться. Не стеснялся уже ни взглядов со стороны, ни своего комарино-гусарского костюма с прозрачными крылышками и жестяными шпорами на кроссовках. Даже когда репетировали в школьном зале и набивалось туда немало постороннего народа, Инки не ощущал прежней скованности. Он обязан был спасти Муху (Цокотуху? Дагги-Тиц?). Избавить от беды Полянку. И он знал, что избавит. Когда колченогий нескладный Паучище зловещими движениями накидывал на Полянку волейбольную сетку, тянул к жертве черные суставчатые лапы, разгневанного Инки будто пружина выбрасывала из-за кулис. Он вскидывал деревянный, покрытый серебрянкой клинок. И начинал боевой танец, который придумывал на ходу. С разворотами, взмахами и выпадами он приближался к оторопевшему Пауку (тот вразнобой махал растопыренными конечностями и ресницами из черных спичек). «Ну, держись!»

Р-раз!..

И на премьере все шло, как задумано. Детсадовские «букашки» спели свои песенки, сплясали танцы, помогли Полянке водрузить посреди сцены большущий самовар (настоящий, начищенный). Под такую вот песенку:

Аты-баты, шли солдаты!

Аты-баты, на базар!

Аты-баты, что купили?

Аты-баты, самовар!

Только это — просто слухи!

Самовар достался Мухе!

И она сейчас зовет

К чаепитию народ…

Полянка чистым голоском пела:

Приходите все букашки,

Я вас чаем напою…

Тут-то и появился злодей!

…Инки отвоевался как надо! И бумажная голова, дергая ресницами-гребешками, под шумные хлопки зрителей полетела на доски сцены. Щуплый Юрасик — в соломенном парике, в куцых портках из мешковины, в маленьких лаптях и залатанной рубашке — выскочил из картонного короба и завопил:

— Ай! Не надо, я это понарошку! Я больше не буду!

Инки хлопнул его шпагой по мешковине, и бывший Паук вприпрыжку удрал за декорацию с намалеванными подсолнухами. Инки ловко перебросил оружие в левую руку. Развернулся к Мухе. Сдернул с Полянки сеть. Полянка… она смотрела, будто он и правда спас ее от гибели.

— Я злодея победил? — сказал Инки и почуял, что на него вдруг валятся ватными мешками прежние стыд и робость. И голос, кажется, стал сиплым. Он кашлянул и с перепугу спросил тонко-звонко: — Я тебя освободил?

— Победил… Освободил… — Полянка старательно кивала. Видимо, поняла, что с Инки творится неладное, и показывала изо всех сил: говори дальше, не бойся!

А он боялся! Обмяк. Сказать Полянке «А теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться!» было немыслимо. На репетициях говорил тыщу раз — и хоть бы хны, а тут, при полном зале… Будто он по правде должен признаться Полянке в любви…

Инки зажмурился. Согнул одеревенелую руку (в которой шпага), рукавом футболки вытер под носом. Выговорил с ощущением, что сейчас провалится под сцену:

— Я… это… теперь… давай поженимся, ладно?

…И были шум, смех, шквал хлопков, заключительная пляска обрадованных «букашек», и Полянка держала его за руку и шепотом говорила «кланяйся», и он кланялся, будто ему перебили поясницу. И вертелось в голове: «Второй раз выступаю с ней, и второй раз скандал… Она теперь наплюет на меня…»

Потом Инки утащили за кулисы. Зоя сбросила с него гусарский кивер и встрепала мокрые волосы.

— Ну, ты герой! Талант… Импровизатор! Тебя надо в театр Мейерхольда!

Инки понятия не имел, кто такой Мейерхольд, но медленно осознавал, что скандала и позора, кажется, нет. Почему-то им все довольны. Он не стал разбираться почему. Полянкины глаза светились, и этого хватало для робко вернувшейся радости…

Когда зрители разошлись, участники спектакля устроили за кулисами настоящее чаепитие. Из того самого самовара. С рафинадом и сухими бубликами. А после чая «штурманята» встали кружком и, обнявшись за плечи, спели «Пароходик». Инки уже знал, что в этой компании такая традиция. Сам он почти не пел, стеснялся, только шевелил губами, но чувствовал под ладонью Полянкино плечико, и было ему хорошо.

Когда шли от школы к Полянкиному дому, стыдливость опять облепила Инки, будто клейстер.

— Ты чего? — сказала Полянка.

Он ответил честно:

— Да ну… тошно вспомнить. Встал там, как чурбан придурошный, слова застряли… Ты хотя бы треснула меня по шее!

— Что ты! Зрители бы не поняли…

— Да не тогда, а сейчас!

Полянка на ходу потрогала его жилку у глаза.

— Не выдумывай…

— Больше ни разу не сунусь на сцену.

— Не выдумывай, — сказала она опять, и почему-то Инки не решился спорить.

Чтобы сменить разговор, он спросил насупленно:

— А эта песня… про пароход… она откуда? Я ее до приезда сюда ни разу не слыхал.

Полянка шла рядом, смотрела перед собой и молчала. Слишком долго молчала. Инки тревожно глянул на нее сбоку. Полянка опустила лицо.

— Ее сочинил Мелькер. Это наш бывший руководитель. Мы его так звали… Есть такая книжка, называется «Мы на острове Сальткрока», и в ней очень добрый дядька, он дружил с детьми. Ну вот и нашего Бориса мы так прозвали…

— А где он теперь?

Полянка потерла щеки, опять глянула вперед и сказала:

— Его убили.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. КРАСНЫЙ ФЛАГ С КОСИЦАМИ

Жизнь в городке Брюсово

Полянка рассказала, как все случилось. Коротко рассказала, с намокшими глазами, но понятно.

— Это все из-за нашего полуподвала, на Штурманской… Хорошее такое помещение, невысокое, но просторное. Мы там занимались, я уже говорила. Был детский клуб… Мы сами там все отремонтировали, рамы починили, стены покрасили. Мелькер все деньги потратил, которые копил на мотоцикл… А когда все стало как новенькое, полуподвал сразу понравился начальникам. Даже не начальникам, а одному тут… бизнесмену… Есть в Брюсове такой… по фамилии Молочный… Все старается захапать себе, чтобы сделаться самым главным в городе, главнее мэра, Волчаткина. Этот Волчаткин ему во всем поддакивает… Молочный узнал про наш полуподвал и решил, что там получится хорошее кафе, вроде «Макдоналдса». А Волчаткин сразу устроил комиссию, та явилась и говорит: «Здесь не приспособлено для детских занятий, освобождайте…» Понимаешь, это когда мы столько сил положили… И куда нам деваться? А они говорят: «Куда хотите, это не наше дело…» Тогда Мелькер и сказал им, что будет биться до конца за наш клуб, пусть хоть убивают… Он, конечно, не думал, что они это сделают по правде… А они это сделали. Только не сразу, а по-хитрому… — Полянка стала похожа на ощетиненного мальчишку.

— Подослали убийцу, да? — тоскливо спросил Инки. Он боялся, что Полянка заплачет по-настоящему.

— Подослали… троих ребят. Восьмиклассников. Потом оказалось, что один был племянник начальника милиции, который друг Волчаткина. Они пришли, будто записаться в клуб. Ну, Мелькер обрадовался, нам старшие мальчишки были нужны, а то ведь только Гвидон да Валерий, на них главная работа, когда что-то надо мастерить. А тут сразу три помощника! Мы тогда как раз достраивали машину «Глюкоза-бенц», старинного вида… Она сейчас в Зоином сарае…

— И что? Они убили Мелькера? — выговорил Инки. Он суеверно ежился.

— Нет, конечно… Эти трое с неделю занимались вместе с нами, как нормальные ребята. Будто все по-хорошему… Кто мог подумать? А однажды вечером попросились остаться там, в полуподвале, допоздна. Будто надо им доремонтировать свой мопед. Мелькер отдал им ключ, сказал: «Как закончите, оставьте в тайничке под косяком». И ушел домой, он там компьютер налаживал. И сидел над компьютером всю ночь. Это все знают: и его отец с матерью это доказывали, и соседи видели его ночью в открытом окошке… А те трое пропали, не пришли домой…

— Совсем пропали?

— Нет, конечно. До утра… Родители у них будто бы перепугались, утром прибежали в клуб, а они говорят: «Нас Мелькер не выпускал, грозил ножом. И заставлял смотреть всякие фильмы… ну, неприличные. И приставал по-всякому…» Ну, сразу шум. Сейчас ведь знаешь, сколько мерзавцев, которые пристают к ребятам с разными гадостями. Поэтому Мелькера сразу в милицию…

Инки знал про мерзавцев (кто про них не знает!). Даже в школе предупреждали. Но Мелькер-то при чем?

— Ведь он же всю ночь был дома!

— Ну да!

— А утром… те трое ведь были одни, почему они домой-то не ушли? Никто ведь не держал!

— Нарочно время тянули… Да еще смотрели те фильмы, они принесли их с собой. А потом, наверно, заснули…

— Но послушай! Если он был дома, это же легко доказать!

— Легко, если нужна правда. А нужен был полуподвал. Его сразу заперли, печать на дверь поставили. Сказали, что для следствия. А Мелькера через несколько дней увезли в Южнодольск. Посадили там в изолятор. И не в простую камеру, а ко всяким зверским уголовникам. Начальник так велел… Те, в камере, может, правда думали, что Мелькер какой-то мучитель ребят. А может, их специально подговорили. В общем, они его избивали каждый день, и он умер от этого через две недели… Понимаешь, Инки, он для ребят всю жизнь отдавал, а эти гады…

Полянка заплакала. Тихонько. Хорошо, что не было прохожих. Инки крепко взял ее за рукав. Что сказать? «Не надо»? А почему не надо, если такое… такая боль… У него у самого ком встал в горле.

Они проходили мимо водонапорной колонки. Инки надавил рычаг, ледяная вода ударила в ладонь. Инки начал молча смывать с Полянкиных щек слезы. Она не отворачивалась, не спорила…

«А казалось, что Брюсово такой славный городок», — подумал Инки.

Городок в самом деле поначалу казался славным. Вроде бы похож на Столбы, но добрее как-то. В школе все пошло по-нормальному (даже четверку получил по математике в первый же день). И ребята по прозвищу «штурманята» — они такие… совсем не те, что прискребаются на улицах и хотят отыграться на ком-нибудь за счет своей силы. В них были «магнитные струнки», которые тянули их друг к другу. Недаром с ними была Полянка!

Полянка — это вообще свалившееся на голову счастье, подарок судьбы! Теперь Инки даже не представлял, как бы он жил, если бы не случилось этой встречи! Он засыпа́л со спокойной радостью, что есть Полянка, а просыпался иногда со страхом: вдруг она приснилась? Но устроившийся под боком Алька-Альмиранте успокаивал его тихим урчанием: «Это по пр-равде»…

И маленький театр «Штурманята» был по правде. И узкая комната-каютка, в которой уверенно говорили свое «дагги-тиц» старые трудолюбивые ходики…

«А может, душа Дагги-Тиц поселилась у них внутри?»

Домашняя жизнь тоже была спокойная. Мать и Егошин, видать, по-настоящему любили друг друга. По вечерам ходили то в кино, то в гости к егошинским друзьям-летчикам. А порой сидели в своей комнате и подолгу о чем-то говорили вполголоса. На Инки смотрели улыбчиво, иногда звали с собой погулять (он, конечно, отказывался). Мать накупила ему разноцветных футболок, с интересом слушала Полянку, когда та забегала в гости и рассказывала про репетиции, и не ворчала, если Инки подолгу сидел за компьютером.

Впрочем, он нечасто сидел за ним. Чаще — за книжками. Полянка дала ему толстенную книгу «Хроники Нарнии», и оказалось, что это интереснее даже «Тома Сойера» (перечитанного с десяток раз), историй про Смока Белью и «Хоббита». В книге была многоэтажность. То есть от жизни с обычными событиями можно было как бы перемещаться в иные слои, все выше и выше, и там нарастала сказочность. Инки читал и примерял все, что было в книжке, к себе и Полянке…

«Многоэтажность» ощущалась и в Брюсове. Не всегда, конечно, а если они с Полянкой после школы или репетиций бродили по улицам.

— Смотри… — полушепотом говорила Полянка. — Нездешний город…

И в самом деле, из башенок на столбах старинных ворот, из дымника на печной трубе, верхушек облетевших тополей и силуэта дальней водонапорной башни вдруг складывался рисунок городка, какие бывают в сказках про Снежную королеву и бременских музыкантов.

— Полянка, глянь, будто океанский берег…

Выше Лисьей горы громоздилось розовое, с уступами и провалами облако. Похожее на край материка. На его фоне темнели сизые, вытянутые вверх облачные клочья — словно косые паруса шхун. И казалось даже, будто оттуда долетает морской ветер.

— Полянка, ты бывала на море?

— Несколько раз. В Севастополе, в Геленджике. А однажды даже в Турции, с мамой…

— А я ни разу…

— Побываешь еще, — говорила Полянка. И не просто ради утешения, а с убежденностью, что Инки и правда не раз увидит морские побережья… И он сразу начинал верить, что так и случится… Тем более что мать как-то обронила: «Будущим летом купим путевки и отправимся куда-нибудь на юг. Втроем».

Мать и раньше не раз давала всякие фантастические обещания (год назад сообщила, например, что скоро переберутся в Москву). Возможно, она сама верила в эти слова, но Инки-то знал им цену… А в тот раз, насчет моря, он почти поверил. Потому что рядом был Егошин, который деловито кивнул.

Егошин никогда ничего не обещал зря. И вообще говорил мало. Наверно, его приучила к словесной четкости диспетчерская работа. В ней болтовня опасна. Известно ведь, сколько раз самолеты грохались из-за разгильдяйства наземных служб…

У Инки с Егошиным отношения были… да, пожалуй, не было отношений. Егошин поглядывал спокойно и даже по-приятельски, но ни о чем не спрашивал, дневник посмотреть не просил (этого еще не хватало!), поручений никаких не давал. Его пожилая сестра Маргарита Леонтьевна, которая часто приходила помочь по дому, была решительней. Иногда заявляла: «Сударь, отчего бы вам не оказать услугу престарелой даме и не подмести на кухне?» Бывало, что Инки подметал. Или мыл посуду. Или ходил в овощную лавку за капустой и картошкой. Но случалось, что хмуро отвечал: «Потом. Я уроки учу…»

Он и правда делал теперь иногда домашние задания (не то что в прежней школе). Неловко было перед Полянкой, если мямлишь у доски. Особенно по французскому…

А Егошин лишь один раз обратился к Инки с просьбой:

— Смок, не мог бы ты помочь с дровами? Надо напилить, а у меня спина забарахлила…

Инки сразу сказал, что может. В самом деле, раз у человека спина…

В дровах нуждалась колонка, которая грела воду для ванной и для кухни. Метровые бревна лежали в дровянике, приткнувшемся во дворе у забора. Инки и Егошин уложили сосновый, с золотистыми чешуйками, кругляк на козлы, Егошин при этом морщился.

— Может, потом? — сказал Инки. — Трудно тебе…

— Ничего, я в норме, — отозвался Егошин. И взял двуручную пилу.

Инки раньше видел такую пилу только по телевизору — там намазанный белилами клоун играл на ней смычком воющую мелодию. Инки честно предупредил:

— Я раньше никогда не пилил.

— Освоишь. Чего мудреного…

Оказалось, и правда дело нехитрое. Главное — поймать нужный ритм. Инки поймал: «Дагги-тиц… дагги-тиц…» Нарезали шесть коротких кругляков, Егошин взял топор и поморщился опять.

Инки сказал:

— Дай попробую…

— Попробуй. Осторожно только.

Дрова разве можно рубить осторожно? Сначала Инки чуть не всадил топор в башмак. Но потом дело пошло. Сосновые чурбаки были прямослойные, раскалывались легко. Инки сам отнес в охапках полешки в дровяник.

Там он увидел висевший на стене велосипед. Старый и слегка ржавый. Вернулся и спросил:

— Ве́лик в сарае твой?

— Мой. Давно не пользовался. Надо наладить, да руки не доходят. К весне починю, можешь кататься… Хочешь?

— Не знаю… Я и ездить-то не умею толком.

Егошин сказал опять:

— Освоишь. Чего мудреного…

Но здесь надо уточнить, что речь идет о времени уже более позднем, чем то, когда Полянка рассказала про Мелькера. О начале зимы…

А рассказ Полянки придавил Инки немалой тревогой и печалью. В тот вечер он даже забыл подтянуть гирю ходиков, и утром оказалось, что они стоят. В этом почудилась дурная примета, угроза. Он торопливо поднял на цепочке чугунную шишку, поставил точное время, ходики защелкали, но в их «дагги-тиц» Инки слышал неуверенность и упрек.

Он не стал завтракать (сказал матери и Маргарите Леонтьевне «отвяжитесь вы»), а в школе в ответ на Полянкины «что с тобой?» поведал про часы и про примету. Даже сказал честно:

— Полянка, я чего-то боюсь…

Конечно, она ответила, что бояться ничего не надо (и задела пальцем его висок). И дала большое желтое яблоко — оно слегка утешило Инки.

После школы они вдвоем пошли к Инки домой. Ходики тикали исправно, Алька сидел под ними и задумчиво следил за маятником, качал ушастой головой. Эта мирная картина утешила Инки еще больше, чем яблоко. Тем более что Полянка была рядом. Они поели на кухне вареной картошки с селедкой, дали Альке порцию кошачьей пищи из пакета. И Полянка сказала:

— Давай погуляем. Я тебе покажу улицу, которой ты еще не знаешь. Она такая… в общем, увидишь…

День был холодный, с изморозью и снежком, но ясный. Синий. Полянка повела Инки по Нагорной, потом они свернули налево, миновали большущий торговый центр «Магиструс» («Заведение столичного типа, — хмыкнула Полянка. — Владелец, конечно же, господин Молочный. Я сюда никогда не хожу…»). Потом они попетляли по деревянным переулкам со спусками-подъемами и мостиками, вышли на берег пустоши с замерзшими тростниками. Левее того места, где Инки впервые повстречал «штурманят». Отсюда, рассекая болото прямой чертой, уходила вдаль широкая дамба.

С двух сторон от нее — окнами и крылечками к зарослям, задними стенами к насыпи — тесно стояли домики с высокими трубами и узорчатыми решетками на гребнях крыш. С балкончиками и флюгерами…

«Вот это да…» — ахнул про себя Инки. И уже не удивился, когда над калиткой крайнего домика увидел табличку: «Земляной Вал».

…— Сначала хотели, чтобы этот вал шел через все болото, — говорила Полянка. — Строили, строили, а потом оказалось, что дальше в болоте холодные ключи, они размывали насыпь… Тогда решили продолжить от нее до того берега мост. Чтобы все-таки была прямая дорога до Ихтымска. Но там взорвались склады со снарядами, все испугались, и с той поры про мост уже не думают… Получилась «дорога никуда», как в кино, которое недавно показывали…

Инки не отвечал. Сердце стукало, будто он разом провалился из обыкновенности в давний знакомый сон. В свою сказку. Инки машинально искал глазами жестяную фигурку котенка на кирпичной трубе. Котенка не было. Но все остальное казалось таким привычным… Правда, и загадочным тоже…

Они шагали по бетонным плитам.

— Зимой, по застывшему болоту, накатывают от конца вала на ту сторону дорогу, — рассказывала Полянка. — А летом не пройдешь. Говорят, путь есть, по кочкам, по досочкам, по скрытым тропинкам, только его мало кто знает. А кто не знает, может угодить в трясину…

Инки слушал вполуха, думал о своем. Конечно же, о Борисе. «Значит, он из Брюсова! Значит, можно его повстречать…»

…— А насыпь все равно пригодилась! — увлеченно говорила Полянка (видать, нравилось ей быть экскурсоводом; и Земляной Вал нравился). — Земля-то по сторонам от нее оказалась ничья, вот и стали тут строить жилье всякие… люди. У которых мало денег. Пенсионеры, неизвестные художники, бродяги даже. Такие, у которых обманом отобрали квартиры. Ну и… знаешь, те, кому хочется необычной жизни.

Только сейчас Инки заметил, что и правда — домики-то скороспелые, склепанные из чего попало: бетонных панелей, досок, фанеры, кирпичей, бревен и даже рекламных щитов. И крыши лоскутные — из жести, разномастной металлочерепицы, теса, неровных кусков шифера. Сказочная причудливость была здесь из-за металлических узоров и решеток, из-за флюгеров и теремков над трубами…

Полянка говорила:

— Были бы здесь простые хибары, но нашелся человек с такой вот фантазией. Бывший театральный художник. Нам про него Мелькер говорил. Начал этот человек варить из всякого железа такие вот штуки и украшать ими все, что построено. Жителям понравилось. Вот и получилась улица, каких больше нет нигде…

А Инки вдруг толкнула догадка. Страшноватая, сразу обдавшая его тревогой — вроде той, что из-за остановившихся ходиков.

«Да нет же! Так не бывает!.. Чтобы такое совпадение…» Но почти сразу догадка стала уверенностью. Без всякой, казалось бы причины, однако: «Бывает… Так оно и есть…»

Хотя почему без причины? Много ли на свете взрослых людей, которые могут на улице сесть рядом с незнакомым пацаном, поговорить по-доброму и предложить в подарок гирю для часов?

— Полянка, Мелькер был какой? Ну, с виду?

Она сбилась. Вроде бы даже обиделась. «Я тебе про улицу, про дома, а ты о другом…» Но тут же что-то поняла. Глянула с той озабоченностью, когда чуяла в Инки какое-нибудь беспокойство.

Он быстро сказал:

— Кажется, я встречал Мелькера в Столбах. Весной. Похоже, что это он подарил мне гирю… И рассказывал про эту улицу… Полянка, он какой? — сказать опять слово «был» Инки не смог.

Полянка несколько шагов сделала молча, с опущенным лицом.

— Ну… незнакомым могло показаться, что некрасивый. Нескладный такой, длинный. Носатый, усатый… Но… мы-то знали, какой он по-настоящему.

Инки быстро кивнул: понимаю, мол.

— Усы… рыжие, да?

Она глянула испуганно:

— Да…

— А фотография есть?

— Есть, конечно. У Зои. Только у нее лучше не спрашивать, разревется. Она же любила его… ну, будто жениха. Может, и поженились бы, если бы… — Полянка по-детсадовски шмыгнула носом.

— А больше… ни у кого нет?

— Есть у Гвидона. Только… он иногда еще больнее, чем Зоя… Делается вдруг такой нервный. Они же с Мелькером были самые-самые друзья. Говорят, Гвидон у него жил долгое время, когда мама умерла, а отец запил. Ему тогда было одиннадцать лет… Когда Мелькера убили, Гвидон хотел кинуть бутылку с бензином в окно милиции. Зоя с него целый месяц глаз не спускала, еле отговорила…

Вот какие, оказывается, беды прятались внутри маленького ребячьего театра. А Инки ничего не знал!

— А я ничего не знал… Ты не говорила…

Полянка умудренно объяснила:

— Инки, про такое ведь не рассказывают сразу. Человек об этом узнаёт постепенно… Ну, когда живет среди других. Среди друзей…

«Да. Вот и я постепенно…» Инки не стал обижаться. Только сказал:

— Надо бы все же посмотреть на фото…

— Выберем момент и попросим у Гвидона…

Момент выпал через три дня, когда собрались у Зои, чтобы посоветоваться: снимать на видеопленку «Муху-Цокотуху» («и где для этого взять приличную камеру») или придумать что-то новое? Спорили, спорили (только Инки помалкивал) и решили, что новое лучше. Может быть, вроде «Принца и нищего» — там могли бы участвовать близнецы Славик и Ромка. Инки облегченно вздохнул: не надо больше при всех объясняться Мухе в любви (пусть она и Полянка!). Потом был перерыв, Зоя пошла ставить чайник, а Полянка поманила Инки на лестничную площадку.

Там, у окна между пролетами, стоял и смотрел во двор Гвидон. Полянка подошла, дернула за рукав и храбро (не так, как ожидал Инки) сказала:

— Гриша, послушай-ка. Инки хочет посмотреть фотографию Мелькера.

Гвидон медленно (как Егошин, когда у него болит спина) обернулся. Спросил невнятно:

— Зачем?

Лицо Гвидона было не сердитым, но… подозрительным каким-то. Глаза из-под темной косой челки смотрели неласково. Полянка, однако, не смутилась:

— Он говорит, что, кажется, встречал его в Столбах. Там, где жил раньше…

Гвидон свел брови, хотел спросить что-то еще, но вдруг рывком расстегнул джинсовку. Достал из внутреннего кармана черную записную книжку. Вынул из нее снимок размером с сигаретную пачку. Взял в ладонь.

— Вот…

— Борис… — тут же сказал Инки. Потому что это и был Борис — живой, улыбающийся, знакомый.

— Ну… да, — лицо Гвидона стало помягче. — У него такое имя. А Мелькер — это он для нас…

— Конечно, — кивнул Инки чуть виновато. — Я не знал…

Гвидон опять отвернулся к окошку, но так, словно позвал Инки встать рядом. И тот встал. Почуял спиной, что Полянка ушла в комнату. Она всегда все понимала…

— А где ты с ним виделся? — глуховато спросил Гвидон.

— На улице Торфодобытчиков. У него там была любимая скамейка. А у меня… тоже… Вот и сошлись случайно… Он там прятал в тайнике сигареты…

Инки спохватился, что выдает «курительный» секрет Бориса, но тут же горько понял: «Теперь-то не все ли равно…»

— А о чем говорили? — прежним тоном сказал Гвидон.

— Да о всяком… Про мои часы. Я сказал, что у ходиков нет гири, а он обещал привезти в следующий раз…

— Привез?

— Да… Только я про это не знал до осени. Потому что не пришел, когда договорились, ногу повредил… А потом приходил много раз, но его не было… Я ходил, ходил. Не из-за гири, а так… А осенью догадался сунуть руку в тайник. А она там…

— И часы идут… с ней?

— Еще бы… — сказал Инки.

Потом они стояли молча. Внизу за окном были замороженные клены и железные гаражи, от которых, кажется, даже здесь пахло ржавчиной.

Инки вдруг почувствовал, что рука Гвидона обняла его за плечо.

— Спасибо… — выдохнул Гвидон.

Инки не удивился и не спросил, за что спасибо. Начал водить пальцем по стеклу. Гвидон свободной рукой взял его за ободранное запястье, придержал:

— Откуда такие царапины?

— А! Воевал с Алькой. С котенком… Он ласковый, только бестолковый…

Гвидон отстранился и смотрел уже иначе, с живым таким интересом.

— Цапает когтями, да?

— Ну да! Начинаешь гладить, а он давай отбиваться, будто его съесть хотят… Это не всегда, а если дурь найдет… Начинает вот так… — Инки согнутыми пальцами, будто кошачьей лапой, помахал в воздухе, выгнул спину и пошипел. Само собой получилось.

Гвидон засмеялся. Будто уже совсем другой Гвидон:

— Инки, ты по правде котенок. Ты покажи это Зое…

— Что?

— Свои кошачьи повадки.

— Зачем?!

— Она сразу навесит на тебя новую роль.

Инки тихо взвыл:

— Какую еще роль?

— Бродячего котенка Оськи…

Оська и Беатриска

Через неделю Инки сказал бестолковому Альмиранте:

— Все из-за тебя, мочалка драная…

Это было поздно вечером, когда Инки улегся спать, а соскучившийся Алька прыгнул ему на грудь.

— Все из-за тебя… — Инки хлопнул его мизинцем по носу. Не сильно, а так, для порядка. Альмиранте отмахнулся растопыренной лапой. Тоже для порядка. И вопросительно зевнул розовым ртом. Мол, я-то при чем, если у тебя какие-то нелады?

— А вот при том… Если бы не царапался, Гвидон бы ничего не заметил. И меня бы не сделали Оськой. А теперь опять не жизнь, а мученье…

Алька зевнул снова широко и пренебрежительно: «Врешь ты про мученье. На самом-то деле рад…»

Конечно, Алька был прав (так же, как правы были Сим и Желька, которые свесились с лески вниз головой, хихикали и поддакивали котенку). Инки нравилось быть Оськой. Ну, сначала он, разумеется, увязал в стыдливости, ощущал себя замороженным, однако после первой репетиции это прошло. Инки заставил себя как бы влезть в черно-белую шкурку Альмиранте и… в нем проросли все котеночьи повадки. Он потягивался, как Алька, зевал, как Алька, урчал, как Алька, поедая кусок вареной колбасы. И замахивался «когтями», когда колбасу хотели отобрать. И совершенно по-кошачьи гонял из угла в угол шарик из скомканной газеты…

Ребята и Зоя покатывались от смеха. И звонче всех смеялась Полянка…

Пьеса была написана давно. Года два назад Зоя прочитала книжку Сетона-Томпсона «Животные-герои», там была повесть «Трущобная кошка». Зое показалось, что можно сделать из этой истории забавный мюзикл, и она стала «клепать» сценарий. Там от повести почти ничего не осталось. Зато появились всякие персонажи, которых не было у Сетона-Томпсона. Например, всегда голодный, но неунывающий Оська.

Сценарий так понравился Борису, что он тут же сочинил стихи для песенок. Но поставить пьесу не сумели. Как-то «не пошло». Не оказалось ребят, которые умели бы почувствовать себя кошками. Вместо этого устроили для себя и для окрестных мальчишек турнир лучников «имени Робин Гуда», а тетрадка с пьесой легла на дальнюю полку… А теперь вот снова появилась на свет.

Инки сразу понял, что он обречен. От «штурманят» ему деваться было некуда, а подвести друзей — немыслимо…

После разговора с Гвидоном Инки стал в этой компании совсем своим.

Даже после премьеры «Мухи-Цокотухи» он все же оставался новичком. Все к нему относились по-дружески, все хвалили за «комариную» роль, однако по-настоящему своей была здесь для него лишь Полянка. Она — как ниточка между Инки и остальными «штурманятами». А когда все узнали, что Инки раньше был знаком с Мелькером (пусть совсем немного — это неважно!), будто лопнула тонкая стеклянная перегородка.

Потому что он, как и другие, знал живого Бориса.

Память о Борисе была здесь во всем и всегда. И печаль о нем — тоже всегда. Еле заметная, спрятанная очень глубоко, но не исчезающая. Инки уже чувствовал, что крохотный ребячий театр — выгнанный из-под своей крыши, потерявший самого главного человека, хлебнувший всяких бед — не просто живет. Он живет, преодолевая эту печаль. Вопреки несправедливости и злу. Потому что, пока живут они, живет и Борис…

И теперь, когда стали звучать придуманные Мелькером песни, он будто и правда то и дело оказывался среди ребят…

Пьеса называлась «Бегство рыжей звезды».

Рыжей звездой была уличная кошка Беатриска. Она вела голодную и вольную жизнь, дружила с другими кошками и больше всех — с маленьким Оськой. Два жулика решили сделать на Беатриске бизнес: поймали ее, отмыли, откормили, превратили в пушистую красавицу, придумали ей породу «королевская аналостанка» и поместили на кошачью выставку. Случилась сенсация. Беатриска стала экспонатом номер один. Получила кучу дипломов и медалей. Вокруг нее вертелась толпа репортеров. Бывшая беспризорница спала на атласных подушках, ела деликатесы известных фирм, ею восхищались тысячи любителей и знатоков… Но платой за все была клетка. И тоска по Оське…

А Оська никогда не бросал друзей в беде…

Инки выпало третий раз спасти Полянку. Сначала спас, когда она была стрекозой, потом — когда мухой, и вот теперь опять… Тут уж никуда не денешься…

Сперва Зоя хотела, чтобы Беатриску играла Света. Во-первых, она и вправду рыжая, во-вторых, заметно было, что есть в ней, как и в Оське, кошачьи повадки. Но на первой же репетиции умная Света решила:

— Не-е… Лучше я буду продавщицей сосисок. А Беатриской пусть будет Поля. Потому что Инки, когда играет, смотрит на меня, а думает все равно о ней…

Это было настолько правдой, что не имело смысла даже смущаться. И никто не засмеялся. Чего смеяться над очевидностью. Только Полянка жалобно возразила:

— Какая из меня кошка…

— Вы-дрес-си-ру-ем, — выговорил трудное слово маленький Никитка. И вот тогда раздался смех, обрадованный и необидный.

Никитка был человек решительный и «лишенный комплексов» (по словам Зои). Он ничуть не смутился, когда узнал, что ему придется исполнять в спектакле несколько песен. За котенка Оську, за утреннее Солнышко, за растущие на улице цветы (сразу за целый газон). Потому что у других «артистов» голоса были совсем никакие, а у Никитки — чистый и звонкий.

Инки обмер, когда подумал было, что ему придется петь на сцене. Ладно, в котенка он превратиться еще мог, но в Иосифа Кобзона или Аллу Пугачеву… Ему объяснили, что на магнитофон запишут Никиткино пение, а Оське придется лишь делать вид, что поет.

— Это называется «исполнение под фанеру», — объяснила Зоя. — Прием не очень честный, но его используют даже знаменитости, когда им лень стараться. А нам тем более простительно…

— Но орать дурным голосом придется самому, когда тебе наступят на хвост, — заметил один из близнецов, то ли Ромка, то ли Славик, оба они были не лишены юмора.

Впрочем, Инки уже знал, что эти два шестиклассника никакие не близнецы и вообще не братья. Просто «игра судьбы и природы» (опять же по словам Зои). Редкий случай свел в одном городке двух удивительно похожих мальчишек, и они подружились благодаря такому сходству. И гордились им, и порой пользовались для всяких фокусов. И мечтали о спектакле «Принц и нищий», но это, говорила Зоя, будет позже, «когда соберемся с силами»…

В компании «штурманят» вообще знали всё про всех. Даже то, что бесстрашный Никитка боится темноты, что меланхоличный и вроде бы неспособный к нежным чувствам Валерий Князев, одноклассник Гвидона, безнадежно влюблен в молоденькую учительницу музыки (она это и сама знала, и жалела Валерку, но что делать?). И что у Зои «хвост» по математике и родители недовольны ее возней с «этими пиратами», но махнули рукой. И что у Юрася нелады с английским и родители наняли для него репетиторшу (ведьма, как в кино «Замок на болоте» — видели?) и грозят его выдрать, если он хоть разик сбежит с занятий, а он сбегал уже два раза, но она почему-то не наябедничала…

Только про Инки знали не всё. Никому, кроме Полянки, не рассказывал он о Дагги-Тиц. Не то чтобы стеснялся, а думал, что история о погибшей мухе может показаться до невозможности мелкой и даже обидной по сравнению с гибелью Бориса. А это было совсем разное, и одна печаль не исчезает, если живет рядом с другой…

Пьеса «Бегство рыжей звезды» была не маленькая. И гораздо серьезнее «Мухи-Цокотухи». «Не в пример сложнее в психологическом плане, — высказывалась Зоя. — Здесь характеры…»

Спектакль должен был начинаться песней Солнышка — оно появлялось над крышами города. Вернее, над картонными кровлями собирался возникнуть Юрась в рыжем парике, в щетине лучей из фольги и сделать вид, что поет, а за кулисами включали магнитофон. И звучал Никиткин голос:

Ночью все кошки серы —

Это ясно, как банка консервов,

Потому что нет светлого дня,

Если нету в небе меня.

Но едва над землей начинается день,

Кошкам всем на себя любоваться не лень.

Всякий кот станет бел, полосат или рыж,

Только я появлюсь из-за крыш.

Чтоб кошки не были серы,

Я с утра принимаю меры:

Краски лью на них с высоты —

Расцветайте, коты, как цветы.

«Расцветали» перед зрителями несколько пестрых кошек, и среди них, на первом плане, Инки.

А я бродячий котенок Оська!

Когда сосиски несут в авоське,

Люблю их цапать, подкравшись сзади.

Одной сосиски мне хватит на день.

Не знаю мамы

И папы тоже,

Сестер и братьев не знаю я.

И часто голод мне брюхо гложет.

Зато здесь всюду

Мои друзья.

Я здесь родился, мои здесь корни,

Меня здесь любят дитя и дворник.

Меня гоняет лишь пес-бродяга,

Но до забора — всегда два шага.

Все эти крыши

И все заборы,

Домов заброшенных

Все этажи —

Весь этот город,

Да, этот город,

Мне этот город

При-над-ле-жит!

Начиналось утро на городской улице, появлялась торговка сосисками, Оське удавалось стащить у нее пару сосисок и поделиться с Беатриской. Затем они разбегались по своим делам, а на сцене появлялся Лесник (то есть Валерий Князев с подушками под зеленым кафтаном и в шляпе с пером).

Сюда забрел я лишь на час —

Заставили дела.

Как можно жить, спрошу я вас,

Когда кругом бедлам?

Я этой жизни не снесу,

Совсем, совсем я скис,

Поскольку жить привык в лесу,

Поскольку я лесник.

И для людей, и для зверей

Здесь, в городе, беда…

Эй, кошечка, давай скорей

Беги ко мне сюда!

— это он появившейся Беатриске.

Она была легкомысленным созданием — не совсем еще взрослая, хотя и постарше Оськи. И подошла к Леснику, от которого пахло вкусной домашней пищей. Тот сгреб беспризорницу и отнес в свой лесной домик.

Сперва Беатриске у Лесника понравилось: свежей рыбки и молока — сколько угодно, кругом прекрасная природа. И Лесник оказался добрым дядькой. Но… она была уличным созданием и долго не выдержала. Загрустила по мусорным кучам, по городскому шуму, по Оське и даже по вредному псу Бурбону, который готов был «р-разорвать всех на свете котов и кошек», но не разорвал ни одной, а, наоборот, отбивал их от живодеров.

Но от двух хитрых жуликов отбить Беатриску Бурбон не сумел. И через какое-то время было объявлено, что на кошачьей выставке появится новая «звезда» небывалой красоты.

Директор выставки (опять же Валерий Князев) солидно извещал зрителей:

Выставка, выставка,

Вдоль забора — клетки.

Кошки пожилые,

Кошки малолетки…

Кошки в клетках ему подпевали:

Гладкие, пушистые

И короткохвостые —

Все мы соответствуем

Требованьям ГОСТа.

Прочитай внимательно

Наши имена ты.

Мы теперь не просто кошки,

Все мы — экспонаты.

Директор продолжал:

Кошки из Австралии,

Кошки из Италии.

Сразу после выставки

Всем раздам медали я.

Кошки из Ангорры,

Кошки из Сиама!

Но кого сочтете вы

Самой-самой-самой?

Дружно вмешивались зрители:

Лучше всех, конечно,

Эта иностранка.

Эта королевская

А-на-ло-станка!

Беатриска была особой не только легкомысленной, но и честолюбивой. Сидя в позолоченной клетке, она соглашалась со зрителями:

Ах, как получилось все чудесно.

Я была худой и беспризорной,

А теперь я стала всем известной,

Сделалась особой благородной.

На меня глядит толпа народа,

На обед дают деликатесы.

Про меня восторженные оды

Пишут городские поэтессы.

Подо мной тюфяк из мягкой ваты,

Здесь не отлежу свои бока я…

Но тут голос ее менялся:

…Только почему-то скучновато,

Ну да к скуке быстро привыкают…

Нет, не привыкла:

Только вдруг припомню на минутку

Мусор и бидоны у киоска…

Странно, что уже вторые сутки

Почему-то не приходит Оська…

Но зато есть сливки и сметанка,

Много мяса и медаль в награду,

И теперь я кошка-дипломантка…

Но совсем мне этого не на-адо-о!

Оська (то есть Инки со всеми своими кошачьими ужимками) рано утром проникает за колючий забор, дергает засов клетки, хватает Полянку за руку, кричит без всякой музыки:

Беатриска, ты совсем рехнулась?

Хорошо, что я тебя услышал!

…Хорошо, что Солнышко проснулось —

Красит в рыжий цвет котов и крыши.

Удирай отсюда, Беатриска!

Надо вольно жить на белом свете!

Счастье жизни вовсе не в сосисках —

Это знают все коты и дети!

И дети-зрители (специально подготовленные, конечно), и все, кто на сцене, подхватывают хором, уже с мелодией:

Нас вы не заманите в квартиры,

Нас вы не накроете сетями!

Даже полицейские мундиры

Кошки могут изодрать когтями!

А жадюгу, вора и бандита

От обжорства разнесет на клочья!

Пусть он даже золотом набитый,

Пусть он и кефирный, и молочный…

Конечно, заключительное четверостишие было «пришей кобыле хвост», это самокритично признавала Зоя. Но в то же время и она, и все остальные ни за что бы от него не отказались. Потому что последнее слово там было не «молочный», а «Молочный».

Это как плевок в того самого гада.

Гвидон

…Кстати, скоро Инки увидел этого гада по телику. В комнате у Зои. Несколько человек там обсуждали, как лучше сделать кошачьи маски (покрасить или оклеить шерстью?), и включили между делом «Новости региона». И там-то выступил перед зрителями Семен Семенович Молочный, кандидат в областную думу. Он обещал, конечно, своим избирателям рай на земле, если его выберут в депутаты.

— Вы и так уже немало потрудились для нашего города, — заулыбалась юная телеведущая, у которой на подбородке подтекала косметика. — Чего стоит один ваш торговый центр…

— Я стараюсь, — кивнул Семен Семенович без выражения.

У него была бритая голова, в которой, как в фарфоровой колбе, отражались лампы. Этим он и запоминался. А лицо… оно было никакое. Гладкое, кругловатое, с прямым, как у манекена, носом. Разве что рот был великоват, немного лягушачий, но губы почти не шевелились (лишь иногда раздвигались в автоматическую улыбку). А глаза смотрели строго перед собой. В какую-то одному ему понятную даль. Возможно, кандидат и бизнесмен Молочный видел там свои будущие великомасштабные дела…

Инки порадовался, что Молочный оказался именно таким. А то ведь мог выглядеть красавцем или добродушным дяденькой, и тогда трудно было бы представить его виноватым в гибели Бориса. А этот был как большая кукла…

— Но скажите честно, — улыбалась ведущая, — вам ведь не всегда все удается легко. Немало было и помех, и всяких наветов, и…

— Все было, — согласился Молочный, глядя вдаль. — И будет еще. Но я знаю свою задачу. У меня есть цель. Благо людей.

— Не все люди, однако, это ценят… Говорят, вы всегда ездите в машине один, чтобы не подвергать опасности водителя, если найдутся злоумышленники…

Молочный впервые улыбнулся пошире. И снисходительно:

— Я не боюсь злоумышленников. От судьбы не уйдешь. Но я в нее верю, в свою судьбу.

Ведущая позволила себе слегка заговорщический тон:

— Однако же… джип с охраной все-таки следует за вашей машиной на некотором расстоянии, не так ли?

— Это для представительства, — сообщил господин Молочный опять без выражения. — И для техпомощи. Если моя машина застрянет в здешнем бездорожье, кто-то должен ее вытаскивать.

— Я уверена, что, когда вы станете депутатом, вопросы с дорогами будут решены в короткие сроки, — увесисто произнесла ведущая.

Молочный слегка наклонил блестящую голову: он тоже был уверен…

Зоя выключила телевизор.

— Нечего смотреть на подонков…

Один из «близнецов», Ромка, свел белесые брови и хмуро порадовался:

— Хорошо, что нет Гвидона. Он разнес бы сейчас телевизор.

— Не разнес бы, — возразил «близнец» Славик. — Больно ему надо ломать нужную вещь из-за всякого дерьма.

— Вячеслав! — сказала Зоя. — Мы договаривались, чтобы никогда никаких словечек…

— Это литературное словечко. У нас в школе биологичка всегда так орет: «Я не буду портить нервы из-за всякого дерьма, просто выкину вас в коридор!» — возразил Ромка.

— Она родственница Молочного, — сказал Славик. — Жена его племянника.

— Не племянника, а двоюродного брата, — уточнил Ромка.

— Какая разница, все равно дерьмо…

Зоя сделала вид, что хочет дать Славику по шее, но не дотянулась. И взяла гитару.

— Вот послушайте, что я сочинила для финальной песенки…

Мелодии для песен Зоя придумывала сама. Сперва наигрывала их на гитаре, потом на синтезаторе. После этого ребята (главным образом Никитка) разучивали под музыку слова. Потом Зоя уводила певцов к своим знакомым, в какую-то любительскую студию, и там делали записи. Конечно, были эти записи вовсе даже не профессиональные, для большой сцены не пригодные. Но для ребячьего спектакля — вполне…

И вообще Инки скоро понял, что для тех, кто в клубе «Штурманята», главное не сам спектакль. Важнее — работа над ним. Придумывать, репетировать, готовить костюмы, малевать на картоне декорации, дурачиться, в перерывах пить чай с сухими бубликами… Быть вместе. Спектакль — что? Какой-то час на сцене. А перед ним — недели и месяцы жизни…

Музыка, придуманная Зоей для финала, Инки понравилась (и всем понравилась). Была она похожа на марш, но не парадный, не торжественный, а… упругий такой. Будто его играют музыканты, уцелевшие после битвы. Им не хочется воевать дальше, но если придется, то что же… Не отступать же!

Инки любил смотреть, как Зоя играет на гитаре. Ее прямые светлые волосы свисали над струнами, светло-зеленые, как виноградины, глаза темнели, Зоя делалась даже красивой. Забывалось, что она толстоватая и нескладная. Она была наша Зоя — вот и все…

Зоя перестала играть и напевать, глянула из-под волос: что скажете? Все похлопали. Несильно так, снисходительно. Чего, мол, говорить и восхищаться: и так понятно, что мелодия самая та…

Пришли Гвидон и Валерий, принесли магнитофонные колонки, которые чинили у Гвидона дома. Зоя еще раз, специально для пришедших, сыграла свою новую музыку. Валерий сказал, что она Моцарт и Чайковский.

— И группа «Дети капитана Флинта», — добавил Гвидон. Он был сегодня непривычно весел. Может, потому, что хорошо починились колонки? Местную группу «Дети капитана Флинта» все знали как бездарную и хулиганскую. Зоя бросила в Гвидона штопаной диванной подушкой и попала в Никитку, который мастерил из мочалки бороду для Лесника.

— Большие, а до чего бестолковые, — подвел итог Никитка.

Стали обсуждать непростой вопрос: кого привлекать для массовых сцен. Следует ли звать для этого дела гвалтливый детсадовский народ или лучше «пусть людей будет поменьше, а вместо этого устроим шум за сценой».

— Ромка со Славиком могут вдвоем изобразить толпу, — ласково сказала Света. Она была слегка влюблена в «близнецов» (хотя и не могла разобраться, в кого из них точно).

— Да, мы можем, — гордо согласился Ромка (или Славик?).

— Особенно когда не надо, — вставила Зоя. — Что за гвалт вы устроили вчера на кухне…

— Мы репетировали пса Бурбона и Старого кота…

— Изверги. Почему вы не можете быть выдержанными культурными детьми… вот, например, как Инки и Поля…

Инки и Полянка молчаливо сидели на ковре под окошком. Инки все вспоминал речь Молочного. Да, лицо у того был никакое, но застряло в памяти. Не из-за лысой головы и даже не из-за лягушачьих губ. Из-за деревянного равнодушия… А Полянка… Инки не сразу понял, что в ней напряглось какое-то беспокойство. Но почуял, глянул сбоку: ты чего?

Она шевельнула губами:

— Гвидон…

А чего Гвидон? Инки глянул на него. Гвидон дурашливо возился с Никиткой, примерял на того мочальную бороду. Но Полянка, видимо, учуяла за полминуты то, что должно было случиться.

Гвидон вдруг быстро сел рядом с Никиткой на диван, сгорбился, прижал к лицу ладони. Плечи его тряхануло, как ударом изнутри.

Навалилось моментальное молчание.

Гвидон встал и, не отрывая от щек ладоней, ушел из комнаты.

— Это у него бывает. Иногда… — шепнула Полянка.

Юрась звонко сказал в тишине:

— Зоя, иди успокой!

Зоя ответила беспомощно:

— В тот раз я пыталась, он меня прогнал…

Инки вдруг отчетливо представил, как Гвидон опять стоит на лестничной площадке, прижимается лбом к стеклу и спина у него трясется от плача.

Что его, Инки, толкнуло? Был он здесь не самый главный, все-таки почти что новичок еще. И Гвидона знал меньше других. Но вспомнил, как стояли тогда рядом у подоконника, говорили про Бориса… Инки рывком встал. Быстро пошел на лестницу.

Гвидон и в самом деле стоял у окна, лицом к стеклу. Но спина не вздрагивала. Будто окаменела.

Инки встал рядом. Гвидон не шевельнулся.

За окнами косо летел серый снег, затушевывал голые клены.

— Ты… из-за него, да? — шепотом спросил Инки. Он был готов и к мертвому молчанию, и к жесткому «иди ты…». И не обиделся бы. Но Гвидон сказал по-простому так, без сердитости:

— Из-за кого же еще…

Помолчал и будто опять затвердел. Выговорил со всхлипом:

— Если бы ты знал, как они над ним издевались…

— Почему? — спросил Инки снова шепотом.

— Потому что твари. Фашисты… И все заодно… Полуподвал для обжорки для них ценность, а человек — тьфу… Ведь знали же, все знали с самого начала, что он ни в чем не виноват…

— И… никак было не доказать?

— А как?… Его специально увезли в Южнодольск, потому что здесь у следователей ничего бы не вышло. И в камеру к этим б…

Инки не дрогнул от хлесткого слова. Оно было правильным. Инки сдавила безысходность, которая стояла в словах Гвидона.

Он спросил беспомощно:

— Неужели не было свидетелей, которые за него?…

— Сколько хочешь было! Но кому они нужны? Нужно было выполнить задание: убрать человека, чтобы угодить Молочной сволочи. Все перед ним гнулись… Поэтому и слушали только тех троих…

— Которые ночью были в подвале?

— Ну да… Их же научили заранее. Подослали… Ты думаешь, только среди взрослых бывают провокаторы? Среди нашего брата их тоже хватает…

Инки ощутил острую виноватость, будто он мог тоже… Но не мог же!

— Гвидон, а почему… Они кто?

— Сынки тех, кому это было надо. По крайней мере двое. А третий… вроде бы он там случайно. Может, подкупили, а может, заставили… Теперь не все ли равно?…

В этом «не все ли равно» была новая доля безысходности.

— А Борис ведь ни в чем не признался, да? — шепнул Инки.

— Конечно… На суде все всплыло бы наружу. Те гады это понимали, вот и старались, чтобы… он не дотянул…

— И не было суда?

— Первое заседание все же назначили, там, в Южнодольске. И здесь никого даже не предупредили, адвокат и тот узнал лишь накануне… А когда Бориса привели на суд, ничего не вышло. Судья ахнула: что это такое! Он стоять не мог… был будто сплошной кровоподтек. Она говорит: «Кого здесь судить? Немедленно в больницу!» Ну, охрана и увезла его, будто бы в больницу, а на самом деле опять в камеру… А когда адвокат все же добился и его взяли в реанимацию, было уже поздно… И знаешь что? Умер он вечером, тут же составили про это документ, а утром тело в крематорий. Чтобы, значит, никакого медицинского заключения про побои. Ничего не докажешь. Это, мол, по желанию родителей. А на самом деле их никто и не спрашивал, только урну потом отдали, вот и все…

— Гвидон… а тех, кто избивал, нельзя было потом… обвинить? Они же убийцы!

— А кто обвинит? Адвокат был слабенький, казенный. Бесплатный то есть. У родителей Бориса денег не было… Адвокат старался, конечно, говорил им: подайте заявление. Чтобы возбудили дело. Потому что возбуждать можно только по заявлению родственников…

— А они что?

— Они… Инки, я и сейчас не понимаю. Ну, старики, конечно, больные, но нельзя же так… Говорят: «Чего уж теперь. Горю не поможешь, а судиться с ними, с милицией и с властями, — только хуже будет…» Я орал тогда: «Куда еще хуже-то! У вас же сына убили! Чего вы боитесь-то! Надо же отомстить!..» А они опять: «Горю не поможешь…» Верующие такие были, говорили, что Господь сам покарает виноватых… Но ведь карать-то он должен все равно человеческими руками!.. Ну, я сколько ни кричал, толку не было. Отец у Бориса скоро умер, а мать увезли какие-то родственники… Инки…

— Что? — выдохнул он, трогая жилку на виске.

— А ты как думаешь? Надо было?…

— Что?

— Покарать, — глухо сказал Гвидон.

— Конечно… Только кого? Там их вон сколько. И милиция, и следователи эти, и те бандюги в камере… И три предателя…

— Я сперва тоже так думал. А потом понял, что главный гад — Молочный. Из-за него все… Только уж он-то выкрутился бы по-всякому, никакие заявления ему не страшны. Он же убил Бориса чужими руками… А может, он про Бориса и не думал, ему главное было — добыть полуподвал. Только он его все равно не получил, теперь там двери опечатаны. Ни нашим, ни вашим… — едко усмехнулся Гвидон. И сразу всхлипнул: — Инки…

— Что? — беспомощно отозвался Инки.

— Иногда такая тоска… по Борису… Он был мне как брат… Когда мама умерла от рака два года назад, я упал и не помнил себя не знаю сколько времени. Потому что без мамы не видел жизни… Борис унес меня к себе, и я лежал у него целый месяц. Он возился со мной, как с паралитиком, врачей приводил… Я и потом еще у него жил, потому что отец запил… Сколько месяцев прошло, пока я совсем… очухался… А тут опять…

Замолчал Гвидон. Тяжело и надолго. И надо было как-то разрушить это молчание, потому что Инки боялся: у Гвидона опять рванутся слезы. И он брякнул вопрос, которого тут же испугался:

— А отец всё пьет, да?

Гвидон не разозлился. Будто Инки спросил о самом обычном.

— Нет, завязал потом. Насовсем. И женился через год. Мачеха… тетя Клава, она ничего тетка, нормальная. Иногда ко мне будто даже совсем по-матерински: «Гришенька, Гришенька…»

И опять молчание.

Инки спросил, чтобы не молчать:

— Если ты… Гриша, то почему «Гвидон»?

— Тоже от Бориса… — Гвидон слабо улыбнулся. — Он мне как-то сказал: "Ты тихий, тихий, но в тебе глубоко есть взрывчатка. Будто в корабельном трюме. А над такими кораблями поднимают специальный флаг, буква «бэ» сигнального свода. Красный с двумя косицами. Вообще-то все флаги в своде прямоугольные, только два с треугольными вырезами — «а» и «бэ». Такие флаги называются «гвидоны». Вот ты, значит, красный «гвидон»… Ну и пошло с той поры, Зоя подхватила и ребята. Это давно еще…

— А… почему он так сказал?

— А я заводной был, не то что сейчас. Вспыхивал, если что не по мне…

Да, сейчас Гвидон не был заводным, не вспыхивал. Ведь прорвавшиеся слезы вспышкой не назовешь. Он был молчаливый, с постоянно спрятанной в себе тоской (теперь понятно отчего). Высокий (выше Зои), узкоплечий, с косой челкой над глазами непонятно какого цвета — порой они казались черными. Он никогда не брал себе в спектаклях никаких ролей, это знали все, даже и не пытались предлагать. Зато он был «генеральный техник». И «главный механик» самодельного автомобильчика «Глюкоза-бенц», который построили еще при Борисе. Правда, шофером он не был. Если приходилось куда-нибудь перегонять «Глюкозу», баранку крутила Зоя, у нее имелись водительские права…

Зима

Инки по-прежнему нечасто виделся с матерью. У нее была работа с вечерними дежурствами по несколько раз в неделю. А если она приходила рано, то все равно спешила куда-нибудь: то в кино, то в гости вдвоем с Егошиным или одна, к друзьям-знакомым. Бурно пообнимает Инки, чмокнет в щеку, спросит на ходу «как дела» — и нет ее.

И все же от того, что мать живет теперь дома, появляется каждый день (или каждую ночь) и не собирается пропадать надолго, Инки ощущал прочность и спокойствие. А на вопросы матери «как дела?» он отвечал мимоходом: «Нормально…»

Мать, конечно же, имела в виду школу, а там и правда все было нормально. Более или менее. Троечек, разумеется, хватало, но это — как у большинства мальчишек в их четвертом «А». По французскому Инки даже ухитрялся получать иногда четверки — спасибо Полянке. Они часто готовили уроки у нее дома, а когда Полянка была рядом, все получалось замечательно. И, кстати, не только со школьными делами. Со всякими другими — тоже. Инки прекрасно выучил роль котенка Оськи и уже ничуть не стеснялся разыгрывать разные сценки с Полянкой-Беатриской. Он даже петь научился — те песенки, которые полагались ему по спектаклю. Конечно, на представлении будут включать «фанеру», потому что Никиткин голос не в пример звонче и чище, но на репетициях ведь не станешь каждый раз налаживать громоздкую аппаратуру (тем более она то и дело находилась у Гвидона «в текущем ремонте»).

И Оська уже без смущенья пел слабеньким, но храбрым голоском:

Не знаю мамы

И папы тоже,

Сестер и братьев не знаю я.

И часто голод мне брюхо гложет.

Зато здесь всюду

Мои друзья.

— А у тебя очень даже неплохой слух, — несколько раз говорила Зоя. Инки скромно сопел от похвалы.

Пришел декабрь — с искристым снегом, с морозцами, с хорошими ранними вечерами, когда над Лисьей горой висел тонкий месяц или над заборами Нагорной улицы набухала круглая зеленоватая луна. Однажды Егошин молча повел Инки в «Спорттовары» и выбрал ему лыжи, ботинки и палки. Инки не спорил, он малость растерялся даже. Подарки ему делали редко. Случалось, что мать покупала новые штаны-рубашки или какие-нибудь пластмассовые конструкторы, но чтобы вот такое… Инки не отказывался, пробормотал «спасибо», дождался, когда Егошин наладит снаряжение, и вместе со Славиком, Ромкой и Юрасем отправился на откосы Лисьей горы. Там выяснилось, что лыжник он «никакой».

Ну, несколько дней он покатался, как умел, а потом поостыл к этому делу. Зато Маргарита Леонтьевна деловито выволокла из кладовки деревянные санки.

— Вот, возьми. С салазок падать не так высоко… На них еще Сережка ездил в твои годы…

С санками все получилось гораздо лучше, чем с лыжами. Тем более что почти такие же были у Полянки. Случалось, что они вдвоем катались со склонов до полной темноты, а потом, покрытые ледяной коркой, шли к Полянке, и там ее мама отпаивала «юных полярников» горячим какао. Она, Полянкина мама, неунывающая и вечно занятая домашними делами Галина Викторовна, всегда была дома. В отличие от отца, майора Янкина, который, похоже, нес свою службу днем и ночью. Наверно, в окрестностях бывших Ихтымских складов не были еще обезврежены все до одного разлетевшиеся снаряды и мины…

Егошин не обиделся на то, что Инки быстро забросил лыжи.

— Ничего. Придет время, научишься.

— Но к тому времени ботинки ему станут малы! — нервно вставила мама.

— А может, они тоже подрастут, — невозмутимо отозвался Егошин. Иногда непонятно было, всерьез он говорит или сдержанно зубоскалит. — Вон, как сеньор Альмиранте…

Сеньор Альмиранте подрастал на глазах. Теперь это был уже не котенок-заморыш, а крепкий кошачий подросток, обещавший сделаться вскоре полновесным котом. Взрослые повадки пробивались у него уже и сейчас. Например, он стал удирать из дома в долгие прогулки. Форточка в Инкиной каютке была открыта всегда — он терпеть не мог самой маленькой духоты, — и хитроумный Алька научился из форточки перелазить на крепкий кленовый сук, растущий у окна. А оттуда — путь куда угодно, хоть вокруг света. Инки боролся с этими Алькиными повадками как мог, затягивал форточку сеткой, но «паршивый бродяга и оболтус» научился отдирать сетку когтями и снова завоевывал свободу.

— Заблудишься где-нибудь, зараза, — плачущим голосом убеждал его Инки. — Или собаки сожрут!

Альмиранте пренебрежительно дергал большими ушами со следами давних болячек. Мол, не считай других глупее себя.

Инки немало часов потратил, отыскивая беглеца на соседних (а иногда и на дальних) улицах. Приносил его домой, отпаивал теплым молоком и вел с ним «педагогические» беседы (с непедагогическими словами). Алька не спорил. Но вскоре удирал опять.

Наконец Инки понял, что обречен на такую вечно тревожную жизнь, пока есть на свете Альмиранте. И слегка примирился с судьбой. То есть нервничал и метался уже не так сильно, как раньше. Тем более что к ночи Алька возвращался. Пролезал в форточку, прыгал на подоконник, шел к Инки на постель и привычно устраивался у него на одеяле.

— У, мочалка бродячая…

Пахнущий снежной улицей «мочалка» топтался передними лапами на Инкиной груди и сперва громко урчал, а потом притихал. И слышно было привычное «дагги-тиц». И Сим с Желькой, натанцевавшись посреди звезд и галактических пространств, сидели на леске, свесив красные ножки, и тоже задумчиво слушали. Давно уже было понятно, что у них своя, особенная жизнь и его, Инки, они навещают просто так, чтобы не скучал. Но все равно было хорошо, что они есть…

Иногда по вечерам приходил к Инки Гвидон. Они теперь сделались, можно сказать, приятелями. Хотя, казалось бы, разница-то в годах ого какая: Инки в четвертом, Гвидон в восьмом! Но они все чаще проводили время вдвоем. Бывало, что подолгу сидели на Инкиной кровати и говорили… да ни о чем особенном не говорили, иногда просто молчали рядом или дурачились с Алькой. И было им хорошо друг с другом. Инки даже решился и рассказал Гвидону про Дагги-Тиц. Гвидон все понял как надо. Сказал очень серьезно:

— Про такую историю можно было бы книжку написать. Как у Андерсена… Был бы Мелькер, у него хорошо получилось бы. Он умел сочинять сказки…

Иногда Гвидон просил поставить на стареньком «видяшнике» кассету с фильмом «Последний дюйм».

Этот фильм купил Егошин. Случайно. Он попросил Инки сходить с ним в «Хозтовары», привезти оттуда новый бачок для кипятильника в ванной («а то спина опять трещит, как сухой пень на морозе»), и когда Инки тащил по расчищенному асфальту санки с увесистым грузом, Егошин, шагавший рядом, вдруг сказал:

— Постой-ка…

Он усмотрел на углу Самолетной и Ручейковой длинный стол, на котором были выложены пестрые коробки. Тощий бородатый владелец магазинчика «Видеотехник» устроил распродажу залежалого товара. Нынче в ходу были диски, а кассеты считались уже устаревшими, их почти никто не покупал, вот и решил торговец избавиться от них — пусть по дешевке, зато быстро. Инки зашарил глазами по разноцветным картонным футлярам. Подумал: вдруг среди них окажется «Гамлет»! Если поскрести по карманам, то хватило бы, может быть, на обе серии.

«Гамлета» не оказалось. Были главным образом лаковые футляры с голыми девицами и оскаленными автоматчиками. Но Егошин вдруг потянулся и взял с дальнего края стола сине-желтую кассету с самолетом и двумя портретами: взрослого дядьки и мальчишки.

— «Последний дюйм»… Помнишь, я тебе про него говорил?

Инки не помнил. Но ради приличия кивнул.

— Полвека назад сняли это кино, — сказал Егошин, доставая бумажник. — Меня тогда еще и в проекте не было… А вот смотрю, и за душу берет, будто все это про себя самого… Ты тоже посмотри, когда будет время. Может, понравится.

Инки прокрутил кассету в тот же вечер.

Понравилось. Не было ничуть заметно, что этот фильм такая старина. Всё — будто сегодня. И нервы заставляет вздрагивать (как леску, на которой скачут Сим и Желька). Отчаянное безлюдье пустыни, опасная глубина моря, хрупкость крошечного самолетика, безжалостная суровость песни, в которой «тяжелым басом гремит фугас»… Тяжкая замкнутость летчика-отца и одиночество мальчишки-сына…

Да, хорошее кино. Только… был в нем какой-то упрек. К нему, к Инки. Потому что Инки сразу понял, как далеко ему до главного героя. До мальчика Дэви с его ясной душой, с умением одолевать страх и вести самолет, когда душат слезы…

А Гвидон (будто в насмешку, хотя и серьезным тоном) сказал, когда посмотрел фильм:

— Инки, а ты похож на этого пацана…

— Я?!

— Ну, не я же…

Инки почему-то ощутил в себе сдавленность, как перед первой репетицией. Пробормотал:

— Врать-то — не в крапиву прыгать… Чем это я похож? У него волосы совсем светлые. А у меня… — (Ничего глупее он, конечно, не мог возразить.)

Гвидон не ответил на такие слова. Сказал про другое:

— И летчик этот, Бен Энсли, железный мужик… Такого бы отца каждому мальчишке…

Может, он вспомнил своего папашу, который, видимо, был не такой? Или… посочувствовал Инки, который, как всем известно, о своем отце не знал ничего? Инки независимо дернул спиной.

— Можно и обойтись… Я вот живу, хотя отца не было и нет…

— Как это нет? — вроде бы удивился Гвилон. — А Егошин?

Инки буквально вытаращил глаза:

— Какой же он отец! Он у матери муж, он, конечно, хороший дядька, но… были и раньше…

Гвидон оглянулся на прикрытую дверь и посочувствовал:

— Глупый ты, Инки…

Инки обиделся всерьез:

— Если глупый, тогда чего ты… со мной…

Гвидон старательно растолковал:

— Глупый не в том смысле, что дурак, а в том, что не разбираешься в людях. И в себе…

Инки подумал и… больше обижаться не стал. Потому что и в самом деле, наверно, не очень-то разбирался. А Гвидон разрешил:

— Если разозлился за «глупого», тресни меня по башке… Хотя вообще-то друзей по башке не трескают. Особенно за справедливую критику.

Инки подумал опять. И…

— Гвидон… А ты по правде мой друг?

Гвидон помигал. Вздохнул.

— А кто, по-твоему? Двоюродная тетя?

У Инки затеплело внутри. От этакой сладковатой стыдливости и благодарности. Чтобы скрыть их, он пробормотал:

— Какая же тетя, если… мужского рода…

Гвидон взял со стола картонную коробку от купленной накануне настольной лампы (мать подарила ни с того ни с сего) и надел Инки на голову. Инки обрадованно завыл и вслепую замахал кулаками, стараясь ткнуть Гвидона по-боксерски. И один раз ткнул. Гвидон ухватил его поперек живота и уложил на постель. Оттуда слетел проснувшийся Альмиранте, замахнулся на Гвидона растопыренной лапой. Он не мог позволить, чтобы кто-то обижал его Инки. Хотя бы шутя…

В декабре клубу-театру «Штурманята» неожиданно вернули полуподвал. Зоя обрадованно рассказывала, что вмешались журналисты. Она, мол, обращалась в редакцию, но не думала, что будет прок, а прок все-таки получился, потому что пришел туда новый редактор, который решил, видимо, бороться за справедливость и где-то как-то «прижал» чиновников. Инки не очень понял, где, кто и как боролся во всей этой заварухе. Он думал главным образом о своей роли — котенка Оськи. И чем ближе премьера, тем сильнее начинал снова трусить. Полянка его успокаивала, но похоже, что трусила и сама.

В длинном помещении полуподвала, которое служило зрительным залом, все оказалось так, как было раньше. Ряды скамеек, дощатая сцена, сшитый из пестрых лоскутов занавес. Пришлось только заново тянуть кем-то оборванные провода и налаживать светильники и магнитофоны. Этим занимались главным образом Гвидон и Валерий да еще электрик из домоуправления Витя.

В комнатушках-мастерских сохранились инструменты. В комнатке побольше, которая называлась «кают-компания», — круглый стол и старенький электрокамин.

Гвидон светлел лицом, когда брался за работу. Знакомые вещи трогал, как любимых кошек. Может, ему казалось, что и Борис вернулся сюда и находится где-то неподалеку.

Портрет Бориса, сделанный из той самой увеличенной фотокарточки, повесили над камином…

В полуподвале стали появляться новые ребята. Вернее, новые только для Инки, а на самом деле из тех, кто занимались в клубе «Штурманята» раньше, но после гибели Бориса разбрелись. Ну, не были они в том «ядре», которое сохранилось вокруг Зои, кто их упрекнет? Их и не упрекали. Вернулись — вот и хорошо. Тем более что для пьесы «Бегство рыжей звезды» людей требовалось немало. Помощи отважных детсадовских малышей здесь было недостаточно…

Зоя, Гвидон и Валерий разогрели, «раскочегарили» движок «Глюкозы-бенц». Пятнисто-вишневая, блестящая старинными фарами и начищенными медными бамперами колымага под клеенчатым верхом проехала по окрестным улицам. Она вякала клаксоном с резиновой грушей, а храбрый Никитка, наряженный в клоунский костюм, кричал в микрофон:

— Почтенные зрители! В новогодние каникулы театр «Штурманята» дает новое представление! Назло всем врагам и на радость хорошим людям! Следите за рекламой!

Реклама была тут же, на машине, — нарисованный на холсте и закрепленный на двух жердях, над кабиной, плакат. На нем пестрели большущие буквы и фигура оранжевой растрепанной кошки. Такую же афишу, только написанную на фанере, поместили в сквере, который был напротив полуподвала. В этом чахлом садике стояли несколько берез, зябли вдоль загородок кустики и торчал из-под снега застывший фонтан с бетонным оленем, у которого давно обломался один рог. К оленю и привязали фанерный щит.

Рыжая намалеванная кошка с зелеными глазищами была совсем не похожа на Полянку-Беатриску. Но Полянка всем показывала на нее и говорила:

— Это я!

За такой вот ненастоящей (и даже немного жалобной) горделивостью она прятала страх перед премьерой. Потому что, сами понимаете, Беатриска — роль сложная. Это вам не стрекоза из басни и даже не Муха-Цокотуха…

Инки, Полянка и все другие «штурманята» боялись зря. Премьера прошла «на ура». Зрители были разные — от детсадовской малышни до взрослых жителей соседних домов, нескольких учителей и очкастого корреспондента «Брюсовского вестника». Но аплодировали одинаково…

Были, конечно, здесь и многие родители «актеров». Инкина мать не пришла (укатила в трехдневную командировку), а Егошин и Маргарита Леонтьевна появились и скромненько присели в последнем ряду. Сразу после спектакля они исчезли — наверно, чтобы не смущать Инки…

Инки не забыл ни одного словечка своей роли. Магнитофоны не подвели, и «фанера» (Никиткин голос во время Оськиных песен) сработала отлично. Инки даже показалось, что это именно его голос звучит из динамика над сценой…

Я здесь родился, мои здесь корни,

Меня здесь любят дитя и дворник.

Меня гоняет лишь пес-бродяга,

Но до забора — всегда два шага.

Ух как лихо он прыгал на этот сколоченный из некрашеных досок забор — юркий котенок-мальчишка с черным клочкастым хвостом, в сизых трикотажных шортиках с клетчато-оранжевой заплатой на заду, в серо-полосатой порванной футболке, с треугольными суконными ушами над взлохмаченной головой! Прыгнет и сверху показывает язык лохматому неуклюжему псу Бурбону. То есть Ромке (и все хохочут!). Котенок или чертенок? Наверно, и то и другое… В его скачках, в похожих на танец разворотах, в отмахивании от рассерженного директора выставки и сторожей было что-то от давней «гамлетовской» пластики, от азарта прежних боев с черными злыми зарослями…

Нас вы не заманите в квартиры,

Нас вы не накроете сетями!

Даже полицейские мундиры

Кошки могут изодрать когтями!

Да, он опять спас Полянку. На этот раз от сытой неволи и скуки. От того, чтобы она развлекала всяких богатеев вроде Молочного!.. И они стояли у дощатого края сцены, взявшись за руки, чуть впереди остальных актеров. Мигали вспышки фотоаппаратов…

Вскоре в «Брюсовском вестнике» появилась фотография — Инки и Полянка в кошачьих костюмах. И заметка о спектакле. К Зое пришел директор школы Кирилл Алексеевич и попросил повторить постановку в актовом зале. Были каникулы, в школе работал зимний детский лагерь…

Ну что ж, повторили. И снова получилось прекрасно… А потом пошли к себе, в кают-компанию, и у включенного камина пили чай и пели про пароходик.

Конечно, за всем этим пряталась грустная мысль: «Вот если бы Борис был с нами или хотя бы просто видел все это?»

Однажды Полянка шепнула Инки:

— А может, и видит?

Инки понял ее. Помнил их разговор о бессмертных душах. Но что ответить, не знал, только тихо кивнул.

В кают-компании стояла небольшая искусственная елочка, мигали на ней цветные фонарики. В доме у Полянки тоже была елка, причем большая, со множеством лампочек, которые переливались и мерцали по-всякому — каждая гирлянда в своем режиме. Инки любил смотреть на них…

А дома у Инки елки не было. Он отчаянно воспротивился тому, чтобы ее ставили. Живую он не хотел, потому что это «убитое дерево». А про искусственные он услышал по телику, что они опасны для кошек. Те очень любят поедать пластмассовую хвою и потом страдают животами. Имели место даже смертельные случаи. Все, что чем-то грозило Альке, было для Инки совершенно неприемлемо. Хватит ему переживаний из-за бродяжничества этого шалопая, не хватало тому еще кишечных мук!

Инки заявил, что, если елку все-таки «водрузят» в квартире, он уйдет вместе с Альмиранте жить в полуподвал. По крайней мере, на каникулы.

Егошин спокойно сказал, что считает Инкины доводы здравыми. Мать слегка покричала («Почему это мы должны плясать под дудку драных котов и набитых дурацкими фантазиями мальчишек!»), но скоро махнула рукой. А Маргарита Леонтьевна, чтобы все-таки отметить праздник, на кухне, высоко над косяком, укрепила сосновую ветку с несколькими блестящими шариками. Туда Алька добраться не мог, поэтому Инки жить в полуподвал не пошел…

Встречать Новый год мать и Егошин отправились к друзьям, звали с собой Инки, но он буркнул: «Чего я там не видал…» Они с Маргаритой Леонтьевной до середины ночи просидели у экрана, пили чай и жевали печенье. Смотрели всякие юмористические передачи — по правде говоря, не очень смешные (или у Инки не было чувства юмора?). Потом Инки лег у себя, включил новую настольную лампу и открыл подаренную Полянкой разноцветную книгу «Сон в летнюю ночь» — того же писателя Шекспира, который сочинил «Гамлета». Ничего похожего на «Гамлета» в этой книге не было, но, может, оно и к лучшему. В Новый год зачем печали? Пусть будет сказочно и забавно…

Сим и Желька вполне соглашались с Инки. Они, видимо, вернулись с карнавала, поверх их красной одежонки блестела всякая мишура и серебряные звездочки. Сим и Желька, продолжая карнавальные танцы, кувыркались на леске.

Альмиранте решил в честь праздника не портить другу настроение и не стал удирать на ночь (хотя в последнее время проделывал и такие трюки). Урчал под боком и дурашливо покусывал Инки за пальцы, когда тот переворачивал страницы.

— Кончай пиратничать, мочалка…

— Мр-р… Сам мочалка. Твой хвост ободранный, а мой пушистый.

Это была правда…

Песня котенка Оськи

В конце января и в феврале «штурманята» дважды повторили «Бегство рыжей звезды» в школе — классов-то было много, всем хотелось посмотреть. Собирались показать спектакль и перед Восьмым марта, после родительского собрания. Но вдруг оказалось, что «делать этого не следует». Кирилл Алексеевич уехал на какие-то курсы в Москву, за него осталась командовать в школе завуч Екатерина Дмитриевна, и она сказала Зое:

— Поймите, голубушка, сейчас вашу постановку вполне могут счесть агитацией. Ведь скоро выборы в областную думу, а вы перед каждым спектаклем объявляете зрителям, что он посвящен памяти Бориса Голицына.

— Разве Борис Голицын баллотируется в депутаты? — со всевозможной вежливостью поинтересовалась Зоя.

— Вы же понимаете, о чем я… Гибель вашего руководителя, конечно, трагическую, нелепую, но… довольно туманную… кое-кто склонен связывать с именем Семена Семеновича Молочного… Даже если вы откажетесь от посвящения, то от заключительной песенки… той самой, где там «вор и бандит, кефирный и молочный», вы ведь не откажетесь ни за что, не так ли?

— Ни от того, ни от другого, — согласилась Зоя. — А что, Семен Семенович так вам симпатичен?

— Он симпатичен многим горожанам, поскольку немало сделал для Брюсова…

— И мэру Волчаткину в том числе…

— В том числе. И я не могу позволить, чтобы детей втягивали в предвыборную борьбу. Пусть этим занимаются взрослые.

— Пусть убивают невиноватых и громят детские коллективы.

— Вы в силу своего юношеского максимализма многое преувеличиваете. Боюсь, что мы не убедим друг друга.

Зоя сказала:

— Свиданья были без любви, разлука будет без печали…

В середине марта состоялись выборы. Молочный, разумеется, стал депутатом. Перед этим он ежедневно выступал по разным каналам, плакаты с его громадными портретами висели на нескольких улицах. На улице Дзержинского кто-то залепил в портрет лепешкой коровьего навоза (и где только нашли?!), но это не повлияло на исход выборов. Да и в самом деле! Торговый центр был прекрасен, у вокзала воздвигали еще один, вокруг Брюсова строилась замечательная объездная дорога, чтобы транзитные грузовики не пилили каждый день через центр, не загрязняли дымом атмосферу. И все это — при участии Семена Семеновича. А то, что на месте детского стадиона собираются строить многоэтажные элитные дома, так это, скорее всего, были выдумки противников достойного кандидата…

В газетах появились снимки: мэр Волчаткин и депутат Молочный стоят, обняв друг друга за плечи (гладкая голова депутата покрыта широкой, как у артиста Боярского, шляпой). «Союз трудолюбивой администрации и передового бизнеса — залог процветания нашего города»…

Гвидон повертел газету со снимком перед глазами.

— И бумага паршивая, не используешь…

На весенние каникулы выпали очень теплые дни. Быстро стаивал снег, у заборов зажелтела мать-и-мачеха, появились даже бабочки. Ну, будто конец апреля! Ребята ходили без теплых курток, а некоторые даже в одних футболках. Первоклассник Никитка, который жил в квартале от «штурманятского» полуподвала, прибежал на занятия в летней рубашонке и в коротеньком комбинезончике. Щуплые руки-ноги были как свежеоструганное дерево.

Зоя покосилась на него:

— Слушай-ка, летняя птаха, ты не рано так нарядился? Осипнешь от простуды, кто будет петь?

Никитка бодро ответил, что, во-первых, не осипнет, а во-вторых, петь ему в ближайшее время не надо. Все прежние песни давно записаны на магнитофон, а новыми спектаклями не пахнет.

Он был прав. Никаких новых постановок в планах «штурманят» пока не было. Зоя все обещала раздобыть у знакомых солидную видеокамеру, чтобы заснять «Бегство рыжей звезды» на пленку. А еще надо было ремонтировать «Глюкозу-бенц». А еще, когда начнется лето, устроить несколько турпоходов по окрестностям (это для тех, кто никуда не уедет на каникулы). А кроме того, организовать рыцарский турнир для детсадовского народа (ну и для себя заодно).

В общем-то летнее время тем и хорошо, что нет никаких обязательных дел. Разве что отремонтировать в полуподвале краны да расписать стены какими-нибудь веселыми картинами…

Но до лета оставались еще важные, заранее назначенные дела. И самое главное — спектакль о рыжей звезде двадцать девятого марта, в день рождения Бориса Голицына.

Борису исполнилось бы тридцать лет…

Похоронен Борис был в Южнодольске. Родители отдали урну с пеплом работникам крематория, и те поместили ее в ячейку кирпичной стены, привинтили казенную табличку с именем и датами рождения и смерти. Стена была рядом с крематорием, и место это называлось «колумбарий». Все ребята считали, что название глупое.

У колумбария побывали только Зоя и Гвидон, да и то один раз. Для памяти о Борисе нашли другое место.

К западу от Лисьей горы, над излучиной реки Лисянки, берег делался высоким и спускался к воде крутым откосом. У самого верха откоса рос когда-то большой тополь. Несколько лет назад в него ударила молния, расколола ствол надвое. Вся крона и часть ствола рухнули в реку, остался над водой только громадный обломок, покрытый серой бугристой корой. В верхней части его белела поверхность сколотого дерева — будто по тополю ударили с размаха громадным мечом.

В мае прошлого года этот древесный скол ребята под командой Гвидона выровняли, зачистили, как поверхность широкой доски. И смоляной краской написали на поверхности крупные буквы:

БОРИС ГОЛИЦЫН

Мелькер

1976—2006

И больше ничего. Зачем лишние слова…

Здесь иногда собирались, жгли небольшой костер, весной и летом оставляли у дерева полевые цветы и сплетенные из одуванчиков венки, осенью — разноцветные листья, зимой — сосновые ветки…

Накануне дня рожденья Мелькера все опять собрались у Дерева. (Его так и называли — «Дерево», с большой буквы; кстати, оно не было совсем погибшим, снизу у ствола пробивались от корней тополиные побеги.)

Встали дугой, обняли друг друга за плечи, негромко спели «Пароходик». Положили к набирающим почки побегам букет из первого желтого мелкоцветья и несколько разноцветных бумажных голубков. Зажгли костерок, пожарили в нем «шашлык» из кусочков черного хлеба, запили его пепси-колой из большой пластиковой бутылки.

— Ну, вот и все, — деловито (может, даже слишком деловито) выговорила Зоя. — Пока, Боря. Завтра у нас самое главное. Все равно что новая премьера. В твою честь…

А назавтра оказалось, что никакой премьеры быть не может.

Утром, когда ребята собрались у полуподвала, они увидели, что все «штурманятское» имущество вытащено наружу. Кое-что было сложено аккуратно — пачки книг, звуковые колонки, листы картонных декораций, коробки с костюмами, — а многое свалено грудой: табуреты, столики, фанерные шкафы. Валялся на боку старенький электрокамин. К нему был прислонен застекленный фотопортрет Мелькера.

Все с минуту стояли в молчании. Была уже выработана привычка: при неожиданных несчастьях и ударах судьбы не поднимать крика, не кидаться в драку очертя голову, а сперва обдумать (хотя бы очень быстро) случившееся, оценить обстановку.

Обстановка была такая. Над дверью, где недавно висела табличка "Детский театр «Штурманята», красовалась зеленая с золотом вывеска:

У ДОБРОГО КАРАБАСА

Кафе

На дверь была пришлепнута заметная издалека красная печать. Рядом с дверью башенно возвышался тип в камуфляже. Рожа у типа была соответствующая: скулы, подбородок и надбровья. Оно и понятно: в охрану подобного рода берут не юных скрипачей, а горилл.

— Ребята, тихо, — сказала Зоя «штурманятам». А у гориллы спросила ровным голосом: — Это как понять?

— Чего ты хочешь понять, девочка? — отозвался горилла. Видно было, как ему лень разговаривать.

— Что за разгром, мальчик? — пояснила свой вопрос Зоя.

— Не разгром, а очистка помещения, — зевнул горилла. — По распоряжению администрации.

— Это разбой, — сказала Зоя.

Горилла решил улыбнуться. Нехотя и снисходительно:

— С этим не ко мне.

— А к кому? — звонко сказал Никитка из-за портрета Мелькера.

Горилла закаменел опять.

— К начальству.

— Ну, так позови начальство, — все еще спокойным тоном потребовала Зоя.

— Иди ты знаешь куда…

— Куда? — ехидно сунулся вперед Юрась.

Горилла сказал «куда».

— П-подонок, — выговорил Гвидон и встал рядом с Зоей.

— Че-во-о? — тонко пропел горилла и взялся за висевшую на поясе дубинку.

— Не хватайся за палочку, здесь тебе не Шатойский район, — посоветовала Зоя. — И отойди в сторонку, если нет ни ума, ни толка…

Она подняла с земли большой гаечный ключ и шагнула к двери. С явной целью сбить печать и замок. Горилла встал на пути.

— Отойди, я сказала… — Щеки у Зои побелели. — Вам было мало убить одного?

— Провоцируешь, да, с-с… — процедил горилла. Выхватил у Зои ключ, отшвырнул, рванул ее за плечо. Зоя вкатила горилле трескучую оплеуху.

— А-а, падлюка! — завопил он, срывая дубинку с пояса.

И он, конечно, разметал бы всех, но на дубинке повисли Ромка и Славик. Юрась врезал головой горилле под дых, Гвидон рванул его назад за плечи, тот с размаха сел… «Стекло жалко», — подумал Инки, видя, как разлетаются искристые осколки от портрета, опущенного Никиткой на голову гориллы. Сам Инки — с неизвестно откуда взявшейся в руке длинной рейкой — был уже в боевом развороте: чтобы прикрыть Никитку и от души вмазать по скуласто-каменной роже. Потому что хозяин этой рожи был не человек. Он был частью липких черных джунглей, с которыми Инки воевал уже не раз. Страха не было вот ни самой крохотной капельки. Лишь комариный звон в ушах…

Через секунду картина была такова. Горилла сидел, привалившись спиной к поваленному шкафу. Никитка стоял над ним, взметнув во втором замахе разбитый портрет. Гвидон замер с отведенной для удара рукой. Другие мальчишки тоже застыли в грозно-выжидательных позах. Полянка и Света заслоняли собой Зою. Инки держал рейку, как Гамлет шпагу в секундной передышке боя с Лаэртом…

Горилла завозил ногами. Несмотря на все скудоумие, он понял, как по-дурацки выглядит. Дубинка его валялась далеко в стороне. Он перекосился набок, выдернул из пятнистого кармана мобильник:

— Второй!.. Это Крючкин! Они налетели!.. Нападение при исполнении… Да, а потом скажут, что я калечу малолетних… Присылайте!

Зоя тоже достала телефон.

— Володя!.. Быстро камеру к нашему театру! Они ночью выкинули имущество, опечатали дверь, повесили свою вывеску и поставили амбала в униформе. Да!..

Инки не запомнил, сколько потом прошло минут. Кажется, совсем ничего. Хватило только, чтобы горилла на четвереньках подобрался к валявшейся дубинке, схватил ее и снова загородил могучей тушей дверь. «При исполнении»… Ребята встали шеренгой. Зоя — посередине. Полянка — рядом с Инки, прижалась к нему остреньким локтем. Инки резануло тоскливой болью. Почудилось вдруг, как черная палка перешибает Полянкину ключицу. Он стиснул конец рейки, будто настоящую рукоять…

Две машины примчалась одновременно. Милицейский «рафик» с подвывающим сигналом и коричневый джип с белыми буквами TV. Из «рафика» выскочил упитанный дядька в сизо-пятнистом балахоне с капитанскими погончиками и два таких же пятнистых сержанта. Из джипа — девушка в серебристой куртке и паренек в джинсовке. На плече паренек держал большую камеру. Она явно работала — над объективом горела красная капля.

— Прекратить съемку! — тут же заорал капитан. — Всем разойтись!.. Прекратить съемку, вам сказано! Я приказываю!

— В своем ведомстве приказывай, Шурик, — беззаботно отозвался паренек, поворачивая камеру к капитану. — Тут тебе не омоновский плац и не СИЗО…

— В СИЗО ты окажешься очень скоро! — пообещал капитан Шурик. Видимо, они с оператором были давно знакомы.

— Сказать, где окажешься ты? — жизнерадостно спросил паренек. — Имей в виду, случай с Голицыным вам повторить не удастся. Кстати, не надейтесь, что вы от него отмазались…

— Взять у него камеру! — заорал Шурик. Сержанты двинулись к оператору. Однако у девушки в руках тоже оказалась камера — совсем крохотная, но, видимо, не хуже большой.

— Нападение на журналиста при исполнении им своего долга… Володя, это какая статья? — девушка, не прекращая съемки, оглянулась на джип. Из открытого окошка джипа смотрел третий объектив — маленький и блестящий. А поверх объектива — курчавый молодой мужчина. Видимо, Володя.

— Не помню, какая именно, — ответил Володя. — Юристы определят. Когда посмотрят, как доблестные блюстители порядка разбираются с работниками Тэ Вэ. И заодно с ребятишками… Ох и наворотили тут эти «молочные» прихлебаи… Леночка, сними груду побитого имущества. И охранника рядом с грудой… Капитан, я не советую вмешиваться. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль вам в любом случае предстоит стать звездой областного телевидения. Так что старайтесь выглядеть достойно…

Капитан не отвечал. Он что-то быстро говорил по маленькой милицейской рации.

— Зоя, вы, значит, пришли, а тут такой бардак? — спросил из джипа Володя.

— Да! — со звонким вскриком сунулся вперед Юрась. — Мы ничего не знали! Мы хотели сыграть спектакль, потому что день рожденья Мелькера!..

Стоявшая рядом с Зоей Света вдруг заплакала взахлеб, Зоя быстро прижала ее к себе.

— А вы сыграйте прямо здесь! — громко сказал Володя. — То есть вон там, у фонтана! Подходящее место. А мы снимем для новостей… Смотрите, уже и зрители собираются!..

В самом деле, вокруг стояли человек двадцать. И взрослые, и ребятишки. Были это прохожие, привлеченные скандалом, или те, кто пришел специально на спектакль, трудно сказать. Но народу хватало. К тому же из-за угла показалась вереница детсадовских малышей во главе с воспитательницей Анютой…

Зоя приняла решение.

Она вскинула лицо ко второму этажу, что блестел стеклами над полуподвалом:

— Андрей! Андре-е-ей!..

Распахнулись створки. Отдутловатый дядя сонно спросил из окна:

— Что за тарарам, елки-палки? Почему трудящемуся человеку нельзя поспать после тяжелой ночи?

— Андрюша, выбрось нам свой кабель-удлинитель! Самый большой! У нас съемки для телестудии!

Андрей был добрый сосед, хотя временами и любил поддать. Не раз выручал «штурманят» инструментами и всяким имуществом. Сейчас он без слов швырнул из окна тяжелую бухту резинового провода. А один конец держал в руках.

— Андрюша, подключи там, у себя! — прокричала Зоя.

— Делов-то… — сказал Андрей.

«Штурманята» — люди привычные к слаженным действиям. Не нужно было лишних команд, бестолковых объяснений и криков. Зоя, как регулировщица на фронтовом перекрестке, показывала: это туда, это так, это там… Гвидон отволок в сквер звуковые колонки, поставил их под кустами, протянул провода. Инки, будто заранее знал, что делать, притащил с Ромкой и Славиком декорацию забора, установил у фонтана с однорогим оленем.

…Потом они торопливо переодевались среди кустов, хватая из картонных ящиков театральные костюмы. Хотя и было солнечно, однако мартовский холодок ощутимо дохнул на Инки, когда тот оказался в летней «котеночной» одежонке. (И как это храбрый Никитка целый день гуляет с голыми руками-ногами?) Впрочем, зябкость сразу пропала, сдутая ветром азарта. Было похоже на подготовку к атаке. И не было сомнений…

Изредка до Инки доносились обрывки спора, который разгорался на тротуаре перед сквером:

— Почему это нельзя? Здесь сквер, а не площадь перед мэрией!

— Будете отвечать!..

— Отведите вашу храбрую охрану подальше от детей!

— Это не охрана, а оцепление!..

— Погромщиков бы оцепляли, а не ребятишек!..

— Нет разрешения! Это демонстрация!

— Что за чушь! При чем тут демонстрация! Какое вам нужно разрешение! Дети играют…

— Пусть играют, где положено!

— А оттуда, где положено, вы их вышвырнули. Куда им теперь? Может, вообще убраться из страны? Чтобы не мешали строить торгово-развлекательные комплексы! В угоду новоиспеченным депутатам думы…

— Гражданин, попридержите язык, — сказал милицейский начальник Шурик. Это он худому старому дядьке в сизой куртке с медными пуговицами, с белой щетинкой на впалых щеках.

— Любопытно, как ваше требование сочетается с понятием «свобода слова», сударь? — поинтересовался старый дядька изысканным тоном.

— Я не сударь, а командир милицейского наряда.

— В таком случае представились бы, командир… Или вы привыкли воевать с детьми анонимно? Может, еще маску наденете, как в недавние времена?

— Охотно представлюсь, — запальчиво заявил Шурик. — Капитан Чурикин!

— Необходимо уточнение, — не согласился щетинистый дядька. — Вы не капитан, а капитан милиции. Большая разница. А я вот действительно капитан. Капитан Линейкин…

— Запомним, — пообещал капитан милиции Чурикин.

— Не трудитесь. Я сам напомню о себе…

…— Ребята, начали! — сказала в микрофон Зоя.

Зрители стояли на асфальте. Довольно много. (Малышня впереди.) Неподалеку выстроились цепочкой человек шесть милиционеров (приехали на второй машине). Правда, пока не мешали. Две камеры были теперь нацелены на «штурманят», а одна (видать, на всякий случай) повернута к милиции.

Зоя шагнула вперед.

— Жители города Брюсова! Сегодня день рождения нашего друга и руководителя Бори Голицына… которого мы звали Мелькером… — У Зои сбился голос, и показалось, что сейчас она всхлипнет. Но она помолчала и заговорила опять чисто и громко: — Прошлой весной он погиб из-за того, что всеми силами отстаивал интересы детей. Про это знают многие… Но сейчас не будем об этом… Мы хотели сегодня сыграть придуманный Борисом спектакль, но нас второй раз выкинули из нашего театра. Кафе оказалось важнее, там ведь деньги… Но мы все равно сыграем! Всю пьесу поставить на улице не получится, но финальную сцену мы вам покажем. Смотрите!..

И ударил из динамиков музыкальный сигнал…

«Ты не Инки. Ты котенок Оська! Такой же ловкий и смелый, как Альмиранте!.. Ты друг несчастной Беатриски, которую ради денег засунули в клетку „молочные“ жадюги! Сволочи, твари, нелюди! Те, кто убили Мелькера, кто гадит на всей планете… Но меня, Оську, им не достать, не поймать!..»

Он взлетел на бетонный барьер фонтана.

— А я бродячий котенок Оська!.. — разнеслось над сквером, над улицей, над зрителями.

Конечно, это был не его голос. Инки тоже пел, но из динамиков рвался отчаянно звонкий голос маленького храбреца Никитки. Однако Инки сейчас не думал об этом. Он сливался с песней. Он рвался вместе с ней в весеннее пространство.

Все эти крыши

И все заборы,

Домов заброшенных

Все этажи —

Весь этот город,

Да, этот город,

Мне этот город

При-над-ле-жит!

Город и правда принадлежал ему! Весенний, солнечный, сверкающий стеклами, шумящий тополями, которые уже окутывала коричневатая дымка набухающих почек… Это был Оськин город, Инкин город. Вся земля была его — назло всем гадам, которые хотели эту землю сожрать, затоптать, нарезать на куски и затолкать в банковские сейфы…

Потом Инки перескочил через забор на территорию кошачьей выставки — гибкий и бесстрашный. Он отбился от двух мешковатых сторожей, как юные рыцари отбиваются от нечистой силы. Он прыгнул к сколоченной из некрашеных палок решетке, за которой тосковала несчастная Беатриска.

Беатриска, ты совсем рехнулась?

Хорошо, что я тебя услышал!

…Хорошо, что Солнышко проснулось —

Красит в рыжий цвет котов и крыши.

Рыжее Солнышко-Юрасик возникло верхом на бетонном олене. Радостно замахало руками.

Оська рванул клетку, раскидал палки.

— Удирай отсюда, Беатриска!.. — разнеслось из динамиков. И… дальше тишина.

А потом в этой тишине отчетливо прозвучал голос Гвидона:

— Перерубили кабель, твари!

Инки обмер…

Но Оська не обмер. Он только чуть не заплакал от яростной обиды и за руку (за рыжую лапу!) выхватил Беатриску из остатков клетки.

…И он собрал все силы. Вдохнул в себя все отчаянье, всю жалость к Беатриске, все желание свободы — для нее и для себя. Все стремление оказаться сильнее тех, кто прячется за липкими черными джунглями зла. Не может быть, чтобы совсем не оказалось голоса, если хочешь пропеть свою песню изо всех сил!

Удирай отсюда, Беатриска!

Надо вольно жить на белом свете!

Счастье жизни вовсе не в сосисках —

Это знают все коты и дети! —

понеслось над сквером без всяких динамиков, отчаянной силой Инкиного желания и боли…

Можно, конечно, утверждать, что законы природы не обманешь и безголосый пацаненок не может сделаться юным солистом даже на миг. Но это было! Это не выдумка. Это слышали не только те, кто был тогда на площади, но и те, кто вечером смотрел «Новости региона»… Впрочем, сейчас до вечера было далеко, а песня звенела. И очень скоро ее подхватили ребята. Которые оказались в толпе зрителей. И детсадовские, и постарше. Ведь многие видели «Бегство рыжей звезды» и раньше, помнили все куплеты:

Нас вы не заманите в квартиры,

Нас вы не накроете сетями!

Даже полицейские мундиры

Кошки могут изодрать когтями!

А жадюгу, вора и бандита

От обжорства разнесет на клочья!

Пусть он даже золотом набитый,

Пусть он и кефирный, и молочный…

…Потом, вечером, в комнате Зои, где собрались все «штурманята», Инки видел на экране свое снятое крупным планом лицо с бегущими по щекам струйками. И не отворачивался, только прижимал палец к уголку глаза…

Весенние тревоги

Дядька с покрытым седой щетиной лицом и правда был капитаном. «Капитан речного флота в отставке» — так он сам назвал себя.

Он подошел к ребятам где-то через час после спектакля.

Зрители к тому времени разошлись, операторы с камерами уехали, милиция тоже укатила, оставив у дверей одного часового — не прежнего охранника, о которого Никитка разбил портрет, а дюжего сержанта с рыхлым лицом. Он добродушно посоветовал Зое:

— Скажи своим пацанам, чтобы не делали глупостей. Только поимеете лишние неприятности.

Зоя и ребята стояли перед грудой имущества и думали, куда все это девать. Ну, мелочь всякую, костюмы, магнитофоны, можно растащить по домам, старые стулья и скамейки тут и бросить (пусть городское начальство делает с ними что хочет). Но ведь были еще громоздкие звуковые колонки, электрокамин и обшарпанный, но всеми любимый шкаф-буфет с причудливой резьбой. И круглый стол, за которым проводили долгие вечера. И декорации к пьесам. И туристическое хозяйство…

Вот тогда-то опять и появился здесь щетинистый дяденька. Сказал всем ребятам, но прежде всего Зое:

— Во-первых, спасибо за представление. Очень даже крепко вы все сделали… Во-вторых, предлагаю вариант для решения ваших проблем… Я за вами не первый день наблюдаю, и на улицах встречал, и на спектаклях ваших бывал. Спросите: почему? Да вот так. Можно сказать, по душевному расположению. Чем-то похожи вы на друзей-приятелей моего доисторического детства, когда мы устраивали во дворах цирковые гастроли, открывали неведомые страны за ближними лесами и строили бриг под названием «Гибралтар» на берегу Лисянки. Была она тогда полноводнее, чем в нынешние времена… И про Бориса вашего я знаю, и про многое другое… Присядем, поговорим?

Они составили в кружок стулья и табуреты, сели (прямо на глазах у милицейского сержанта, плевать им было на него). И старик рассказал, что долго ходил по сибирским рекам, был капитаном грузовых судов.

— Так она вся жизнь и прошла. Не жалею. Хорошая была жизнь. Да теперь вот оказался один. Дети поразъехались, друзья далеко, а кое-кто уже… ну, ладно, не о том речь. А вот о чем. Один школьный друг (из тех, с кем строили парусник) оставил мне в наследство участок. Домик, огород и большущий лодочный сарай. Там он, друг мой, мастерил в свое время плоскодонки для местных рыбаков-охотников, тем и жил на старости лет… А из меня плотник так себе, а бизнесмен — тем более… Вот я и думаю: въезжайте вы со своим хозяйством в этот сарай. Там и печурка сложена для зимнего времени. Конечно, не городской театр на центральной площади, но все же крыша над головой… А зовут меня Георгий Матвеевич. Молодежь на пароходах в последние годы неофициально окликала «дед Егор»…

У деда Егора были светлые глаза, в которых, видимо, навсегда отразилась ясная голубизна северного неба и широкой воды. Были крепкие узловатые руки, редкие прокуренные зубы и короткая, возникающая лишь на миг улыбка. В общем — настоящий старый капитан.

В том, что он предложил, было, конечно, спасение. Можно сказать, чудо. Хотя почему чудо? Может быть, справедливость судьбы? Ведь не должна же судьба обрушивать на людей одни лишь несчастья. Должна же она — для равновесия — делать и что-то хорошее. Ну и вот…

Имущество перевезли в несколько рейсов. На допотопном капитанском «жигуленке» с прицепом и на «Глюкозе-бенц», которая трещала, выпускала синие клубы, но честно «тянула лямку».

Когда наконец обустроились в длинном бревенчатом сарае с окнами-бойницами, дед Егор сказал, трогая поясницу:

— Значит, вот так… Можно и самовар раскочегарить ради новоселья… Одно плохо: далековато этот пиратский форт от ваших домов. Зимой-то можно накатать через болото лыжню, получится напрямую не больше полверсты. А сейчас придется вам каждый раз по объездной дороге… Правда, ходит иногда автобус, но частный. Все того же «молочного» ведомства…

— Можно ведь на велосипедах! — подскочил Юрась.

— Оно так! — оживился дед Егор. — Я сразу и не сообразил. В нашу пору велосипеды были редкостью…

Для Инки велосипед тоже был редкостью. Вернее, велосипеда у него не было. Он сперва и не просил. Он вообще никогда ничего не просил. И никому не завидовал. Когда бывал дома у Полянки, удивлялся, сколько у нее игрушек (в том числе и «мальчишечьих» — железная дорога, конструкторы всякие), но удивлялся радостно, без мысли «вот бы и мне такое». Игрушки иногда мастерил сам — например, поезда с вагонами-чурбачками (колеса у них были из канцелярских кнопок). Но это давно еще, в первом классе…

Он не задумывался, бедно ли живет в эти свои школьные годы. Понятно, что не богато, но ведь не голодал же. И одежку мать привозила каждый раз, как приезжала откуда-нибудь. А то, что не было мобильника и компьютера… но ведь компьютер иногда был. То у Вика, то теперь у Егошина. Егошин говорил не раз: садись и залезай в Интернет, когда хочешь. Бывало, что Инки и залезал: отыскивал сайты с картинками про старинные парусные корабли, дальние острова и города с причудливыми башнями. Скачивал.

— Это же дорого… — иногда привычно возмущалась мать.

— Зато на пользу, — отвечал Егошин.

Какая у Егошина и у матери была зарплата? Инки понятия не имел. Наверно, получали «негусто». Но все же появлялись в квартирке то пушистый диван, то блестящая люстра, то новенький гарнитур в маленькой кухне. («Чем старый-то был плох?» — ворчала Маргарита Леонтьевна, которая жила отдельно, однако появлялась у Егошина каждый день, не оставляла своими заботами и брата, и его новую жену, и даже Инки…) У Инки тоже кое-что поменялось в его «конуре». Вместо шаткой этажерки появился книжный стеллаж, вместо обычного столика — письменный, с ящиками и полочками. Ну и спасибо… Главное, чтобы не зацепили часы, когда меняют мебель… Альмиранте новшеств не одобрял. К столу и стеллажу принюхивался подозрительно, а потом удирал в форточку и пропадал на несколько часов, а то и на сутки. Это была такая нервотрепка — искать его по чужим дворам и переулкам…

А что касается велосипеда… Да, Инки никогда не обращался к Егошину с просьбами, но тут все же преодолел себя:

— Помнишь, в сарае есть старый велосипед. Можно, мы с Гвидоном посмотрим? Может, починим…

— А я уже починил, — рассеянно отозвался Егошин. — Дел-то было цепь натянуть. Бери да езди… Только подкачай колеса, насос там на верхней полке…

Вот так и появилась у Инки своя «машина». Порядком обшарпанная, дребезжащая, но легкая на ходу. Седло пришлось опустить до отказа, чтобы ноги доставали до педалей. Ну, это они с Гвидоном сделали в пять минут…

Опыта езды на двух колесах у Инки почти не было. Раньше, в Столбах, он изредка пытался покататься на чьем-нибудь велосипеде, но предлагали редко, а сам не просил. Здесь, в Брюсове, он, правда, стал тренироваться на велике Гвидона, когда подсохли улицы и площадки, но лишь в последние две-три недели.

— Научишься, это не по канату ходить, — утешал Гвидон. Инки при таких словах каждый раз вспоминал Сима и Жельку, и казалось, что они ободряюще подмигивают. Возможно, эта «моральная поддержка» сделала свое дело. Скоро Инки гонял — уже на своем драндулете — не хуже остальных… И «догонялся» однажды. При лихом повороте в Кленовом переулке с маху впилил в край трансформаторной будки…

Ну, лоб, локти и плечо — это детали «само-за-жив-ляю-щие-ся», как выговорил Юрась, утешая пострадавшего. А вот велосипедная рама… В ней обнаружился «открытый перелом» (опять же по словам Юрася).

Дома Егошин этот перелом деловито рассмотрел и пообещал:

— Скажу знакомому, Сане Петренко, у него есть портативный сварочный аппарат. Приедет, заделает…

Ну и ладно. Хорошо, что не стал ругать Инки (впрочем, Егошин его никогда не ругал). А про сварку Инки напоминать не хотел, его стал возить к деду Егору Гвидон. На багажнике.

— Садись. Весу-то в тебе, все равно как в Никитке…

А в Никитке весу было «как в колибри» (и возили его на своих багажниках все по очереди, поскольку Никитка на своем «Горбунке» в дальних поездках за остальными не успевал).

Дом деда Егора, сарай и весь участок называли Капитанской усадьбой… Дорога до нее вокруг болота, через хутор Макарьевский, была километров пять. Пешком это около часа, а на великах — всего ничего.

Георгий Матвеевич в приятели к ребятам не набивался, быть «наставником юношества» не стремился, с рассказами о том, «что бывало», не приставал. Конечно, подсаживался иногда к «штурманятскому» кружку, излагал пару недлинных историй про бриг «Гибралтар» или шторм в Обской губе, но случалось это не так уж часто. А чаще он заводил «хозяйственные» разговоры.

— Если взять доски, что остались от ремонта пола, да несколько чурбаков, можно в том конце сарая соорудить сцену. Репетируйте на здоровье. А в снежное время можно и зрителей созывать, когда натопчут через болото зимник…

Ребята уже не удивлялись щедрости капитана. К хорошему привыкаешь быстро. Но сцену сколачивать не спешили, больше занимались ремонтом палаток. Лето впереди, а значит — всякие «экспедиции» по окрестностям…

А порой просто сидели у открытой печки, у огонька (хотя время было совсем уже теплое), рассуждали о том о сем. Старик не скупился:

— Вы дровишки берите, не стесняйтесь. Только потом всё гасите до конца, и печку, и самовар. А то заполыхаем однажды на радость соседям.

— А почему на радость? — удивился Юрась.

— А каким соседям? — заинтересовался обстоятельный Валерий.

Оказалось, что с одной стороны сосед — некий Данил Данилыч Кофейников, предприимчивый дядя, который решил очистить часть болота, сделать там водоем и разводить карпов. Такой вот бизнес. Ну и чисти ты и разводи, только не мешай жить другим. Но Данилу Данилычу, конечно же, показалось, что Капитанская усадьба здесь на берегу лишняя, будет мешать расширению рыбного производства. Начал подкатывать к Георгию Матвеевичу: «Продай участок…»

— А я его вежливо развернул, — рассказывал дед Егор. — «Мне твои деньги, Даня, ни к чему, пенсии хватает. А свободная жизнь на вольном воздухе мне очень нравится…» Он, разумеется, пообещал: «Ну, погоди, дед, раз не хочешь добром…» И давай налаживать контакт с другим соседом, который во-он с той стороны. А это не кто иной, как сам господин Молочный Семен Семеныч. Там его вилла, вы же знаете…

Вилла Молочного была и в самом деле недалеко, километрах в двух.

— И говорит Кофейников Молочному: "Давай, господин депутат, налаживать общее дело, объединять здешние земли, а этого, который тут встрял, как-нибудь уговорим…"

— Чтобы варить вместе «кофе с молоком», — вставил «близнец» Ромка.

— И в нем уху из карпов, — добавил Славик.

— Вот именно, — согласился капитан Линейкин.

— Никуда от этих гадов не денешься, — сказал Гвидон. — Они скоро захватят всю Землю.

— Похоже, что уже… — заметила молчаливая девочка Света. Она говорила мало, но всегда к месту.

— Георгий Матвеич, но ведь вас сожгут, — шепотом сказала Полянка. И придвинулась ближе к Инки.

Они все сидели у догорающей печурки, хотя на дворе было почти лето. Пахло старыми бревнами и горячими кирпичами. Тепло ватными лапами трогало голые ноги.

— Может, и сожгут, — согласился дед Егор. — Но еще не сейчас. Пока им нет резона идти на новый скандал… Да вы не бойтесь, при детях они поджигать не посмеют…

— Мы не за себя, а за вас боимся, Георгий Матвеевич, — насупилась Зоя.

— А за меня чего бояться. Я за себя уже отбоялся… — с короткой улыбкой объяснил капитан Линейкин. — Столько всего было… Я вот что думаю: не завести ли мне козу? Говорят, козье молоко очень полезно в пожилом возрасте. Для продления земного существования. Пасти́ поможете?

Деда Егора наперебой заверили, что капитанской козе будет обеспечена курортная жизнь и всеобщая забота…

Дорога от Усадьбы к брюсовским улицам огибала болото, потом выводила к обрывистому берегу неширокой Лисянки. Отсюда недалеко было до откоса, над которым стояло Дерево. Иногда подъезжали к нему. Постоять, помолчать… Но не всякий раз… Бывало, что брали правее и подымались на склон Лисьей горы. За горой лежало поле Брюсовского аэродрома, а за ним, вдалеке, дымил Южнодольск. Но отсюда их не было видно. Зато виднелись речка, Усадьба, брюсовская окраина, часть болота и разбегающиеся среди рощиц и отдельных деревьев проселки. За одной из рощиц краснела металлическая черепица крутых крыш и башенок.

— Гнездо… — хмыкнул однажды Гвидон.

— Какое гнездо? — не понял Инки.

— Гадючье. Это же поместье Молочного… Убивать надо таких сволочей…

— Гриша, ты опять… — осторожно сказала Зоя.

— Не опять, а снова… — огрызнулся Гвидон.

— Говорили уж про это… — Зоя как-то боязливо оглядела ребят. — Всех не поубиваешь. Надо что-то менять вообще. В корне…

— Пока такие гады живут, корни не поменяешь… Даже Никитка это понимает: вон как огрел того амбала стеклом…

— Я не хотел убивать, — разъяснил Никитка. — Я просто… потому что он схватил Зою…

— Все равно ты молодец, — сказал Валерий.

Они стояли с велосипедами на склоне. Шумели сосны, летали бабочки. Зоя наклонилась над рулем и спросила, не поднимая лица:

— Гвидон, а тех троих… Кобцева, Шамохина, Вяльчикова… ты бы тоже убил?

Гвидон молчал.

— Это кто? — шепотом спросил Инки у Полянки.

И она шепнула в ответ:

— Ну… те ребята. Которые наговорили на Мелькера. Предатели…

— Ты смог бы? — горько спросила Гвидона Зоя. — Они ведь такие же мальчишки, как ты…

— Не такие! — отрезал Гвидон.

— Ну… да, конечно. Только… — видно, Зоя не решалась что-то сказать.

— Ну, чего «только», — почти простонал Гвидон. — Значит, и будем так жить? Всё прощать, всё глотать, утираться тем, что плюнут в рожу…

— А что делать? — вдруг шепотом спросил притихший Юрась.

— Не знаю… — буркнул Гвидон.

Потом оказалось, что он знал…

Разговор на безлюдной улице

С матерью Инки по-прежнему виделся мало. Приходила она поздно, говорили они… да почти ни о чем не говорили. Так, о ерунде.

— Кешенька, ну как дела в школе?

А как они, эти дела? «Благополучный троечник, мог бы учиться лучше, но не хочет…» Только по французскому четверка, спасибо Полянке…

— Сама не знаешь, что ли? Вчера подписывала дневник.

— Но ведь в дневнике всего не написано. Как отношения с ребятами?

Отношения были… да никак. Никто не приставал, вот и спасибо. Только Полянка была настоящий друг. Да еще Света относилась по-приятельски. Она была бы не прочь подружиться с Инки и покрепче (несмотря на влюбленность в «близнецов»), но тот понимал — это огорчит Полянку. Ревность вообще-то штука глупая, но куда денешься, если она сидит в девчонках. И со Светой он был таким же, как с остальными «штурманятами»…

Да, а с матерью все было как всегда. «Ма-а» вместо «мама». Уворачиванье от приступов нежности: «Ну, чё ты опять…» И все же ощущалась спокойная, почти незаметная радость, что теперь она всегда рядом. Этакая налаженность жизни…

Совсем уже приблизились каникулы, и Полянка огорчила Инки:

— Мы в начале июня с мамой и папой уедем на две недели в Петербург. Папа давным-давно не был в отпуске…

Ну, что тут скажешь? Хорошо, что не на все лето…

Самого Инки никакие поездки не ждали. Мать вспоминала иногда, что «хорошо бы к морю», и Егошин охотно откликался: «Давай. У меня отпуск не использован за два года».

«Говорят, в бюро „Южный мир“ есть две горящие путевки в Сочи…»

«Но ведь две, — хмурился Егошин. — Как мы без парнишки-то…»

«Но у Кешеньки все впереди… И можно здесь добыть путевку в лагерь „Крылышки“, это недорого…»

Но в лагерь Инки не хотел железобетонно. А к морю… да хотел, но не так уж сильно. Расставаться с ребятами? С Усадьбой, с летними кострами на берегу Лисянки. И походы будут… И к тому же как оставишь кота? Маргарита Леонтьевна его, конечно, голодом не заморит, но искать-то загулявшего бродягу не станет, лазить за ним на деревья и заборы не сможет. Да и засохнут они от тоски друг по дружке, Инки и Альмиранте…

Есть хорошая поговорка: от добра добра не ищут — так примерно рассуждал (или, вернее, ощущал свою жизнь) Инки. Тонкий месяц, висевший по вечерам над сосновыми макушками Лисьей горы, был наверняка такой же, как над нездешними островами. Утренние лучи, пробивавшие туман за Лисянкой широкими оранжевыми лезвиями, казались лучами дальних стран. Бабочки над лугами были, конечно, меньше африканских, но тоже ничего, радовали глаз и будто шептали о необычном.

И к тому же погружаться в сказочные миры помогала бесконечная книга «Властелин колец». Ее дал Гвидон (сказал: «Хватит тебе на все лето»). Инки читал по вечерам, когда закатное солнце забрасывало в окно желто-розовых зайчиков и зажигалось искрами на усах Альмиранте (тот сидел у Инки в ногах и обещал, что эту ночь проведет дома, не станет «мотать нервы» своему другу). Потом сумерки сгущались, Инки зажигал лампу и продолжал читать. «Дагги-тиц», — повторяли ходики, и это приносило тихую радость и прочность. Такую же, как ежедневное возвращение матери домой…

Он читал, и миры Средиземья разворачивались перед ним, обнимая глубинами влажных горных провалов, синевой бескрайних земель и грибным дыханием сумрачных лесов. Это было лучше, чем кино. Потому что такие миры Инки строил перед собой сам, вместе с автором книги…

— Кешенька, тебе не пора спать?

— Ма-а, ну, отстань от меня!..

— Но ведь уже середина ночи. Ты завтра не поднимешься в школу…

— Какая школа! Третий день каникулы!

— В самом деле? Я и не заметила…

Полянка уехала. Теперь, если не было у «штурманят» общих дел, Инки гулял с Гвидоном. Ездили на одном велосипеде по разным местам вокруг Брюсова. Доезжали даже до аэродрома, над которым то и дело взлетали маленькие самолеты (только в диспетчерскую к Егошину Инки ни разу не заходил, не знал даже, где она там). А иногда бродили пешком… Сказанные однажды Гвидоном слова про дружбу прочно сидели в Инки. Дружба эта была совсем не такая, как с Полянкой, и все же Инки иногда радовался (хотя и сквозь уколы совести), что сейчас Полянки пока нет рядом. А то могла бы сказать (или подумать): «Ты теперь только с ним да с ним. А я?…»

Однажды шли они от салона «Легенда», где Гвидон сунул в щель автомата сотенную бумажку — заплатил за свой старенький мобильник (и сказал почему-то: «Теперь не подведет»).

Был жаркий, как в июле, полдень. На улице Комарова пахло разогретым асфальтом и бензином, хотя и тополями пахло тоже…

— Стой, — сказал Гвидон и крепко взял Инки за плечо. И будто закаменел, глядя перед собой.

Инки тоже замер: почуял тревожное что-то.

По солнечной безлюдной улице, по пятнистому от лиственных теней тротуару шел навстречу Инки и Гвидону мальчишка.

Тонкий такой, ростом с Гвидона, в светлых джинсах и гладко-белой футболке. Он тоже остановился, но потом дернул плечами, словно оборвал невидимые нитки, и зашагал снова. Четко по прямой линии. С деревянной какой-то твердостью.

— Это Юрий Вяльчиков, — выговорил Гвидон вполголоса, — один из тех… из троих. Двоих куда-то увезли, а этот… Ну, встретились все-таки…

Инки обмер. Почудилось, что сейчас Гвидон вцепится в Вальчикова, как бульдог. Но он быстро глянул на Инки и усмехнулся:

— Не бойся, крови не будет. Будет лишь ма-аленький разговор… Идем… — И так, с крепкой ладонью на Инкином плече, он пошел навстречу тому. Инки — рядом с ним (куда деваться-то?).

И они сходились посреди асфальта, на пустой, очень теплой от солнца улице, и было тихо, только чуть шептались листья и казалось, что их тени шепчутся тоже…

Потом они остановились в двух шагах друг от друга — Вяльчиков и Гвидон с Инки. И смотрели. Вяльчиков — поочередно на Инки и Гвидона. А потом на одного лишь Гвидона… И не было на лице никакого страха, только… не поймешь что. Будто он идет с похорон.

Гвидон чуть наклонил к плечу голову — в сторону Инки. Кашлянул и сказал почти по-приятельски:

— А ты, Вяльчиков, говорят, стихи пишешь? Вроде бы даже выступал в том году по радио?

— Писал когда-то… — бесцветно отозвался Вяльчиков. Глаз не отвел.

А Инки вдруг увидел, что Вяльчиков похож на Гвидона. Но какой-то «обратной» похожестью. Раньше были фотоаппараты, которыми снимали на прозрачную нецветную пленку, и на ней получалось изображение под названием негатив. На пленке то, что на самом деле было темным, делалось светлым, и наоборот. А потом с негатива печатали на бумаге карточки. И вот Вяльчиков и Гвидон отличались, как снимок от негатива. Косая челка Вяльчикова была очень светлой, лицо бледным, ресницы почти белыми, на руках — ни намека на загар, словно мальчишка все летние дни прятался от солнца. И одежда у Гвидона была очень темная, в у Вяльчикова — наоборот. Лишь глаза были одинаково темными и, кажется, похожими своим выражением (глаз Гвидона Инки сейчас не видел, но чувствовал, какие они).

— А сейчас, выходит, не пишешь? — прежним тоном спросил Гвидон…

— Сейчас, выходит, нет…

— А почему? Совесть не дает?

Лицо у Вяльчикова не изменилось. И он сказал сразу:

— Похоже на то… — А потом глянул чуть резче: «Ну? Чего еще хочешь?»

Гвидон хотел. Спросил тихо и с усилием:

— За что ты так его? Ну, те двое просто гады, их специально подговорили. А ты? Ведь ты же не из их теста… Зачем тебе надо было его гробить? Он же всем хотел только хорошего…

— Думаешь, я специально? — сказал Вяльчиков, не отводя глаз. — Заставили подписать…

— Что подписать? — почти со стоном выговорил Гвидон. — Ведь Бориса там с вами в подвале не было. А ты подписал, что был.

Вяльчиков наконец отвел глаза.

— Не знаешь, как они умеют… вдалбливать. Ты, мол, просто его не видел, когда он ночью приходил, ты отвлекся. А он был. Твои товарищи говорят… И снова, снова… В голове уже гудёж, в ушах звон… А они снова, снова… Вы не знаете… Они даже взрослых мужиков могут заставить признаться в чем угодно. Невиноватых…

— Бориса не заставили, — вдруг само собой вырвалось у Инки. Вяльчиков первый раз глянул прямо на него.

— Ну да. Но я же не он… и не Олег Кошевой… Не все ведь герои…

— Тебя били? — тихо спросил Гвидон.

Вяльчиков удивленно перевел на него глаза.

— Что?… Если бы… Думаешь, это самое страшное? Да они бы и не посмели…

— А тогда почему ты…

Вяльчиков тонкими, как у скрипача, пальцами (а может, и правда скрипач?) взял себя за узкие плечи. Стал смотреть на тени листьев.

— Спрашивать легко… Ты бы побывал там… Вызвали и давай нажимать. Я сперва никак… Говорю: почему допрашиваете без взрослых? Не имеете права. А они… одна тетка такая в погонах и мужик в штатском… улыбаются. «Можем пригласить твою маму. Ты, кажется, весь в нее, с такими же… изгибами психики. Давай позовем ее, пусть поглядит, кого воспитала…» А она недавно из больницы. У нее нервный стресс был на работе, ее лечили… в психоневралгии… Тетка говорит: «Наверно, не долечили. Попадет туда снова, из-за тебя»… А я же знал, что она второй раз не выдержит… — Вяльчиков глянул из-под белых длинных ресниц ощетиненно и безнадежно. — Думаете… легко терять свою мать?

Инки скривился — так пальцы Гвидона воткнулись в его плечо. И был Инки уверен, что сейчас Гвидон рванется с места и они быстро пойдут прочь. Потому что возразить Вяльчикову Гвидон не сможет.

Но Гвидон сказал. Угрюмо и безжалостно:

— Да, нелегко… А если бы она узнала, что ты предатель?

Взгляд Вяльчикова опять стал безразлично-прямым, а голос бесцветным:

— Я не хотел, чтобы узнала… Я потом очнулся. Через день… Побежал в милицию, а меня оттуда чуть ли не пинками… Я через неделю разыскал адвоката, который защищал Голицына. Он говорит: «Напиши заявление, что твои показания неправильны, мы огласим его на суде, это поможет делу». Я написал. Но ведь суда же не было…

«Пойдем! Ну, пойдем же!» — мысленно умолял Инки Гвидона. Потому что видеть тоску Вяльчикова было уже невыносимо. Но Гвидон остался неумолимым:

— Суда не было, потому что его убили. А убили потому, что он оказался в тюрьме. А если бы не было твоей подписи, он, может быть, там и не оказался бы, не хватило бы доказательств…

Вяльчиков свел белые брови, подумал. Даже как-то чересчур старательно. Качнул головой.

— Нет. Он все равно оказался бы там. Нужны ведь были не доказательства, а помещение вашего клуба. Это теперь знают все…

Гвидон сказал:

— Не оправдывайся.

Вяльчиков слегка удивился:

— Разве я оправдываюсь?

Тогда Гвидон отодвинул в сторону Инки и отодвинулся сам — будто сказал Вяльчикову: «Иди. Кончен разговор…»

И Вяльчиков — с опущенными плечами, но с прямой спиной и глядя прямо перед собой — прошел мимо.

Но разговор был не кончен.

— Постой… — окликнул Гвидон. Спина Вяльчикова замерла, потом он повернулся всем телом.

— Что?

— Хочу спросить… Как тебе, Вяльчиков, живется теперь? Спокойно?

Мальчик Вяльчиков — почти белый в свете летнего дня — не удивился вопросу. Ответил совсем негромко, но различимо в тишине безлюдной улицы:

— Мне не живется. Мне доживается… Потому что мамы уже нет…

И повернулся опять и стал уходить. А Гвидон смотрел ему вслед.

Инки тоже смотрел. Перемешивались всякие мысли. Но главная была про его, про Инкину, мать… Все время была мать где-то в стороне, занятая своими заботами, лишь изредка подлетала с объятиями и поцелуями да со свертками новых шмоток. И любила ли сына? А он ее… очень ли любил?… Но ведь представить, что ее вдруг не стало, было немыслимо! И если бы кто-то грозил ей бедой, требуя от Инки каких-то признаний и подписей… он бы… (сказать это даже себе было страшно, но куда денешься?) он бы, наверно, и признался бы в чем угодно и подписал что хочешь. Даже… против Гвидона, даже… против Полянки. И потом не жил бы, а доживал…

«Значит, я тоже могу стать предателем?»

Гвидон проговорил, будто издалека:

— Всех, кто грозит матерям, надо сжигать на кострах…

Инки молчал. Сжигать никого он не хотел. Но… Гвидон был прав. И тот, словно отзываясь на Инкину мысль, сказал:

— Ну, ладно… Теперь я знаю, что я прав…

— В чем? — боязливо спросил Инки.

— Скажу… только не сейчас…

Инки и не хотел, чтобы сейчас. От неизвестной правоты Гвидона он не ждал добра…

Через болото

Надо было зайти к Инки, он обещал дать Гвидону фильм «Последний дюйм», чтобы тот мог смотреть его дома сколько хотел. Они шли и молчали, будто рядом все еще был Вяльчиков. Но… постепенно он отдалялся, и жизнь становилась прежней.

Дома у Инки Маргарита Леонтьевна покормила их зелеными щами и пожаловалась на Альку, который сбросил с подоконника банку с маринованными огурцами.

— Свет не видывал такую шпану…

— Я с ним поговорю, — пообещал Инки.

— Я хотела поговорить сама, но он усвистал в форточку. Вроде бы уже не весна, а у него, по-моему, время горячей любви. Вчера орал, сидя на дереве.

— Он шастает по всему Брюсову, — пожаловался Инки Гвидону. — Недавно я нашел его знаешь где? На сарае в начале Земляного Вала. Увидал меня, прыгнул на руки и заурчал как ни в чем не бывало…

— Давай сходим на Земляной Вал…

— Думаешь, эта зараза опять там?

— Да я не про Альку. Хочу показать кое-что…

— Что? — снова неизвестно чего забоялся Инки.

— Идем, там и покажу, — сказал Гвидон тем же тоном, что и про свою правоту. Но добавил обыкновенно: — Кассету-то дай…

Он положил кассету в свою сумку, где лежало что-то еще. Тяжелое, круглое, как банка сгущенки. И они пошли.

Оказались в начале Земляного Вала. Сильнее, чем на других улицах, здесь пекло солнце, трещали кузнечики. Пахло осокой и не было прохожих. Какая-то солнечная одурманенность. Смесь вялости и тревоги.

— Ну, чего хотел показать-то? — не выдержал Инки.

— Дальше, в конце…

Прошли весь Земляной Вал. Наконец Гвидон объяснил:

— Хочу показать короткий путь до Усадьбы. Его, по-моему, никто не знает, кроме меня. Тебе может пригодиться…

Далеко за растущими на горках кустами, за тростником, за травой с желтыми цветами, за проблесками болотной воды виднелись шиферные крыши капитанского дома и сарая…

— Зачем он мне… этот путь? — недовольно сказал Инки. Что-то здесь было не так.

— Вдруг понадобится срочно добраться туда, в Усадьбу…

Инки хотел возразить, что посуху хотя и дальше, но все равно быстрее, чем через трясины. Гвидон, однако, добавил многозначительно:

— И вообще… мало ли зачем…

Затем глянул с пониманием:

— Боишься?

Конечно, Инки боялся. И, конечно, сказал «вот еще».

Впрочем, с Гвидоном было не очень страшно.

Гвидон расшнуровал и сбросил кеды, сунул их в сумку.

— Давай твои…

Инки отдал кроссовки.

Гвидон подвернул джинсы. А Инки чего подворачивать, он был в новых бриджах до колен. Мать купила их недавно, чтобы «наш сын не ходил голодранцем». Светло-коричневые штаны были с пряжками, хлястиками и заклепками, с вышитыми на больших карманах старинными самолетами. «Сейчас перестанете быть модными», — сумрачно сказал штанам Инки.

Гвидон прошел по теплому песку к зарослям рогоза и раздвинул их ногами. Оглянулся:

— Иди точно за мной…

Инки послушно и сердито пошел. Рогоз сухо зашуршал по штанинам, зачиркал по коже. Под ногами ощутились хлипкие доски…

Скоро заросли кончились, а доски остались — они лежали среди ряски, среди желтой цветочной россыпи. Прогибались под ногами и с хлюпаньем уходили в воду. Тогда из-под них прыскала в сторону какая-то земноводная мелочь. «Лишь бы не было пиявок», — подумал Инки.

Пиявок не было. Но и доски кончились. Приходилось идти по болотной жиже, по илу. Инки поддернул штаны выше колен.

«Зачем его сюда понесло?» Гвидона то есть.

— Запоминай дорогу. На всякий случай… Видишь, мы идем все время прямо, вон на ту сухую березу, которая на горке. Как по ниточке.

— А на́ фиг? — не удержался Инки.

— Потому что, если отклонимся, окажемся в болотной гуще.

— На фиг вообще идем? — уточнил Инки. — Ты чего-то мне мылишь извилины. Сусанин…

— Не мылю я. Просто сейчас не до разговоров. Придем и объясню.

— Куда придем-то?

— Вон туда, к березе…

Инки больше не спрашивал. До березы было непонятно сколько — может, сто метров, может, километр. От солнечной одури звенело в ушах. Появилось множество стрекоз, трещали их слюдяные крылья. («Откуда стрекозы? Их не бывает столько в начале лета!») Сладко пахло болотной травой и, кажется, кувшинками. Теперь из камышей выскакивали длинными прыжками крупные лягушки…

Под ногами опять ощутилась твердость — будто брошенные цепочкой камни. Идти стало легче, хотя от порезов осокой зудило икры. И шли еще неизвестно сколько, пока наконец горка с березой не придвинулась вплотную, не превратилась в маленький холм.

Они выбрались на подсохшую траву с пыльно-серыми шариками пахучих соцветий. Гвидон сел, раскинув измазанные ноги с капельками крови.

Инки сел рядом. Он изрядно устал. Звенело в голове от солнца, и казалось, что в ушах застрял сухой стрекозиный шелест. Инки мотнул головой и сказал нетерпеливо:

— Ну?

— Сейчас… Малость отдышусь… Инки, а ты молодец.

— Почему?

— Ни разу не пикнул за всю дорогу.

— А чего пикать-то? Подумаешь, брод через жижу… Зачем ты меня сюда притащил?

Гвидон сказал чуть виновато, но строго:

— Хотел посмотреть, какой ты… настоящий ли друг.

Инки обиделся всерьез. Откинулся, уперся за спиной ладонями в жесткие стебли.

— А до этого ты не знал?

— Конечно, знал, Инки, — мягко сказал Гвидон. — Только здесь… особый случай.

— Как в кино, да? «Если друг оказался вдруг… Ты в болото тяни, рискни…» — И палец к виску…

— Инки…

— Чего…

— Мне нужен самый-самый надежный человек. Один я не справлюсь. А кроме тебя, никого не могу об этом попросить…

— О чем?

— Пойдем, покажу одну вещь…

Но он не пошел, а пополз на четвереньках. Словно партизан-разведчик. Инки — за ним. Так они добрались до края горки, там недалеко от воды стоял сухой тростник. Гвидон раздвинул стебли, разгреб смесь желтой травы, земли и песка (опять резко запахло болотной гнилью). Сильно откидываясь назад, он выволок что-то непонятное. Похожее на толстую рыбу полуметровой длины. Тело рыбы покрывали чешуйки ржавчины, однако под ними был различим темный металл. Голова «рыбы» казалась обрезанной, точно взмахом ножа. Чернела круглая горловина сантиметров пять в поперечнике. Словно верхушка металлической фляги или термоса…

Инки не понимал, что это, лишь несколько секунд. Потом спросил осевшим голосом:

— После ихтымского взрыва, да?

— Да… — часто дыша, сказал Гвидон.

— А Полянка говорила… что ее отец говорил… будто сюда долетели только несколько штук… и что их все нашли и обезвредили…

— Вот видишь… не все…

— Гвидон, надо сказать ему… отцу… придут саперы и обезвредят… А то как шарахнет… — Инки очень хотелось оказаться подальше от этой «рыбы».

— Инки, ты идиот, да? — Гвидон бесстрашно поглаживал снаряд и смотрел жестко и печально. — Я, по-твоему, берег эту штуку полгода, чтобы отдать саперам? Я нашел ее в снегу, в январе, и спрятал здесь нарочно. До лета…

— Зачем? — прошептал Инки. Хотя уже стремительно росла догадка — зачем.

— Да не бойся, — хмуро усмехнулся Гвидон (а Инки вдруг вспомнил про красный флаг с двумя косицами). — Эта вещь не опаснее полена, пока в ней нет взрывателя… А вот если ввинтить такую игрушку и потом дать сигнал с мобильника… — Гвидон дотянулся до сумки, которую таскал на себе, не снимая, весь день. Выволок из нее что-то похожее на маленькую ручную гранату. — Я ее монтировал целый месяц. Она не откажет. Засел вдалеке, нажал кнопку — и кранты…

— Зачем? — опять сказал Инки. Уже просто так, машинально.

— Инки, здесь недалеко кусочек дороги на перемычке. Слева болото, справа болото. Маленький кусочек, который не виден с «молочной дачи» их телекамерам. Они не рассчитали. А я рассчитал… Эта сволочь выезжает из дома по утрам в девять ноль-ноль, как по хронометру. У него же режим делового человека… И вот каждое утро, кроме воскресенья… А завтра только пятница… Инки, ты поможешь?

— Что? — сипло сказал Инки.

— Мне одному не дотащить эту бандуру до дороги… Вдвоем дотащим… Там я зарою ее у обочины, есть подходящее местечко, я все уже разведал, давно… Я буду закапывать, а ты последишь, чтобы никого не оказалось вокруг. Зароем сейчас. А завтра он поедет, и…

«Гвидон, не надо!» — все завопило внутри у Инки. Но он не пикнул. Потому что любое слово тут же выдало бы его отчаянную боязнь. Не боязнь даже, а панику…

— Инки, да ты не бойся, — услышал он как сквозь вату. И услышал себя:

— Я и не боюсь…

— Никто ничего не узнает. В голову не придет никому, что это сделали два пацана. А сделать надо… Инки, ведь должна же быть на свете справедливость! Ведь он же бесконечный гад! От него столько горя разным людям…

Инки молчал и смотрел на снаряд, пока что безопасный, как полено. Потом, все еще стоя на четвереньках, быстро глянул на Гвидона. У того были откровенно мокрые глаза.

Конечно, Гвидон был прав. И в ненависти своей, и в желании отомстить. И в том, что таких гадов не должно быть на свете. Говорить, что все равно их всех не взорвешь, было глупо. Особенно сейчас. Особенно Гвидону…

«Но меня-то зачем ты поволок с собой?» — малодушно подумал Инки.

Гвидон, кажется, уловил эту мысль.

— Инки, мне больше некого было позвать. Все у нас хорошие люди, но они бы не пошли. Не потому, что боятся, а… вообще… Разве что Никитка пошел бы, но он же кроха…

Инки сел. Обхватил перемазанные колени. Стал смотреть на стрекоз. То, что должно было случиться, казалось неизбежным. Инки чувствовал теперь, что оно втягивало его в себя с давних пор. С того дня, когда он встретился с Борисом. И потом, когда он пошел закапывать Дагги-Тиц и нашел в тайнике гирю. И когда прилетел в Брюсово и встретил «штурманят»…

«Но ведь часы-то тикают именно благодаря Борису. Благодаря его гире», — подумалось вдруг Инки. Да! И тот факт, что они тикают, до сих пор вносит в жизнь Инки уверенность.

Но может ли эта уверенность, эта прочность жизни быть настоящей, когда есть на свете такие нелюди, как Молочный? Те, от которых, будто черные лучи, разлетаются всякие беды?…

— Понимаешь, нельзя же так… — снова услышал он Гвидона. Его полушепот-полустон. — Бориса нет, а этот подонок живет и радуется. И плюет на всех…

И опять Гвидон был прав. Эта правота Гвидона подчиняла Инки, заставляла кивать, выполнять команды. А еще — боязнь, что Гвидон сочтет его изменником. И не станет друга…

Дальше он двигался, как робот.

Они завернули ржавую «рыбу» в футболку Гвидона, сверху продели найденный под березой сухой сук. Взяли за два конца. Сильно пригибаясь, понесли этот груз через цепкие кусты к началу «переправы». Не той, по которой добрались сюда, а через другую часть болота — узкую, примыкающую к изгибу дороги. Груз и правда был немаленький, Гвидон едва ли управился бы с ним в одиночку на пути через илистую жижу и осоку. Инки скоро умотался так, что почти перестал бояться… А путь был похож на прежний: то затопленные доски, то камни, то вязкое дно, а сверху и вокруг — метелки тростника, режущая трава, сладко пахнущие соцветия. Иногда ноги щекотали струйки холодных родничков, и это было приятно (если можно в такие минуты думать о приятности). На этот раз шли недолго. Болото кончилось рядом с широкой грунтовкой, на ней искрился утрамбованный гравий. Странно, что богатей Молочный не проложил к своей вилле асфальт или бетонку. Впрочем, Инки подумал про это мельком. Главная мысль была: скорей бы опустить на землю груз — так отчаянно ныла правая рука.

Опустили. Сели в траву у обочины.

Отдышались.

Дорога шла по перемычке среди болота, возникала из кустов и уходила в кусты. Гвидон пооглядывался и шепотом объяснил:

— Вон там, за кирпичами, есть выемка. Самое удобное место…

Инки не шевельнулся, ныла спина. Он почему-то вспомнил тайник под скамейкой и гирю. Гиря, кстати, была похожа на маленький снаряд… А еще он подумал опять про красный флаг с косицами. Но эти мысли были где-то позади знойного звона, который забивал уши, кружил голову.

Гвидон снова достал из сумки металлический цилиндр (да, как граната или как банка из-под сгущенки). На донышке цилиндра была втулка с тонкой резьбой. Гвидон пальцем протер горловину снаряда, прикусил губу и стал медленно вкручивать банку. Инку прошило неожиданным ужасом. До сих пор снаряд был безвредным «поленом» и не вызывал боязни. Но если сейчас в банке что-то щелкнет, сработает раньше срока…

«Я ничего не почувствую», — постарался утешить он себя. И хотел закрыть глаза, но не смог.

Гвидон оглянулся на Инки. На лбу Гвидона искрились капельки. Он улыбался.

— Не бойся. Взрыватель никогда не сработает без сигнала моего мобильника. Такое устройство… ты лучше смотри и слушай, нет ли поблизости машин…

Инки знал, что обязан смотреть и слушать. Но не мог. Просто сидел, а в ушах звенело. И в глазах трепыхались от солнца желтые бабочки. К счастью, не появилось ни одной машины.

Гвидон взял снаряд с блестящим взрывателем на руки, как младенца. Встал на колени. И так, на коленях, двинулся к дороге. К торчащей из-под грунта кирпичной кладке (наверно, это были остатки каких-то старых подпорок). Оглянулся:

— Инки, помоги…

А что было помогать?

Инки мелко засуетился. Дело было даже не в облепившем его страхе, просто он не знал, что делать. Потом сообразил, взял в ладони заднюю часть снаряда, принял на себя часть груза (к мокрой коже прилипли чешуйки ржавчины). «Хоть бы скорее все это кончилось…»

Кончилось.

Они уложили снаряд в выемку за кирпичами, Гвидон присыпал ее землей и каменной крошкой. Закидал сухими стеблями. Шумно подышал. И вдруг улыбнулся — легко так, будто смастерил какое-то приспособление для спектакля: кошачью мяукалку или кудлатый хвост для пса Бурбона.

— Инки, пошли. Здесь нам больше делать нечего…

И, опять пригибаясь, они выбрались на болотистый брод.

…Обратный путь показался более коротким. И чем дальше уходил Инки от дороги, тем слабее делался страх. Совсем не прошел, но в нем появилась какая-то отстраненность. Снаряд был теперь далеко, и взорваться ему предстояло не сегодня. И… может быть, Гвидон еще передумает? Или случится что-нибудь такое, что изменит вообще все будущие события… Скорее всего, Инки просто устал бояться и мучиться. По крайней мере, когда вышли на Земляной Вал, в Инки уже не было прежней тоскливой дрожи.

На углу Нагорной и Летчиков они попрощались.

— До завтра… — полувопросительно сказал Гвидон.

— Ага… — кивнул Инки.

Гвидон холодными пальцами взял его ладонь. Проговорил мягко, даже ласково:

— Инки… мы ведь никому про это ни словечка. Да?

Инки глянул честно, ответил твердо:

— Конечно.

Взрыватель

Был уже вечер, но дома не оказалось ни матери, ни Егошина. Зато встретила Инки Маргарита Леонтьевна. Встала на пороге.

— Ангелы небесные! Что с тобой?

— Что? — буркнул Инки. Не любил он вмешательств егошинской сестры в свои личные дела.

— Что с твоими брюками!

— Ничего… Сам постираю…

Он выстирал бриджи в жестяном корыте, развесил на перилах шаткого балкона. Лег на свою койку.

— Алька! Кис-кис…

Альмиранте был дома. И явился на зов друга (хозяином он Инки не считал: как и все настоящие коты, он был сам себе хозяин).

— Иди сюда, бродяга.

Алька устроился на Инкиной груди. Был он уже почти взрослый кот, увесистый. Потерся мордой об Инкину майку, заурчал.

— Вот такая у нас жизнь, — сказал ему Инки.

Алька считал, что жизнь совсем даже не плохая. В миске у порога лежала свежая рыбешка с базара, форточка для прогулок была открыта, Инки чесал его за ухом, а часы отмеряли привычный ритм: «Дагги-тиц… дагги-тиц…»

Инки глянул вверх. На леске никого не было. «Шастают где-то», — подумал он про Сима и Жельку. Впрочем, без досады. У них, у двоих, было, наверно, полно всяких своих забот и не всегда хватало времени для Инки. Появлялись только в какие-то особые моменты…

Сейчас тоже был особый момент. Но не такой, когда могли что-то посоветовать два маленьких канатоходца. Все решать мог только сам Инки.

Что решать?

Господи, что он мог решить, что сделать в этой сумятице событий, вопросов и тревог, навалившихся на него, будто каменный оползень?

Недавно еще казалось, что все просто. Страшно, но просто. Гвидон все решил и был прав своей беспощадной правотой. А Инки был друг Гвидона и должен был ему помочь. В этом тоже была суровая правильность. И безвыходность. А если безвыходность, то куда денешься? Оставалось только ждать. Когда все закончится…

Но Инки не мог просто ждать. Не мог убедить себя, что ничего от него не зависит. Он же был не в стороне. Он был внутри событий, как шестеренка в устройстве ходиков. Там от любого колесика, даже самого маленького, зависит работа механизма (движение времени!). «Дагги-тиц… Дагги-тиц…» — стучали ходики, и в этом нынешнем их стуке чудилась Инки непривычная напряженность. Натужность какая-то. Неохота двигать секунды и минуты. Потому что… они двигались к смерти.

Инки ни капельки не было жаль Молочного. Крохотную муху Дагги-Тиц он тогда, осенью, жалел до слез, а этого большого упитанного гада — ничуточки, хотя тот и был человеком (или человеком он не был?). Но Инки не хотел случая смерти вообще. Никакого. И уж тем более такого, с которым был как-то связан.

Да нет же, он не боялся за себя. И вообще больше думал не о себе, а о Гвидоне. Вернее, и о себе, и о нем. Как они будут после этого…

А сделать ничего было нельзя. Гвидон не откажется от того, что задумал, хоть бейся головой о бетон… Да и не станет Инки его упрашивать, не посмеет…

Значит — никак…

«Дагги-так… Знаешь как…» — сказали часы.

«Но тогда я стану предателем…»

«Дагги-стань… А если не сделаешь этого, станешь им тоже…»

В этой мысли было хоть какое-то оправдание.

Инки спиной и локтями толкнул себя с постели. Алька обиженно соскочил на пол.

Да, Гвидон собирался сделать то, что задумал. Свое. Инки помогал ему, потому что был его друг… А теперь Инки должен был сделать свое. Потому что… потому что тоже…

Был уже двенадцатый час ночи. Июньской светлой ночи, когда солнце прячется за горизонт совсем недалеко. Небо оставалось вечерним, над крышами мягко светился желтый закат.

Маргарита Леонтьевна давно ушла к себе, оставив на плите приготовленный для троих ужин. Матери и Егошина все еще не было дома. Ну и хорошо, не будет «Кешенька, ты куда так поздно?»…

Бриджи на балконе еще не высохли, были жесткими, как отсыревший брезент. Инки натянул что попало под руку — трикотажные шортики с заплатой, в которых играл Оську, и пятнисто-зеленую футболку (в самый раз для маскировки).

Сердце стукало в ритме маятника. Сильно, однако без страха: ведь он решил… В прихожей Инки сунул ноги в просторные кроссовки, сказал через плечо Альке:

— Не вздумай опять шастать среди ночи… — И захлопнул за собой дверь.

Лисья гора чернела на закате своим щетинистым хребтом. Над ней дрожала звездочка. А тонкого месяца не было. Стояла та пора, когда в небе появляется разбухшая луна. Инки глянул назад. Луна была. Но бледная, неуверенная. К тому же она висела среди темных, собравшихся на юго-востоке туч, которые вполне могли скоро стать грозовыми. А, наплевать…

Инки вышел на Земляной Вал. Пусто было вокруг и тихо, только издалека, от центра, доносились ритмы и галдеж. Это тусовалась на дискотеке школьно-выпускная молодежь (наверно, отмечали очередной сданный экзамен). Башенки, флюгера и узорные решетки на крышах Земляного Вала казались нарисованными сажей. Среди них Инки заметил черного котенка — на кирпичной трубе, повыше узорчатого дымника. Раньше его не было! Видимо, хозяин домика укрепил там эту жестяную фигурку недавно… Котенок показался Инки хорошей приметой — будто привет от Альки…

Вал кончился, потянулась через иван-чай тропинка, потом — поросшие кашкой и подорожником, усыпанные древесным мусором лужайки. И вот он — край болота. Как раз то место, с которого днем они с Гвидоном начали свой путь через осоку и чавкающую жижу.

Инки помнил этот путь так, будто прошел им только что.

Он подобрал в траве метровую сучковатую палку. Оставил в подорожниках кроссовки. Ступил в теплую болотную сырость. В ней прогнулись под ступнями набухшие притопленные доски. Пробежали по ногам цепочки пузырьков. Чавкнуло. Сильнее, чем прежде, запахло осокой и еще какой-то приторной душной травой. Тревожно прокричали лягушки. «Ну и фиг с вами», — сказал Инки, земноводных тварей он не боялся, не то что Полянка.

Мысль о Полянке вильнула, скрутилась тревожной пружинкой, задрожала, но в чем причина, Инки уяснить не сумел — провалился выше колен. Шепотом заругался (стало легче), выбрался опять на затопленный деревянный тротуарчик. Оглянулся: далеко ли ушел от берега? Оказалось, что далеко. Решетки и фигурки над крышами Земляного Вала казались игрушечными…

А луна сделалась очень большой, стала ярче и в тесноте черных туч напоминала громадное яблоко в пасти чудовища. Инки решил, что на эту картину лучше не смотреть. И стал смотреть вперед, на звездочку в отблесках заката. Она была левее сухой березы на островке.

Доски кончились. Ноги опять стали увязать выше колен, хорошо, что палка была, помогала сохранять равновесие… Лягушки начали орать весело и равномерно. Может, хотели подбодрить мальчишку? А чего его подбадр… подбодр… успокаивать? Он и так не боялся. Почти… Ну, страшновато было, что вдруг шагнешь не туда и бултых навеки в трясинную глубину. Ходили слухи, что когда-то случалось такое. Но он же помнит дорогу! Вон сухая береза точно впереди, и она все ближе, ближе. А ночное болото вовсе не страшное, интересное даже. Никаких чудовищ, водяных и леших, только светятся в сумерках, как слабые свечки, желтые мелкие цветы. У них тоже свой запах, как у кустистых соцветий в глиняных горшках на подоконниках Маргариты Леонтьевны…

Страшно другое. То, что будет завтра, когда про все узнает Гвидон… Ну, да что бы ни было, а… "У тебя свое, а у меня свое…" А теперь пока главное — перейти болото…

Вот и островок с березой… Инки отдышался, погладил сухой белесый ствол, как живое существо. Ладонями стер с ног жидкую грязь. Опять нудно болели порезы. Инки вдруг представилась Марьяна: «Сосед, ты знаешь сколько миллионов микробов сейчас попало в тебя! Ой, где у меня аптечка…» Инки даже засмеялся — так отчетливо это увиделось. И… двинулся дальше. И скоро выбрался на сушу. К дороге. И без остановки отыскал место, где был спрятан снаряд.

Он сел там на корточки. Отдышался. Сказал себе, что все делает справедливо.

Дотянулся до прикрывавших тайник лопухов и стеблей. Отбросил. Сразу нащупал круглую ржавую поверхность. Повел пальцами. Дотронулся до похожего на банку со сгущенкой взрывателя…

«Так лежит, что и не повернешь…» Пришлось напружинить все мускулы, изогнуться, потянуть снаряд на себя. Все это Инки делал в темноте и взрывателя не различал, но ощущал его пальцами очень хорошо. Теперь банка оказалась без опоры, торчала перед оконечностью снаряда, будто сама просила: вывинчивай.

Инки повернул взрыватель. Вот хорошо, тот вертится плавно, без натуги. Видимо, Гвидон, когда делал эту штуку, тщательно подгонял резьбу… Но как долго вывинчивается! Еще, еще… Да сколько же можно!.. Ох, ну, наконец-то… Взрыватель тяжело осел в Инкиной ладони.

Видимо, корпус его и правда был сделан из консервной банки. От него пахло белой жестью. Инки большим пальцем нащупал вмятинку — такую, будто на обычной посудинке со сгущенным молоком. А ведь на самом деле…

Инки решил не думать, что «на самом деле». Но думалось. И о смертельной начинке, и о том, как старательно готовил Гвидон свою справедливую месть… В том-то и дело, что справедливую. А он, Инки, все разрушает теперь… Какое он имеет право?

"А ты какое имеешь право? — сказал он Гвидону. — Мстил бы сам, а зачем втянул меня?… Я один раз сказал людям «чтоб вы все сдохли», и не по правде, а от обиды, и то сколько было несчастий…"

«Муха померла, да?» — усмехнулся в темноте Гвидон.

«Не только муха… Много чего… Вот и Борис погиб…»

«За полгода до того случая!»

Этот ответ не обескуражил Инки. Он понимал (или не понимал, но чувствовал), что в многослойном переплетении пространств и времен все может быть перепутано; события, что были «потом», порой опережают те, которые, казалось бы, случились раньше…

Ведь и часы-ходики он по правде-то отыскал в давние-давние века, когда еще и не был мальчиком Инки из поселка Столбы…

«Инки, ввинти обратно…» — попросил Гвидон. Чуть ли не со слезами. Инки стало жаль его. Но вот потому-то, что жаль, Инки и ответил со злостью:

«Незачем было тащить меня с собой. Я тебе не игрушка…» И вспомнилось тут же: «Меня можно сломать, но играть на мне нельзя-а…»

Инки вскочил, размахнулся, изо всех сил зашвырнул взрыватель в болото.

В том, что его, Инки, «можно сломать», он убедился в эту же секунду. Оранжевый кусок огня вырос над болотом, тяжело ухнуло, толчок воздуха опрокинул Инки на спину. Он сел, раскинув ноги…

Так он сидел, упираясь за спиной ладонями. Сперва ни о чем не думал. Потом подумал, что надо быстро-быстро убираться отсюда, пока никто не прибежал. Хотя… кто прибежит в пустынное болотистое место в ответ на случайную вспышку и не такой уж громкий хлопок…

Затем пришел запоздалый страх. Липкий, как черные джунгли, с которыми не раз воевал Инки.

Ведь до этой минуты Инки ничуть не думал об опасности взрыва. Днем он сразу и крепко поверил Гвидону, что снаряд без взрывателя не опасен, а взрыватель может сработать лишь от нажатия кнопки на телефоне. И когда вывинчивал, не вздрагивал ничуточки, только досадовал, что так долго… А оказывается… Оказывается, от одного толчка… Или о камень там банка ударилась, или о корягу…

Значит, вот что таскал Гвидон в своем кармане днем! Значит, вот с чем возился столько времени! Мог ведь зацепиться за любой косяк, удариться о велосипедную раму…

Инки тоже мог тряхнуть эту штуку неосторожно, когда выкручивал… Впрочем, последняя мысль была почему-то не очень страшной. Но он тут же снова разозлился на Гвидона: «Игрушечки…»

Потом он подумал: «Надо возвращаться».

А вставать не хотелось. Каждый мускул, каждая жилка ныли от усталости. Откуда она взялась-то? Путь через болото был, конечно, непрост, но и не такой уж изнурителый, всего-то с полкилометра…

Инки подобрал палку и вступил в болото. «Чавк-чавк»… Луна теперь висела впереди, но была еле видна среди сдвинувшихся туч. Не вся луна, а кусочек. И стало гораздо темнее. В тучах проскользнула лиловая жилка-молния, Инки стал ждать, когда долетит гром, но не дождался…

Шел он машинально, даже не боялся оступиться или свернуть не туда. Словно кто-то тянул его за нитку (может, Сим и Желька протянули леску?).

Когда Инки миновал островок с березой, пришла запоздалая мысль: а зачем ему приспичило переться через болото? Не проще ли было пойти не близким, но совсем не трудным и сухим путем — в обход, через Макарьевский хутор. Пять кэмэ туда, пять обратно, за два часа управился бы. Долго, зато без риска и приключений. Но теперь, с середины болота, возвращаться не имело смысла. И… что-то вдруг подсказало Инки, будто окружной путь был бы не тем путем. А здесь опасности среди трясины и режущих трав как бы оправдывали Инки — и перед Гвидоном, и перед собой.

Может, и не совсем оправдывали, но стало все-таки легче…

Когда оставалось до берега около сотни шагов и когда уже отчетливо виднелись при вспышках подступающей грозы флюгера и башенки Земляного Вала, Инки подкараулила беда. В общем-то такая беда могла случиться на этом пути сто раз, но случилась только теперь. Нога соскользнула с подводной доски и угодила в крепкий, будто чья-то челюсть, зажим. Наверно, это была развилка затопленной коряги.

Инки сперва не испугался. Дернул ногу. Челюсть (хотя и без зубов, но твердая, как драконьи десны) держала его за щиколотку неумолимо.

Инки дернул снова. Больно. Нагнулся, погрузил по плечи руки, нащупал толстенные отростки коряги. Не раздвинуть, не обломить. Он выпрямился. Пошатнулся, потерял равновесие, с густым всплеском сел.

Жидкая трясина была ему теперь до подмышек. Теплая, пузырящаяся, пахнущая именно трясиной…

Хорошо еще, что нога не заломилась. Колено было круто согнуто и торчало над жижей. Щиколотка по-прежнему прочно сидела в «пасти дракона». А Инки сидел на затонувшей доске, и это было даже удобно, если бы не болотная вонь и не боль в ноге.

Утонуть он не боялся. Разве только если совсем потеряет силы и свалится навзничь, в болото головой. Но это еще не скоро… Однако сколько же придется так сидеть? До утра? Пока кто-нибудь из жителей Земляного Вала не появится на берегу? А на фиг он здесь появится даже утром?… Кричать? Но кто услышит его сейчас? И к тому же… стыд был сильнее страха и боли. По крайней мере, пока…

Вспышки делались чаще, и уже крепко погромыхивало. Упало несколько увесистых капель… Вспыхнуло опять (на этот раз оранжево, как там, от взрывателя), и тогда Инки почудилась на берегу чья-то фигура.

Инки пересилил себя и все-таки крикнул:

— Эй!..

Опять полыхнуло (уже белым светом). Инки увидел, что человек идет к нему.

Это был мужчина. Он шагал, раздвигая ногами грязь, воду и траву. Рогоз громко шелестел по его штанам. Ближе, ближе… Он остановился над Инки…

И тогда Инки понял, что это Егошин.

Егошин вроде бы не удивился. Сказал с высоты роста:

— Ты чего здесь?…

— Застрял, — сказал Инки, глядя на егошинский силуэт. — Шел и застрял, вот… Кажется, там коряга…

Егошин с размаха нагнулся, опустил в болото руки в длинных рукавах форменной рубахи. Инки ощутил, как ладони Егошина взялись за развилку.

— Ну-ка… — крякнул Егошин. Мускулы у него были не то что у Инки. «Драконья челюсть» упрямилась лишь несколько секунд. Инки выдернул ногу…

— Встать можешь?

— Могу… — буркнул Инки (лишь бы не зареветь). И встал. — Ой…

— Что? Вывихнул?

Но не было вывиха. И даже боли не было. И охнул Инки просто от измученности. Пошатнулся. Егошин легко вскинул его на руки.

— Пусти, я сам пойду.

— Сиди уж. Доходился… — Егошин понес его к суше. — Как ты здесь оказался-то?

Он говорил не сердито, держал Инки мягко, даже покачивал слегка. Инки почуял, что очень не хочется ему снова оказаться на ногах и шагать самому. Егошин повторил вопрос:

— Чего тебя сюда занесло?

К Инки пришло спасительное объяснение:

— Альку искал… Он часто убегает в камыши, я думал, что и сейчас…

— Вы с Алькой два сапога… Хотя он-то дрыхнет на твоей кровати, а ты увяз тут… Прорастал бы здесь, как болотная лилия, до утра, если бы я не догадался…

— А… как ты догадался?

Вопрос, кажется, смутил Егошина.

— Интуиция, значит… Кое-что знаю про тебя, не первый день вместе живем. Прикинул в голове, где у тебя самые любимые места для прогулок. Вот и стал их обходить, когда увидел, что тебя дома нет… Хотел к твоим дружкам зайти, да не решился среди ночи-то…

Инки вдруг задремал у Егошина на руках. И очнулся только перед крыльцом.

— Приехали… Ступать можешь?

Инки потоптался. Бодро сказал, что может.

— Ну, пошли…

В прихожей Егошин включил свет. Оглядел Инки от босых ступней до макушки. Вдвинул его в клетушку-ванную, зажег лампочку и здесь. Взял Инки за бока, поставил в ванну под дырчатую тарелку душа.

— Отмывайся, пока не стал головастиком… — Плавным взмахом он освободил Инки от пятнистой футболки, взялся за шортики.

— Ты уйди, я сам!

Даже матери Инки давно не позволял купать себя голышом. А тут посторонний дядька. Хотя и знакомый, но чужой…

Егошин не спорил, прикрыл за собой дверь. Инки скинул все, пустил сверху тепловатые струйки (остаток из нагретой днем колонки). Дверь приоткрылась, просунулась рука Егошина с красной тряпицей.

— Возьми сухие трусики…

— Брось на пол, я подберу.

Егошин опять послушался. Мокрый Инки подобрал трусы, запер дверь на щеколду, снова полез под душ. С минуту повертелся под ним и почувствовал, что отчаянно хочет спать. Полотенцем растер на себе не смытую полностью грязь, натянул трусы, пошел к себе, ничком бухнулся на одеяло. Спавший там Альмиранте подвинулся и дружелюбно муркнул.

Заглянул Егошин.

— Ты как? Живой?

— Вроде… А м… мама… она не дома?

— Задержалась в гостях, позвонила, что приедет под утро…

«А почему без тебя-то?» — вздумал было спросить Инки. И стремительно уснул.

Лисья гора

Под утро Инки приснился Земляной Вал, не такой, как на самом деле, а более сказочный. Домики были причудливее, чем на самом деле. На болоте по сторонам подымались гроздья белых соцветий, а вдали туманно виднелись какие-то башенные строения. Дорога на Валу была удивительно гладкая. Инки и Гвидон катили по ней на велосипеде, и колёса ни разу не тряхнуло.

Ехать было хорошо. Инки сидел на багажнике, чуть свесившись влево, чтобы видеть дорогу из-за спины Гвидона. Мелькали у лица желтые и коричневые бабочки, летел навстречу пух (то ли от тополей, то ли семена какие-то), щекотал плечи, щеки, ноги. И на душе было легко-легко, потому что ничего страшного не случилось, и Гвидон ничуть не сердился на Инки, а оглядывался и смеялся…

Но сон кончился, а по правде все сделалось не так.

Гвидон свистнул под окном.

Инки натянул Полянкину футболку с комаром, мятые, но уже высохшие бриджи, сунул ноги в сандалеты (кроссовки-то вчера остались у болота).

— Ты куда? — лениво спросила из-за двери мать. Она, конечно, ничего не знала о его ночных приключениях, Егошин не выдал.

— Я по делу. Ненадолго…

— Не раздумал? — насупленно спросил у крыльца Гвидон.

Инки, глядя в сторону, мотнул головой.

Гвидон усмехнулся (хотя, казалось, до усмешек ли?).

— Тогда поехали…

Ехали, как в недавнем сне, — Инки на багажнике. Только на дороге ощутимо трясло, а на душе не было никакой легкости. Наоборот… Инки смотрел в обтянутую рыжей футболкой спину Гвидона и думал: «Скажу, когда он нажмет кнопку. Ничего не случится, и я тут же про все скажу…» Он представлял, как прищуренными презрительными глазами глянет на него Гвидон… и что дальше? Не станет же он бить Инки. Просто… будто появится между ними непробиваемая стенка. На веки вечные. И, видимо, Инки с последней гордостью дернет плечом, бормотнет что-нибудь вроде «думай что хочешь» и пойдет прочь…

Пыльная немощеная дорога повела в гору, пришлось идти пешком. Гвидон вел велосипед за руль, Инки шел рядом и смотрел на хлопавшие подошвами старые сандалеты.

— Не боись… — вдруг хмыкнул Гвидон. — Все будет о’кей…

"Если бы ты знал, чего я боюсь…"

Свернули с дороги, пошли через иван-чай, потом через сосновый молодняк и каменистые проплешины с головками сероватой кашки. На головках искрились росинки. Велосипед позванивал и застревал среди стеблей и веток. Инки подталкивал его сзади и молчал, молчал. Гвидон тоже ничего не говорил. Наверно, все-таки нелегко идти на убийство…

На середине склона Лисьей горы, среди плотной березовой поросли, прятались остатки каменного дома — фундамент и обломки стен первого этажа. Снизу они были неразличимы, и, похоже, знали про них немногие. Но «штурманята» знали (и даже собирались отснять здесь кое-какие сцены для «Рыжей звезды»). Сюда следом за Гвидоном и пришел Инки. Внутри развалин было сумрачно и сыро, на всем склоне лежала утренняя тень.

Положили велосипед в зарослях иван-чая (переднее колесо высунулось, долго вертелось, и листья шуршали по спицам). Из осыпавшихся оконных проемов был виден высокий берег с Деревом, рыжее и зеленое болото, проблески воды в тростнике, домики и насыпь Земляного Вала, крыши и улицы. А левее — изгиб серовато-белой дороги, ведущей от кирпичной виллы к мосту через Лисянку. И то место на перемычке в болоте, где лежал снаряд.

И конечно, Инки смотрел именно на то место. В какие-то секунды он забывал, что взрыватель вывинчен. Все нервы, все жилки натягивались в мышцах. Но сразу вспоминалось: «Ничего же не будет!» И накатывалось жидкое такое (трусливое даже) облегчение, и хотелось сесть в траву, но она была сырая и к тому же с крапивой…

Гвидон уже не смотрел на Инки. Он стоял у оконной пробоины, скрестил руки, и неотрывно глядел на дорогу. «Ну, прямо полководец перед началом битвы», — прыгнула у Инки неприязненная мысль. А Гвидон вдруг резко отвел правую руку, в ней Инки разглядел мобильник. И перепуганно глянул на дорогу: «Что, уже́?…» Серебристый джип отъехал от ворот виллы. Он был похож на длинного блестящего жука. Следом за ним, где-то в двадцати метрах, катил другой. Видимо, с телохранителями. «Интересно, а они не пострадают?» — мелькнуло у Инки. Он опять забыл на миг, что взрывателя нет. Гвидон согнул правую руку и теперь держал телефон перед собой. Смотрел на него, как на секундомер. Прижимал его к ладони тремя пальцами, а большой и указательный растопырил. Указательным Гвидон должен был нажать кнопку, но пока отвел его в сторону. И смотрел, смотрел на машины.

«Как только он поймет, что взрыва не вышло, сразу же признаюсь», — с горькой неизбежностью думал Инки.

Машины ехали тихо. Или Инки казалось, что тихо? Время ползло — в звоне тишины, в медленном дыхании замершего Инки и напружиненного Гвидона… который так и не опустил палец на кнопку.

Джипы давно миновали место, где лежал снаряд, и скользили к мосту. Гвидон посмотрел на Инки. Косо улыбнулся, сжал мобильник в кулаке. Зевнул:

— А… пусть пока живет, гнида… Когда-нибудь все равно нарвется на то, что заслужил…

Гвидон тряхнул плечами, спрятал мобильник в нагрудный карман ветровки, сел верхом на остатки подоконника в широком кирпичном проломе. Инки подумал… и сел напротив. Правая нога угодила в крапиву, но Инки не стал вздергивать ее и чесать.

Так они сидели несколько минут, прислонившись спинами к торчащим холодным кирпичам, и смотрели друг другу поверх голов.

— Значит, ты не нажал? — спросил наконец Инки. Почему-то виновато и скомканно.

— Ты же видел…

Инки и правда видел: палец Гвидона не тронул кнопку.

— А почему? — прошептал Инки. Теперь он смотрел вниз, на торчащие из-под бриджей колени, с которых так и не отмылась ночная болотная грязь. "Значит, и не надо было маяться, вывинчивать взрыватель?… Или все же надо?"

Инки повторил с тихим нажимом:

— А почему?

— Так… — в голосе Гвидона, кажется, дернулась еле заметная слезинка. — Пусть… Я подумал… Пускай живет и не знает, гад…

— Чего не знает? — опять шепотом спросил Инки.

— Он считает, что сильнее всех в этих краях. Что может всех купить, от любого избавиться. А по правде-то он сам ходит по ниточке. И ниточку держу я. Двинул пальцем — и нету сволочи… И нету его силы, его миллионов, его подлючей жадности… Может, в этом вот… в таком чувстве… для меня больше радости, чем если бы его разнесло в клочки…

Инки и Гвидон встретились глазами. У Гвидона глаза были вовсе не стальные, не безжалостные, а какие-то… вопросительные, что ли… Инки опять стал смотреть вниз. Поцарапал наконец ногу…

Теперь, казалось бы, все закончилось как надо. Можно ничего не говорить Гвидону. Если даже тот обнаружит потом, что нет взрывателя, как догадается, кто его убрал?

«Догадается…» — тут же вздохнул про себя Инки.

Но дело было не в этом. А в том невозможном обмане, который остался бы между ними. С таким обманом жить, конечно, можно, только дружбы не осталось бы никакой, одно притворство.

«И так не останется…»

«Ну и пусть! Лучше уж так… чем никак…»

Инки разлепил губы.

— Гвидон… — Инки смотрел ему в лоб.

— Что?

— У тебя все равно не получилось бы… — Инки будто прыгнул в колодец.

— Чего не получилсь? — в уголках губ у Гвидона вроде бы дернулись смешинки. — Ты про что… Инки?

— Взрыв не получился бы… — Инки придавил пальцем живой сосудик у глаза. — Потому что я вывинтил взрыватель… ночью… И утопил…

Чего угодно ждал Инки, только не такого. Гвидон сказал с коротким зевком:

— Да знаю я… Ну и что? Рано утром я вставил запасной…

Инки заморгал. Наверно, смешно так заморгал, если глянуть со стороны. Как обманутый младенец. И глупо выговорил:

— Врешь.

Гвидон зевнул опять. Глянул через плечо сквозь заросли, на дорогу. И спросил у Инки — видимо, для пущей уверенности:

— Там никого нет?

Инки, ничего не понимая, помотал головой. Гвидон рывком вынул мобильник и нажал. Дымный столб взметнулся над дорогой. Тугой удар взрыва долетел не сразу, а секунды через две. Он смёл обалделого Инки с кирпичного подоконника внутрь, в траву.

…Нет, не взрыв его смёл, а сдернул Гвидон. Сам свалился рядом. Они сели, помолчали с полминуты. В этот миг где-то очень далеко ухнул еще один раскатистый удар.

— Это что? — нервно сказал Инки.

— Эхо, наверно…

— Через столько времени…

— Бывает, — сказал Гвидон.

Крапива теперь жалила со всех сторон. Инки хотел встать, Гвидон удержал его за плечо.

— Надо отсидеться. Вот-вот примчатся менты, начнут шарить биноклями по горе. Могут заметить нас…

— Ну и что? Как они докажут, что это мы грохнули?

Само собой получилось мы, а не ты. Да и не могло получиться иначе. Ведь пока они были еще именно мы…

Гвидон горько сказал:

— Докажут. Они умеют доказывать даже то, чего не было. Как с Мелькером… А уж тут-то…

Он раскрыл мобильник, выдернул из него какую-то плоскую детальку (наверно, важную, Инки в этом не разбирался). Сломал ее в пальцах и зашвырнул в заросли. Потом взял из травы два кирпичных обломка. На один положил мобильник, другим грохнул сверху. Потом сильно перебросил искореженный телефончик через стену.

— Не жалко? — хмуро спросил Инки.

— Да ну его. Все равно это был уже утиль… И вообще без него спокойнее…

— Почему? — сказал Инки, просто чтобы не молчать.

— Потому что меньше этого… соблазна, — хмыкнул Гвидон.

Инки все же привстал и перебрался на менее кусачее место. Гвидону-то все равно в джинсах и ветровке, а ему…

Гвидон непонятным тоном спросил вслед:

— Ну, теперь видишь, что я не врал?

— Я и раньше знал… Я случайно сказал «врешь»…

— Тогда хорошо, — откликнулся Гвидон.

Инки глянул вверх. Высоко над горой висело маленькое пушистое облако. Такое белое, чистое, далекое от всех людских забот и обманов.

— Чего хорошего, — горько выговорил Инки. — Все равно теперь ты считаешь, что я предатель…

— Не-а… — сказал Гвидон.

— Почему?! — не поверил Инки. И удивился так сильно, что даже не обрадовался. — Ведь я же вывинтил взрыватель!

— Ну и что? Я заранее знал, что вывинтишь, — объяснил Гвидон с ленцой (кажется, с ненастоящей). — Поэтому и пошел, чтобы вставить запасной…

Инки уткнулся лбом в колени. Говорить было стыдно, а не спросить невозможно:

— А… откуда ты знал… что я…

Гвидон придвинулся ближе, чуть ли не коснулся плечом. Сказал, будто разъяснял простую вещь младшему братишке:

— Потому что так… Потому что ты Инки… Если бы не вывинтил, вот тогда был бы предатель.

Инки вскинул голову:

— Кого бы я предал?!

— Самого себя.

— Как это? — пробормотал Инки и неловко вытер нос о колено.

— Да вот так, — вразумил его Гвидон. — И себя, и… всех, кто у тебя есть… Даже муху Дагги-Тиц…

В словах Гвидона не было ни крошечки усмешки. Он вовсе не играл Инкиным секретом, как лишним доказательством. Он… словно защищал Инки от горя. Но Инки не принял такого доказательства, оно было не главным. И он прошептал главное:

— Ты не понимаешь… Я предал бы тебя…

Гвидон не то чтобы удивился, но сказал недоверчиво. И даже будто с опаской:

— С чего это вдруг?

Инки вскинул голову (брызги слетели с ресниц, он давно уже не прижимал жилку у глаза).

— А вот с того… Ты же сам тогда сказал, что мы… что ты…

— Ну? О чем сказал-то?

— Что я твой друг. А ты мой… А я не хотел…

— Чего? Чтобы я был друг? — беспомощно спросил Гвидон.

«Дурак!» — чуть не взвинтился Инки. А вместо этого выговорил, будто глотая колючки:

— Я не хотел, чтобы мой друг был такой… который кого-то убил…

Проще было сказать: «Не хотел, чтобы друг был убийцей». Но в последний миг Инки ощутил, что в этой фразе было бы что-то ненастоящее. Как в слишком правильной книжке. И вообще… если бы Гвидон взорвал джип с Молочным, он убийцей не стал бы. Он стал бы этим… мстителем. Но Инки не хотел и такого… Гад Молочный не стоил того, чтобы Гвидон хоть как-то запятнал себя…

— Думаешь, мне жалко было эту Молочную дрисню? Я не хотел только, чтобы ты… — Инки заплакал открыто. Было теперь все равно.

Гвидон придвинулся вплотную.

— Инки…

— Чего? — всхлипнул он.

— Инки… ты мой брат.

Инки сразу перестал плакать.

— Ты мой, а я твой… если хочешь… — сдавленно сказал Гвидон. — Можно так?

— Да… — Инки неловко вытер мокрое лицо о ветровку Гвидона.

— У меня был брат. Мелькер. А теперь только ты…

— И у меня… — шепотом сказал Инки. — Гвидон… а ведь если Мелькер твой брат, значит, и мой…

— Наверно… — выдохнул Гвидон.

— Да… а может, он не был, а есть? Мы с Полянкой как-то говорили… про живые души… Может, и правда никто не умирает до конца?

— Может быть, и не умирает, — серьезно согласился Гвидон. — Но если это такой гад, как Молочный, зачем ему живая душа? Лучше бы не надо…

— Лучше бы не надо, — согласился Инки. — А может, у таких ее и нету… души…

Так они сидели внутри развалин и зарослей довольно долго. Ждали, что завоют сирены милицейских машин, спешащих на место взрыва. Но воя не было.

Инки вдруг подумал: не сказать ли, что взрыватель сработал, когда улетел в трясину? И решил, что пока не надо. Могло получиться, будто это упрек Гвидону. «Скажу, но после…»

— Знаешь что, поехали домой, — как-то очень по-обычному сказал Гвидон. — Ну их всех на фиг…

Инки охотно согласился, что «ну их всех», они вылезли из укрытия и стали спускаться по склону. Спустились к дороге. Ехать вниз было легко и страшновато: если вовремя не тормознешь — кубарем. Но Гвидон тормозил мастерски. Только некогда было разговаривать, приходилось все время следить за дорогой.

Решили заехать к Зое, она была в отпуске и готовилась к сессии в институте. И заодно к походу «штурманят» на Елисеевские карьеры, где были отличные места для купанья и рыбалки.

Дверь открыла не Зоя, на пороге встал маленький Никитка. Глазища — огромнее, чем всегда.

— Вы слышали последние известия, да?

— Не слышали, — небрежно сказал Гвидон. — Опять какая-нибудь Тунгусская комета падает на Землю?

— Никакая не комета! Молочного взорвали! Вместе с машиной! Вдр-ребезги…

Имя на дереве

Инки увидел, что за Никиткой стоят еще несколько человек. Света, Славик и Ромка, Юрась. И Толик Игнатьев, который недавно пришел к «штурманятам». И Валерка… И еще кто-то…

— Как это «взорвали»? — холодно спросил Гвидон. Потому что он знал: взорвать Молочного не могли. Некому. Но Инки сразу испугался.

— Это не мы! — вырвалось у него.

Сперва все удивленно помолчали, потом кто-то даже хихикнул (кажется, «близнецы»).

— Да уж понятно, что не вы… — тяжело усмехнулась Зоя. Была она какая-то осунувшаяся. Будто после переноски тяжестей. — Сказали ведь, кто именно…

— Кто? — быстро спросил Гвидон.

— Зоя, прокрути запись, — попросил Валерий. И объяснил Гвидону: — Мы тут хотели записать песню «Кораблики» группы «Вторая иллюзия». И вдруг экстренное сообщение…

На стареньком телевизоре с выпуклым экраном побежали зигзаги и появилось лицо всем знакомой телеведущей Наташи Глазыриной.

— Мы прерываем передачу, чтобы сделать экстренное сообщение. Около часа назад на дороге между Макарьевским хутором и северной окраиной Брюсова был взорван автомобиль депутата Южнодольской областной думы Семена Семеновича Молочного. Депутат доставлен в Брюсовскую больницу и находится в реанимационном отделении. Состояние его крайне тяжелое, хотя врачи утверждают, что есть возможность сохранить Семену Семеновичу жизнь. Судя по всему, для взрыва был использован боеприпас из числа тех, которые еще попадаются в наших окрестностях после печальной памяти Ихтымского взрыва… Охранники, ехавшие в двадцати метрах за автомобилем депутата, не пострадали… Следственным органам не придется заниматься долгими поисками виновника покушения. Он был найден рядом с местом взрыва. Им оказался тринадцатилетний подросток Юрий Вяльчиков, погибший на месте. В руке его был зажат самодельный дистанционный взрыватель. В кармане погибшего мальчика был обнаружен клочок бумаги со словами: «Гады жить не должны»… Не исключено, что этот случай связан с прошлогодним делом руководителя клуба «Штурманята», к которому были причастны как депутат Молочный, так и погибший школьник… Возможно, мальчик хотел отомстить известному бизнесмену, которого считал виновным в этой истории. Видимо, он заложил самодельное взрывное устройство на обочине дороги, но не рассчитал расстояние и погиб сам, оказавшись слишком близко от взрыва…

…— Он все рассчитал точно, — ровным голосом сказал Гвидон, глядя в окно, за которым галдели беззаботные воробьи и летел тополиный пух.

Никто не спорил. Никитка тесно прижался к Зое. А по телевидению уже показывали рекламу фруктовых йогуртов.

Дело не получило шумной огласки. В расследовании, правда, возникла некоторая сложность: что за взрыв прогремел на дороге за полминуты до того, который разнес машину Молочного? Ведь в тот момент было там пусто. Что это? Неправильный расчет времени? Или «проба»? Может, у Юрия Вяльчикова были сообщники?

Не было у Вяльчикова сообщников. Были только те, кто жалел его, ни в чем уже не упрекая…

Итак, дело замяли. На фоне постоянных взрывов, пожаров, крушений и стихийных бедствий что такое гибель одного мальчишки? Да и пострадавший депутат и бизнесмен Молочный мало кого волновал. Их, депутатов этих, директоров банков, предпринимателей и политиков, стреляют, взрывают и сажают чуть ли не каждый день. Люди этого сорта делят между собой имущество, деньги и власть, а на фиг все это им, когда снаряд старой гаубицы превращает их в клочки?… А тонкий месяц и оранжевый закат над Лисьей горой светят по-прежнему, потому что их нельзя поделить, продать, превратить в недвижимость…

Где похоронили Юрия Вяльчикова, ребята не знали. Через неделю после взрыва они собрались у Дерева на откосе. Юрась кисточкой, обмакнутой в черную нитрокраску, вывел ниже имени Бориса:

ЮРА ВЯЛЬЧИКОВ

1993—2007

На этот раз не жгли костер, не пели, не жарили хлебных шашлыков. Постояли, бросили к дереву охапку ромашек и пошли по домам. По двое, по трое.

— Давай посидим вон там, — сказал Гвидон, когда они с Инки отошли от Дерева метров на сто. «Вон там» — это был травянистый уступ над журчащими струями Лисянки.

Сели в стеблях осота. Инки вытянул ноги в кроссовках, которые недавно отыскал в траве у болота. На ногах все еще темнели засохшие порезы от осоки. На кроссовку села коричневая бабочка-крапивница. Инки покачал ногой, бабочка не улетела.

«Муха тоже не улетала, когда я шевелил ногой или рукой, — вспомнил Инки. — Наверно, насекомые чувствуют тех, кого не надо бояться…»

Гвидон сказал, глядя перед собой:

— У Вяльчикова есть стихи… В прошлом году был школьный литературный конкурс, и эти стихи напечатали в газете… Я тебе еще раньше хотел их прочитать, да как-то…

— Что «как-то»? — напрягся Инки.

— Ну… не время было. А теперь можно…

— Читай, — велел Инки (бабочка все не улетала).

— Вот… — сказал Гвидон.

Тополиный пух летит и кру́жит.

Все его ругают: аллергия!

Но ведь он бывает очень нужен

Тем, кто называется «другие».

Тем, кто не обидит даже мухи,

Но бывает твердым в убежденье,

Что в летящем тополином пухе

Виден ритм планетного движенья.

Девочка с блестящей стрекозою

На плече орехового цвета

Задевает легкий пух щекою

И смеется: «Ты вертись, планета»…

Инки помолчал и хмуро потребовал:

— Еще раз… Чтобы я запомнил…

Гвидон посопел неловко, но послушался…

Инки опять помолчал. И наконец высказал догадку:

— Ты не хотел читать, потому что там про муху?

— Ну… в общем да. Я думал, тебя это… зацарапает. Мол, там про такое… про хорошее, а написал-то кто? Ты же считал, что Вяльчиков предатель…

— Я так не считал… не знаю…

— А я считал. Сначала… — выдохнул Гвидон. И стал смотреть вниз. Видимо, худо было у него на душе.

Чтобы расшевелить его, Инки решил признаться:

— Я и не про муху думал, когда слушал. А… про девочку. Со стрекозой. Я… вспомнил про Полянку.

Гвидон быстро глянул на него сбоку:

— Соскучился?

— Ага, — храбро сказал Инки. И… ужаснулся мысли, которая взорвалась в нем только сейчас. Раньше она была смутной, непонятной тревогой, а тут вдруг открылась четко и беспощадно: — Гвидон! А как я теперь… с ней?! Ведь получается, что я чуть не предал ее отца!

Похоже, что Гвидон не удивился. Спросил с ленцой:

— Ты в своем уме?

— Да! В своем! Ведь теперь ее отца затаскают со всякими обвинениями! Ведь это он отвечал, чтобы не осталось нигде разбросанных снарядов. А они остались… Значит, его вина… И если бы под Молочным сработал наш снаряд, значит… это мы стали бы виноваты в Полянкином горе… Ну, почему я раньше-то про это не подумал?! — Он дернулся всем телом, и бабочка наконец улетела с кроссовки.

Гвидон сказал спокойно, снисходительно даже:

— Но я-то подумал… Или ты считаешь, что я совсем идиот? Никто ни в чем не обвинит майора Янкина. Во-первых, он отвечал не за поиски разлетевшихся боеприпасов, а за их обезвреживание. Тех, которые уже отыскали. Во-вторых, кто докажет, что снаряды эти нашли здесь, а не привезли за двадцать километров, специально?… И к тому же он теперь в отпуске, Янкин отец… Они все когда вернутся-то?

— Через пять дней, — пробурчал Инки. Объяснение Гвидона показалось ему убедительным. Видимо, он просто устал от страхов и тревог за эти дни и теперь вздохнул с облегчением.

— Так что не расцарапывай свою совесть, — подвел итог Гвидон. И вдруг сказал, отвернувшись: — Тебе-то что? Это мне теперь маяться всю жизнь…

— Почему? — вскинулся Инки. Вовсе не хотел, чтобы Гвидон маялся всю жизнь. Хватило ему и так…

— А потому, — тоскливо разъяснил Гвидон. — Если бы я не струсил тогда и нажал кнопку, Молочный взлетел бы к чертям, как было задумано. А Вяльчиков бы остался жить…

Инки будто прижало к травянистой земле. Ведь это была их общая с Гвидоном вина. И спорить с ней было невозможно. И все же Инки сказал:

— Ты не струсил. Ты передумал…

— Какая разница… Юрки нет, а этот гад приходит в себя. Передают, что «непосредственная угроза жизни уже миновала»…

К Инки пришла печальная догадка:

— Гвидон… Дело ведь не в Молочном. Вяльчиков просто решил… больше не жить… Он бы нашел, кого взорвать. Хотя бы начальника тюрьмы, в которой погубили Бориса…

Гвидон напружинил плечи.

— А это мысль…

— Не вздумай! — взвинтился Инки.

Гвидон невесело усмехнулся:

— Да не вздумаю, не вздумаю… На всех не хватит снарядов, хоть раскидай еще один склад…

Они сидели и молчали, наверно, с полчаса. Тихо было над Лисянкой, только журчала вода.

— Гвидон, а можно, я расскажу Полянке… про все про это? Она никому никогда не проговорится.

— Расскажи… Если и проговорится, никто не поверит. А если и поверит, как докажет?

— Она не проговорится, — повторил Инки…

Через неделю, когда ехали из Капитанской усадьбы на велосипеде, передняя шина попала на ржавый гвоздь. Гвидон, шепотом ругая белый свет, вытащил велоаптечку. Свинтили колесо, разбортовали покрышку, сели у обочины.

Гвидон, зачищая резиновую заплату, вдруг спросил:

— Ну что, рассказал Полянке про наши дела?

Инки посопел.

— Рассказал…

— И что она?

— Ничего…

— Как это «ничего»? — у Гвидона проскочила ехидная нотка.

— Ну, про снаряд ничего… Будто это пустяк… Она больше про Вяльчикова. Даже заревела тихонько. То есть заплакала… И велела, чтобы я прочитал стихи…

— Прочитал?

— Конечно… Я же помню…

— А она чего? — упрямо сказал Гвидон.

— «Чего», «чего»… Опять пустила слезу… Потом говорит: «Все равно полной смерти не бывает. Душа остается жить…» И еще говорит: «Может, его душа сейчас летает с тополиным пухом и слушает нас…»

Пух летел и теперь, от стоявших вдоль дороги тополей.

— Гвидон…

— Что? — Он смазал заплатку клеем и махал ею, чтобы подсохла.

— А может, она это… правда?

— Не знаю… — осторожно сказал Гвидон.

«И я не знаю», — вздохнул про себя Инки.

Но стало легче. По правде говоря, стало даже хорошо… Звенело лето…

Дагги-Тиц

Когда Инки подходил к дому, на душе было спокойно. И казалось, что впереди не ждут его никакие невзгоды. Но у крыльца Инки увидел Маргариту Леонтьевну, и под сердцем тут же затвердел комочек нового страха. Она стояла ссутуленная такая, с насупленным лицом, смотрела в сторону. Такое лицо появлялось у нее, когда она бывала недовольна Инки. Может, она просила его что-то сделать по дому, а он забыл?

Слегка ощетинившись навстречу, Инки сказал:

— Чё случилось-то?

— Да ничего… — сказала она мимо Инки.

"А может, у нее какие-то свои неприятности?" — с надеждой подумал Инки. Бывало, что пожилая сестра Егошина получала от своих подруг письма с горестными известиями и делалась тогда именно такой.

Чтобы поскорее избавиться от опасений, Инки спросил с ноткой сочувствия:

— Плохие новости, что ли?

Маргарита Леонтьевна нехотя глянула на него.

— Плохие, не плохие, а так… Ты иди в дом, Сергей скажет…

Инки рванул вверх по лестнице. Но у дверей заставил себя стать сдержанным.

Егошин на кухне переплетал английскую книгу про старинные самолеты, толстую и потрепанную. Он уже не первый день с ней возился. Теперь он стоял спиной к Инки, согнувшись над переплетным станком. Такая рамка из толстых брусков, с винтами и зажимами. Протягивал через корешок суровые нити. Худая спина под синей рубашкой со шлейками для погон двигала лопатками. Когда Инки вошел, Егошин не оглянулся, но спина стала неподвижной. У спины Инки и спросил:

— Что случилось-то?

Егошин выпрямился, обернулся. Глянул на Инки, потом в сторону.

— Да ничего такого… Как говорится, лётная обстановка в пределах нормы… Только вот Яся уехала…

— Куда? — сказал Инки. Спокойно сказал, равнодушно даже, но в один миг ощутил, что все вокруг становится плохо.

— Кабы знать… — выговорил Егошин и присел на край стола, словно заболели ноги. — Она ведь такая… цыганская душа. Не может на одном месте…

«И с одним человеком…» — без упрека, но жестко подумал Инки. И спросил уже без надежды:

— А надолго?

— Да кто знает… Если по правде, то мне кажется, что насовсем… Пообещала: «Когда определюсь, про все сообщу. Мы с Иннокентием решим, как быть дальше…»

«Больно я ей нужен», — подумал Инки совсем уже беспощадно. Кругом была пустота. Как на необитаемом острове.

Когда мать жила рядом, он мог днями не глядеть на нее, не подходить, уклонялся от ласк, огрызался на пустые вопросы. Когда уехала, то… вот…

Инки не удержался от слабости, сказал потерянно:

— Вроде ведь все было хорошо… Чего она…

Егошин как-то по-женски развел руками:

— Ну… вот… Я-то с некоторых пор знал уже, что не все хорошо. А у тебя свои дела, друзья-приятели, потому и не замечал…

Это была правда. И от этой правды не стало ни лучше, ни хуже, а только… как-то еще более пусто.

Инки пошел в свою конуру, привычно лег затылком на скомканную подушку. То плохое, что свалилось на него сейчас, как бы загородило мир пыльным, давно не мытым стеклом, сквозь которое все казалось мутным и серым. И даже навалившаяся тишина была серой. Как вата из старого тюфяка.

В этой тишине было не понять, идут ли часы. Маятник (слабо различимый сквозь «стекло») вроде бы двигался, но привычное «дагги-тиц» не достигало Инки.

Мутная серость и глухая тишина были окружением, фоном. А на этом фоне проскакивали беспомощные мысли:

«Куда я теперь?»

«Можно обратно к Марьяне и Вику. Не обрадуются, но и не прогонят, они хорошие. В конце концов, одна комната в том доме — моя…»

"И что? Опять в ту школу? Туда, где не будет никого?"

В самом деле, как он станет жить без Полянки, без Гвидона, без всех, кто называются «штурманята»?

Может, попроситься к кому-то в дом?

К кому?

Полянка — она самая лучшая на свете, но она ведь не хозяйка в семье. А для ее отца и матери он кто? Ну, Полечкин друг, ну, играют вместе в спектаклях, ну… здесь уже не «ну», а «но». Кому нужен в доме чужой мальчишка…

Гвидон, пожалуй, может взять к себе. Он-то у себя в доме главный. Только… все равно это не получится надолго. Придут решительные тетки из Гороно: «У вас проживает чужой ребенок, без родителей, в детский дом его…» О детских домах и всяких там интернатах Инки всегда думал с ужасом…

Можно уйти в Усадьбу, к деду Егору. Наверно, он пустит и даже денег за еду не попросит. Но опять же — надолго ли это? Все равно доберется до Инки власть. От нее, от власти, чего ждать, если там сидят всякие «молочные»…

Господи, но ведь совсем недавно все было хорошо… Ну, пусть не все, но, по крайней мере, без такой вот безнадежности. И вдруг — полетело к чертям…

И ничего от тебя не зависит…

Мать, может, и спохватится когда-нибудь, вспомнит о нем. Ну и что? Потянет неизвестно куда, неизвестно к кому… А может, решит, что интернат — и правда самое удобное место для сына? Особенно если это подскажет ей тот, кто будет с ней рядом…

Егошин сказал в приоткрытую дверь:

— Смок, выйди… Чего ты там…

Инки напряг мышцы, поднялся. Потому что сколько ни лежи, ничего само собой не решится (ох, ну почему все так паршиво?). Он встал у двери, прислонился к твердому, как топор, косяку.

Егошин сидел у стола, смотрел из-под сморщенного лба. И сказал вдруг мальчишке не «Смок», а…

— Инки. Ну, не убивайся ты так…

Инки не удивился такому обращению, не до того было. Он наскреб в себе последние крошки гордости:

— Я не убиваюсь. Я думаю: куда мне податься?

Лоб у Егошина разгладился, глаза округлились.

— Это… в каком смысле «податься»?

— Ну, куда деваться-то? — с неосторожной звонкостью в голосе выдал Инки. — Матери нет, а я теперь — куда?

Егошин понял. Сразу. И не только, наверно, смысл вопроса понял, но и все то, что у Инки внутри. Сел прямее, погладил щеки. Сказал тихо и увесисто:

— Инки, ты рехнулся? Какое такое «куда»? Это твой дом.

Но Инки не поверил. У него была другая правда, горькая и с житейским здравомыслием.

— С чего это он мой? Когда мать была твоя жена, я был… ну, как в одной семье. Мать ушла, а я теперь — кто?

Егошин сказал по-прежнему тихо:

— Тот же, кто и был…

— А кто я был? Для тебя-то…

Егошин подошел, прислонился к другому косяку. Так они стояли теперь почти рядом, сбоку поглядывали друг на друга. Впрочем, Инки не смотрел Егошину в лицо, взгляд его поднимался лишь до нижней пуговицы на форменной рубашке. Пуговка была серебристая, с оттиснутыми крылышками…

Он услышал:

— Был именно ты… Помнишь, ты сказал, что не годишься в сыновья, а я ответил, что не гожусь в папаши. Но что можно, мол, жить в согласии… Ну и вроде бы жили… А?

— Потому что мать была тут, — угрюмо отозвался Инки.

— Не только… — нервно проговорил Егошин. — Просто ты не все знаешь. Мы с Ясей не хотели тебе говорить раньше срока. Но раз уж так… Дело вот в чем. Двенадцать лет назад мы с ней встретились впервые, на короткое время. В Ялте. А потом разъехались… После этого родился ты. А я ничего не знал, пока не повстречались опять, недавно…

Они столкнулись взглядами. На несколько секунд.

— Ладно врать-то, если не умеешь, — печально сказал Инки.

— Но… почему «врать»? — выговорил Егошин. Он теперь смотрел в сторону окна и дергал угол воротника. Будто двоечник у доски.

— Потому что… — вздохнул Инки.

Егошин возразил уверенней:

— Нет, ты послушай. Когда два человека считают, что так и было, когда хотят этого, получается уже не вранье.

— А что?

— Исправление действительности, вот что. Корректировка событий. Это от нас зависит. Если… договоримся и решим, что все по правде, значит, так и есть…

— А зачем? — безнадежно спросил Инки.

— Я же сказал: чтобы жить, как задумано…

Инки помотал головой:

— Не получится. Ведь ее-то с нами нет.

— Ну и… да, нет. Но мы-то есть. Почему нам не попробовать без нее? Или для тебя лучше бесприютная жизнь?

Инки опять хотел поднять глаза, но они достали только до пуговицы у ворота. Инки сказал без всякой усмешки, вполне по правде:

— Я троечник и неуживчивая личность…

Егошин хмыкнул, словно обрадовался:

— Надо же! Какой знакомый портрет!

— Почему… портрет?

— В точности я в твоем возрасте. Так заявляла моя ненаглядная учительница Марина Юрьевна Субботина по прозвищу Субмарина. Когда жаловалась отцу…

В Инки проснулось что-то вроде сочувствия.

— Попадало, да?

— Хы… Отец не раз говорил: «Кончится мое терпение, тогда выбирай сам, что лучше — ремень или крепкая хворостина…»

— А что лучше? — хмыкнул Инки, в жизни не знавший ни того, ни другого.

— А я откуда знаю? — хмыкнул и Егошин. — Это же были только слова. А по правде он даже подзатыльника не дал мне ни разу… Хотя бывало, что обещал: «Кто-то из нас сейчас по загривку получит крепкого отцовского леща. И думаю, что не я, поскольку моего папы поблизости не видать…»

Все это не имело никакого значения и никак не влияло на Инкины беды. И все же он спросил с прежней капелькой интереса:

— А где сейчас твой отец?

Егошин ответил сразу и просто:

— Он разбился, когда мне был пятнадцатый год. На «Ми-восемь»… Тушили лесной пожар, ну и вот…

Инки молчал. Но кто-то внутри его будто сказал: «А ты и не знал… Не у тебя одного несчастья…»

Подошел Альмиранте, пушисто потерся об Инкину ногу, выгнул спину.

— Видишь, сочувствует, — заметил Егошин. И слегка сменил тон: — Однако надо и делами заниматься. На кухне кавардак, Маргарита ворчит. Возьми-ка, Инки (опять «Инки»!), ведро с мусором и отволоки на помойку.

Инки никогда не спорил с Егошиным. Выполнял все, о чем тот просил (хотя просил тот, по правде говоря, нечасто). Но сейчас… что-то новое, с намеком на усмешку и опасение, шевельнулось в нем, он проканючил тоном балованного домашнего ребенка:

— Ну вот! Опять я да я… Сил уже нет.

Егошин всё учуял в один миг. Возгласил с актерской ноткой:

— Кто-то из нас получит сейчас по загривку крепкого… леща.

Слово «отцовского» ускользнуло из фразы явно в последний миг. Казалось даже, что мелькнуло в воздухе.

И это была секунда выбора.

Конечно, по логике событий следовало ответить:

"Думаю, что не я. Моего папы поблизости нет…"

Инки так и ответил. То есть почти ответил… То есть собрался ответить, но… Вместо этого он потупил взор, сдвинул носки кроссовок, затеребил на карманах бриджей дурацкие хлястики и надул губы. И пробормотал, как провинившийся первоклассник (актер все-таки!):

— Я больше не буду…

— То-то же… — выдохнул Егошин. — Пошли, я открою тебе дверь, а то ведро тяжелое…

Ведро было ничуть не тяжелое, но Егошин широко распахнул перед Инки дверь на лестницу, словно тот волок несгораемый шкаф. А когда Инки шагал наружу, Егошин мягко взял его за плечи, придвинул к себе, ладони положил на его спину и затылок. Прижал Инки к рубашке грудью и лицом.

Инки замер.

То плохое, что оставалось мутным серым стеклом, никуда не исчезло. Но по этой мути вдруг побежала чистая капля, оставляя на пыльной поверхности прозрачную дорожку. И сквозь полоску промытого стекла глянула синева…

Инки не мог прижать палец к виску, поэтому капля была, видимо, настоящей. Инки знал, что она промочила рубашку Егошина. Ну и пусть… Инки сиплым шепотом спросил:

— А может быть, она… еще вернется?

— Может быть, — очень серьезно откликнулся Егошин. — Будем ждать. И знаешь что, Инки? Ждать и надеяться вдвоем гораздо легче… Ну, шагай…

Когда Инки вернулся, Егошин был в большой комнате. Он расстелил на двуспальной кровати метровый настенный календарь. Разноцветный, лаковый. Перебрасывал листы. Посреди каждого листа был большущий рисунок со старинным самолетом, а вокруг — мелкие картинки.

Оглянулся через плечо.

— Видал? Как тебе нравится?

— Круто, — сказал Инки, хотя вообще-то терпеть не мог это словечко.

— Моему знакомому, Олегу Кравцову, подарили два таких на день рожденья. Вот я и выпросил один… для тебя…

Инки посопел, что можно было понять как: «Ну, ладно, спасибо…»

Но тут же капризный «домашний ребенок» опять дурашливо шевельнулся в нем. Инки надул губы:

— Лучше бы раму у велика сварил. Обещаешь, обещаешь, а сам…

— А я сварил. Позавчера еще. Тебе лень в сарай заглянуть, посмотреть. Гоняешь на одной машине со своим Гвидоном… А я, между прочим, всегда выполняю, что обещано.

— А вот и не всегда, — возразил «ребенок». — Давным-давно еще обещал прокатить на самолете…

— Ну так в чем дело-то? Устрою хоть завтра… Я боялся, что не захочешь. Мол, опять укачаюсь…

— Ничего я не укачаюсь! Подумаешь, один раз случайно…

— Принято к исполнению…

Серое стекло несчастий казалось уже промытым и синим во многих местах. Но серой мути оставалось еще немало. В общем-то как в жизни…

Егошин перевернул еще один «самолетный» лист.

— Это не теперешний календарь, а на будущий год, — бодро (может, чересчур бодро) объяснил он. — Так что здесь все впереди… Повесишь в своей каюте, она сразу станет, как номер люкс… Да у тебя и сейчас там отлично. Даже муха на маятнике появилась, как раньше…

Инки мягко и стремительно рванулся к двери.

«Дагги-тиц»… «Дагги-тиц»… — говорил маятник, и на нем, как прошлой осенью, пристроилась темная мушка с искоркой на крошечном крыле.

Инки спиной вперед неслышно отошел к своей койке. Так же неслышно лег. Не отрывал от маятника глаз.

«Дагги-тиц…»

Инки приподнял над грудью, согнул голый локоть. Чудес, конечно же, не бывает, но… муха снялась с маятника, сделала по комнате несколько бесшумных зигзагов и села на локоть. Щекотнула его лапками. Взлетела и устроилась на маятнике снова.

Пришел Альмиранте, сел под маятником, покачал в ритме «дагги-тиц» ушастой головой и вдруг замер, словно прикидывая высоту для прыжка.

Зловещим полушепотом Инки сказал:

— Не вздумай…

Алька укоризненно оглянулся: «За кого ты меня принимаешь?!»

— То-то же… — тоном Егошина сказал Инки.

Затем он встал. Хотя и муха была здесь, и синих промоин на мутном стекле становилось все больше, но оставался нерешенным главный вопрос.

Инки вышел в прихожую, встал на пороге большой комнаты. Егошин по-прежнему разглаживал пальцами листы кадендаря. Согнувшись, стоял спиной к Инки, но спина его словно чего-то ждала.

Инки кашлянул и спросил:

— Егошин… а я тебе зачем?

Тот не обернулся, но ответил сразу:

— Дурацкий вопрос.

— Почему дурацкий?!

— Ты не злись, — откликнулся Егошин и сел рядом с календарем. К Инки лицом. — Он дурацкий не потому, что глупый, а потому что на него не ответят и сто мудрецов… Зачем человеку сын? Да затем, чтобы он был, вот и все… Тем более что другого у меня не будет уже никогда…

Инки, будто на экране, увидел два наложившихся друг на дружку кинокадра. Мальчика Дэви, который тащит по желтому песку к самолету своего окровавленного отца, и Егошина, который несет его, Инки, от болота…

— Егошин, а почему… никогда?

Егошин глянул прямо, сказал скучновато:

— Медицина, брат… Повреждения позвонков не проходят бесследно, в организме все связано… Может, и Яся поэтому… Инвалид, мол…

— Никакой ты не инвалид!

— Ну… поживем — увидим…

— Егошин… — Инки подумал вдруг, что, если все пойдет дальше так, как сейчас, то придется, наверно… когда-нибудь сказать… «папа»… Нет, он решится на это очень-очень не скоро, ведь даже слово «мама» он произносит с трудом… И все же, в какие-нибудь времена… А пока он повторил: — Егошин… а откуда ты знаешь про муху? Ну, что она была у меня…

— Вот те раз! Ты же сам рассказывал. В тот день, когда мы познакомились. Когда в школе был скандал…

— Правда ведь, — вспомнил Инки.

Он снова пришел в свою комнатку. Спиной и затылком привычно опрокинулся на мятую постель, согнул ноги. Стал смотреть выше поднятых коленок на ходики. Маятник бодро ходил туда-сюда, словно и не было дней, когда он стоял. Муха по-прежнему качалась на маятнике. Будто хотела доказать Инки, что теперь все в порядке.

«Может, и правда?» — подумал Инки.

И спросил:

— Может, она… мама… вернется к нам?

— Дагги-тиц, — тут же откликнулись ходики и муха.

Инки передохнул. Хотелось верить. И… он поверил.

Потом спросил снова. Уже о другом:

— Смерти нет?

— Дагги-тиц! — был немедленный ответ. Мол, о чем тут говорить…

Инки полежал с полминуты. И задал главный вопрос:

— А ты… та самая?

На миг ему показалось, что в ходиках случился крошечный сбой. Словно часы нерешительно мигнули. Но, может, и правда показалось, потому что ответом тут же стало четкое, без всякого сомнения щелканье:

— Дагги-Тиц!

Инки вздохнул медленно и спокойно. И долго смотрел, как маятник качает муху с таким вот хорошим именем. Солнце в окне ушло за ближние тополя, по углам стал скапливаться мягкий полумрак.

В этом полумраке появились на леске Сим и Желька. Пошли рядышком. Инки уже не удивлялся, как они умеют идти бок о бок по натянутой струне, он и сам это умел. Там, в их пространстве, такие законы природы… Сим одной рукой держал Желькину руку, а другая висела у него на перевязи — белая от локтя до запястья. Наверно, бинт или гипс. Что-то случилось? Но случилось, видимо, в прежние дни, боль и несчастье были уже позади, Сим шагал уверенно, Инки чувствовал его улыбку…

Content

Владислав Крапивин
ДАГГИ-ТИЦ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ. СМОК

Ходики

Как его звали…

Смок

Каменный осколок

Проклятие

Спичечный коробок

А бой был нужен

Скамейка

Егошин

Заморыш

Про флейту

«Штурманята»

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. КРАСНЫЙ ФЛАГ С КОСИЦАМИ

Жизнь в городке Брюсово

Оська и Беатриска

Гвидон

Зима

Песня котенка Оськи

Весенние тревоги

Разговор на безлюдной улице

Через болото

Взрыватель

Лисья гора

Имя на дереве

Дагги-Тиц