Карин Монк

Пленник

Глава 1

Инверари, Шотландия

Зима 1861 года

Он с усилием открыл один глаз. Терзаемый болью и горячкой, он смутно различал окружающее.

– Добрый вечер, ваша светлость. – В кулаке толстяка надзирателя угрожающе звякнули наручники. – Как спалось?

Хейдон настороженно посмотрел на него, однако промолчал.

Надзиратель засмеялся, оскалив гнилые зубы:

– Сегодня вечером мы тихие, а? – Грязным башмаком он подтолкнул тарелку с застывшей кашей, стоявшую на полу возле кровати Хейдона. – Что такое? Вам не нравится ужин, милорд?

– Пусть мальчик съест. – Хейдон кивнул на тощую фигурку, скрючившуюся на ледяном полу.

Худенький мальчик даже не потрудился поднять голову – так и сидел, обхватив колени руками.

– Что скажешь, а? – повернулся к нему тюремщик. – Хочешь набить живот ужином его светлости?

Тут Джек наконец-то поднял голову. В его серых глазах сверкала неприкрытая враждебность, а на смуглой щеке белел тонкий шрам.

– Нет.

Надзиратель снова засмеялся. Тюремные порции были скудными, и он знал, что мальчик очень голоден.

– Упрямишься, щенок, а? Ни от кого ничего не принимаешь, только воруешь? Воровство у тебя в крови, как у твоей матери – блуд, верно, парень?

Мальчик сжал кулаки – было очевидно, что он с трудом сдерживался.

– Вот в том-то и беда с таким отродьем шлюхи, – продолжал тюремщик. – Вы рождаетесь с дурной кровью и умираете с дурной кровью, а в промежутке только и делаете, что отравляете жизнь остальным людям. Так вот, сегодня, – он позвенел наручниками перед лицом мальчика, – я попробую выпустить из тебя немножко дурной крови.

В глазах Джека промелькнул страх, но он молчал.

Стиснув зубы от боли и головокружения, Хейдон медленно приподнялся, опираясь на локоть. Две недели назад его сильно избили, переломав ребра, и он все это время пролежал в горячке. Хейдон ужасно ослабел, однако тревога за мальчика его не оставляла.

– Вашего Джека, милорд, приговорили к тридцати шести ударам плетью. – Тюремщик находил извращенное удовольствие в том, чтобы наблюдать, как кровь отхлынула от лица мальчика. – Думаешь, я забыл, парень? – Он засмеялся и сплюнул на пол. – Судья плохо себе представляет мерзавцев вроде тебя – тех, которые крадут добро у честных людей. Он думает, что порка и несколько лет в тюрьме Глазго излечат тебя от дурных замашек. Но мы-то знаем лучше, верно? – Он ухватил Джека за волосы и рывком поставил на ноги. – Мы-то знаем: такое дерьмо, как ты, кончает тем, что его или убьют такие же мерзавцы, или власти повесят за убийство, как его светлость. – Тюремщик прижал мальчика к стене. – Даже если приковать тебя наручниками к лавке и выпороть как следует, это не излечит тебя от дурных замашек. Но я все равно позабавлюсь, так и знай. – Он расхохотался.

Джека охватила ярость. С быстротой и силой, удивительной для изголодавшегося юноши, он утопил костлявый кулак в рыхлом брюхе тюремщика. Тот застонал и громко выругался. Прежде чем тюремщик пришел в себя, Джек снова размахнулся и ударил своего мучителя в челюсть. Голова тюремщика запрокинулась, и в этот же миг раздался хруст зубов.

– Я убью тебя! – взревел надзиратель. Уронив на пол наручники, он взмахнул своим огромным кулачищем, но Джек ловко увернулся от удара. – Ты у меня получишь, гнусный ублюдок!

Тюремщик опять взмахнул кулаком, но Джек снова увернулся, проявляя недюжинную изворотливость. С каждой промашкой толстяк все больше злился; наконец он бросился на мальчика, как разъяренный бык. Джек, отлетев к стене, ударился спиной и затылком, а затем замер в изнеможении.

– Я тебе покажу, щенок! – заорал тюремщик. Прижав Джека к стене, он приготовился ударить его кулаком в лицо.

Внезапно его плечи обхватили сильные руки. В следующее мгновение Хейдон одним движением швырнул тюремщика через всю камеру, так что тот рухнул на деревянную кровать, тут же со скрипом развалившуюся под весом толстяка. Со стоном выбравшись из-под обломков, тюремщик злобно уставился на Хейдона.

– Еще раз тронешь парня, – тихо и как бы нараспев проговорил Хейдон, – и я тебя убью.

Узник дышал тяжело, с огромным трудом преодолевая нестерпимую боль в боку. Ему даже стоять было трудно, но он никак не мог допустить, чтобы тюремщик это заметил, иначе – конец. Хейдон мысленно молился, чтобы это проклятое головокружение наконец-то прекратилось, прежде чем оно его одолеет.

Тюремщик же явно колебался. Хейдон был мужчиной рослым и широкоплечим; к тому же он был осужден за убийство – столкнувшись с таким, следовало поостеречься.

Тут по лицу Хейдона скатилась капля пота, и тюремщик расплылся в безобразной улыбке.

– Плохо себя чувствуем, а, милорд? – Он фыркнул и поднялся на ноги.

– В любом случае у меня хватит сил, чтобы проломить тебе череп, – ответил Хейдон.

– Хватит?.. – Тюремщик с сомнением покачал головой. – Что-то не очень верится. – С этими словами он поднял с пола тяжелую доску от разбитой кровати и, размахнувшись, ударил Хейдона по ребрам.

Такой удар мог бы свалить с ног любого, и, уж конечно, он оказался непереносимым для узника, измученного болезнью. С трудом удержавшись от стона, Хейдон рухнул на колени. Прежде чем он сумел защититься от следующего удара, тюремщик обрушил доску ему на спину. Доска затрещала, Хейдон повалился на пол. Тюремщик же принялся пинать его тяжелыми грязными сапогами, целясь по ребрам и спине.

– Прекратите! – завизжал Джек; он молотил надзирателя кулаками по спине. – Прекратите, вы его убьете!

Толстяк отступил от Хейдона и, повернувшись к Джеку, схватил его за горло.

– Я и тебя убью, вонючий ублюдок! – Он принялся душить мальчика.

– Уберите от него руки! – раздался гневный женский голос. – Сейчас же!

Тюремщик вздрогнул в испуге и отпустил мальчика.

– Черт возьми, что здесь происходит?! – рявкнул комендант Томсон, начальник тюрьмы, стоявший в дверях.

Хейдон повернулся и молча развел руками. Комендант Томсон был низенький толстенький человечек с жидкими волосами. Недостаток волос на голове коменданта с лихвой компенсировался буйной растительностью на подбородке, однако его седая борода лопатой была аккуратнейшим образом подстрижена. Томсон с головы до пят был во всем черном, и Хейдон считал, что черный – это вполне уместный цвет для человека, все дни проводившего в тюрьме. В каком-то смысле комендант был таким же заключенным, как и те несчастные, которых он держал в тюрьме.

– Эти двое хотели меня убить! – взвыл надзиратель.

– Скажите, комендант Томсон, вы всегда позволяете жестокость в отношении детей? – послышался тот же женский голос.

И только тут Хейдон заметил ее – она появилась из-за спины коменданта как некое видение. На незнакомке был широкий серый плащ, лицо ее прикрывали низко опущенные поля темно-серой шляпки, однако во всем облике этой женщины безошибочно угадывались уверенность и достоинство; голос же ее дрожал от едва сдерживаемого гнева.

– Конечно, нет, мисс Макфейл, – поспешно ответил комендант, энергично покачивая головой, причем было заметно, что он сильно нервничал. – Мы со всеми заключенными обращаемся справедливо и никогда их не наказываем. Кроме тех случаев, разумеется, когда они представляют опасность для других людей. Но сейчас… Я уверен, что сейчас был именно такой случай, поэтому мистер Симс был просто вынужден их обуздать.

– Они пытались меня убить! – пожаловался надзиратель, стараясь говорить как можно убедительнее. – Оба накинулись на меня, точно дикие звери, чуть кости не переломали.

– Как вы считаете, почему они так поступили? – ледяным голосом проговорила женщина.

Надзиратель пожал плечами:

– Я собирался отвести парня на порку, а он взбесился и…

– Вы собирались пороть этого мальчика?

Комендант откашлялся и пробормотал:

– Видите ли, судья приговорил его к порке… Тридцать шесть плетей и сорок дней тюрьмы. Потом – еще два года в исправительной тюрьме.

– За какое преступление?

– Он вор, – заявил комендант.

– Неужели? – с сарказмом в голосе проговорила женщина.

Она отвернулась от тюремщиков и направилась к Хейдону, на ходу развязывая ленты под подбородком. Когда же шляпа соскользнула ей на спину, оказалось, что женщина гораздо моложе и красивее, чем предполагал Хейдон. Несколько светлых, чуть рыжеватых локонов выбивались из прически, а огромные глаза казались особенно темными на фоне молочно-белой кожи. Черты же были тонкие и необыкновенно изящные. Ее красота осветила темноту тюремной камеры – как будто из трещины в полу пробился дивный цветок. Нисколько не опасаясь испачкаться, незнакомка присела возле Хейдона. Увидев же его искаженное болью лицо, нахмурилась и спросила:

– Вы не пострадали, сэр?

Хейдон смотрел на нее как зачарованный. Теперь он понял, что она все-таки не так уж молода; паутинки тонких морщинок в уголках глаз свидетельствовали о том, что ей не меньше двадцати пяти, а возможно, под тридцать. И, судя по теням, залегавшим под глазами, и глубокой складке меж бровей, ей довелось пережить немало испытаний. Впрочем, чувствовалось, что и веселья в ее жизни было много.

В этот момент Хейдону вдруг ужасно захотелось увидеть ее улыбку – чтобы теплый свет радости осветил милое лицо, а от глаз разбежались веселые морщинки.

– Нет-нет, – пробурчал он, хотя прекрасно понимал, что его дела очень плохи. Но теперь это вряд ли имело значение. Умереть на полу сейчас, под взглядом столь ослепительного создания – это, пожалуй, предпочтительнее, чем быть повешенным на следующий день.

Хейдон смотрел на прекрасную незнакомку неотрывно – боялся, что если моргнет, то она может внезапно исчезнуть. А она вдруг протянула руку и прижала ладонь к его давно не бритой щеке. Потом прикоснулась к его лбу. Прикосновение было прохладное, нежное и вместе с тем уверенное. И почему-то оно вселило надежду на спасение. «Но это, наверное, из-за жары, – тут же подумал Хейдон. – Для меня не может быть надежды».

– Этот человек тяжело болен, – заявила незнакомка, не сводя с него глаз. – Он весь горит в лихорадке. К тому же сильно избит. Вы должны немедленно послать за доктором.

Надзиратель презрительно фыркнул. Комендант же, изобразив любезную улыбку, проговорил:

– К сожалению, мисс Макфейл, вы крайне наивны в некоторых делах. Видите ли, этот человек признан виновным в убийстве и завтра будет повешен. Он чрезвычайно опасный преступник, а казнь через несколько часов. Так что боюсь, я не смогу потревожить тюремного доктора. Да он не проживет так долго, чтобы ощутить хоть какую-то пользу от назначений нашего доктора.

Женщина замерла на мгновение. Очевидно, известие об убийстве и повешении произвело на нее впечатление, каким бы ни было ее прежнее суждение о нем. Она убрала руку, и Хейдон почувствовал себя покинутым, как будто порвалась тонкая ниточка сочувствия, соединявшая их.

– Нет!.. – Хейдон в отчаянии схватил ее руку.

В ее глазах промелькнула тревога, и он тотчас же понял свою ошибку. Нетрудно представить, каким она его видит. Избитый узник, распростертый на полу промозглой камеры. Грязный, небритый, возможно, потерявший рассудок. И такой человек пытается удержать ее силой. Хейдон со вздохом закрыл глаза и ослабил хватку, чтобы она могла вырваться, если захочет.

Однако она не вырвалась, даже не попыталась отдернуть свою прохладную руку.

– Я не убийца, – пробормотал Хейдон. Почему-то для него было очень важно, чтобы она это знала.

Несколько мгновений она молчала, глядя на него в задумчивости. Потом, повернувшись к мальчику, тихо сказала:

– Ты не поможешь мне положить его на кровать?

– Я его перенесу! – прорычал надзиратель.

– Спасибо, но я думаю, будет лучше, если именно мы это сделаем, – твердо возразила женщина.

Джек тотчас же подошел к ней, и вместе они подняли Хейдона на ноги, а затем довели до обломков кровати.

– Если вы не хотите вызывать доктора, может быть, позволите мне прислать горничную, чтобы она сегодня поухаживала за этим человеком? – сказала она, накрывая Хейдона одеялом. – Пусть проведет спокойно хотя бы свой последний вечер.

Комендант Томсон в нерешительности теребил седую бороду:

– Полагаю, в этом нет необходимости…

– Ни вам, ни вашей тюрьме не пойдет на пользу, если перед казнью он не сможет стоять на ногах, – заметила мисс Макфейл. – Это вызовет вопросы. Многим захочется узнать, как здесь с ним обращались, неужели не понимаете? – Женщина бросила уничтожающий взгляд на надзирателя.

– Что же, я не вижу вреда в том, что ваша горничная нанесет ему визит, – согласился комендант Томсон.

– Вот и хорошо. – Мисс Макфейл снова взглянула на мальчика: – Позволь представиться. Меня зовут Женевьева Макфейл, и я хотела бы с тобой поговорить.

– Я ничего не крал! – выпалил Джек.

– Меня это не интересует.

Мальчик взглянул на даму с удивлением, но тут же изобразил равнодушие.

– Тогда что же вам от меня надо?

– Я живу в Инверари в одном доме вместе с детьми, которые, как ты, пережили трудные времена…

– Я не ребенок, – перебил мальчик.

– Ах, прости. Конечно, не ребенок. Тебе, должно быть, лет пятнадцать, верно?

Юноша кивнул:

– Да, около того.

Покосившись на коменданта, женщина сказала:

– Меня интересует вот что, Джек. Может, вместо тюрьмы ты захочешь перебраться ко мне? Что ты об этом думаешь?

Джек пристально взглянул на собеседницу и пробурчал:

– Имеете в виду – как слуга?

– Нет-нет, – поспешно ответила мисс Макфейл. – Но у тебя, конечно же, будут свои обязанности, как и у всех остальных.

Джек поморщился:

– Что за обязанности?

– Ты должен будешь помогать на кухне, заниматься уборкой, стирать белье: в общем, делать все, что требуется в домашнем хозяйстве. И еще тебе придется каждый день какое-то время отдавать учебе, то есть читать, писать и считать. Ведь ты не умеешь читать?

– Обхожусь и без этого.

– Не сомневаюсь. Но я надеюсь, Джек, что учеба пойдет тебе на пользу. Так как, согласен?

Джек с минуту молчал, потом спросил:

– А я смогу уходить и приходить, когда захочу?

– К сожалению, нет. Если ты решишь жить со мной, ответственной за тебя буду я. Поэтому я всегда должна буду знать, где ты находишься. Более того, твой день будет подчинен расписанию, так что ты не сможешь делать все, что тебе вздумается. Но могу заверить: такая жизнь тебе понравится гораздо больше, чем в исправительной тюрьме. У меня тебя будут хорошо кормить и заботиться о тебе. Все, кто перебрался ко мне жить, очень этим довольны.

– Отлично, – кивнул Джек. – Согласен.

«Слишком уж быстро он согласился», – подумал Хейдон. Для него было очевидно: мальчишка решил, что поехать к этой мисс Женевьеве Макфейл бесконечно приятнее, чем подвергнуться порке и провести несколько лет в тюрьме. Было очевидно и другое: когда он оденется у нее потеплее и сытно пообедает, то сразу сбежит – сбежит на следующий же день и при этом непременно украдет все, что сможет. Хейдону хотелось поговорить с мальчиком наедине, хотелось объяснить, какая редкостная удача ему улыбнулась, так что…

– А вы можете и его взять? – Джек мотнул головой в сторону Хейдона.

Хейдон с удивлением уставился на юношу.

– М-м… боюсь, что нет, – ответила Женевьева, потупившись.

Юноша вздохнул с явным сожалением. Хейдон мысленно усмехнулся; похоже, парень не очень-то хорошо оценил ситуацию – ведь этой даме был известен приговор: виселица за убийство. Подобный приговор вряд ли мог служить рекомендацией…

– Отлично! – воскликнул Томсон. – А теперь, мисс Майкфел, давайте вернемся в мой кабинет и оформим документы, хорошо? – Комендант просиял и провел ладонью по бороде.

«Ах вот оно что…» – догадался Хейдон. Оказывается, мисс Макфейл освобождает Джека в обмен на какую-то плату. Правда, драгоценностей на ней не было и даже плащ был недорогой и поношенный. Впрочем, не имеет значения. Что бы она ни заплатила за сомнительное удовольствие взять к себе голодного, лживого и вороватого мальчишку, было абсолютно ясно: она допускает ошибку. Хейдон нисколько не сомневался в том, что Джек воспользуется ее добротой, а потом сбежит. И ему стало грустно, потому что в этом случае и мальчишка, и дама прогадали бы.

Комендант Томсон направился к выходу, но прелестная мисс Макфейл замедлила шаги и, обернувшись, сказала:

– Я пришлю к вам свою горничную, как только смогу. Может, у вас есть какое-нибудь особенное пожелание?

– Не спускайте с парня глаз, пока не удостоверитесь в том, что он у вас останется. Иначе сбежит на следующее же утро.

Ее темные глаза расширились. Очевидно, она ожидала, что он попросит что-то для себя – виски, например, или какое-нибудь кушанье.

– И еще… – продолжил Хейдон.

Она молча кивнула.

– Мне очень хотелось бы, чтобы вы поверили мне. Я невиновен. Я не убийца…

Надзиратель презрительно фыркнул:

– Все вы, убийцы, одинаковы. Каждый хочет, чтобы люди считали его невинным как дитя. Особенно перед тем, как шею захлестнет веревка.

– Почему для вас это так важно? – Женевьева даже не взглянула на тюремщика.

– Просто… важно, вот и все, – ответил Хейдон. – Так поверите?

Она с минуту молчала, потом проговорила:

– Боюсь, я не знаю материалов вашего дела, сэр. Не знаю, потому и не могу судить. – В ее голосе слышалось раскаяние, словно она предпочла бы сказать, что верит ему.

Хейдон вдруг почувствовал ужасную слабость.

– Да, конечно… – Он закрыл глаза.

– Идемте же, мисс Макфейл, – сказал комендант Томсон, стоявший у двери. – Давайте все закончим побыстрее.

– Моя горничная что-нибудь для вас приготовит, – продолжала Женевьева.

– Я не голоден. – Хейдон невольно поморщился.

– Ну… тогда она сделает все, что сможет. Сделает так, чтобы вам было удобнее!

– Благодарю вас.

Она несколько мгновений медлила, стоя у двери, словно хотела еще что-то сказать. Наконец, так ничего и не сказав, ушла, оставив его проводить последние часы жизни в темноте и одиночестве.

– Контракт такой же, как и прежде. За исключением, конечно, приговора. – Комендант Томсон положил на стол лист бумаги. – Я уверен, здесь все в порядке. – Вы ведь…

– Не сомневаюсь, что в порядке, – перебила Женевьева. – Но если я подпишу, не читая, то, наверное, подам плохой пример. Всегда надо как можно внимательнее прочесть документ, а уж затем ставить свою подпись, понятно? – Она выразительно взглянула на Джека, потом принялась изучать контракт.

– Что, парень, сегодня у тебя удачный день, а?.. – Комендант Томсон попытался заполнить неловкую паузу, однако Джек промолчал.

Женевьева подняла голову и посмотрела на мальчика. Тот не отводил взгляда от открытой двери, ведущей в коридор. «Может, вспоминает надзирателя Симса? – подумала она. – Ведь этот негодяй… он мог бы забить его до смерти».

– Джек, когда тебя спрашивают, нужно отвечать, – сказала Женевьева.

Джек заморгал и в смущении пробормотал:

– Вы… что?

– Вежливые люди говорят не «что», а «простите», – поправила Женевьева.

Мальчик посмотрел на нее так, как смотрят на сумасшедших.

– О чем вы толкуете?

– Комендант Томсон с тобой разговаривал. Значит, ты должен был ответить, понимаешь?

– А что он мне сказал? – Джек даже не потрудился посмотреть на коменданта.

– Видишь ли… – Женевьева невольно вздохнула. – Он спросил, как ты себя чувствуешь и хочешь ли ты уйти отсюда вместе со мной. Ты ведь хочешь уйти со мной, не так ли?

Джек пожал плечами:

– Куда угодно, только бы не сидеть здесь, в этом дерьме.

Комендант вскинул брови и проворчал:

– Ах ты, неблагодарный маленький…

– Ты совершенно прав, Джек, – поспешила вмешаться Женевьева. – Да, конечно, лучше быть в любом другом месте, только не здесь. – Она улыбнулась и продолжила чтение контракта.

Джек пожал плечами и принялся от скуки постукивать носком рваного башмака по резной ножке кресла.

– Прекрати! Поцарапаешь! – прикрикнул на него Томсон.

– Это всего лишь стул. – Джек снова пожал плечами.

– Для тебя, может, просто стул, мерзавец! Но он из красного дерева, и он стоит больше, чем ты сможешь заработать честным трудом за всю свою жизнь!

Джек нахмурился и еще сильнее пнул ножку кресла.

– Джек, может, подождешь в коридоре? – сказала Женевьева. – Мы с комендантом скоро закончим.

Джек ухмыльнулся и, тотчас же выскочив за дверь, стал прохаживаться по коридору.

– Вы с ним еще намаетесь, попомните мое слово, – проворчал комендант Томсон. – Держу пари, он снова начнет воровать. Не пройдет и месяца, как опять окажется в тюрьме, вот так-то. Мисс Макфейл, рекомендую: вам следует сразу же занять твердую позицию и регулярно его наказывать, чтобы держать в повиновении.

– У меня нет привычки бить детей, – ответила Женевьева, поморщившись.

– Бог велит их наказывать, – возразил комендант. – В Библии сказано: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его». Скажите парню без обиняков, что теперь он принадлежит вам. Если он доставит вам хоть каплю огорчений, присылайте его прямо ко мне.

– Что он украл?

– Простите…

– В своем письме вы упомянули, что мальчик осужден за воровство. Что он украл?

Томсон достал из кармана очки, водрузил их на нос и раскрыл лежавшую перед ним папку.

– Он проник в дом и украл одну пару ботинок, одно одеяло, один круг сыра и бутылку виски, вот… А потом его нашли спящим под этим одеялом в соседском каретном сарае. Виски и сыра уже не было, но украденные ботинки были на нем, и парень был мертвецки пьян. – Комендант посмотрел на Женевьеву поверх очков. – Вы ведь понимаете, что в этом деле не все ясно?

– Выходит, мальчик должен быть наказан за то, что он голодал и замерзал, – с горечью проговорила Женевьева.

– Мы живем в стране, где правит закон, мисс Макфейл. Что с нами было бы, если бы каждый, кто голоден и замерзает, мог запросто войти в чужой дом и забрать все, что захочется?

– Но ребенок не должен находиться в таком отчаянном положении. Нужны законы, которые защищали бы детей – чтобы им не приходилось воровать ради того, чтобы выжить.

– Он не голодал, пока был здесь, и не голодал бы в исправительной тюрьме, – заявил комендант Томсон. – Возьмете вы его или нет – арест был для него наилучшим выходом. Как и для всех таких же, как он. Мальчик сказал, что его родители умерли, сказал, что у него нет ни дома, ни родственников, которые могли бы его принять. А в исправительной тюрьме у него по крайней мере будет крыша над головой, одеяло и хоть какое-то питание.

– Дети не могут жить на хлебе и воде, и кража сыра и ботинок едва ли заслуживает того, чтобы ребенка заперли в холодной камере вместе с убийцей, – выпалила Женевьева. – А что касается наших исправительных заведений, то это ужасные места и совершенно не подходящие для детей. Если некоторым из них и удается выжить в таких условиях, то их ведь потом выбрасывают на улицу без денег и без каких-либо профессиональных навыков. Само собой разумеется, что это ведет их прямиком к воровству и прочим преступлениям.

– Да, возможно. Но я, к сожалению, почти ничем не могу помочь в такой ситуации. Надеюсь, я хоть что-то сумел сделать, отдав мальчика на ваше попечение. Ведь другие дети, которых я передавал вам, неплохо устроены, не так ли?

– Да, с ним все в порядке, – кивнула Женевьева.

– И я не сомневаюсь, мисс Макфейл, что вы сделаете все возможное, чтобы помочь Джеку преодолеть его низменные инстинкты. Возможно, что в конечном итоге вы приведете его к честной жизни. Во всяком случае, будем на это надеяться. – Комендант вздохнул, потом добавил: – Но имейте в виду: еще одно нарушение закона – и мы, наверное, уже ничего не сможем сделать. То есть ему придется нести ответственность… – Томсон встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

– Да, я поняла вас, – кивнула Женевьева. Подписав документ, она достала из кармана плаща деньги и протянула их Томсону. Комендант улыбнулся и сказал:

– Надеюсь, вы останетесь довольны нашим соглашением.

– Не сомневаюсь – ответила Женевьева. Она направилась к двери, чтобы сказать Джеку, что они уезжают.

И в ужасе замерла, едва переступив порог.

Забрав из всех камер грязную посуду, надзиратель Симс остановился в коридоре, устанавливая тяжелый поднос у себя на плече. Он стоял спиной к Джеку, и мальчик, подкравшись к нему, осторожно снял у него с ремня связку ключей.

– Какого черта?! Что ты тут делаешь?! – зарычал вдруг тюремщик, оборачиваясь.

– Я… ничего особенного. – Джек предусмотрительно отступил на шаг.

– Распахни куртку. Я посмотрю, что там у тебя, – проворчал Симс. – Быстрее!

Женевьеву охватила паника. Если выяснится, что Джек что-то украл еще до выхода из тюрьмы, коменданту Томсону придется аннулировать их соглашение. Джека бросят обратно в камеру, а потом отправят в исправительную тюрьму.

– Мистер Симс, осторожно! – пронзительно закричала Женевьева. – У вас под ногами огромная крыса!

Надзиратель замер на мгновение, потом в ужасе завопил:

– Крыса?! Где?! – Он переступал с ноги на ногу, стараясь удержать при этом поднос.

– Вот!.. Вон там! – взвизгнула Женевьева, указывая ему на щиколотку.

В следующее мгновение тюремщик с воплем подпрыгнул, а затем рухнул на пол, прямо на осколки глиняных мисок.

– Уберите ее! Уберите! – кричал он, размахивая руками.

Кое-как поднявшись на ноги, Симс бросился к двери комендантского кабинета. Ворвавшись в комнату, он рухнул в любимое кресло Томсона. Не выдержав такого натиска, кресло затрещало и развалилось, надзиратель же снова оказался на полу.

– Симс, какого дьявола? – загремел комендант. – Посмотри, что ты сделал с моим креслом!

– Она убежала? – пролепетал надзиратель, осмотревшись.

– Не уверена, – ответила Женевьева, стоявшая у распахнутой двери.

– Наверное, она и впрямь убежала, – сообщил Джек, выходя из-за поворота коридора. – Во всяком случае, я ее там не видел.

Миновав Женевьеву, мальчик прошел в кабинет начальника тюрьмы.

– Плохи дела, – пробормотал он, подбирая с пола сломанную ножку кресла. – Может, ее можно будет приделать? – Джек протянул ножку коменданту.

Когда кресло было установлено на оставшиеся три ноги, ключи мистера Симса лежали на полу, как будто он просто потерял их, когда упал.

– Мое любимое кресло!.. – стонал Томсон.

– Прошу прощения, сэр. – Надзиратель Симс с трудом поднялся с пола. – Видите ли, я… Я терпеть не могу крыс.

– Если у вас больше нет вопросов, мы с Джеком пойдем, – вмешалась Женевьева; она хотела побыстрее увести мальчика, пока он еще что-нибудь не украл.

– Да, идите, – кивнул Томсон; ему ужасно хотелось ударить Симса по голове отломанной ножкой. – А ты, парень, – он строго посмотрел на Джека, – бросай свои воровские привычки и делай все, что велит мисс Макфейл. Один неверный шаг – и ты снова окажешься в тюрьме, понятно?

– Я уверена, Джек прекрасно все понимает, – ответила за мальчика Женевьева. – Всего вам доброго, комендант Томсон. И вам также, надзиратель Симс, – добавила она, кивнув удрученному тюремщику.

Обняв Джека за плечи, Женевьева повела его к двери, стараясь не думать о том, что он сделал с ключами.

После ухода Женевьевы и мальчика в тюрьме наконец-то воцарилась тишина, которую нарушали лишь всхлипывания и жалобные стоны женщины, находящейся в одной из камер второго этажа. Все остальные узники скорее всего уже спали, и даже комендант Томсон отправился отдыхать.

Не спал только надзиратель Симс; расхаживая по своей комнате, он то и дело сжимал кулаки и бормотал проклятия в адрес одного из узников.

Этот мерзавец и убийца посмел поднять на него руку – на него, на Симса! А ведь именно он держал в своих руках жизни всех заключенных, а вовсе не глупый комендант Томсон. Да, только от него, от надзирателя, зависело, будет ли в тюрьме порядок. Поэтому он должен во что бы то ни стало поставить на место этого негодяя, чтобы тот впредь…

Тут Симс вдруг вспомнил, что на следующий день Хейдона должны были повесить, возможно, рано утром. И следовательно…

Громко выругавшись, Симс вышел из комнаты и направился в камеру Хейдона. Надо было немедленно рассчитаться с мерзавцем, пока его не повесили. Ведь этот гнусный убийца посмел поднять на него руку! Вспомнив о том, что на него сегодня набросилась огромная крыса, Симс еще больше разозлился и, снова выругавшись, зашагал быстрее – теперь он чуть ли не бежал.

Приблизившись к камере, Симс отдышался, затем открыл глазок на двери. Вглядываясь в полутьму, он сумел различить лишь обломки кровати, которые валялись на полу прямо напротив зарешеченного окна. Но где же его светлость? Симс принялся осматривать другую половину камеры, однако узника не обнаружил.

– Что за черт?.. – пробормотал надзиратель.

Сняв с ремня ключ, он взялся за дверную ручку и замер, ошеломленный произошедшим: тяжелая дубовая дверь отворилась безо всякого ключа. Сорвав с крючка на стене горящую лампу, Симс вошел в камеру и остановился у порога. Несколько минут он стоял, глядя по сторонам, как будто надеялся, что все-таки сумеет где-нибудь обнаружить узника. Однако было совершенно очевидно: Хейдона в камере нет.

Тут вдруг лампа зашипела и погасла. Оставшись в темноте, Симс громко застонал. Ох, что же он теперь скажет коменданту Томсону? Как он скажет ему, что самый опасный преступник сбежал?

Глава 2

Сломанные ребра болели все сильнее, и Хейдон держался на ногах из последних сил.

Он с огромным трудом добрался сюда, последовав за мисс Макфейл и мальчиком. Сначала он не собирался за ними идти, но, оказавшись за стенами тюрьмы, вдруг понял, что ему совершенно некуда идти. Он никого не знал в Инверари, и у него не было с собой денег. К тому же на нем была тюремная куртка. Более того, он знал, что не сможет далеко уйти – силы быстро его покидали.

Даже шагая следом за Джеком и мисс Макфейл, он не обольщался, он понимал, что эта женщина едва ли захочет ему помочь. Конечно, она добра и отзывчива, но ведь она уверена, что он убийца. Кроме того, он мог бы представлять для нее опасность, если бы она решилась ему помочь. Его могли обнаружить, и тогда ее привлекли бы к ответственности за помощь сбежавшему из тюрьмы преступнику. А вот парень – другое дело. Стащив у надзирателя ключи и открыв камеру, он проявил смелость и благородство. Разумеется, Хейдону очень не хотелось обращаться к мальчику за помощью, но, увы, сейчас он отчаянно нуждался в помощи. Ему бы только на время спрятаться в каком-нибудь амбаре или в каретном сарае. И чтобы туда иногда приносили воду и еду – тогда он смог бы восстановить силы. А уж после этого убрался бы из Инверари и попытался бы доказать, что ни в чем не виновен.

За стенами тюрьмы мисс Макфейл не поджидала карета, да и одета она была довольно скромно, поэтому Хейдон очень удивился, когда она вышла на самую фешенебельную улицу города, а затем вошла в прекрасный особняк из серого камня. По меркам Хейдона, дом был не такой уж и шикарный, но он, судя по всему, являлся одним из самых богатых в этом городе.

Проявляя полное безразличие к своему новому жилищу, Джек поднялся по ступенькам следом за мисс Макфейл и вошел в дом. Было совершенно ясно: мальчик не собирался долго здесь задерживаться. И если он действительно сбежит, то совершит очень большую глупость. «Хорошо бы поговорить с Джеком, – подумал Хейдон. – Может, удалось бы объяснить парню, что ему ужасно повезло…»

Окна в доме были зашторены, и только мягкий свет сочился сквозь ткань. Изнемогая от слабости, Хейдон заставлял себя стоять в тени соседнего дома и выжидать. Примерно через час шторы в окне верхнего этажа раздвинулись, и появилось чье-то бледное юное лицо. Хейдон отступил еще дальше в тень, он не был уверен, что это Джек.

Минуту спустя лицо снова исчезло за занавеской. «Неужели все-таки Джек? – думал Хейдон. – Но если так, то, выходит, мальчик подозревал, что я следовал за ними? Что ж, очень может быть. Но с другой стороны, парень мог просто проявить любопытство – решил осмотреться на месте, прежде чем забраться в постель».

Хейдон ненадолго закрыл глаза, пытаясь справиться с головокружением. Потом снова стал наблюдать за окнами.

Окна гасли одно за другим, и вскоре весь дом погрузился в темноту. Дрожа от слабости и лихорадки, Хейдон выступил из тени.

Сообразив наконец, что у него нет выхода, он наклонился и, набрав горсть камней, принялся кидать их в окно мальчика.

– Там какой-то человек кидается в окно камнями! – закричала десятилетняя Аннабелл, вбежав в комнату Женевьевы.

– Уже несколько минут! – добавила Грейс, забравшись на кровать Женевьевы. Грейс была на два года старше своей сводной сестры, но не могла похвастать такими же изящными манерами, какие были у Аннабелл.

– Как вы думаете, чего он хочет? – спросила вошедшая следом за ними Шарлотта, тихая и не по годам серьезная девочка одиннадцати лет. У нее были густые каштановые волосы, большие карие глаза, но, к сожалению, люди замечали только то, что она сильно хромала.

– Может, это тайный поклонник Женевьевы? Может, он явился для того, чтобы признаться ей в вечной любви? – мечтательно пропела Аннабелл.

Грейс нахмурилась:

– Почему бы ему не признаться в вечной любви днем, когда Женевьева не спит?

– Потому что днем мы все тоже не будем спать, и тогда он больше не будет тайным поклонником, – объяснила Аннабелл.

– Мы и сейчас не спим, – возразила Грейс.

Вообще-то Женевьева уже проснулась и теперь зажигала масляный светильник, стоявший на столике в изголовье кровати. Взглянув на девочек, она спросила:

– Говорите, какой-то человек кидается камнями?

– Он ужасно красивый! – выдохнула Аннабелл, прижимая к груди тонкие ручки. – Похож на принца!

– Откуда ты знаешь? Ты его почти не видела, – пробурчала Грейс.

– Нет, я видела! Прекрасно видела! Его освещала луна, и было видно, что он очень красивый и его сердце разбито!

– Да, верно, у него грустный вид. – Шарлотта осторожно присела на край кровати.

– Но он без шляпы, – сказала Грейс. – Разве бывают принцы без шляпы?

– Принцы носят корону! – заявила Аннабелл.

– А по-моему, корона бывает только у королей, – сказала Шарлотта.

– У королей самые большие короны, – сообщила Аннабелл. – Вот почему все принцы хотят стать королями – тогда они будут носить огромные короны.

– Девочки, вы уверены, что там какой-то человек? – Женевьеве очень хотелось спать. Обычно она вставала очень рано и к вечеру ужасно уставала.

– Посмотрите сами! – заверещала Аннабелл и потянула ее за рукав.

– Скорее, пока он не ушел, чтобы броситься в реку! – Грейс чувствовала, что Женевьеве требуется дополнительный стимул.

Женевьева неохотно выбралась из постели и пошла следом за девочками в их комнату.

– Станьте так, чтобы он вас не видел, – сказала Шарлотта, показывая в угол у окна.

– Почему это он не должен ее видеть? – удивилась Аннабелл. – Она немного растрепана, но выглядит очень мило, как принцесса.

– Аннабелл, мы же не знаем, кто он, – заметила Грейс. – Может, он головорез.

Аннабелл с удивлением взглянула на сестру:

– Ты так думаешь? Но почему?

Шарлотта покачала головой и объяснила:

– Вы не поняли. Просто он не должен ее видеть в ночной рубашке. Это неприлично, правда, Женевьева?

– Да, конечно, – согласилась Женевьева. – Пожалуйста, говорите потише, а то разбудите весь дом.

Девочки закивали и умолкли. Женевьева чуть отодвинула занавеску и посмотрела на улицу.

– Господи! – ахнула она и тут же задернула занавеску.

– Вы его видели? – спросила Грейс.

– Правда, он красивый?! – закричала Аннабелл.

– Он не заметил, что вы в ночной рубашке? – беспокоилась Шарлотта.

Тут в комнату вошел восьмилетний Джейми с всклокоченными рыжими волосами. Мальчику в это время уже полагалось спать, но он выглядел на удивление бодрым.

– Что тут у вас? – спросил Джейми.

– Кто-то заболел? – осведомился Саймон, выглядывая из-за его спины; он был на три года старше Джейми, но казался его ровесником.

Следом за ними в комнату вошел Джек. Он нахмурился и проворчал:

– Тут невозможно спать…

– У Женевьевы есть тайный поклонник. Он ждет ее на улице, – сообщила Аннабелл.

– Мы думаем, что он принц, – добавила Грейс.

– Или головорез, – со вздохом сказала Шарлотта.

Саймон и Джейми переглянулись и, побежав к окну, отдернули шторы, чтобы взглянуть на загадочного незнакомца.

– Я его вижу! – закричал Джейми. – Вот, смотрите!

Саймон и Джейми снова переглянулись и весело рассмеялись.

– Да, верно, – крикнул Саймон. – Смотрите же! – добавил он, подталкивая к окну девочек.

Женевьева в ужасе уставилась на Джека. Теперь ей стало понятно, что он сделал с ключами надзирателя Симса. Джек наконец-то тоже подошел к окну. Бросив взгляд на Хейдона, он повернулся к Женевьеве и, пожав плечами, пробормотал:

– Я же не думал, что он придет сюда.

– Ты его знаешь?! – воскликнул Саймон, с восторгом глядя на Джека.

– Он принц?! – Аннабелл снова оживилась.

Джек криво усмехнулся:

– Принц – это вряд ли.

– Он уходит! – закричала Грейс, опять привлекая к Хейдону всеобщее внимание.

– О Боже, он едва держится на ногах, – пробормотала Женевьева.

– А что с ним такое? – спросил Джейми.

– Надзиратель в тюрьме его ужасно избил за то, что он попытался мне помочь, – проговорил Джек, с вызовом глядя на Женевьеву.

– Надо его остановить! – заявил Саймон. – Идемте!

– Подождите! – крикнула Женевьева. Дети остановились у двери и, обернувшись, посмотрели на нее вопросительно. – Я не уверена, что надо это делать, – сказала Женевьева. – Хотя… – Она вдруг умолкла и вздохнула.

– Но мы ведь хотим ему помочь? – спросила Шарлотта.

– Конечно, хотим. Женевьева всегда помогает людям, – сказал Джейми.

– А если он помог Джеку, то мы просто обязаны ему помочь, – рассудила Грейс.

– Надо сейчас же его остановить! – закричала Аннабелл, театрально заламывая руки. – Надо его остановить, пока он не скрылся навеки!

Женевьева снова вздохнула и взглянула на Джека. Тот молча смотрел на нее несколько секунд, затем резко развернулся и быстро зашагал к лестнице.

Все дети тотчас же бросились следом за Джеком – их белые ночные рубашки развевались у них за спинами, точно крылья.

– Назад! – рявкнул Оливер, выскочив из кухни с топором в иссохших морщинистых руках. – По улице рыскает какой-то негодяй! Я изрублю его на куски и отдам Юнис, чтобы сделала фарш!

– Эй, Оливер, соображай, что говоришь! Пугаешь детишек такими разговорами, – отчитала его Дорин; ее изрезанное морщинами лицо выражало явное неодобрение. – Как я буду их кормить, если ты постоянно болтаешь всякие глупости?

– Я не собираюсь делать фарш из этого несчастного бродяги, – заявила толстуха Юнис. – Ведь он весь из жил и хрящей.

– Оливер, не убивайте его! – взмолилась Шарлотта. – Он же раненый!

– И он друг Джека, – добавила Грейс.

– Мы хотим пригласить его к нам, – объяснила Аннабелл.

– Может, тогда выпьем чаю? – с надеждой спросил Саймон. – А то есть ужасно хочется…

– В такой час? – Юнис с возмущением взглянула на Женевьеву. – Мы сейчас не можем приглашать гостей. Мы ведь все в ночных рубашках.

– А ему все равно, – возразила Шарлотта.

– Он же из тюрьмы! – радостно закричал Джейми, как будто это было лучшей рекомендацией.

В следующее мгновение Джек рывком распахнул дверь, и дети следом за ним высыпали на улицу. Хейдон же тем временем медленно удалялся от дома.

– Эй, остановись! – закричал Саймон.

– Вернитесь! – крикнула Шарлотта.

– Мы не позволим Оливеру пустить вас на фарш! – пообещала Аннабелл.

Решив, что слова Аннабелл не очень-то гостеприимное приглашение, Джек бросился вдогонку за Хейдоном. Он догнал его, когда тот уже поворачивал за угол.

– Все в порядке, вы можете войти, – сказал мальчик.

Хейдон смотрел на него в замешательстве. Все расплывалось у него перед глазами, а каждый шаг требовал неимоверных усилий. Но все же он не хотел подвергать опасности мисс Макфейл и детишек в белом, стоявших у двери. Такое он делать не собирался…

– Нет. – Хейдон покачал головой.

– Вы должны зайти, – настаивал Джек. – Вы слишком ослабели, чтобы ходить, а ведь скоро весь Инверари будет вас разыскивать.

– Я не хотел, чтобы она… знала. – Хейдон с трудом ворочал языком. – Не хотел, чтобы она в этом участвовала.

– Но она сказала, что не возражает, – солгал Джек. Он обхватил Хейдона рукой за плечи, чтобы тот не упал. – Она хочет, чтобы вы вошли.

Хейдон повернулся к дому и посмотрел на Женевьеву. На ней был только пеньюар, а вокруг нее толпились дети в белых рубашках, махавшие ему руками. Но он не мог рассмотреть лицо мисс Макфейл – туман перед глазами сгущался с каждой секундой.

– Но только на эту ночь, – пробормотал наконец Хейдон. – Не дольше.

Опираясь на плечо Джека, он побрел обратно к дому. Мальчик помог ему подняться по ступенькам, и они вошли. В холле Хейдон окинул взглядом окруживших его детей и рухнул на пол.

– Что случилось с твоим другом, парень? – проворчал Оливер, глядя на Хейдона. – Он очень неважно выглядит.

– Его избили, когда он пытался мне помочь, – ответил Джек. – И он болен.

– Говоришь, болен? – усмехнулась Дорин. – Да он почти покойник.

Джейми поднял на Женевьеву озабоченные глазенки:

– Он что, умрет?

– Нет, конечно, – ответила Женевьева, стараясь говорить как можно увереннее, хотя уверенности не было ни малейшей. Ведь человек, лежавший на полу, был осужден за убийство. И если убийцу поймают – скорее всего так и будет, – то его повесят.

Женевьева тут же отбросила эту мысль. Сейчас следовало думать только о том, что он ранен и нуждается в помощи. Повернувшись к Оливеру, она сказала:

– Пожалуйста, помогите Джеку отнести его в мою комнату и положите на кровать. А вы, Юнис, подогрейте бульон. И ему нужен крепкий чай. Дорин, пожалуйста, подготовьте кувшин горячей и кувшин холодной воды, а также мыло и баночку мази. Саймон и Джейми, принесите в мою комнату дрова и подкиньте в камин. Аннабелл, Грейс и Шарлотта, найдите старую, но чистую простыню и разорвите ее на узкие полоски для перевязки.

Все тотчас же отправились выполнять ее поручения, и Женевьева, сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, поспешила в свою спальню.

– Надо бы снять с него эту одежду, – сказал Оливер, когда они уложили Хейдона на кровать. – Хотите, я ее сожгу? – Он многозначительно посмотрел на Женевьеву.

Она молча кивнула. Оливер прекрасно знал, как одевали узников местной тюрьмы – куртка, штаны, рубашка и подтяжки.

– Эй, парень, помоги посадить его, чтобы снять все это. – Оливер взглянул на Джека.

Их подопечный был очень крупным мужчиной, и понадобились усилия всех троих, чтобы его поднимать и поворачивать, снимая отвратительную тюремную одежду. Наконец они раздели его до пояса, и Женевьева в ужасе уставилась на багровые синяки, покрывавшие мускулистое тело.

– Это сделал тот мерзкий надзиратель?

Джек тяжело вздохнул:

– Он попал в тюрьму уже раненный и что-то говорил о том, что на него напали. Вот почему Симс ударил его по ребрам. – Голос мальчика наполнился ненавистью. – Надзиратель знал, что так ему станет еще хуже.

– Тюремные надзиратели – самые гадкие люди, – проговорил Оливер. – Поверьте, все они одинаковые. Мисс, вы бы отвернулись, пока мы с Джеком будем снимать с него штаны.

– Пойду посмотрю, что там у Дорин, – смутившись, пробормотала Женевьева.

Через несколько минут она вернулась со стопкой чистых полотенец. В это время Оливер яростно орудовал кочергой в камине, откуда валил густой серый дым, и говорил Саймону и Джейми:

– Нельзя укладывать поленья как кирпичи. Надо оставлять место, чтобы дрова дышали, понятно?

– Девочки, вы не могли бы найти для этого другое место? – Юнис уставилась на Аннабелл, Грейс и Шарлотту – те расстелили на полу простыню и расселись на ней, как будто находились на пикнике.

– Если мы хотим ее рвать, то надо с нее слезть, – проговорила рассудительная Шарлотта.

– Какая разница? – пробурчала Грейс, тщетно пытавшаяся надорвать край простыни. – Все равно ничего не получается.

– Смотрите, я арабская принцесса! – Аннабелл встала и прикрыла лицо краем простыни. – Где ты, о где ты, мой прекрасный шейх?

– Просто позор, что мы не можем затолкать его в ванну, – сказала Дорин, подбоченившись. – Горячая ванна – лучший способ отмыть человека.

– Или утопить, – с усмешкой заметил Оливер. Передав кочергу Саймону, он добавил: – Особенно когда он в таком состоянии.

– Я помогу его вымыть, – заявил Джейми, державший в руке мокрую тряпицу, с которой стекала вода. – Я знаю, как это делается.

– В твоей помощи нет необходимости. – Женевьева отобрала у Джейми тряпку. – О друге Джека позабочусь я с Оливером и Дорин. Остальные могут идти спать.

Саймон положил кочергу у камина и, посмотрев на Женевьеву, проговорил:

– Но мы хотим помогать.

– Мы не будем шуметь, – заверила Грейс.

– И не станем вам мешать, – добавила Шарлотта.

– Пожалуйста!.. – взмолилась Аннабелл.

Женевьева вздохнула:

– Дорогая, я очень вам признательна за желание помочь, но в комнате слишком много людей. Поверьте, больше всего вы нам поможете, если пойдете спать. Завтра у вас будет много дел.

– А каких? – оживился Джейми.

– Завтра скажу. Юнис, пожалуйста, отведите детей в их комнаты и уложите в постель.

– Пойдемте, пойдемте, цыплятки. – Юнис развела в стороны пухлые руки. – Пойдемте быстрее. А самый проворный завтра получит на тарелке что-то вкусненькое.

Воодушевленные такой перспективой, дети побросали свои занятия и выбежали из комнаты.

– Джек, ты тоже можешь идти спать, – сказала Женевьева. – Мы и без тебя справимся.

– Вы собираетесь выдать его полиции? – неожиданно спросил Джек. – Но он ведь сказал вам, что никого не убивал.

Дорин в изумлении уставилась на лежавшего на кровати мужчину:

– Выходит, это убийца, сбежавший из тюрьмы?

Женевьева смочила в теплой воде тряпку и принялась протирать лоб и щеки Хейдона.

– Если бы не он, – сказала она, – Джека бы сегодня жестоко избили. Правда, Джек?

– И у него не было никаких причин мне помогать, – проговорил мальчик. – Но он все же вступился за меня. Больной и раненный, он вступился… И сказал надзирателю, что убьет его, если тот только притронется ко мне. А потом надзиратель бил этого человека доской по ребрам.

Женевьева еще раз протерла лоб и щеки Хейдона. Его щеки покрывала десятидневная щетина, под глазами темнели синяки, но все равно было видно, что это необычайно красивый мужчина. «Человек, осужденный за убийство», – неохотно напомнила она себе.

Но он пытался защитить беспомощного мальчика, хотя сам едва держался на ногах.

– Ты знаешь, кто он такой? – спросил Оливер, нахмурив седые брови. – Кого он убил?

Джек покачал головой.

– Я об этом ничего не знаю. Он мало говорил. Но думаю, он из богатых. Надзиратель называл его «ваша светлость».

– Это ничего не значит, – с усмешкой сказала Дорин. Она взяла тряпку и стала помогать Женевьеве. – Надзиратели всегда высмеивают заключенных. Они так развлекаются.

Джек с любопытством на нее посмотрел:

– Откуда вы знаете?

– Сама была в тюрьме, – с невозмутимым видом ответила Дорин.

– Мы все там были, – добавил Оливер. – Кроме мисс Макфейл, конечно. – Он хохотнул.

– Но мисс Макфейл все знает про тюрьмы, не сомневайся. – Дорин с обожанием посмотрела на Женевьеву, затем принялась протирать плечи Хейдона.

– Сейчас власти уже ищут его, – в задумчивости проговорила Женевьева, осторожно протирая покрытую синяками грудь Хейдона. – А поскольку мы с Джеком были последние, кто видел его в камере, то они наверняка захотят расспросить нас, после того как не сумеют найти ночью.

– Я с ними не буду разговаривать, – заявил Джек.

– Боюсь, что придется. – Женевьева вздохнула. – Нам обоим придется.

Она снова принялась разглядывать лицо Хейдона. «Я не убийца», – сказал он, пристально глядя ей в глаза и с отчаянием сжимая ее руки. В тот момент она ему почти верила, хотя ничего не знала о его деле – вообще ничего о нем не знала. Впрочем, кое-что знала: в последние часы своей жизни он заботился не о себе, а о судьбе юного воришки. Он знал, что его жестоко изобьют, но все же вмешался и вступился за мальчика.

– А вот что мы им скажем – это наше дело, – сказала Женевьева, выразительно взглянув на Джека.

Хейдон чувствовал, что горит, охваченный пламенем. Он раскачивался из стороны в сторону, пытаясь уклониться от огня или хотя бы ослабить жжение. И как ни странно, при этом он дрожал от холода, зубы же его стучали с такой силой, что казалось, вот-вот треснут. К тому же мучительная боль накатывала всякий раз, когда он шевелился – боль пронзала все тело. Двигаться он не мог, лежать спокойно тоже не мог, и это сводило с ума. Он пытался кричать, рычать, пытался молить Бога о смерти – ведь даже самый жестокий бог не должен обрекать человека на такие мучения.

А потом он вдруг догадался: «Наверное, я умер и все это ад, на который меня осудили».

Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь хрип.

– Тише, – послышался ласковый женский голос. – Все будет хорошо.

Прохладная влажная ткань скользнула по его лицу и пригасила языки пламени. Ткань ненадолго приподнялась, а затем вернулась, чтобы умерить жар, жидкая прохлада серебряными ручейками стекала по лбу и щекам, забиралась в волосы, увлажнились пересохшие губы… Время от времени ткань исчезала, но потом, где-то поплескавшись в воде, снова возвращалась, снова поглаживала и ласкала, уменьшая боль. В конце концов его огонь стал затухать, и вместе с жаром исчезал и холод, так что можно было наконец-то расслабиться, успокоиться…

Кажется, он все-таки не умер.

И наверное, он немного вздремнул.

А потом он вновь почувствовал, как по телу скользит прохладная ткань – она двигалась по груди, по плечам, по животу и осторожно поглаживала ребра. Эти прикосновения были уверенными и в то же время удивительно нежными, словно тряпица чувствовала, где у него самые серьезные повреждения, словно знала, где и с какой силой можно надавливать. Снова и снова ткань поглаживала его и ласкала, давая ощущение чистоты и прохлады, хотя трудно было понять, почему он удостоился такого отношения. И еще ему казалось, что он слышит какой-то шепот, напоминавший чудесную музыку – эта музыка витала над ним и успокаивала, ласкала слух и убаюкивала…

Наконец он крепко уснул. Когда же проснулся, то почти сразу понял, что лежит на мягком матрасе и на чистых простынях. И где-то рядом тикали часы, причем тиканье это казалось тихой песней, вселявшей надежду.

Хейдон с облегчением вздохнул; он наслаждался чистотой и покоем. Было неясно, где он и как сюда попал, но одно не вызывало сомнений: он больше не гниет в вонючей камере и смерть не стоит у него за спиной.

Сделав над собой усилие, Хейдон открыл глаза.

В комнате было темно, значит, ночь еще не кончилась. Пламя, пылавшее в камине, бросало в темноту оранжевые отблески, блики играли на ковре, на одеяле, а также… Чуть повернув голову, Хейдон увидел кресло, а в нем спавшую женщину в белой ночной рубашке. В следующее мгновение он понял, что перед ним мисс Макфейл. Она спала поджав под себя ноги и подложив под голову тонкую изящную руку. Ее рыжевато-золотистые волосы рассыпались по белоснежной ночной рубашке, и рубашка эта… Да, она была влажной и помятой. На столике же рядом с креслом стоял тазик с водой, а рядом лежали какие-то тряпки. «Выходит, это мисс Макфейл ухаживала за мной», – догадался Хейдон. И судя по всему, она ужасно устала, так как спала очень крепко, даже не чувствовала, что от окна тянет холодом.

Хейдон разглядывал свою спасительницу с благоговейным восторгом: грудь ее то поднималась, то опадала, а нежная ручка, которую она подложила под голову, иногда едва заметно шевелилась. «Но почему же она ухаживала за мной?» – спрашивал себя Хейдон снова и снова.

Он не помнил, чтобы какая-нибудь женщина оставалась возле него, чтобы так за ним ухаживать. А эта… Она совсем его не знала, но тем не менее спасла, совершенно беспомощного.

А ведь он действительно стал совершенно беспомощным, и в этом не было ничего удивительного. Сначала жестокое избиение, когда он столкнулся с убийцами недели две назад, потом болезнь, свалившая его в тюрьме, и под конец побои, которые нанес ему всего несколько часов назад надзиратель Симс. Разве можно было после всего этого сохранить силы и здоровье?

Но как же он выбрался из тюрьмы, как оказался в этом доме? Он помнил лишь Джека, внезапно подбежавшего к нему, и помнил прелестную мисс Макфейл, стоявшую у дома среди окружавших ее детей – кажется, те махали ему и звали к себе.

В этот момент она вдруг зашевелилась и открыла глаза. Несколько мгновений она с изумлением смотрела на него, смотрела так, будто пыталась сообразить, как этот избитый полуголый мужчина оказался в ее постели. Потом резко выпрямилась и, тут же наклонившись, подняла с пола шерстяную шаль, чтобы прикрыться ею.

– Добрый вечер, – с трудом прохрипел Хейдон; в горле было ужасно сухо.

Расправив шаль, Женевьева тщательно прикрыла плечи и грудь, затем взглянула на Хейдона. Когда же он проснулся? И как долго так на нее смотрит? О чем она думала, когда заснула рядом с голым мужчиной? Заснула босая и растрепанная, в то время как ей полагалось заботиться о нем.

Поднявшись на ноги, Женевьева взяла со столика кувшин и налила стакан воды. Шагнув к кровати, сказала:

– Попытайтесь сделать хотя бы глоток. – Одной рукой придерживая шаль на груди, она поднесла стакан к губам Хейдона.

Он сделал глоток, потом еще один и еще… В конце концов он осушил весь стакан. Хейдон неплохо разбирался в винах, но не помнил, чтобы какое-нибудь из них, даже самое изысканное, доставляло ему большее удовольствие, чем эта вода.

– Спасибо, – пробормотал он.

Женевьева поставила стакан на стол и поправила на плечах шаль.

– Как вы себя чувствуете?

– Уже лучше.

Она посмотрела на поднос, который Юнис принесла несколько часов назад.

– Хотите бульона? Он холодный, но я могу сходить на кухню и подогреть.

– Я не голоден.

Женевьева молча кивнула – она не знала, о чем в такой ситуации можно говорить.

Всю ночь она ухаживала за этим человеком, хотя Оливер и Дорин возражали, говорили, что она и так сделала все, что могла. Они уверяли, что все теперь в руках Божьих. Но уже много лет Женевьева не отдает на милость Бога то, что хоть в какой-то степени зависит от нее. Кем бы ни был этот человек, что бы он ни сделал, она не могла уйти, оставив его мучиться ночью в одиночестве.

И она осталась с ним.

Она часами обтирала влажными тряпками его избитое тело и постоянно прижимала ладонь к его горячему лбу и колючим щекам, пытаясь понять, удалось ли сбить жар. Она уже на ощупь узнавала очертания его груди, плеч и живота и знала, как он шевелится, как раскидывает руки и ноги, страдая от изнуряющего жара. Она знала, сколько воды отжать с тряпки ему в рот, знала, как следует его обтирать, чтобы это успокаивало, а не причиняло боль. Она знала каждый его синяк, каждую царапину и каждый шрам, и временами ей даже казалось, что они с ним знакомы много лет и ей не нужно его стесняться, не нужно опасаться.

Но после того как он проснулся, все изменилось, и теперь он снова стал совершенно незнакомым человеком, возможно, убийцей.

– Вы ему помогли?

Она посмотрела на него с удивлением.

– Я про мальчика, – пояснил Хейдон, с трудом выговаривая слова. – Это вы помогли ему освободить меня?

Сначала она хотела сказать, что нет, разумеется, но потом поняла, что это было бы неправдой. Она ведь заметила, что Джек украдкой снимает ключи с ремня надзирателя, но не остановила его. Напротив, она подняла шум, чтобы отвлечь внимание тюремщика. А потом не побежала за Джеком, чтобы привести его в кабинет коменданта, а вместо этого ждала, когда он закончит свои дела и сам придет. Неужели она не догадывалась, что он намеревался сделать? Ведь, кажется, еще до этого Джек спрашивал, возьмет ли она с собой этого осужденного…

– У меня нет привычки вызволять осужденных из тюрьмы, – проговорила наконец Женевьева.

– Но вы ведь забрали Джека.

– На совершенно законных основаниях. Комендант Томсон обо всем знал и не возражал. К тому же Джек всего лишь мальчик. Ему не место в тюрьме.

– Мне тоже, – со вздохом пробормотал Хейдон и закрыл глаза.

Внимательно посмотрев на него, Женевьева поняла, что он снова почувствовал сильную боль. Она смочила в тазике тряпку и приложила к его лбу, чтобы облегчить страдания. Он глухо застонал, потом крепко сжал зубы.

«Кто же он такой? – думала Женевьева, глядя на лежавшего перед ней мужчину. – Он ведь заступился за юного воришку, хотя сам мучился от жара и невыносимой боли». Джек говорил, что этот человек был ранен и тяжело болен еще до того, как встал с кровати, чтобы заступиться за него. И он, конечно, понимал, что не сможет в драке победить надзирателя Симса. К тому же он совсем не знал мальчика – ведь Джек сказал, что они почти не общались. Неужели этот человек – убийца? Нет, не верится. Для убийцы он поступил слишком благородно.

Вскоре дыхание его стало более глубоким, и он погрузился в сон. Женевьева осторожно прикоснулась к его лбу. Жар по-прежнему чувствовался, но был уже не таким сильным, как час назад. Но она прекрасно знала: температура может снизиться и резко подскочить. Значит, следовало постоянно наблюдать за ним. Поправив одеяло, Женевьева поднялась на ноги и взяла поднос, чтобы отнести его на кухню и принести свежей воды.

– Останьтесь.

Она вздрогнула и обернулась. Его голубые глаза были открыты, он смотрел на нее с мольбой и отчаянием.

– Я ненадолго, – сказала Женевьева.

– Скоро за мной придут, и меня повесят. До тех пор не уходите. Пожалуйста.

– Они придут, но я им ничего не скажу, – заявила Женевьева. – Им незачем знать, что вы находитесь здесь.

Он уставился на нее с удивлением. Потом молча закрыл глаза.

Женевьева помедлила какое-то время. Наконец поставила поднос на стол и снова села в кресло, приготовившись просидеть в нем остаток ночи.

Глава 3

– Перестань стучать! – заорал Оливер. – Я не могу идти быстрее!

Человек, стучавший в дверь, наверное, услышал его крик, потому что настойчивый стук прекратился.

– Неужели тебя никогда не учили терпению? – ворчал Оливер, дергая задвижку заскорузлыми пальцами. – Мать тебе не говорила, что неприлично ломиться в дверь к старику? – Распахнув дверь, он заорал: – Черт бы побрал тебя, бородатого… прошу прощения, комендант Томсон.

– Будь любезен, сообщи мисс Макфейл, что мы с констеблем Драммондом должны немедленно с ней поговорить по неотложному делу, – сказал Томсон.

Оливер прислонился к дверному косяку и поскреб в затылке:

– А в чем дело? Кто-то наконец принес факел в ваше скопище несчастий, которое вы называете тюрьмой?

Комендант от возмущения побагровел.

– Придется тебе напомнить, что я возглавляю одну из лучших тюрем – инспектор всегда так говорит. Что же касается мисс Макфейл, то не твое дело, о чем я буду с ней говорить. Похоже, после выхода из моей тюрьмы ты ничему не научился, кроме ремесла мясника. Но если все-таки научился, то мигом проведешь нас в комнату, где мы будем ждать мисс Макфейл.

Оливер язвительно усмехнулся:

– Бьюсь об заклад, ваш драгоценный инспектор изменит свое мнение, если недельку проведет у вас тюрьме. И я не привык пускать человека в дом, пока он не скажет, зачем пришел. Моя хозяйка – мисс Макфейл, и ей решать, будете ли вы сидеть у нее в доме или стоять у двери, дожидаясь, когда вас пригласят. – С этими словами Оливер захлопнул дверь. Затем, обернувшись, хохотнул. – Пусть немного померзнут. Мисс Женевьева, вы готовы?

– Почти, – ответила она, сбегая по лестнице. – Оливер, проводите их в гостиную. Скажете, чтобы подождали немного.

Снова открыв дверь, Оливер подвел констебля и Томсона к двери гостиной.

– Мисс Макфейл сказала, что встретится с вами обоими вот здесь, – проговорил он, взглянув на коменданта.

Томсон молча снял плащ и шляпу и протянул их Оливеру.

Тот усмехнулся и проворчал:

– С вашей стороны очень любезно, что вы мне это предлагаете, но я не слишком люблю черное. В черном становишься похожим на труп, если вы не возражаете, что я так говорю. К тому же вы все равно это отберете, когда будете уходить.

Комендант Томсон поморщился и прошел в гостиную, держа в руках шляпу и плащ. Констебль Драммонд снял шляпу и тоже вошел в комнату, всем своим видом показывая, что от Оливера ничего, кроме грубости, и не ждал.

И почти тотчас перед ним появилась Женевьева.

– Доброе утро, комендант Томсон, – сказала она. – Здравствуйте, констебль Драммонд. Садитесь, пожалуйста. Может, хотите чего-нибудь выпить?

– Спасибо не надо, – поспешно ответил констебль, так как понял, что комендант готов согласиться.

– Простите, что нарушаем ваш утренний распорядок, – пробормотал Томсон, усаживаясь в кресло. – Но к сожалению, произошло нечто ужасное. Лорд Редмонд сбежал.

Женевьева искренне удивилась:

– Кто?..

– Убийца, сидевший в одной камере с мальчиком, которого вы вчера забрали из тюрьмы, мисс Макфейл, – объяснил констебль Драммонд. – Это лорд Хейдон Кент, маркиз Редмонд. Насколько я знаю, перед уходом из тюрьмы вы о чем-то говорили с ним.

Констебль Драммонд, высокий и всегда хмурый мужчина лет сорока, был сегодня даже мрачнее обычного. Его не по моде длинные волосы нависали над воротником и прядями спускались по впалым щекам, от чего лицо казалось еще мрачнее. Женевьева увидела его впервые год назад, когда пришла в тюрьму вызволять Шарлотту, и сразу же невзлюбила. Именно он арестовал бедную девочку – тогда ей было десять лет – за страшное преступление: малышка пыталась украсть два яблока из сада, и именно констебль Драммонд непреклонно настаивал на обвинении; он утверждал, что человек, который не соблюдает закон, заслуживает самого сурового наказания независимо от того, взрослый он или ребенок. И констебль препятствовал тому, чтобы Женевьева взяла девочку под свою опеку.

– Может, я и говорила с ним, но только я не знала, как его зовут, – с невозмутимым видом ответила Женевьева. Она, конечно, удивилась, узнав, кто ее «гость», однако его титул не произвел на нее ни малейшего впечатления, так как сама она являлась дочерью виконта, а ее бывший жених был графом.

Но уже в следующую минуту Женевьева все же смутилась, вспомнив о том, что, сидя в кресле, заснула в одной лишь ночной рубашке – заснула перед полуголым маркизом.

Стараясь не выдать своих чувств, она проговорила:

– Но мне показалось, что он был очень болен. Как же он сумел убежать? И неужели его так трудно поймать?

– Меня уверяют, что он не мог далеко уйти, – проговорил комендант. – Да, верно, он действительно… в неважном состоянии.

Казалось, комендант пытался успокоить себя. Ведь из тюрьмы прямо перед казнью сбежал опасный преступник, убийца, и этот факт мог иметь для Томсона самые неприятные последствия. Возможно, он мог лишиться должности. Для Женевьевы это тоже было бы неприятностью; она давно уже наладила с Томсоном своего рода сотрудничество: если в стенах тюрьмы оставляли ребенка, ей исправно сообщали об этом, и она очень сомневалась, что новый комендант будет столь же «сговорчив», как нынешний.

– Я его найду, – заявил констебль. – Не беспокойтесь, к вечеру он снова будет в камере, а утром его непременно повесят.

Стараясь скрыть волнение, Женевьева изобразила улыбку:

– Ах, я очень рада это слышать, констебль. Представляете, как тревожится женщина, у которой шестеро детей, когда по городу расхаживает убийца. Пока вы его не изловите, я буду очень волноваться. Спасибо, что пришли предупредить меня, это очень любезно с вашей стороны. – Она встала, показывая, что разговор окончен.

– Вообще-то это не единственная цель нашего визита. – Комендант заерзал в кресле. – Видите ли, мы хотели поговорить с мальчиком.

– Вы имеете в виду Джека? Но зачем?

– Возможно, ваш новый… – Констебль Драммонд криво усмехнулся. – Возможно, ваш подопечный может подсказать, куда направился лорд Редмонд. – Слово «подопечный» констебль произнес с издевкой.

– Почему вы думаете, что он это знает?

Драммонд подался вперед и, сложив пальцы домиком, пристально посмотрел на Женевьеву.

– Ведь они должны были о чем-то разговаривать, мисс Макфейл. – Он говорил с ней так, будто втолковывал тупице самые простые вещи. – Видите ли, лорд Редмонд не из Инверари. Его арестовали вскоре после приезда. Он здесь почти никого не знает, поэтому не смог бы надежно спрятаться. Учитывая состояние… В общем, мы уверены, что он не мог далеко уйти. Нам известно, что он не вернулся в гостиницу, где жил до ареста. Не вернулся и в таверну, где напился в ночь убийства. Мы хотим спросить у парня, не упоминал ли лорд Редмонд каких-то знакомых, живущих в Инверари, или какое-нибудь место, куда он мог бы отправиться после побега.

– Я не так давно знаю Джека, но могу с уверенностью вам сказать, что он не из разговорчивых, – заявила Женевьева. Но если вы уверены, что он может помочь… Что ж, я не возражаю. Конечно, вы должны с ним поговорить. Оливер, будьте добры, найдите Джека и пригласите сюда! – прокричала она.

И тотчас же дверь приоткрылась, и в гостиную заглянул Оливер:

– Да, сейчас.

Минуту спустя он вернулся вместе с Джеком. Юноша, вошедший в комнату, совершенно не походил на того грязного бродяжку, которого вчера забрали из тюрьмы. Его дочиста отмыли мылом и щеткой, голову тщательно вымыли, а затем подстригли и причесали. Теперь он был в чистой курточке, белой рубашке и темных брюках. Ботинки же, хоть и немного поношенные, были начищены до блеска. То есть он выглядел как настоящий юный джентльмен, возможно, несколько неловкий.

Только враждебность в серых глазах и белевший шрам на щеке позволяли узнать в нем вчерашнего маленького арестанта.

– Джек, ты помнишь коменданта Томсона? – спросила Женевьева.

Мальчик пожал плечам и молча уставился на коменданта.

– А это констебль Драммонд, – продолжала Женевьева с невозмутимым видом, хотя ужасно тревожилась – ведь мальчик, не подумав, мог наговорить лишнего и вызвать подозрения у визитеров.

– Вообще-то мы с Джеком знакомы. – Констебль окинул его презрительным взглядом. – Не так ли, парень?

Мальчик коротко кивнул.

– Так вот, Джек, эти джентльмены хотели бы задать тебе несколько вопросов о лорде Редмонде, – сказала Женевьева. – Редмонд – это тот человек, с которым ты сидел в одной камере, – пояснила она. – Оказывается, лорд Редмонд сбежал из тюрьмы, представляешь?

Джек по-прежнему молчал.

– Скажи, парень, лорд Редмонд не говорил о своих планах побега? – с надеждой спросил комендант Томсон.

– Нет.

Констебль взглянул на мальчика с презрительной усмешкой; он был убежден, что Джек – вор и лжец, то есть человек, которому нельзя доверять.

– Он что-нибудь говорил о своих знакомых в Инверари? – допытывался комендант.

– Нет.

– Может, упоминал какое-нибудь место в Инверари – ну, таверну, например, или гостиницу, куда заходил поесть?

– Нет.

Констебль Драммонд хмурился, постукивая пальцами по ручке кресла.

– Он вообще не говорил о своих родственниках или друзьях?

Джек помотал головой.

– Тогда о чем же вы говорили? – в растерянности пробормотал Томсон.

Джек молча пожал плечами.

– Но вы должны были о чем-то разговаривать. – В голосе Драммонда появились угрожающие нотки. – Вы ведь столько часов провели вместе…

Джек посмотрел на констебля с нескрываемой ненавистью:

– Он был больной и все время лежал на кровати. И я не завожу знакомств с кровавыми убийцами, – добавил мальчик.

Наступила неловкая пауза. Наконец Томсон проговорил:

– Ладно, не будем об этом. – Комендант явно досадовал на то, что ему указали на серьезную ошибку: ведь он посадил мальчишку в одну камеру с кровожадным убийцей. – Я полагаю, на этом можно закончить. – Томсон с надеждой посмотрел на констебля: – У нас все, не так ли?

– Что касается парня, то пока все. – Констебль Драммонд смотрел на Джека с явным недоверием; было очевидно, что он ему не поверил. – Но теперь я хотел бы задать несколько вопросов мисс Макфейл.

– Спасибо, Джек. – Женевьева улыбнулась. – Ты можешь идти.

Однако Джек медлил, возможно, он хотел остаться и послушать, что скажет Женевьева. Судя по всему, он не был убежден в том, что ей можно доверять. «Вероятно, он за свою короткую жизнь узнал слишком много предательств и теперь никому не верит», – со вздохом подумала Женевьева.

– Давай, парень, иди. – Оливер положил руку ему на плечо. – Посмотрим, не угостит ли нас Юнис печеньем, которое только что вытащила из печки.

Джек выразительно взглянул на Женевьеву и направился к двери.

Констебль Драммонд в очередной раз усмехнулся:

– Мальчишка – вор и лжец. И таким будет всегда, сколько бы вы ни старались его исправить. Вы бы лучше вернули его обратно в тюрьму, мисс Макфейл. Пусть с ним разбирается железный кулак закона.

– Джек пробыл под моей крышей всего несколько часов, а его уже допрашивает полиция, хотя он ничего противозаконного не сделал, – ровным голосом проговорила Женевьева. – Вряд ли можно ожидать, что при этом он не разозлится и не станет защищаться.

– Даже если так, держу пари, он знает гораздо больше, чем говорит, – заметил комендант Томсон, желая выглядеть проницательным. – Вы должны все время за ним следить, и если у вас что-то пропадет, то дайте мне знать. Обязательно дайте знать.

– Поверьте, я намерена очень внимательно следить за Джеком. Но я не собираюсь возвращать его в тюрьму. Скажите, что же вы хотите предпринять, чтобы поймать лорда Редмонда? – спросила Женевьева, меняя тему беседы.

– В настоящий момент наши люди заходят во все таверны, гостиницы и магазины и повсюду спрашивают, не видел ли его кто-нибудь, – ответил констебль Драммонд. – Кроме того, мы обыскиваем все сараи и фермы и расспрашиваем хозяев. Возможно, люди заметили что-то необычное, например, таинственную пропажу еды или одежды. Мы также проверяем экипажи, выезжающие из Инверари, особенно те, что едут в Эдинбург и Глазго. Опасные преступники часто бегут в большие города, чтобы затеряться среди тысяч жителей. Мы, конечно, сообщили обо всем властям Инвернеса. Если только он там появится, его сразу арестуют. Поместье маркиза находится к северу от этого города.

– Он совершил ужасное убийство, – пробормотал Томсон, расстегивая пуговицу на жилете. – Поистине ужасное…

Констебль пристально посмотрел на Женевьеву:

– Да, верно. Такие жестокие убийства случаются не так уж часто.

Она не хотела все это слушать. В конце концов она просто не могла поверить, что беспомощный человек, лежавший в ее спальне, был на такое способен. И все же, не удержавшись, Женевьева спросила:

– А что, собственно, произошло?

– Разбил камнем голову какому-то бедолаге, – проворчал комендант Томсон. – А перед этим избил его до полусмерти.

Женевьева почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Но возможно ли такое, неужели человек, которого она впустила в дом и старалась защитить, был злобным убийцей? Но он уверял ее, что никого не убивал, и Женевьева очень хотела ему верить, пусть даже суд и признал его виновным.

– Кого он убил?

– Жертву не смогли опознать. – Констебль сверлил Женевьеву взглядом. – Не смогли, потому что от лица ничего не осталось.

Она вспомнила его руки. Большие, сильные, изящной формы. Такие пальцы должны играть на фортепьяно или ласкать возлюбленную. Она тщательно помыла эти руки и столь же тщательно вытерла, избавив от последних следов тюремной скверны. Тогда она думала только о том, что эти сильные руки спасли Джека от ужасных побоев.

И эти же руки до смерти забили другого человека?

– Кто-нибудь видел, как он это сделал? – Во рту у нее вдруг стало сухо, и ей трудно было говорить.

– Свидетелей самого убийства нет, – признал констебль Драммонд. – Но несколько человек видели, как лорд Редмонд выбежал из доков, где нашли тело. Руки и одежда у него были в крови, так что он, несомненно, замешан в жестоком убийстве. При расследовании именно эти обстоятельства и послужили доказательством вины.

Женевьева делала вид, что рассматривает пятнышко на платье. Немного помедлив, она спросила:

– И как лорд Редмонд это объяснил?

– Сказал, что на него напали несколько человек и одного из них он, к несчастью, убил. Он заявил, что не знает, кто они, и не знает причин нападения. Предположим, что его просто хотели ограбить. Но суд не принял эти объяснения.

Женевьева судорожно сглотнула.

– Но почему? – спросила она.

– Никто не мог подтвердить, что на него напали несколько человек. Да и как он один мог бы одолеть четверых? К тому же во время предполагаемого ограбления у него ничего не отняли. И если он просто защищался, то почему не обратился к властям, как сделал бы любой невиновный? Но он не обратился к полиции, а убежал. И наконец, он не смог обеспечить суду какого-нибудь свидетеля, который бы дал ему хорошую характеристику.

– Наверняка у него есть родственники, которые бы за него вступились. Или хотя бы близкий друг…

Констебль покачал головой:

– Никого. Только адвокат, который приехал из Инвернеса. Обвинение же со своей стороны предъявило свидетельства многих знакомых лорда Редмонда. И все эти люди утверждают, что маркиз ужасно вспыльчив ввиду непомерного пристрастия к спиртному. Некоторые свидетели показали, что в вечер убийства он был мертвецки пьян и чуть не подрался с хозяином таверны, но его оттуда вышвырнули.

– Позор, – подытожил комендант Томсон, сложив на животе пухлые руки. – Обладать титулом и богатством и не иметь над собой контроля. – Он сокрушенно покачал головой, словно и впрямь очень сожалел о случившемся.

– Да, действительно… – пробормотала Женевьева, невольно поежившись. Но если человек, лежащий на кровати в ее спальне, так опасен, как полагают эти люди, то она должна немедленно им все рассказать. И пусть его арестуют и отправят обратно в тюрьму. С другой же стороны… Если она сейчас признается, что помогла ему, им придется арестовать и ее. И что тогда будет с детьми? Оливер, Юнис и Дорин были бы рады остаться с ними, но соглашение с комендантом Томсоном не позволяет опеку над ними никому, кроме нее. А ей не удастся убедить суд, что опека должна перейти к трем бывшим преступникам.

– Поскольку от мальчика никакой пользы, а у мисс Макфейл ничего не пропало, мы должны поторопиться, – сказал комендант Томсон, приподнявшись. Нерешительно посмотрев на констебля Драммонда, он спросил: – Должны ведь?

– Пока нет. – Констебль покачал головой и снова взглянул на Женевьеву: – С вашего позволения, мисс Макфейл, я хотел бы произвести обыск.

Женевьева похолодела.

– Точнее, я желаю проверить ваш каретный сарай, – пояснил констебль. – Конечно, я понимаю, что мы вряд ли найдем там беглеца, но, как я уже упоминал, мы обыскиваем все такие строения в надежде отыскать место, где лорд Редмонд провел минувшую ночь.

Женевьева с трудом удержалась от вздоха облегчения.

– Да, конечно, – кивнула она. – Оливер вас проводит.

– В этом нет необходимости, – сказал констебль, вставая. – Я уверен, что мы и сами найдем дорогу.

– А я все равно вас провожу. – В дверях неожиданно возник Оливер. – Не хочу, чтобы вы истоптали мне огород. Может, растения и спят зимой, но они все равно не любят, когда их топчут. Я сейчас, только куртку накину.

– И этого вам тоже никогда не перевоспитать, – заметил Драммонд, поглаживая пальцем прядь темных волос, свисавшую вдоль щеки. – Надеюсь, мисс Макфейл, вы были достаточно благоразумны и спрятали все свои ценности, раз уж живете под одной крышей с преступниками. Будет жаль, если они вас ограбят после всего, что вы для них так великодушно сделали.

– Единственные ценности в моем доме – это дети, констебль Драммонд, – ответила Женевьева. – Все остальное можно возместить. И никто в этом доме, в том числе Оливер, не собирается что-то здесь красть. Кстати, и в других домах также.

– Будем надеяться. – Драммонд надел шляпу. – Что ж, всего хорошего.

Коротко кивнув Женевьеве, констебль вышел из комнаты и направился к выходу. В гостиную ворвался холодный ветер – это Драммонд открыл входную дверь.

– Всего хорошего, мисс Макфейл, – сказал комендант Томсон. Схватив плащ и шляпу, он поспешил следом за констеблем.

– Эй, не уходите без меня! – Оливер нахлобучил на голову старую фетровую шляпу и зашаркал по холлу со всей быстротой, на которую были способны его больные ноги.

Женевьева закрыла за ними дверь и, привалившись к стене, сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Минуту спустя она подобрала юбки и стала медленно подниматься вверх по лестнице.

* * *

Он давно уже проснулся, но открывать глаза не хотелось. Пульсирующая боль, мучившая его всю ночь, постепенно отступила, и теперь он нежился под одеялом, наслаждаясь чистотой, теплом и покоем. Рядом тикали часы, а в отдалении разговаривали какие-то люди, но он не мог разобрать, о чем они говорят. Да это было и не важно. Чудесный запах свежеиспеченного хлеба, витавший над ним, смешивался с ароматами тушеного мяса, это тоже успокаивало. И все же временами ему казалось: стоит только открыть глаза – и он снова окажется в зловонной и грязной камере, где придется ждать казни.

Внезапно открылась дверь, тотчас же послышался шорох юбки – он нисколько не сомневался в том, что это был именно шорох юбки. Но Хейдон по-прежнему лежал неподвижно с закрытыми глазами, хотя с приходом прелестной мисс Макфейл – конечно же, это была она – все чудесным образом изменилось: теперь он уже не чувствовал прежнего умиротворения, напротив, испытывал странное волнение. И ему вдруг ужасно захотелось ощутить на лбу ее прохладную нежную руку, хотелось, чтобы она наклонилась над ним и поправила одеяло. А еще лучше – пусть снова поводит влажной тряпкой по его плечам и груди, сейчас это было бы гораздо приятнее, чем ночью.

Но она к нему не прикоснулась. Даже не подошла. Стоя, судя по всему, где-то в середине комнаты. Стояла и молчала.

Собравшись с духом, Хейдон открыл глаза. И тотчас понял: между ними все изменилось.

– Доброе утро, лорд Редмонд.

Голос был холодный и неприветливый. Но больше всего тревожило выражение лица – исчезло сострадание, которое он видел в ее глазах, когда лежал на полу камеры. Он не помнил, как она смотрела на него минувшей ночью, но был убежден, что в ее глазах не было этой напряженности и враждебности. Но как же так? Она заботливо ухаживала за ним ночью, а теперь смотрит враждебно, презрительно и настороженно…

– Что случилось? – прохрипел он.

– Я хочу задать вам вопрос, лорд Редмонд. Но дайте слово, что ответите честно, не думая о последствиях. Мне кажется, это самое меньшее, что вы можете для меня сделать, учитывая риск, на который я шла, помогая вам. Даете слово?

Его охватило отчаяние. На какое-то время, под предательской завесой дремоты, он убаюкал себя мыслью, что находится почти в безопасности. Но это оказалось не так. Он был слишком слаб, чтобы передвигаться, и если эта прелестная женщина захочет, то его передадут властям и повесят еще до захода солнца. Следовательно, его жизнь висела на волоске. Но лгать не было смысла. Он понял, что мисс Макфейл уже знает о его преступлении.

Сделав над собой усилие, Хейдон кивнул:

– Да, даю слово.

Мисс Макфейл молчала. Казалось, она не знала, стоит ли задавать свой вопрос.

– Вы убили человека? – наконец выпалила она.

– Да.

Она не выбежала с воплем из комнаты, но было ясно, что его ответ ее ошеломил, и Хейдон пожалел о том, что сказал правду. «Впрочем, если бы я солгал, ничего бы не изменилось», – тотчас же напомнил он себе.

– Почему? – спросила она.

– Он старался вонзить нож мне в грудь, и у меня не было выбора. Поверьте, я не убийца – я защищался. Именно поэтому я считаю, что никого не убивал и ни в чем не виноват.

Она смотрела на него недоверчиво:

– Но почему он хотел вас убить?

– Если бы я это знал, если бы знал, что это за люди, кем был он и трое его сообщников, суд вынес бы более благоприятный для меня вердикт. К сожалению, люди, которые на меня напали, не потрудились представиться. – Он поморщился, пытаясь сесть.

Она не сделала попытки ему помочь.

– Констебль Драммонд – отвратительный и злобный человек, – продолжал Хейдон. – Похоже, что недостаток радостей в личной жизни вызывает у него желание уничтожить каждого, кто попадается ему на пути. Вашему городу чрезвычайно повезло, что он не судья, а то упрятал бы всех за решетку.

Женевьева смотрела на него с искренним удивлением. Нечасто ей приходилось слышать, чтобы кто-то, кроме ее домочадцев, так высказывался о констебле. Но если констебль Драммонд – злобный негодяй, то это вовсе еще не значит, что лежащий перед ней человек невиновен. К тому же она еще не знает, как лорд Редмонд объясняет случившееся.

– Может, вы расскажете, что произошло той ночью? – проговорила Женевьева, скрестив на груди руки.

Хейдон вздохнул. Он множество раз все это повторял, но никто ему не верил – даже тот адвокат из Инвернеса, за которым он послал, – даже он начал расспрашивать, что же на самом деле произошло в ту проклятую ночь.

Мисс Макфейл смотрела на него все так же с явным недоверием; причем она не доверяла ему настолько, что даже не решилась подойти ближе. После того как она всю ночь самоотверженно за ним ухаживала и шептала ласковые слова, пытаясь успокоить, было особенно больно сознавать, что она боится даже подойти к нему. Хейдон напомнил себе, что совсем не знает эту женщину, но все равно его больно ранило такое отношение.

Он тяжело вздохнул и на секунду закрыл глаза. Так вот, значит, как он закончит свою никчемную жизнь? Как подлый убийца, одно присутствие которого пугает женщин и детей. При этой мысли ему стало еще хуже, и он даже пожалел, что тот человек с ножом не заколол его. Более того, сейчас он был почти рад, что Эммалина умерла. Его красивая чувствительная дочка не вынесла бы еще и этой муки.

– Что же вы молчите, лорд Редмонд?

«Нет выхода, – подумал он. – Придется рассказать, какие события привели меня в тюрьму и почему меня ждала смертная казнь».

– В тот день я только приехал в Инверари, – начал он свой рассказ. – Приехал, чтобы осмотреть окрестности города, в основном к северу от него. Видите ли, я искал место для одного коммерческого предприятия. Устав после долгой дороги, я решил выпить в местной таверне. Когда же вышел оттуда, на меня напали четверо, причем они знали мое имя, хотя я видел их впервые. Сначала мне показалось, что они хотели меня ограбить, но потом понял, что скорее всего они собирались меня просто убить. Защищаясь, я заколол одного из них, а остальные разбежались, а потом меня арестовали, обвинили в убийстве и осудили, хотя у меня не было никаких причин убивать совершенно незнакомого человека.

– Вы были пьяны? – Женевьева поморщилась.

Ее самодовольная уверенность в своей правоте крайне разозлила его. Какое право она имеет судить? Эта чопорная старая дева в сером платье безмятежно живет в своем целомудренном и скучном комфорте, так что же она знает о жизни и ее мучениях, о том, как жестокость жизни разъедает душу мужчины, пока он не поймет, что больше не в силах это выносить, если не подкрепит себя выпивкой?

– Очень пьян, – выпалил он. – Но я и раньше не раз напивался, мисс Макфейл, и, насколько мне известно, воздерживался от убийств.

– Констебль Драммонд сказал, что вы повздорили с хозяином таверны и вас вышвырнули на улицу.

– Это правда.

– И еще он сказал… – Она умолкла, не решаясь продолжать.

Хейдон взглянул на нее вопросительно:

– Да, слушаю.

– Он сказал, что человек, которого вы убили, был избит до неузнаваемости. – К горлу поступила тошнота, и Женевьева, запинаясь, пробормотала: – Они сказали, что вы проломили ему череп.

Лицо Хейдона исказилось от ярости и словно окаменело; сейчас он стал поистине страшен. В этот момент Женевьева вполне могла поверить, что такой человек способен на убийство.

Едва сдерживаясь, Хейдон сквозь зубы процедил:

– Гнусная ложь.

Она смотрела на него, до боли стиснув руки, и ей отчаянно хотелось ему верить. В конце концов, он ведь спас Джека от жестокой порки, за что был нещадно избит. И еще: ее новый подопечный, который на всех смотрел с подозрением, любил лорда Редмонда и доверял ему – доверял настолько, что помог обрести свободу, хотя мальчик при этом сам очень рисковал. Но сейчас, когда этого человека захлестнула ярость, Женевьева не могла его не бояться. Более того, инстинкт предупреждал: если его спровоцировать, если по-настоящему разозлить, он станет чрезвычайно опасен, даже раненый и больной.

– Мисс Макфейл, я заколол того человека его собственным ножом. Ножом, которым он хотел проткнуть меня. Во время драки я несколько раз ударил его в лицо. Я также избил остальных троих. Убив их приятеля, я выдернул нож и направил на них. Они убежали, но я подозревал, что это еще не все, я слышал приближавшиеся голоса и не хотел, чтобы меня схватили. Именно поэтому я бросил нож и постарался как можно быстрее покинуть это место.

– Но если вы только защищались, то зачем убежали? Почему не обратились в полицию?

– Потому что я по опыту знаю: полиция всегда ищет самый простой ответ. В Инверари я почти никого не знал. К тому же был пьян и убил человека. Нападавшие же скрылись, и я не смог бы описать, как они выглядели, – было слишком темно. И естественно, не было свидетелей нападения. Думаю, вы согласитесь, ситуация была для меня крайне неблагоприятной. В тот момент мне больше всего хотелось найти себе комнату, повалиться на кровать и крепко уснуть. Наверное, в состоянии опьянения я вообразил, что у меня будет достаточно времени, чтобы утром пойти к властям и объяснить, что произошло. Судя по тому, как все для меня обернулось, едва ли вы станете отрицать, что я имел все основания для беспокойства, – закончил он с язвительной усмешкой.

Воцарилось тягостное молчание.

– Конечно, вы не обязаны мне верить, – сказал он наконец.

– Я вас совсем не знаю, и я…

– Это не важно, – перебил он. – Не сомневаюсь: если бы вы меня знали, то думали бы обо мне еще хуже.

Не в силах вынести его взгляда, она отвернулась к окну.

Хейдон же со вздохом закрыл глаза. Немного помолчав, пробормотал:

– Простите меня, пожалуйста. Я не хотел подвергать вас риску. Я думал, что проведу ночь-другую в вашем каретном сарае, а потом уйду. Вы бы и не узнали, что я здесь был.

– Но тогда вас нашел бы констебль Драммонд, – сказала Женевьева. – Они сейчас обыскивают все амбары и каретные сараи.

– О Господи… – Прижав ладони к сломанным ребрам, он другой рукой откинул одеяло. – Если они решат обыскивать дома и найдут меня здесь, вам предъявят обвинение. Подозреваю, вам нелегко будет объяснить, как я оказался в вашей постели.

Стиснув зубы от боли, Хейдон поднялся на ноги абсолютно голый. Женевьева вытаращила на него глаза. Она привыкла считать, что знакома с мужской анатомией, поскольку ее с детства воспитывали в любви к искусству. Но, помимо знакомства с произведениями живописи и скульптуры, ее опыт ограничивался общением с ангелоподобными мальчиками, ее подопечными. Хотя минувшей ночью, когда она ухаживала за лордом Редмондом, у нее была прекрасная возможность расширить свои познания, она старательно не смотрела туда. Но теперь, когда ей была представлена пугающая мощь его мужских достоинств, она не могла отвести от него глаз.

Хейдон же был так взволнован, что не обращал на нее внимания.

– Вы не знаете, где моя одежда? – пробормотал он.

Вспомнив о приличиях, Женевьева ахнула и отвернулась, тщетно пытаясь выбросить из памяти то, что увидела. А Хейдон смотрел на нее с удивлением; он не понимал, что с ней происходит. Наконец сообразив, что стоит перед женщиной совершенно голый, он в смущении пробормотал:

– Ох, простите, я не подумал… – Сдернув с кровати плед, он обмотал его вокруг бедер. – Поверьте, я не хотел… пугать.

Его смущение было совершенно искренним, это производило впечатление. Казалось, маркиз больше беспокоился из-за того, что напугал ее своей наготой, чем из-за убийства, которое совершил. Женевьева была удивлена и тронута его смущением. Что ж, по крайней мере лорд Редмонд хоть в чем-то настоящий джентльмен.

– Мисс Макфейл, я уже в приличном виде. Можете повернуться, если хотите.

По правде говоря, ей хотелось бы немного помедлить, чтобы окончательно прийти в себя, – она чувствовала, как горят у нее щеки. Но нельзя же стоять, уткнувшись в стену, после того как ей предложили повернуться… Он ведь может подумать, что она смешная педантка, а она вовсе не такая.

Женевьева постаралась придать лицу выражение невозмутимости и повернулась.

Он стоял, тяжело привалившись к столбику кровати и прижимая к животу плед.

Лившиеся в окно лучи солнца играли на его великолепной мускулатуре, подчеркивая каждую впадинку, каждую выпуклость. Казалось, все его тело, пусть даже покрытое синяками и ссадинами, излучало первобытную силу и красоту. Сейчас он напоминал средневекового воина – свирепого и необузданного. В это мгновение Женевьева вдруг поняла, что ей хочется протянуть к нему руки и положить их на его могучие плечи, хочется провести ладонью по его плечам и почувствовать, как в груди пульсирует горячая кровь воина.

Ужаснувшись своим мыслям, она отвела взгляд.

– Одежда… – пробормотал Хейдон; было видно, что он с трудом держится на ногах. – Мне нужна моя одежда.

– Оливер ее сжег, – прошептала Женевьева. – Мы не могли рисковать, поэтому решили ее уничтожить.

– Тогда мне нужна любая другая.

Пытаясь устоять на ногах, он уткнулся лбом в кроватный столбик; лицо его исказилось от боли. Женевьева чувствовала, что не может смотреть, как он мучается. Всю ночь она ухаживала за ним, и сейчас… Он слишком слаб и серьезно болен, возможно, он не выдержит такого напряжения.

Нет-нет, ни в коем случае нельзя выпускать его из дома в таком состоянии, тем более что он, судя по всему, намерен это сделать только из-за нее.

– Пожалуйста, ложитесь, лорд Редмонд. Вам нельзя выходить.

Хейдон посмотрел на нее с недоверием:

– Чтобы вы вызвали констебля Драммонда и он вытащил меня отсюда?

– Нет. Потому что вы едва держитесь на ногах. Если вы потеряете сознание, я не смогу вас поднять.

– Но я не могу здесь оставаться.

– Вы правы, не можете. Но и уйти вы не сможете в таком состоянии. Следовательно, вам придется лечь на кровать. Другого выхода просто не существует.

Он с сомнением покачал головой:

– Но если сюда придет полиция…

– Нет оснований полагать, что полиция вернется. Констебль Драммонд приходил поговорить с Джеком, но ничего от него не узнал, кроме того, что Джек всех ненавидит и не желает помогать властям. В нашем каретном сарае они, разумеется, ничего не нашли, а в городе еще много мест, которые им надо обыскать. То есть они сейчас слишком заняты и не станут приходить сюда во второй раз.

Хейдон осторожно сделал несколько глубоких вдохов. Голова, казалось, раскалывалась от боли, к горлу то и дело подступала тошнота, каждый вдох мучительно давил на сломанные ребра. Было совершенно ясно: если даже он сумеет как-то выбраться за дверь этого дома, то все равно не сможет передвигаться. Не говоря уже о том, что ему некуда было идти.

А мысль о том, что можно просто повалиться на кровать и закрыть глаза, казалась необыкновенно соблазнительной.

– Ложитесь, пожалуйста, лорд Редмонд. – Женевьева подошла к кровати и поправила одеяло. Затем, обернувшись, сказала: – Здесь вы будете в безопасности, я вам обещаю.

– В безопасности? И вы не пойдете за констеблем, когда я засну?

– Даю слово, что не сделаю этого.

Однако он медлил.

– Почему вы хотите мне помочь?

Она не могла винить его за то, что он ей не доверял. Все дети первое время не доверяли ей. Все, кроме Джейми, конечно, – он попал к ней еще младенцем. Женевьева прекрасно знала: доверие надо заслужить, оно не появляется только потому, что его требуют.

– Лорд Редмонд, вы помогли Джеку, а Джек теперь член моей семьи. Поэтому можете считать, что я вам просто возвращаю долг.

Не убежденный ее ответом, он все еще медлил.

– Да, я заступился за мальчика, но на моем месте так поступил бы каждый.

– Ошибаетесь. – Она покачала головой. – Для большинства Джек просто вор и негодяй, заслуживающий всех назначенных ему тридцати шести ударов плеткой и всех страданий, ожидавших его в тюрьме. Многие желали бы, чтобы он вообще исчез. Во всем Инверари едва ли найдется человек, который вступился бы за него. – Она взглянула на его ссадины и синяки и добавила: – А вы за него заступились. И потому я теперь помогаю вам.

– Но вы подвергаете себя опасности, – напомнил Хейдон.

Она кивнула.

Внезапно на щеках ее заиграл нежный румянец, а на губах появилась едва заметная улыбка. В эти мгновения она казалась такой очаровательной, что Хейдон просто не в силах был противиться.

– Хорошо, я останусь. Но только до тех пор, пока не восстановлю силы.

Она снова кивнула:

– Да, конечно.

Он осторожно шагнул к ней, неловко придерживая на бедрах плед. Женевьева поддержала его под руку, думая только о том, что надо помочь ему лечь. Рука под ее ладонью оказалась такой горячей, что Женевьева снова покраснела и выпустила его руку в тот же момент, как он лег.

– Вам надо отдохнуть, – сказала она, накрывая его одеялом. – Я скажу Юнис, чтобы приготовила для вас завтрак.

– Я не голоден.

– Все равно вы должны поесть.

Он поморщился.

– Может быть, попозже.

Хейдон закрыл глаза и стиснул зубы; было очевидно, что ему очень плохо. Женевьева подошла к окну и задернула шторы; если в комнате будет темно, ему будет легче заснуть. А она сейчас пойдет к Юнис и распорядится, чтобы для него приготовили бульон и поджаренный хлеб. Возможно, он не хочет есть, но поесть ему придется, иначе еще больше ослабеет…

– Мисс Макфейл, не бойтесь меня. Я никогда не причиню вам вреда.

Она обернулась и взглянула на него с изумлением.

– Ни вам, ни вашим детям. – Он пристально смотрел на нее. – Даю слово, мисс Макфейл. – Не дожидаясь ответа, он снова закрыл глаза.

Какое-то время Женевьева стояла у окна, глядя, как Хейдон погружается в сон.

Потом вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице. Она не жалела о том, что заставила лорда Редмонда остаться, однако прекрасно понимала, что присутствие в ее доме этого человека представляет огромную опасность.

Глава 4

– Клянусь, нет хуже работы, чем вспарывать брюхо тухлой рыбы, – пожаловался Оливер.

– Если бы ты меньше ворчал, а больше работал, давно бы уже все сделал! – заявила Юнис. Она сгребла ножом рыбьи головы с остекленевшими глазами и сбросила их в ведро с водой.

– Любой мужчина заворчит, если его заставят делать женскую работу, – не сдавался Оливер; он с отвращением смотрел на злополучную пикшу, лежавшую на разделочном столе. – Сама-то найдешь, что сказать, если я пошлю тебя за дровами или заставлю разводить огонь в камине.

– Ты за три дня не принес и полена. Наверное, сразу понял, что эту работу может выполнять Джек, – заметила Дорин, чистившая морковь. – Ты всех к делу пристроил. Джейми и Саймон уже дерутся за право разводить огонь. А вчера ты убедил девочек, что если они начнут начищать столовое серебро, то вызовут джинна, про которого прочитала Аннабелл в сказке. Ну, что скажешь? – Дорин с усмешкой посмотрела на Оливера.

Тот с невиннейшим видом пожал плечами:

– Я просто хотел, чтобы малышки повеселились, вот и все.

– Нет, ты хотел нагрузить их своей работой, – возразила Юнис. – Я не возражаю, когда ты приучаешь детей заниматься делом, но сегодня тебе нечем заняться, а я по уши в рыбьих головах и бараньих кишках. Не вижу причин, почему бы тебе не помочь нам с Дорин приготовить три блюда к столу. И еще отнести еду его светлости. О Боже, я еще не видела человека, который бы столько ел! – воскликнула она, бросая мерцающие рыбьи головы в огромную кастрюлю, стоявшую на очаге. – Пробыл здесь всего три дня, а уже прикончил два горшка бульона, несколько дюжин пресных лепешек, три сковороды картошки с луком и целую палку вареного ливера.

Дорин энергично закивала:

– Да-да, он очень много ест. Но голод – хороший знак. Если ест, значит, поправляется.

– Если он столько съедает, когда болен, то сколько же будет есть, когда поправится? – проворчала Юнис. Она бросила в суп несколько веточек петрушки и накрыла кастрюлю крышкой. Потом заглянула в другую кастрюлю, где тушились бараньи легкие, сердце и кишки. После чего отошла к столу и принялась раскатывать овсяные лепешки, которые собиралась печь на противне. – С такими едоками, как его светлость и Джек, – продолжала Юнис, – к концу недели в кладовке ничего не останется. И если мисс Женевьева хочет…

– Но ты же знаешь, они едят так только потому, что совсем недавно из тюрьмы, – перебил Оливер. – Мы все прекрасно знаем, что это за место. Там голод разъедает кишки… Помню, как мисс Женевьева первый раз привела меня сюда, посадила за этот самый стол и поставила передо мной тарелку твоей чудесной стряпни. Я подумал тогда, что уже умер и попал на небеса. – Оливер принялся вспарывать брюхо следующей рыбине.

– Да, так и есть, – пробормотала Юнис, раскатывая скалкой тесто. – Мало кто может устоять перед моим рагу из кролика. Лорд Дунбар всегда говорил, что из-за моей стряпни все его знакомые в Инверари только о том и мечтают, чтобы он пригласил их к себе на обед.

– Не сомневаюсь, – проговорила Дорин. – Жаль только, что он не заплатил тебе достойно за годы тяжкого труда.

– Что ж, он за это поплатился, – ответила Юнис, раскатывая очередной пласт теста. – Мисс Женевьева сказала, что лорд Дунбар уволил следующую кухарку из-за того, что после ее стряпни все его знатные гости заболели. Бедная леди Баркли даже не успела выскочить за дверь, ее вырвало прямо на новые блестящие ботинки лорда Дунбара.

Тут все на кухне расхохотались.

– Простите, что я вас прерываю.

Оливер и женщины испуганно обернулись. В дверях стоял полуголый Хейдон с пледом на бедрах.

В какой-то момент он вдруг понял, что больше не в силах лежать в постели. Лихорадка прошла, раны заживали, и уютная спальня Женевьевы начала угнетать его почти так же, как тюремная камера. Конечно, потребовались некоторые усилия, чтобы подняться с постели, но потом, когда прошло головокружение, оказалось, что он не так уж и слаб.

Приободрившись, Хейдон подошел к шкафу и открыл его, надеясь найти какую-нибудь одежду, но обнаружил только несколько скромных платьев и стопку женского белья. Решив ограничиться пледом, он завязал его на бедрах, а то, что осталось, перекинул через плечо. «Пусть хоть так, – подумал он. – А потом найдется что-нибудь более подходящее».

Увидев, как смотрят на него женщины, Хейдон понял, что шокировал их своим видом.

– Прошу прощения, – пробормотал он. – К сожалению, я не нашел свою одежду.

– А мы ее сожгли, парень, – сообщил Оливер с жизнерадостной улыбкой. – Мисс Женевьева не хотела рисковать – ведь кто-нибудь мог найти у нас тюремную одежку.

Хейдон вспомнил, что мисс Макфейл действительно говорила нечто подобное. Но сейчас ему было не до этого, сейчас его гораздо больше интересовали дивные кухонные ароматы. Он с вожделением поглядывал на кастрюли, кипевшие на очаге. Прошло два часа после того, как Женевьева приносила ему бульон с хлебом, и он уже успел проголодаться.

– Вы тушите мясо?

– Бараньи потроха, – ответила Юнис. – Но они еще не готовы. Я их проверну в мясорубке и сделаю бараньи рубцы. К обеду будут готовы.

– А что в другой кастрюле? – Рубцы – это, конечно, хорошо, но Хейдону хотелось чего-нибудь более существенного.

– Держись от той кастрюли подальше, парень, – со смехом проговорил Оливер. – А не то целая дюжина блестящих глазок подмигнет тебе.

Хейдон с удивлением посмотрел на Оливера:

– Что за глазки?..

– Он про рыбьи головы, – пояснила Юнис, с неодобрением взглянув на Оливера. – Получится чудесный рыбный суп. Я решила, что будет неплохо для разнообразия.

– Да, это очень разумно, – кивнул Хейдон. – Скажите, а у вас, случайно, нет ромштекса или хотя бы цыпленка? – При этих словах его рот наполнился слюной.

– К сожалению, нет. Сегодня среда.

– Среда? – переспросил Хейдон, весьма озадаченный таким ответом.

– По средам у нас не бывает мяса. Кроме потрохов, конечно, – объяснила Юнис.

– Понятно, – кивнул Хейдон, хотя ничего не понял.

– Вечером будут пикша и рубцы с ботвой и горохом, – продолжала Юнис. – А завтра вечером – рыбный суп. В субботу я постараюсь найти дешевое мясо и потушу его с пастернаком, капустой и картошкой. В воскресенье из того, что останется, сделаю тушенку с клецками, а в понедельник превращу эту тушенку в отличный суп. Ко вторнику опять куплю кусок мяса, может, найду обрезки с шеи ягнят или говяжьи хвосты, мясник продает их очень дешево. Как бы то ни было, этим мне придется накормить десять человек, вернее, одиннадцать, если считать вас. Вот почему к вечеру среды не остается мяса – днем мы доедаем то, что я наготовила во вторник.

Хейдон был совершенно незнаком со своим кухонным хозяйством, он привык, что три раза в день ему подают мясные и рыбные блюда, а остальное его не интересовало. Что же касается закупки дешевых обрезков мяса и всего прочего, то он об этом впервые услышал.

Юнис заметила, что Хейдон погрустнел, и пожалела его.

– Но это не значит, что вам придется голодать, милорд. Через несколько минут будут готовы овсяные лепешки, и еще у меня есть масло и острый сыр. Так что вы можете пока подкрепиться.

– Садись-ка на стул, парень, – предложил Оливер; он только что закончил потрошить последнюю рыбину. – У тебя такой вид, как будто ты вот-вот упадешь.

Подобрав плед, Хейдон сел. Он решил, что лепешки с сыром действительно помогут дождаться пикши и рубцов.

– Где мисс Макфейл?

– Повела детей смотреть картины, – ответил Дорин. – Она любит раз в неделю водить их в картинную галерею.

– Мисс Женевьева считает, что им полезно смотреть на искусство, – проворчал Оливер, промывавший выпотрошенных рыб в лохани. – Она болтает всякие глупости, например, утверждает, что это поможет им увидеть мир вокруг себя.

– Не знаю, зачем для этого смотреть на картины, – заметила Юнис. Натерев противень куском сала, она выложила лепешки на блестящую поверхность. – Все, что для этого надо, – просто открыть глаза. А они и рады уйти из дома, хотя лучше бы помогали мне стирать белье.

– Юнис, ты так говоришь только потому, что когда-то жила в доме, где было полно картин, – возразила Дорин. – А вот я не знала, что бывают такие красивые вещи, пока мисс Женевьева не сводила меня в эту галерею. Мисс Женевьева хочет, чтобы дети знали, что на свете есть много другого, помимо того, что они видят вокруг себя, – есть большие корабли, ангелы, сражения… и все прочее.

– Ангелы?! – Юнис рассмеялась. Твои ангелы летают полуголые, выставляют свои задницы, чтобы все их видели. По-моему, это стыд и, уж конечно, не зрелище для детей.

– А сколько детей у мисс Макфейл? – полюбопытствовал Хейдон.

– Вместе с Джеком шесть, – ответила Дорин. – Три девочки и три мальчика.

– Кто-нибудь из них собственный ее ребенок? – Хотя Женевьева была не замужем, Хейдону вдруг пришло в голову, что она, возможно, родила внебрачного ребенка.

Оливер весело рассмеялся, и из уголков его глаз разбежались морщинки.

– Знаешь, парень, если ты ее спросишь об этом, она скажет, что эти дети ее собственные. И она будет права. Но если спросишь, сколько из них она родила, то ответ будет такой: ни одного.

– Вообще-то ее можно считать матерью Джейми, – заметила Юнис, поставив перед Хейдоном тарелку с лепешками и куском сыра. – Она взяла его, когда он был грудным младенцем.

– Да, верно, – кивнула Дорин. – Если бы не она, малыш бы умер. И никому до этого не было бы дела.

Хейдон отрезал кусочек сыра и положил на лепешку.

– А кто же его родители? – спросил он.

– Джейми – незаконный сын ее покойного отца, виконта Бринли, и их горничной, – объяснил Оливер. – И никому не было дела до внебрачного сына горничной.

– Но отец Женевьевы наверняка бы о нем позаботился, – возразил Хейдон.

– Он умер до того, как родился ребенок, – ответила Юнис. – Если бы был жив, то, может, и обеспечил бы бедную Кору и крошку Джеймса.

– Или вышвырнул бы ее и сказал, что это не его дело, – проворчала Дорин. – Мужчины всегда говорят красивые слова, когда стараются залезть девушке под юбку, но сразу заводят другую песню, когда обнаруживают, что кое-что там оставили.

– Кора была очень хорошенькая, – отозвалась Юнис. – Рыжие волосы, как огонь, а глаза смеются… Я тогда служила у лорда Дунбара и иногда встречала ее на рынке. Неудивительно, что виконт затащил ее к себе в постель.

– Вот был сюрприз для мачехи мисс Женевьевы, когда после смерти мужа она узнала, что горничная носит его ребенка, – сказала Дорин. – Она выгнала Кору из дома и даже не подумала о том, чтобы хоть чем-нибудь помочь бедняжке.

– Такой был скандал!.. – Юнис выложила на противень новые лепешки. – В Инверари тогда только об этом и говорили. Конечно, ни в один уважаемый дом бедную девушку не взяли. И она уехала. Многие думали, что у нее где-то есть родственники, но если и так, то ей там не разрешили остаться, потому что через несколько недель она вернулась, уже круглая, как арбуз, и совсем без денег. А потом она стащила лепешку и несколько яблок, и ее приговорили к двум месяцам тюрьмы.

Хейдон так удивился, что даже перестал жевать.

– Посадили в тюрьму беременную женщину из-за того, что она стащила насколько яблок?

– Что, парень, удивляешься? Такое у нас здесь правосудие. – Оливер сокрушенно покачал головой.

– А что было потом?

– Так вот, Кора знала, что у мисс Женевьевы доброе сердце, и написала ей записку, – продолжала Юнис. – И когда мисс Женевьева пришла, Кора молила о прощении и просила, чтобы та взяла к себе ребенка, когда он родится.

– Но как же мисс Макфейл могла взять ребенка, если она зависела от матери? – спросил Хейдон.

– Конечно, не могла. Она так и сказала бедной Коре. Тогда мисс Женевьеве только-только исполнилось восемнадцать, и она была помолвлена с графом Линтоном. Ее отец устроил эту помолвку перед самой смертью. И поскольку он считал, что ее будущее обеспечено, то не оставил ей никаких денег. Завещал только этот дом, картины и… прочее, наверное, надеялся, что это перейдет к его внукам. А все остальное досталось мачехе мисс Макфейл.

– Мисс Женевьева сказала Коре, что поможет ей найти работу, когда она выйдет из тюрьмы, – сказал Оливер. – Мисс Женевьева надеялась, что Кора все-таки сумеет позаботиться о малыше.

– Не забывайте, в то время мисс Женевьева была очень молода и почти ничего не знала о жизни, – пояснила Дорин, стараясь защитить хозяйку. – И конечно же, она не знала, как трудно заботиться о ребенке. Наверное, думала, что он весь день будет спать, а Кора в это время будет выполнять какую-нибудь работу.

– Но когда мисс Женевьева в следующий раз пришла в тюрьму, она узнала, что бедная Кора умерла в камере при родах. – Оливер тяжело вздохнул. – А надзиратель сказал, что ребенок родился очень маленький, что он вряд ли доживет до утра, а значит, им не придется отправлять его в сиротский приют, где он все равно умер бы. Мисс Женевьева потребовала, чтобы ей показали ребенка. Когда его принесли, она взяла малютку Джейми на руки и сказала: «Это мой брат, и я отнесу его домой». Вот так-то. – Оливер расплылся в улыбке и принялся резать морковь.

– А что об этом думал ее жених? – поинтересовался Хейдон.

– Сначала он подумал, что у нее женское нездоровье и она от этого повредилась умом. – Дорин презрительно фыркнула. – И он привез доктора из самого Эдинбурга, чтобы тот ее осмотрел и вылечил. Через неделю доктор предъявил ему огромный счет и сказал, что у мисс Женевьевы ничего плохого нет, сказал, что она просто устала, как бывает со всеми недавно родившими мамашами.

Юнис засмеялась.

– Он даже настаивал, чтобы граф нанял няньку, потому что ему показалось, что она не знает, как ухаживать за ребенком.

Хейдон почувствовал, что улыбается. С того самого момента, как Женевьева, словно ангел, появилась в его камере, он знал: она сильная женщина. Но даже если так, для неопытной девушки нежного воспитания и без существенных доходов взять незаконнорожденного ребенка против воли мачехи и жениха – поступок величайшего мужества и сострадания.

– И граф нанял?

– Нет. – Оливер помрачнел. – Разорвал помолвку и оставил ее, уехал. Сказал всем, что она свихнулась и что он не хочет иметь дело с умалишенной.

– А потом и виконтесса уехала, – добавила Дорин. – Оно бы и хорошо, но она забрала все деньги покойного виконта и уволила последних слуг, оставив мисс Женевьеве только этот дом и множество долгов.

– Ей очень тяжело пришлось в первый год. – Юнис поставила перед Хейдоном новую тарелку с лепешками. – Она осталась одна, совсем никто ей не помогал, некому было показать, как обращаться с ребенком. А люди, раньше считавшиеся ее друзьями, перестали заходить и приглашать ее к себе, потому что боялись, что окажутся причастными к скандалу. Пока я не появилась здесь, бедная мисс Женевьева едва справлялась со всякими делами.

– Как же вы здесь оказались? – спросил Хейдон.

– А это, к сожалению, еще один скандал. – Пухлые щеки Юнис, и без того розовые от печного жара, еще гуще покраснели. – Мисс Женевьева услыхала, что меня собираются выпустить из тюрьмы. Я сидела там за то, что украла брошку у бывшего хозяина, лорда Дунбара.

– Они так мало ей платили, что она не могла откладывать деньги на старость, – вмешалась Дорин. Она явно давала понять, что у Юнис имелась веская причина украсть брошь. – Они думали, что она, как рабыня, всю жизнь будет работать на них с утра до ночи. Но когда от нее не стало пользы, ее выбросили на улицу, как старую тряпку, и даже спасибо не сказали.

– Мисс Женевьева спеленала Джейми, пошла в тюрьму и спросила, нельзя ли со мной поговорить, – продолжила Юнис, с благодарностью посмотрев на Дорин. – Она была очень любезная и вежливая, не такая, как все богачи, которых я знала. Мы немного поговорили, и она спросила, что я собираюсь делать после выхода из тюрьмы. Я сказала, что не знаю, что никто не возьмет меня на работу – раз я украла брошку у прежнего хозяина, значит, не заслуживаю доверия. А мисс Женевьева спросила, не хочу ли я жить с ней и Джейми. Она уверяла, что очень на меня надеется, потому что ей нужна моя помощь. Конечно, она предупредила, что не сможет мне много платить, но меня это не слишком заботило, ведь главное – иметь крышу над головой. И вот я живу здесь и каждый день благодарю Бога, что послал мне мисс Женевьеву, потому что если бы не она, то даже не знаю, что бы сейчас со мной было. – Юнис вытащила из кармана фартука огромный платок, утерла глаза и громко высморкалась.

– А потом появились остальные… – подхватила Дорин. – Мисс Женевьева заботилась о тех детях, которым некуда было идти после тюрьмы. Первая появилась Грейс, за ней – Аннабелл, а потом Саймон и Шарлотта. Меня она взяла к себе после того, как я просидела в тюрьме за то, что стащила несколько монет в таверне, где работала за нищенскую плату. – Дорин презрительно фыркнула, будто совершенно не понимала, как можно сажать человека в тюрьму из-за такого пустяка. – Она сказала, что нуждается в моей помощи, потому что я знаю, как делать уборку и как обслуживать множество людей.

Хейдон взглянул на Оливера:

– А вы?

– Что ж, парень, могу с гордостью сказать, что я здесь единственный настоящий вор, достойный наследник своего отца.

– Наследник отца? – переспросил Хейдон.

– Совершенно верно, – с улыбкой кивнул Оливер. – Потому что мой отец был вором. Причем во всем графстве Аргайлл. Он начал обучать меня, когда мне было еще лет семь. Я умел, как настоящий джентльмен, спросить: «Который час, сэр?» – и тут же стащить часы или бумажник. – Оливер весело рассмеялся. – У меня оказался необыкновенный талант к этому делу, и отец часто поручал мне залезать в дома и в кареты. Во всем Инверари нет такого замка, который я не мог бы открыть. Конечно, сейчас совсем другие времена. – Он вздохнул и поскреб седую бороду. – Нынешние воры просто наставляют пистолет или нож, и люди от страха сами им все отдают. Но в этом нет благородства, понимаете?

– И мисс Макфейл вас тоже забрала из тюрьмы? – удивился Хейдон.

Оливер снова улыбнулся:

– Она для меня как добрый ангел. В этой мерзкой тюрьме холод пробирал до костей, и я так кашлял, что думал, вот-вот умру. А она вошла в камеру и спросила: «Вы любите детей?»

Хейдон с величайшим интересом слушал их рассказы и мысленно удивлялся: «Где же мисс Макфейл на все это брала силы? Почему спасала этих людей? И как она ухитрялась их содержать?» Было ясно, что средства у нее весьма ограниченные, иначе Юнис так не экономила бы при закупках провизии. И конечно же, Женевьева платила этим троим очень немного. Но ведь нужно было еще содержать дом и покупать одежду для десятерых. А его, Хейдона, присутствие еще больше увеличило расходы… При этой мысли ему стало ужасно неловко. Он пользовался добротой людей, находившихся в очень сложном положении. Следовало поскорее убираться отсюда и не подвергать их опасности.

– Ну что, парень, подкрепился? – спросил Оливер. – Теперь тебе, наверное, надо вернуться в постель. Если мисс Женевьева вдруг увидит, что ты слоняешься по дому почти голый, что она на это скажет?

– А когда она и дети вернутся?

– Обычно после галереи она ведет их в чайную, чтобы они учились хорошим манерам, чтобы учились вести себя на людях. – Дорин поставила на очаг горшок с нарезанной морковью. – Скорее всего они придут часа через два, не раньше.

Хейдон провел ладонью по темной щетине на подбородке.

– Похоже, мне надо побриться и во что-то одеться. – Он вопросительно посмотрел на Оливера: – У вас не найдется что-нибудь подходящее?

– Да, конечно, сэр. Если только вы согласитесь надеть рубашку, рукава которой будут вам по локоть. А мои брюки едва прикроют ваши колени. – Оливер весело рассмеялся. – По-моему, нам придется потрудиться и придумать что-нибудь получше, иначе вас арестуют за непристойный вид.

– Может, подойдет одежда покойного виконта? – предложила Дорин. – На чердаке два полных сундука, и в них очень хорошие вещи. Мисс Женевьева хранит их на всякий случай – возможно, мальчики со временем станут их носить, если мода не очень изменится.

– Что ж, может, и подойдет. – Оливер окинул Хейдона критическим взглядом. – Как я понимаю, парень, виконт был одного с тобой роста. Он, конечно, был гораздо толще, но если ушить кое-где… К счастью, и Юнис, и Дорин умеют обращаться с иголкой, а я могу начистить сапоги так, что будут сверкать как новенькие.

– По-моему, после хорошей ванны вам покажется, что мир не так уж и плох, – заметила Юнис. – Олли, почему бы тебе не устроить для него ванну? А мы с Дорин пока пороемся в вещах виконта. Если поторопимся, то к приходу мисс Женевьевы его светлость будет чистый и красивый.

– Отлично! – Оливер был в восторге – ведь его освободили от работы на кухне. – Что ж, парень, попытаемся придать тебе сносный вид. Может, станешь похожим на того джентльмена, которым был до этой злосчастной истории с убийством.

Скрипнула входная дверь, и в дом ворвалась шумная стайка детей.

– Я первый! Я победил! – ликовал Джейми.

– Потому что ты меня оттолкнул! – закричал Саймон. – Ты сжульничал!

Грейс наморщила носик, потом расплылась в улыбке:

– Кажется, пахнет имбирным бисквитом.

– Это не имбирь, а гвоздика, – нахмурившись, возразила Аннабелл. – Опять Юнис готовит рубцы.

– А может, она делает и бисквиты, и рубцы? – с надеждой в голосе проговорила Шарлотта и, прихрамывая, направилась к кухне.

– Если и так, она не даст тебе сейчас бисквит, – с уверенностью заявил Джейми. – Скажет, что скоро обед.

– А ты скажи, что видела на картинах голых леди, – подсказала Аннабелл. – Она сразу даст бисквит, чтобы ты об этом забыла.

– Если хотите поговорить с Юнис о том, что сегодня видели, то пожалуйста, – сказала Женевьева, входя в холл. – Но вы только что пили чай с булочками, так что до обеда потерпите.

– Я выпила только одну чашку, а Саймон две, – заныла Грейс. – Это несправедливо.

– Прекрасно. В следующий раз выпьешь две чашки, и получится, что все честно, – сказала Женевьева, пытаясь восстановить справедливость.

– Можно, в следующий раз я сяду рядом с Джеком? – спросил Джейми, улыбаясь новому другу.

– Об этом надо спросить у него самого.

Джейми с обожанием посмотрел на Джека:

– Можно?

Джек молча пожал плечами и отвернулся.

Женевьева внимательно посмотрела на него. Весь день он был холоден и держался в стороне от остальных; когда же она собирала всех вместе, становился позади всех, словно старался держаться от нее подальше. А если дети его о чем-нибудь спрашивали, то отвечал неохотно, сквозь зубы. Очевидно, его смущало их дружелюбие, поэтому он старался выдерживать дистанцию. Женевьева поняла, что он все еще думал о побеге, и очень расстроилась. Однако его поведение казалось вполне естественным – он был старше остальных детей и, наверное, считал себя вполне взрослым и самостоятельным человеком. Что ж, ей оставалось лишь надеяться, что мальчик образумится и откажется от своих планов.

– Раздевайтесь побыстрее, – обратилась к детям Женевьева. – Вешайте свою одежду в шкаф, а потом мы пойдем в гостиную и продолжим читать «Приключения Гулливера». – Она развязала ленты своей шляпки и сняла плащ. – Саймон, будь добр, повесь.

Малыш, похожий на эльфа, подскочил к ней, схватил тяжелый плащ и почти утонул под ним. Женевьева же, ко всеобщему восторгу, нахлобучила свою шляпку ему на голову.

– Глядите, я Женевьева! – завопил Саймон и несколько раз повернулся, чтобы всем было видно.

– Только не порви, – с деланной строгостью сказала Женевьева. – Ну как, все готовы? Тогда идемте. – Она открыла дверь в гостиную и замерла у порога.

Навстречу ей поднялся из кресла высокий элегантный джентльмен.

– Добрый вечер, мисс Макфейл. – Хейдон учтиво поклонился. – Надеюсь, вы с детьми приятно провели время?

Женевьева же смотрела на него во все глаза. Разумеется, она прекрасно понимала, кто перед ней, но все же не узнавала. Теперь лорд Редмонд совершенно не походил на полудикого красавца воина со всклокоченными волосами и покрытыми щетиной щеками. Он побрился, и сразу стало очевидно, что лицо его достойно кисти художника эпохи Возрождения. Густые черные волосы, тщательно вымытые и причесанные, волнами ложились на воротник, а плечи его облегал… Только сейчас Женевьева поняла, что на нем черный фрак, серый жилет, белая рубашка, брюки и шейный платок, повязанный умелой рукой. Это были вещи ее отца, но их прекрасно ушили и подогнали к фигуре маркиза, так что он сейчас выглядел модно одетым утонченным джентльменом, который приготовился принимать гостей или, может быть, ехать в клуб.

Возможно, в свое поместье. При этой последней мысли Женевьева вдруг почувствовала, что вот-вот лишится чего-то очень для нее важного, и из груди ее невольно вырвался вздох.

– Женевьева водила нас смотреть на картины с голыми людьми, – сообщил Джейми, усаживаясь в кресло у камина. Джейми, как и другие дети, постоянно заходил в спальню, где лежал выздоравливавший Хейдон, но сейчас он, казалось, не заметил произошедших в маркизе перемен. Или же не придавал им совершенно никакого значения?

– В самом деле? – Хейдон с веселой улыбкой посмотрел на Женевьеву. – Тебе, Джейми, действительно понравилось?

Малыш пожал плечами.

– Картины с овцами лучше.

– Самое лучшее – это когда мы пошли пить чай, – заявил Саймон. – Я выпил две чашки – с молоком и с медом. И доел сладкую булочку Шарлотты, когда она сказала, что больше не хочет.

Шарлотта в смущении взглянула на Хейдона:

– Просто я уже наелась.

– В следующий раз я возьму две чашки. Просто ради справедливости, – сказала Грейс.

– А я в следующий раз сяду рядом с Джеком, – заявил Джейми; малыш был в восторге от такой перспективы. – Правда, Джек?

Тот покосился на Женевьеву, но она промолчала.

– Голые были очень красивые, – объявила Аннабелл, усаживаясь на диван и расправляя свою широкую юбку.

– Не понимаю, как эти женщины лежали голые, пока их рисовали… – пробормотал Саймон, словно размышляя вслух. – Им же было холодно, верно?

– Они позировали летом, – объяснила Грейс. – Летом не холодно. Иногда даже жарко.

– Им было жарко от любви к художнику! – восторженно воскликнула Аннабелл, прижимая руку к сердцу. – И еще они понимали, что делают великое искусство.

Хейдон почувствовал, что губы его тронула невольная улыбка.

– Интересная точка зрения. А вы что об этом думаете, мисс Макфейл?

Женевьева вздрогнула и заморгала; она вдруг поняла, что все это время не сводила глаз с лорда Редмонда.

– Что?.. Я не…

– Вежливые люди не говорят «что», – перебил Джейми. – Они говорят «простите, я не расслышал».

Дети захихикали.

– Да, конечно. Именно так я и хотела сказать. – Женевьева почувствовала, что краснеет. Машинально поправив прическу, она спросила: – Так что же вы сказали, лорд Редмонд?

– Мисс Аннабелл высказала очень интересную точку зрения. Она предположила, что женщину может согревать любовь. – Хейдон сразу заметил, что Женевьеву ужасно смутило изменение его облика, и это его забавляло. – Вы с ней согласны? – Он снова улыбнулся.

– Даже не знаю… – Она старалась держаться непринужденно. – Пожалуй, согласна.

– Женевьева, вы когда-нибудь любили? – неожиданно спросила Шарлотта.

Не готовая к такому вопросу, Женевьева сумела лишь улыбнуться в ответ.

– Конечно, да. – Хейдон пришел ей на выручку. – Она любит всех вас.

– По-моему, это что-то другое… – в задумчивости пробормотал Джейми. – Думаю, что любовь к нам – это не такая любовь, из-за которой женщина будет лежать голая перед мужчиной, как те леди на картинах.

– Полагаю, что на сегодня мы достаточно наговорились про голых леди, – заметила Женевьева.

– Если бы вы им не показывали эти непристойности, они бы и не болтали всякий вздор. – Вошедшая в комнату Юнис поставила на столик тарелку с печеньем. – Вот, цыплятки, поешьте и забудьте о том, что видели.

Дети тотчас же окружили стол и потянули руки к тарелке.

– Не сбейте с ног бедную Юнис, – сказала Дорин, входя в комнату; следом за ней шел Оливер.

– Святые угодники, вы ведете себя так, как будто умираете от голода, – проворчал Оливер. – Разве мисс Женевьева не водила вас в чайную?

– Это было давно, – сказал Джейми.

– К тому же я выпила только одну чашку, – сообщила Грейс.

– А я отдала свою вторую булочку Джейми, – подхватила Шарлотта.

– Булочки были очень маленькие… – пожаловался Саймон.

– Да и не такие уж они были сладкие, – заметила Аннабелл.

– Ну-ну, цыплятки, вечером получите жареную пикшу и чудесные рубцы с картошкой и горохом, так что забудете о сладком. – Юнис наклонилась и взяла со столика опустевшую тарелку. – Конечно, если его светлость не съест все еще до того, как Дорин понесет еду на стол. У него такой аппетит, что скоро нам придется…

– Простите, мисс Макфейл, что снова побеспокоили.

Все взгляды мигом обратились к двери, и все глаза наполнились ужасом – в дверях стояли констебль Драммонд, комендант Томсон и граф Чарлз Линтон, бывший жених Женевьевы.

– Входная дверь была открыта, мы стучали, но никто не слышал, – проговорил Томсон, несколько смущенный вольностью, которую себе позволил.

– Но я заверил коменданта и констебля, что ты не будешь возражать, если мы войдем, – добавил Чарлз.

Белокурый красавец, граф Линтон смотрел на Женевьеву свысока; было очевидно: он находил ее поведение предосудительным, ведь она по-дружески болтала со своими слугами. Сшитый по последней моде черный сюртук графа сидел на нем безупречно, сапоги были начищены до блеска, а распахнутый плащ, подбитый тончайшей шерстью, был украшен бархатными лацканами. Но Женевьева сразу же отметила, что он сильно поправился, пожалуй, даже растолстел, а его золотистые волосы изрядно поредели. Окинув всех критическим взглядом, граф покосился на констебля, тот же пристально смотрел на Хейдона.

«Вот и конец», – с тоской подумал Хейдон. Бежать в этой ситуации он никак не мог, хотя бы потому, что своим бегством навлек бы беду на Женевьеву и детей. Поэтому он просто поднялся на ноги. Отчаяние захлестнуло его огромной черной волной. Зачем только Бог дал ему эту краткую отсрочку? Зачем даровал мимолетное ощущение свободы? Неужели для того, чтобы продлить пытку?

«Это тебе наказание за тяжкие грехи», – напомнил себе Хейдон. Да, он действительно великий грешник, и самый тяжкий из своих грехов он совершил, когда бросил свою дочь Эммалину. После такого поступка он не имеет права на снисхождение.

Хейдон посмотрел на Женевьеву и вдруг понял, что напрасно терял время… ведь он так много хотел ей сказать, но теперь уже никогда не скажет. Он хотел бы ее поблагодарить, но не за нежную заботу и кров, а за нечто большее. За то, что она ему доказала: в мире есть не только негодяи, но и хорошие люди. Это открытие стало для него величайшим облегчением, и он был рад, что успел узнать об этом на пороге неминуемой смерти. Еще он хотел бы поблагодарить ее за то, что она спасла Джека, вытащив его из тюрьмы. И конечно же, хотелось поблагодарить за доверие – она все-таки поверила ему, Хейдону, хотя он едва ли заслуживал доверия.

Но сейчас, чтобы не подвергать мисс Макфейл опасности, он должен действовать решительно. И должен подчиниться неизбежному. Вот сейчас он скажет констеблю Драммонду, что силой вломился в ее дом, что угрожал всех убить, если его не спрячут. Он снова посмотрел на Женевьеву, посмотрел так, словно прощался с ней. Затем перевел взгляд на тюремщиков и сделал шаг в их сторону.

– Прошу прощения, сэр… – Граф взглянул на него с вежливой улыбкой. – Сэр, мы… были представлены друг другу?

– Нет-нет, – вмешалась Женевьева. – Вы не знакомы.

Сердце ее неистово колотилось, и от волнения перехватывало дыхание. До этого момента она была скована страхом и даже не представляла, как выйти из положения. Но слова Чарлза вывели ее из оцепенения, и Женевьева подумала: «Если граф никогда не встречался с лордом Редмондом, то этим, возможно, можно воспользоваться». Бросив быстрый взгляд на коменданта Томсона и констебля Драммонда, она поняла: эти двое не могут быть уверены, что элегантный джентльмен, стоявший сейчас перед ними, – тот самый убийца, которого они ищут. Столь внезапная перемена в облике Хейдона любого могла бы ввести в заблуждение, и, следовательно, оставалась надежда…

Женевьева окинула взглядом комнату. Все поглядывали на нее вопросительно; Хейдон же смотрел даже с некоторым удивлением. Но что же придумать? Что сказать? Представить Хейдона как кузена? Дядю? Друга? Нет-нет, не подходит. Имелась одна роль, обеспечивающая ему надежную защиту.

Собравшись с духом, Женевьева проговорила:

– Джентльмены, я хочу представить вам мистера Максвелла Блейка, моего мужа.

Все уставились на нее в изумлении – даже дети и взрослые домочадцы.

– Ты замужем?! – в ярости завопил Чарлз. – Ты вышла замуж?!

– Да, вышла, – с вызовом ответила Женевьева. Она подошла к Хейдону и посмотрела на него с ослепительной улыбкой, мысленно умоляя подыграть ей.

Хейдон заставил себя улыбнуться ей в ответ. Такого поворота событий он никак не ожидал, но почти сразу же понял, что теперь у него не оставалось выбора – он не мог подвести Женевьеву.

– Что ж, дорогая, представь меня своему знакомому, – сказал Хейдон, обнимая ее за плечи. – Похоже, мы с ним действительно ни разу не встречались.

Могучая рука, обнимавшая ее плечи, словно придавала ей сил и вселяла в нее уверенность. Едва лишь Хейдон прикоснулся к ней, Женевьева успокоилась. Разумеется, она понимала, что они вступают в опасную игру, но сейчас она уже не думала об опасности. «Главное – спасти его», – говорила себе Женевьева. Сделав глубокий вдох, она снова улыбнулась и сказала:

– Максвелл, познакомься, пожалуйста. Это лорд Линтон, мой старый друг. Я бы хотела, чтобы ты называл его Чарлзом. А вот мистер Томсон, уважаемый в городе человек и комендант нашей тюрьмы. Мистер Томсон всегда меня поддерживал, когда я пыталась помочь детям. Ну, а это констебль Драммонд. Только благодаря ему улицы Инверари стали безопасными.

– Рад познакомиться, джентльмены. – Хейдон пожал каждому руку. – Особенно с вами, Чарли, – добавил он с ухмылкой. – Моя жена очень много о вас рассказывала.

Граф побагровел и пробормотал:

– Но как это?.. Когда?..

– Вообще-то мы женаты уже несколько месяцев, – продолжала Женевьева, краснея. – Помнишь, Чарлз, я ездила в Глазго к адвокату? Я тогда занималась отцовским наследством. Там мы с Максвеллом и познакомились. В художественной галерее.

– У нас с женой общие взгляды на искусство. – Хейдон снова улыбнулся.

– Правда, Максвелл не так уж долго за мной ухаживал, – добавила Женевьева, пытаясь изобразить смущение. – Все получилось как-то… очень быстро.

– Да, слишком уж быстро. – Хейдон хохотнул. – Я попросил ее руки на следующий же день после знакомства. Но уверен, что вы меня поймете, джентльмены. Я был очарован ее красотой и твердо решил: она не ускользнет из моих объятий. – Он бросил выразительный взгляд на Чарлза, как бы давая понять, что знает о его прошлых отношениях с Женевьевой.

Граф молча хмурился, а Хейдон между тем продолжал:

– Сначала она мне отказала. – Он усмехнулся. – Но к счастью, я не из тех, кто отступает перед трудностями, особенно когда ожидаемая награда столь велика. – Хейдон легонько провел ладонью по щеке Женевьевы. – И как видите, я получил то, чего так страстно желал.

– Что ж, полагаю, следует вас поздравить, – пробормотал комендант Томсон.

– Спасибо, комендант, – кивнул Хейдон. – Ваши добрые пожелания для нас особенно ценны.

– Меня смущает, что вы не упомянули о своем браке, когда мы заходили сюда несколько дней назад. – Констебль Драммонд сверлил Женевьеву взглядом.

– Боюсь, причина во мне, – нисколько не смутившись, сказал Хейдон. – Видите ли, дела надолго задержали меня в Лондоне, поэтому мы с женой решили никому ничего не говорить, пока я не приеду в Инверари. К тому же мы очень беспокоились за детей. Возможно, они с тревогой ждали бы моего появления, если бы знали обо всем заранее. Поскольку я пробыл здесь всего несколько дней, жена не торопилась объявлять о нашем союзе. А в то утро, когда вы неожиданно пришли, – он взглянул сначала на констебля, потом на коменданта, – я был еще не одет и потому не мог спуститься, чтобы должным образом приветствовать вас. И вообще, мне кажется, моя жена еще не привыкла к своему новому положению. Не правда ли, дорогая? – Он взглянул на Женевьеву с лукавой улыбкой, и она еще сильнее покраснела. – Я уверен, джентльмены, что вы нас поймете и простите… Ведь нам после долгой разлуки хочется побыть наедине.

– Да-да, конечно… – закивал комендант Томсон. – Разумеется, мы все прекрасно понимаем, мистер Блейк.

Чарлз с неприязнью посмотрел на Хейдона и процедил:

– Да, все понятно.

Хейдон почти не сомневался: граф уже давно жалел о том, что когда-то отказался от Женевьевы. Так что же, теперь этот человек решил, что надо все-таки жениться на Женевьеве? Может, именно с этой целью он сюда пожаловал?

– А скоро будем ужинать? Ужасно есть хочется, – пожаловался Саймон.

– Святые угодники, я совсем забыла про рубцы! – закричала Юнис. – Время ужинать, а я еще не перемешала начинку. Извините, мисс Женевьева, и, конечно, вы… мистер Блейк… сэр. – Она неловко поклонилась и выскочила из комнаты.

– О Господи, я и не знала, что уже так поздно. – Дорин взглянула на часы над камином. – Идемте, цыплятки, поможете мне накрыть на стол. – Она пошла к двери, потом вдруг остановилась. – Конечно, если я вам не нужна, мистер и миссис Блейк. У вас ведь все в порядке?

Женевьева поспешно кивнула:

– Да-да, Дорин, все в порядке. Но ты права, уже поздно и пора накрывать на стол. – Она взглянула на незваных гостей, явно давая понять, что им пора уходить. – Мы с мистером Блейком скоро придем в столовую.

– Побыстрее, дети, – сказал Оливер. – Может, удастся отмыть ваши ручонки перед тем, как начнете хвататься за тарелки и вилки.

Но дети медлили.

– Пойдемте, мистер Блейк, я вам покажу, как я умею складывать салфетки. – Джейми схватил Хейдона за руку.

– А я вам покажу, как я отчистила чайник. Хотите посмотреть? – Шарлотта, прихрамывая, подошла к Хейдону и положила ладошку ему на рукав.

Он почувствовал, что рука девочки дрожит. Было очевидно: она боялась. Покосившись на гостей, Хейдон заметил, что констебль Драммонд смотрит на девочку с явной враждебностью – этот ужасный человек ненавидел даже детей.

– Посмотрю с огромным удовольствием, милая Шарлотта. – Хейдон привлек девочку к себе и осторожно положил руки ей на плечики.

– Оливер сказал, что если мы будем долго чистить серебро, то появится джинн, а он не появился, – сказала Аннабелл, прижимаясь к Женевьеве. – А вы верите в джиннов, мистер Блейк?

– Всем известно, что джиннов не бывает, – заявил Саймон. Он подтолкнул плечом Джейми, и оба приблизились к Женевьеве и Хейдону. – Да, не бывает. Наукой это доказано.

Хейдон понимал, что дети пытаются хоть как-то поддержать Женевьеву, которую все они обожали. Когда-то она спасала их и защищала, а теперь они стремились ее защитить. Ее и его, Хейдона. И даже Джек, стоявший у дальней стены, то и дело сжимал кулаки; казалось, он готов был наброситься на констебля в любой момент.

– Прошу прощения, джентльмены, но нам пора, – сказал Хейдон. – Или, может быть, вы хотели еще что-нибудь спросить у меня или у моей жены? В таком случае поторопитесь, пожалуйста.

Констебль Драммонд пристально посмотрел на Джека:

– Мы хотели бы задать мальчику еще несколько вопросов.

Джек насторожился.

– О чем же вы хотели его спросить? – поинтересовалась Женевьева; она старалась говорить как можно спокойнее.

– О сбежавшем заключенном.

– Ах да, жена мне об этом говорила. Но разве вы его еще не поймали? – Хейдон изобразил изумление.

– К сожалению, нет.

– Как жаль… – Женевьева вздохнула и добавила: – Но если вы сюда пришли, то, очевидно, имеете веские основания считать, что Джек каким-то образом прольет свет на это дело, не так ли? Неужели вы полагаете, что местопребывание преступника…

– Думаю, мы всеми силами поможем вам в этом расследовании, – перебил Хейдон. – Правда, Джек?

Мальчик пожал плечами.

– Я им уже все сказал. Я ничего не знаю.

– Ты абсолютно уверен? – Джек молча кивнул, и Хейдон, повернувшись к Драммонду, спросил: – У вас есть к нему какие-то новые вопросы, те, которые вы не задавали при вашей прежней встрече?

Констебль Драммонд в смущении молчал. Наконец пробормотал:

– Вообще-то нет…

– В таком случае, констебль… Поверьте, мы действительно хотим помочь расследованию, но вы должны понять: мы с женой твердые сторонники доверия в отношениях с детьми. Только доверяя своим детям, мы сможем воспитать их должным образом. Джек уже ответил на ваш вопрос, и я уверен, что ответил правдиво. А если вы намерены задать ему тот же вопрос, то, следовательно, вы хотите, чтобы он солгал. Хотите, чтобы член моей семьи солгал и тем самым оказал вам услугу? Именно для этого вы пришли в мой дом?

Констебль Драммонд насупился:

– Нет, конечно.

– Мы просто хотели спросить, не заметил ли кто-нибудь из вас чего-то необычного в последние дни, – пришел на выручку комендант Томсон. Он чувствовал, что они с Драммондом вот-вот превысят свои полномочия. А мистер Блейк был явно не из тех, кто прощает обиды.

Обращаясь к детям, Хейдон спросил:

– Вы видели что-нибудь необычное?

Дети отрицательно покачали головками.

– Тогда сожалею, джентльмены, но мы ничем не можем вам помочь, – сказал Хейдон. – Но обещаю: мы непременно сообщим вам, если кто-нибудь из нас заметит что-то необычное или подозрительное.

– Извините, что потревожили вас, мисс Макфейл… то есть миссис Блейк, – пробормотал Томсон.

– Ничего страшного, комендант Томсон. – Женевьева в притворном смущении посмотрела на Чарлза. Каждый раз, когда она забирала из тюрьмы ребенка, граф заявлялся к ней и говорил, что она совершает ужасную ошибку, что она превратила свою жизнь в кошмар. Сейчас он, очевидно, узнал про Джека и пришел, чтобы в очередной раз ее отчитать. – Чарлз, в чем цель твоего нынешнего визита?

Граф медлил с ответом. Наконец, откашлявшись, проговорил:

– Видишь ли, я хотел спросить, не нарисуешь ли ты еще один портрет моей дочери. Тот, что ты написала три года назад, уже не похож. Конечно, если муж разрешит тебе заниматься живописью, – добавил Чарлз, с вызовом посмотрев на Хейдона.

Женевьева тотчас же поняла: граф пытался установить, в состоянии ли муж ее содержать. Она постоянно испытывала финансовые затруднения и, пытаясь хоть как-то их решить, писала портреты детей – богатые знакомые, когда-то приглашавшие Женевьеву к себе в гости, охотно пользовались ее услугами. Таким образом она ухитрялась покрывать издержки на содержание дома, денег иногда хватало даже на то, чтобы рассчитаться с комендантом Томсоном, когда приходилось вызволять кого-нибудь из тюрьмы. Разумеется, ей все-таки пришлось смирить свою гордость и войти в роскошный особняк Чарлза не в качестве невесты, а как наемная работница.

Женевьева подозревала, что граф сделал ей этот заказ только потому, что хотел ее унизить. «Вот до какого положения ты опустилась из-за своего упрямства», – часто говорил он ей.

Но сейчас Женевьева решила отказаться от заработка, иначе граф бы подумал, что она вышла замуж за человека, который не в состоянии содержать ее и детей.

– Что касается живописи, то мы с Максвеллом еще не обсуждали…

– Ты можешь делать все, что захочешь, дорогая, – вмешался Хейдон. – Если тебе будет приятно рисовать дочку Чарли, то, пожалуйста, развлекайся.

Бледное лицо графа покрылось красными пятнами.

– Меня зовут не Чарли, а Чарлз, – пробурчал он.

Женевьева же кивнула и с улыбкой сказала:

– Хорошо, Чарлз. Я обожаю писать портреты, а твоя дочка – прелестная девочка. С радостью сделаю это для тебя. – Женевьева снова улыбнулась – ведь получилось, будто она делала графу одолжение.

– А теперь, джентльмены, извините, но дети уже за столом, а мы слишком долго заставляем их ждать, – сказал Хейдон. – Оливер, вы не проводите наших гостей до двери?

– Хорошо, мистер Блейк, – прогудел Оливер, пряча ухмылку.

– Приятно было познакомиться! – прокричал Хейдон вдогонку визитерам. – Надеюсь вскоре увидеться еще раз!

– Только не слишком вскоре, – пробурчал Оливер, захлопнув за троицей дверь. – А лучше вообще никогда.

– Вы видели?! – закричал Джейми, снова вбегая в гостиную. – Они поверили, что вы на нас женились!

– С гордостью могу сказать, что приложила к этому руку, – просияла Юнис. – Вам понравилось, как я сделала реверанс?

– И я тоже! – добавила Дорин. – А ведь делать реверанс – нелегкое дело для бедных старых коленей!

– Колени у вас хрустели так, что было слышно до самого Олбана, готов пари держать. – Оливер засмеялся. – А комендант… Я думал, он лопнет от злости!

– Этот констебль – самый отвратительный человек на свете, – заметила Аннабелл. – И у него такой вид… как будто он откусил лимон.

– Сначала я подумала, что он пришел за мной, – призналась Шарлотта. – Он ужасно злился, когда Женевьева в прошлом году забрала меня из тюрьмы!

Узнав, что Шарлотта боялась, Женевьева тотчас избавилась от собственного страха. Она присела перед девочкой и, заглянув ей в глаза, сказала:

– Не бойся, Шарлотта, никто не собирается уводить тебя отсюда. Ты должна верить, когда я так говорю. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, поняла?

Девочка кивнула:

– Да, поняла.

– Вот и хорошо, моя дорогая. А теперь иди со своими братьями и сестрами готовиться к обеду. Я приду через несколько минут.

Когда все, кроме Женевьевы, вышли из гостиной, Хейдон закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом пробормотал:

– Господи, почему вы сказали, что я ваш муж?

– Потому что не хотела, чтобы они увели вас и повесили. Представить вас как моего мужа – единственная возможность объяснить, почему вы находитесь под моей крышей.

– Но вы могли бы сказать, что я ваш дядя или… какой-нибудь дальний родственник.

Она покачала головой:

– Такое объяснение сразу вызвало бы множество вопросов: где вы остановились, когда только приехали, какое у вас здесь дело? К тому же любое заявление о том, что вы мой родственник, можно опровергнуть. А вот муж… Поверьте, лорд Редмонд, я здесь отверженная, и всем известна моя склонность к безрассудным поступкам. В Инверари охотно поверят, что я вышла замуж за человека, с которым только что познакомилась. Я создала семью из воров и бродяг, которых совсем не знала. А по капризу выйти замуж за незнакомца – это вполне в моем духе, как все здесь считают.

«Она права, – думал Хейдон. – Отказаться от привычной жизни только ради того, чтобы вырастить незаконнорожденного сына воровки, – на такое, по мнению общества, способна лишь очень неразумная женщина, едва ли не сумасшедшая. А этот самодовольный глупец павлин Чарлз…»

Хейдон невольно нахмурился. Что этот идиот о себе возомнил?! Какого дьявола он вламывается в дом и ведет себя здесь так, будто имеет на Женевьеву какие-то особые права? При мысли о том, что она по воле отца действительно была помолвлена с этим слизняком, Хейдону стало очень не по себе. Каким бы человеком ни был ее отец, в людях он совершенно не разбирался.

– Мне кажется, вам следовало бы поблагодарить меня, а не критиковать. Ведь я пошла на риск только ради вас, – заметила Женевьева.

– Но почему?.. Зачем вам это?..

– Я всю ночь за вами ухаживала, когда вы лежали в лихорадке. А потом делала все возможное, чтобы поставить вас на ноги. Неужели вы думаете, что после этого я могла бы спокойно смотреть, как вас уводят, чтобы затем повесить? Если вы действительно так думаете, то вы ничего обо мне не знаете, лорд Редмонд, – проговорила Женевьева в раздражении; при этом у нее был такой вид, будто она вот-вот его ударит.

Хейдон же смотрел на нее с восхищением. Мисс Макфейл была необыкновенно сильной и мужественной женщиной. И если уж она во что-то верила, если приняла решение, то не отступала ни на шаг и твердо стояла на своем. И еще: хотя перед ней был человек, осужденный за ужасные преступления, она его нисколько не боялась!

Ему захотелось прикоснуться к ней, обнять, прижаться губами к ее губам, хотелось крепко обнять ее, а затем положить ладони на ее упругие груди… В следующее мгновение он вдруг почувствовал, что его влечет к этой женщине, причем желание усиливалось и становилось совершенно нестерпимым.

«Господи, что со мной происходит?! – ужаснулся Хейдон. – Ведь в доме шестеро детей, а сам я на волосок от виселицы! О чем же я думаю в такой ситуации? Может, схожу с ума?»

– Я не хотел вас обидеть, Женевьева, – пробормотал он, взъерошив пятерней волосы. – Просто удивляюсь. Может, вы не поняли, какая сложилась ситуация? Вы сказали, что мы с вами муж и жена. Но если я теперь уеду, то все в Инверари будут знать, что вы солгали. Понимаете, что это означает? Непреклонный констебль Драммонд заявится в ваш дом, чтобы арестовать вас как укрывательницу беглого заключенного. И если даже вас не посадят в тюрьму, то детей-то непременно отберут.

При этих словах Хейдона Женевьева побледнела. Она тотчас же поняла, что он прав. Действительно, о чем она думала? Неужели рассчитывала на то, что он останется в ее доме навсегда?

Едва держась на ногах, она подошла к креслу. Усевшись, со вздохом закрыла глаза.

Хейдон в волнении прошелся по комнате. «Что же теперь делать? Что делать?» – спрашивал он себя. Он собирался как можно быстрее покинуть Инверари, а потом доказать свою невиновность и попытаться узнать, кто напал на него в ту ночь, когда все это началось. Конечно, ему пришлось бы через своего поверенного нанять детектива, а самому скрываться за пределами Шотландии, пока загадка не будет решена. Ясно, что банки заморозят его счета, но его нотариусы и бухгалтера найдут способ выделять для него фонды под прикрытием законных платежей. Когда же все уладится, он вернется к прежней жизни в качестве лорда Редмонда.

Но увы, на это могут уйти годы. Возможно, его расследование вообще ничего не даст. Но даже если он добьется успеха… О Боже, ведь из-за него эта красивая, умная, самоотверженная женщина угодит за решетку! Нет-нет, этого он не допустит!

Остановившись у камина, Хейдон пробормотал:

– Кажется, я угодил в ловушку.

Женевьева посмотрела на него с удивлением:

– Вы хотите сказать, что собираетесь остаться?

– Да, на какое-то время. Останусь, чтобы играть роль вашего мужа. Я проведу здесь столько времени, сколько потребуется, чтобы утвердить наши отношения перед жителями Инверари. А через месяц-другой, когда меня устанут разыскивать и все поверят, что мы благополучная семейная пара, меня неожиданно вызовут в Англию по коммерческим делам, и там я, к сожалению, погибну в результате несчастного случая. Вы какое-то время будете меня оплакивать, а потом приободритесь и продолжите свою жизнь на сей раз в роли всеми уважаемой молодой вдовушки.

Женевьева с минуту обдумывала его план.

– А что будет с вами?

Он не удивился тому, что она о нем беспокоилась. Эта добрая и отзывчивая женщина не могла не заботиться о тех, с кем сталкивала ее жизнь.

– Или я докажу свою невиновность, или до конца дней буду стараться хоть на шаг опережать преследователей, – ответил Хейдон. – В любом случае я сделаю так, чтобы ни вы, ни ваши дети не пострадали из-за меня. А значит, вы должны кое-что мне пообещать, Женевьева. – Он пристально посмотрел на нее. – Если меня разоблачат, пока я живу у вас, вы должны сказать все, что требуется, чтобы убедить их в своей невиновности. Скажете, что я вам постоянно угрожал, что бил вас, что вы очень боялись за свою жизнь и жизнь детей, поэтому и подчинились мне, сказав, что я ваш муж.

Женевьева покачала головой:

– Если я так скажу, никто не поверит в вашу невиновность.

– Если меня здесь разоблачат, это уже не будет иметь никакого значения, – сказал Хейдон. – Констебль Драммонд и комендант Томсон непременно добьются своего, и меня немедленно повесят – в этом можно не сомневаться.

– Я не хочу лгать, не хочу изображать вас чудовищем, – заявила Женевьева. – Если вас арестуют, я пойду в суд и объясню, что произошло. Я попрошу судью пересмотреть ваше дело и…

– Послушайте, Женевьева… – Хейдон подошел к креслу и опустился перед ней на колени. – Я знаю, что вы мужественная и честная женщина. Но мне невыносима мысль, что вы с детьми пострадаете из-за меня. Понятно? Даже смерть меня не так страшит, как мысль о том, что я могу погубить вас.

Он смотрел на нее все так же пристально, но теперь в его глазах были боль и безмерная грусть. Точно такие же глаза она иногда видела, когда смотрела в зеркало.

– Хорошо, обещаю, – ответила Женевьева, хотя прекрасно знала, что не сдержит слово. – Я сделаю так, как вы хотите. Вы мне верите?

Хейдон долго молчал, потом произнес:

– Придется поверить.

Поднявшись на ноги, он поспешно отошел в другой конец комнаты – ему вдруг пришло в голову, что он оказался слишком близко от Женевьевы. И еще возникло ощущение, что он раскрыл себя перед ней, обнажил часть своей души.

– Пойдемте в столовую, – предложила Женевьева.

– Если не возражаете, я бы сначала поднялся наверх. Хочется немного полежать. Кажется, я устал. – Но вместо того чтобы пойти к двери, он ухватился за каминную полку и стал смотреть на огонь.

– Может, принести вам чего-нибудь?

– Не надо. – Немного помолчав, он добавил: – Спасибо за беспокойство.

– Но потом вы придете в столовую?

– Да, возможно.

«Он отстраняется от меня», – догадалась Женевьева и, как ни странно, огорчилась. Какое-то мгновение она смотрела ему в душу, и ей казалось, что если бы в этот миг она до него дотронулась, то он не стал бы возражать – напротив, привлек бы ее к себе и крепко обнял, принося утешение. Ее опыт с мужчинами ограничивался ухаживаниями Чарлза, то есть несколькими бесстрастными поцелуями. Жених казался ей довольно красивым – тогда она была восемнадцатилетней девушкой, – но его вечное ворчание по любому поводу ужасно угнетало. К тому же он всегда был полноват, а вот лорд Редмонд… Она вспомнила, как он стоял перед ней, совершенно обнаженный, вспомнила, как любовалась его прекрасным мускулистым телом, когда ухаживала за ним. И ей вдруг представилось, как он обнимает ее, как прижимает к груди, а затем наклоняется и целует в губы…

Почувствовав, как вспыхнули ее щеки, Женевьева поднялась с кресла и направилась к двери. Ужасно смущенная своими странными мыслями и ощущениями, она сказала себе: «Не обращай внимания. Твои отношения с лордом Редмондом – печальное, но неизбежное обстоятельство, не более того».

Но когда она, остановившись в дверях, бросила на него последний взгляд, у нее появилось сильнейшее желание остаться с ним.

Глава 5

Следующие несколько дней Хейдон и Джек, как новые члены семейства, знакомились со своими обязанностями. И Хейдон заслужил похвалу за выполнение множества дел, которые прежде у него дома входили исключительно в обязанности его слуг. Джек же изобретал всяческие способы отлынивать от работы.

Когда Женевьеве в восемнадцатилетнем возрасте пришлось заботиться о себе и новорожденном, главной трудностью оказалось ведение домашнего хозяйства. В отцовском доме у них всегда были слуги – кухарка, горничная, дворецкий, камердинер, садовник, – которые обо всем заботились, а Женевьева спокойно занималась учебой и рисованием. Но отец умер, жених сбежал, она осталась без денег, и, следовательно, ей пришлось привыкать к новой жизни. Тогда она и поняла, насколько ограниченны ее познания.

Женевьева хорошо помнила, как мучилась первое время, оставшись одна с Джейми на руках. В кухне все время стоял дым, потому что она не умела правильно затопить плиту, а остатки еды, которые она оставляла на огне, постоянно подгорали, когда ей приходилось убегать на крик ребенка. По всему дому громоздились горы грязного белья, ковры и мебель покрывались толстым слоем пыли, а керосиновые лампы горели до тех пор, пока стекла не закоптятся дочерна. К тому же она не умела экономить, и ей постоянно приходилось выбрасывать продукты, что самым плачевным образом сказывалось на бюджете. В сутках не хватало часов, чтобы приласкать Джейми и переделать сотни дел, а если бы времени было больше, Женевьева все равно не смогла бы им воспользоваться, потому что очень уставала. Каждую ночь она падала на кровать в слезах и не знала, где взять силы, чтобы встретить следующий день.

Потом она поворачивалась к колыбели Джейми, смотрела на прекрасное личико спящего младенца, на крошечный кулачок возле пухлой щечки – и все тревоги исчезали, она снова обретала уверенность в себе и набиралась сил, чтобы встретить следующий день.

Когда Юнис, выйдя из тюрьмы, пришла к ней в дом, она с сочувствием поцокала языком, глядя на царивший вокруг беспорядок. Старуха немедленно подвязала фартук и отправилась на кухню – испекла хлеб и сделала простое, но сытное рагу. Поначалу она пыталась изгнать Женевьеву в гостиную, говорила, что у той одна задача – следить за «ягненочком», как она называла Джейми; Юнис уверяла свою новую хозяйку, что сама со всем справится. Искушение было велико, но Женевьева отказалась. Она была убеждена, что самостоятельность совершенно необходима, если она хочет счастливой жизни для себя и Джейми. Устроив место для братика на безопасном расстоянии от очага, она стала учиться у старой Юнис умению готовить, убирать и прочим домашним делам.

Когда же в доме появились и другие дети, она уже обрела некоторый опыт, и ей стало гораздо легче вести хозяйство. К тому же ей помогали воспитанники. Оливер, Дорин и Юнис предпочли бы, чтобы дети не путались под ногами, но Женевьева настояла на том, чтобы они помогали в домашних делах. Она была твердо убеждена: дети должны ценить труд и знать, что требуется, чтобы содержать дом в порядке и вести хозяйство. «Это умение им понадобится, когда они со временем покинут мой дом», – говорила Женевьева. – И даже если некоторым из них в жизни повезет и они смогут нанять собственных слуг, то все равно подобный опыт будет чрезвычайно полезным».

– Да-да, вот так, – говорил Оливер, наблюдая, как Грейс и Аннабелл выуживают из миски с уксусом ленточку фитиля. – Теперь хорошенько просушим, и лампы не будут коптить, когда мы в следующий раз их заправим. А пока возьмите воронки и налейте в лампы керосин. Только не разбрызгайте!

– Ужасно воняет, – сказала Аннабелл, выкладывая фитиль на пожелтевшую газету.

– А это еще хуже. – Саймон сунул нос в горшок, стоявший на плите, и поморщился.

– А что там? – спросила Грейс.

– Паста для выведения пятен на белье, – ответила Дорин, подливая в горшок уксуса. – И она бы не понадобилась, если бы ты, Саймон, делал дело, а не болтал с Шарлоттой, когда гладил скатерть.

Саймон чихнул.

– По-моему, этот запах разъедает мозги.

Джейми оторвался от своего занятия – он очищал от копоти утюг – и проворчал:

– О чем вы там?

– Занимайся своим делом, – ответила Дорин. – Так, а теперь мы все это хорошенько прокипятим, остудим и потом намажем мазью пятно на скатерти. Эй, что у вас там? – Она взглянула на Хейдона.

– Кажется, все в порядке, – пробурчал тот. – Ладно, Шарлотта, ты будешь держать чайник, а я прикрепляю к нему ручку, понятно?

Девочка кивнула:

– Да, конечно. Вот так?

– Да-да, отлично. – Хейдон осторожно приставил к разбитому чайнику осколок. – Готово. – Он вздохнул с облегчением. – Юнис, вы можете опять пользоваться этим чудесным чайником, потому что ремонт проделали мастера – мы с Шарлоттой. – Он поднял чайник, чтобы показать ей.

Ручка тут же отломилась, и чайник, упав на пол, вдребезги разбился. Хейдон в замешательстве уставился на осколки. Дети же весело рассмеялись.

– Ах, мне так жаль… – Шарлотта прикрыла рот ладошкой. – Мне так жаль, лорд Редмонд. По-моему, его еще рано было показывать.

– Ничего, парень, ты хорошо проделал работу, – проговорил Оливер с улыбкой. – В следующий раз у тебя все получится, можешь не сомневаться. Надо только дождаться, когда клей подсохнет, понимаешь?

– Когда подсохнет? – Хейдон посмотрел на Юнис с виноватой улыбкой. – Ох, простите…

– Ничего страшного, не расстраивайтесь. На ошибках учатся. – Юнис подала ему веник и совок. – Если бы мы плакали из-за каждой вещи, которую разбили в этом доме, то теперь плавали бы в море слез. Шарлотта, раз ты с этим закончила, может, займешься маслом?

– Да, конечно. – Улыбнувшись Хейдону, Шарлотта подошла к другой стороне стола и уселась перед миской.

В этот момент из подвала вылез Джек, прижимавший к груди кувшин с молоком и миску с яйцами. Поставив свою ношу на стол, он попытался улизнуть из кухни.

– Эй, Джек, погоди, – остановила его Юнис. – Отдай все Шарлотте и разбей в миску два яйца. А потом добавишь муки и молока, чтобы пудинг получился мягкий и вкусный.

Джек нахмурился. Сегодня утром Оливер поручил ему колоть дрова – единственную работу, которую он выполнял с удовольствием. Ему нравилось ощущать в руке тяжесть топора, нравилось напряжение мускулов, когда он взмахивал топором, а затем вгонял его в полено. Позавчера он даже помогал Оливеру чистить и смазывать карету – вот это была достойная мужчины работа, жаль только, что после этого Женевьева три раза отправляла его мыть руки. Но возиться на кухне и готовить еду – женское дело, и он не собирается разбивать эти проклятые яйца!

Джек сжал кулаки и с вызовом посмотрел на Юнис, но тут раздался ласковый голосок Шарлотты:

– Джек, пожалуйста, – сказала девочка. – Помоги мне взбить масло. Для меня это слишком тяжело, а у тебя такие сильные руки…

Джек с удивлением уставился на Шарлотту. До этого она почти не заговаривала с ним – причем он чувствовал, что не от пренебрежения, а из скромности и от неуверенности в себе. Он не знал, почему Шарлотта хромает, но подозревал, что она пострадала от рук какого-то негодяя, возможно, даже от собственного отца. Если бы он в то время оказался рядом, то убил бы мерзавца!

Заметив, как неловко Шарлотта сидела на стуле, вытянув больную ногу, и как пыталась взбить кусок масла, который ей дала Юнис, Джек смягчился. Только сейчас он обратил внимание на ее чудесные глаза – раньше он не замечал, какие они у Шарлотты большие и красивые. А она по-прежнему смотрела на него, смотрела с некоторым беспокойством, как будто боялась, что он огрызнется или просто взглянет на нее с презрением и повернется к ней спиной.

– Конечно, помогу, – пробурчал Джек. Он подошел к Шарлотте, взял у нее из рук миску и ложку и начал плющить неподатливое масло.

– Спасибо, – прошептала девочка.

Джек коротко кивнул, затем протянул девочке яйца.

– Вот, – сказал он. – Ты разбиваешь их в миску, а я за тебя буду взбивать. – Он покосился на Юнис, как бы давая понять, что делает это не для нее, а для Шарлотты.

Личико девочки озарилось улыбкой. Разбив в миску яйцо, она тихонько сказала:

– Я думаю, у нас получится замечательный пудинг.

– Всем добрый день! – с веселой улыбкой проговорила Женевьева, входя на кухню.

Она сразу же заметила Хейдона, но сейчас его присутствие ее не смущало, так как на кухне было слишком много людей. А вот оставаться с ним наедине Женевьева не решалась. К счастью, он уже выздоровел, и ей не надо было дежурить возле его кровати. Дорин, проявив великодушие, перебралась к Юнис, и Хейдон занял ее спальню. Сначала Женевьева опасалась, что лорд Редмонд огорчится из-за того, что его отправили в маленькую комнатку служанки, но оказалось, что новые апартаменты его вполне устроили – он сердечно поблагодарил Дорин и выразил надежду, что ненадолго ее вытеснил. Возможно, после сырой тюремной камеры его любая комната устраивала.

– О Господи, Джейми! У тебя такой вид, будто ты свалился в ящик с углем! – Женевьева с изумлением смотрела на черное лицо и руки брата.

– Я чищу утюг, – с гордостью заявил мальчик.

– Понятно. Вопрос в том, кто теперь отчистит тебя?

Джейми посмотрел на свои грязные руки и на рубашку и с веселой улыбкой ответил:

– Пустяки! Немножко мыла – и все отстирается.

– Уж скорее целый чайник мыла, – высказалась Дорин. – Не волнуйтесь, мисс Женевьева. Как только он закончит, я загоню его в ванну и прослежу, чтобы по дороге он ни к чему не прикасался.

– Отлично, Дорин. – Женевьева потрепала Джейми по той стороне головы, которая казалась не слишком грязной. После восьми лет жизни с детьми она знала: если где-то есть грязь, в которую можно вляпаться, ее мальчики непременно туда залезут. – Когда вы закончите свои дела, мы могли бы одеться и немного погулять. Пошел снег, и… – Тут раздался стук в дверь. – Оливер, вы не посмотрите, кто там? – С тех пор как у них поселился Хейдон, она вздрагивала при каждом стуке в парадную дверь. Даже регулярный приход молочника вызывал панику – а вдруг лорда Редмонда разоблачили и сейчас уведут в тюрьму?

– Так, девочки, хорошенько протрите лампы тряпкой и поставьте стекла на место. – Оливер демонстрировал свое обычное нежелание идти открывать дверь. – Когда они высохнут, мы вставим новые фитили, и вы удивитесь, как…

– Оливер, дверь… – напомнила Женевьева, и тут же снова раздался стук.

– Иду-иду. – Оливер бросил на Хейдона испытующий взгляд: – Не хочешь спрятаться, парень? Может, стоит на всякий случай?

Хейдон молча покачал головой. Если власти каким-то образом узнали, что Максвелл Блейк на самом деле их сбежавший узник, он не оставит Женевьеву объясняться с полицией, а постарается убедить полицейских в том, что заставил ее это сделать.

– Ладно, хорошо, – проворчал Оливер. – Если пришел кто-то, кому не надо тебя видеть, парень, я подниму страшный шум. – Он одернул куртку и пошел открывать.

– Так, цыплятки, продолжаем работать, – сказала Юнис, пытаясь успокоить детей.

Все молча закивали и продолжили свои дела.

– Это старикашка из банка, – минуту спустя доложил Оливер. – Ему якобы надо срочно поговорить с вами, мисс Женевьева, и вашим мужем мистером Блейком. Похоже, уже все в Инверари знают о вашей свадьбе. Не сомневаюсь, что он явился вас поздравить, – с язвительной усмешкой закончил Оливер.

Женевьева вопросительно посмотрела на Хейдона:

– Мне кажется, мистер Хамфри сочтет странным, если я буду говорить с ним без мужа. Но если вы не хотите…

– Я с удовольствием с ним познакомлюсь, – перебил Хейдон.

Женевьева неуверенно взяла «мужа» под руку, и они направились в гостиную. Она ощущала жар его тела и силу мускулов, и ей вдруг захотелось прижаться к нему покрепче, захотелось оказаться под защитой этого мужчины.

– Мистер Хамфри, рада вас видеть, – сказала Женевьева. – Позвольте представить вам моего мужа мистера Максвелла Блейка. Максвелл, это мистер Джеральд Хамфри, управляющий шотландским отделением Королевского банка.

Хейдон с удивлением смотрел на тщедушного человечка с тощими ножками и в слишком просторном для него сюртуке. Сразу над левым ухом мистера Хамфри проходил пробор, а его жидкие седые волосы были прилеплены к голове помадой. Чтобы встать с кресла, ему понадобилась палка. Когда же он поднимался, то так раскачивался, что казалось, вот-вот упадет на пол.

– Рад познакомиться. – Хейдон подошел к мистеру Хамфри с протянутой рукой, чтобы успеть подхватить древнего гнома, если тот не устоит на ногах.

Банкир ухватился за его руку довольно крепкими пальцами и проговорил:

– Я также, сэр. – Старые, но бдительные глазки-бусинки сверлили Хейдона. – Сэр, когда я услышал, что милейшая мисс Макфейл вышла замуж, я сказал себе: какой это, должно быть, прекрасный человек, если взвалил на себя такую ношу. Человек принципа. Благородный человек. И смею сказать, человек с немалыми средствами. Конечно, мисс Макфейл прелестная женщина, – поспешно добавил банкир и ласково улыбнулся Женевьеве. – Но надо быть замечательным человеком, чтобы увидеть красоту не только в ней, но и в детях. Сейчас их, кажется, уже шестеро, не так ли? А вы так молоды. – Он окинул Хейдона взглядом. – У вас впереди еще много лет. Женитьба, дети, деньги… – Банкир расплылся в улыбке. – Миссис Блейк, вам очень повезло, что вы нашли такого красавца, такого рыцаря, вот. Желаю вам и мистеру Блейку долгих и счастливых лет жизни.

– Спасибо, мистер Хамфри. – Женевьева попыталась улыбнуться, хотя визит управляющего не сулил ей ничего хорошего. Ведь этот визит мог означать только одно – проблемы с ее банковским счетом. Присев на диван, она спросила: – Не хотите ли чего-нибудь выпить, мистер Хамфри?

Старичок отмахнулся:

– Нет-нет, спасибо. Не хочу обременять новобрачных. Я только хотел принести свои поздравления и информировать вас и вашего мужа о небольших изменениях, касающихся вашего банковского счета. – Выразительно взглянув на Хейдона, он снова уселся в кресло.

– Изменения? А в чем они состоят?

– На вашем счете, к сожалению, ничего не осталось.

Женевьева с удивлением смотрела на управляющего:

– Но как же так? Этого не может быть… Я внесла значительную сумму всего две недели назад.

– Да, так оно и было, – согласился мистер Хамфри. Снова взглянув на Хейдона, он улыбнулся. – Видите ли, я занимаю должность управляющего банком, но стараюсь предлагать личные услуги отдельным клиентам, таким, как ваша очаровательная жена. Я знаю ее еще с того времени, когда она лежала в пеленках. Управлял счетами ее отца, упокой Господи его душу. Виконт Бринли был исключительно порядочным человеком и очень гордился своей крошкой…

– Простите, что перебиваю, мистер Хамфри, но что же случилось с моими деньгами? – спросила Женевьева, вцепившись в ручку дивана.

Мистер Хамфри нахмурил седые брови.

– Деньги? Ах да, деньги… Их пришлось снимать, чтобы платить по закладным, моя дорогая. Каждый раз понемногу, но в результате… – Он со смешком повернулся к Хейдону: – Я уверен, что вы меня понимаете, мистер Блейк.

– Но почему? – недоумевала Женевьева. – Вы ведь знали, что деньги отложены на текущие расходы на несколько месяцев вперед – так всегда поступают со вкладами. Почему же вы пользовались ими для платы по закладным?

Мистер Хамфри вздохнул.

– Увы, моя дорогая, решение принял не я. Я получил указание из Глазго. Следовало немедленно погасить ваши долги, вот так-то. Кажется, мы слишком долго игнорировали ваши долги по закладным, а они, как вам известно, заметно выросли за годы, прошедшие после того, как вы попросили прекратить дальнейшие выплаты. Я пытался объяснить им ситуацию. Говорил, что вы недавно обустроились и в дальнейшем выплаты возобновятся, но они с этим не посчитались. Сказали, что мое отношение к вам противоречит политике банка. – Управляющий в возмущении передернул плечами. – Представляете, я в банковском деле пятьдесят лет, а какой-то мальчишка будет учить меня банковской политике. Я считаю это оскорблением. – Старичок стукнул тростью об пол. – Будь у меня время, я бы призвал этого субъекта к ответу. Я бы ему сказал, что стал управлять банком в Инверари, когда он еще лежал в колыбели! И я не нуждаюсь в том, чтобы какой-то юнец учил меня вести дела!

У Женевьевы голова шла кругом.

– Но мы рассчитывали, что сможем прожить на эти деньги несколько месяцев, – пробормотала она. – Что же теперь делать?

Мистер Хамфри посмотрел на нее с некоторым удивлением.

– Как что? Попросить мужа пополнить счет, – заявил он с веселой улыбкой. – Сегодня же я открою для вас счет, мистер Блейк, и вы переведете на него определенную сумму. Тогда все разрешится наилучшим образом. А ваш счет мы закроем, дорогая. – Банкир взглянул на Женевьеву. – Вам больше не придется забивать свою очаровательную головку скучными финансовыми делами. Ведь это станет для вас облегчением, верно?

Покосившись на Женевьеву, Хейдон заметил, как она побледнела. Что же касается банкира… Его визит был вполне объясним. Конечно же, мистер Хамфри узнал, что его клиентка вышла замуж. И узнал, что муж гораздо старше ее, к тому же он человек состоятельный, если судить по внешности. А муж, разумеется, должен отвечать за долги жены, поэтому мистер Хамфри пришел к разумному выводу: пусть мистер Максвелл Блейк и заплатит. Вероятно, мистер Хамфри решил, что это очень удачный выход из положения, потому что Женевьева действительно прекратила выплаты по закладным.

– Скажите, о какой сумме идет речь? – с невозмутимым видом спросил Хейдон. Ни в коем случае не следовало показывать, что они с Женевьевой не могут сейчас заплатить.

– Простите, но в данный момент я не могу назвать точную цифру, – ответил мистер Хамфри. – Если вы завтра зайдете ко мне в банк, я, наверное, смогу назвать сумму.

– Может, хотя бы приблизительно?

Мистер Хамфри ненадолго задумался, потом пробормотал:

– Ежемесячные выплаты по закладной не делались примерно два года. Я записал эти фонды на счет миссис Блейк, и получилось двадцать два месяца. Плюс проценты, разумеется.

– Сколько? – настаивал Хейдон.

Мистер Хамфри в задумчивости поскреб подбородок.

– Значит, так… Дом был заложен еще при жизни виконта. Ваша жена приняла на себя его многочисленные долги и изредка выплачивала их вплоть до последнего года – тогда миссис Блейк пришла ко мне и спросила, нельзя ли на несколько месяцев отложить выплаты? Я, конечно, охотно пошел ей навстречу и сказал, чтобы она не беспокоилась о долгах до тех пор, пока не сможет по ним платить. Поверьте, я всегда стараюсь улаживать дела клиентов.

Хейдон уже едва сдерживался:

– Так сколько же?

– Я думаю, закладные сейчас составляют две тысячи… и несколько сот фунтов. А долги примерно четыреста пятьдесят фунтов.

Женевьева почувствовала, как грудь ее словно сдавило тисками. Сможет ли она когда-нибудь набрать такую огромную сумму?

– И какие условия предлагает банк? – осведомился Хейдон.

– Боюсь, долги следует выплатить немедленно. А в дальнейшем… Прошу прощения за строгость, которую банк счел необходимым применить в данном случае, но в дальнейшем первого числа каждого месяца вам придется платить по закладной. – Банкир вздохнул, как бы давая понять, что ему очень неприятно это говорить, и добавил: – Надеюсь, вы простите меня за крайне печальное сообщение, но из Глазго написали: если вы не покроете долги в течение тридцати дней, банк будет вынужден обратиться в суд и продать ваш дом, чтобы взыскать долги. Но теперь, конечно, в этом не будет необходимости, потому что у вас есть мистер Блейк и он возьмет на себя все заботы, – закончил Хамфри, просияв.

– Да, в этом не будет необходимости, – прошептала Женевьева; она чувствовала, что вот-вот расплачется.

– Вот и прекрасно! – Опираясь на палку, банкир поднялся на ноги. – Мистер Блейк, может, встретимся завтра в моей конторе? В одиннадцать часов, если вас устроит…

– Договорились. – Хейдон заставил себя улыбнуться. – Мистер Хамфри, спасибо, что лично пришли и представили нашему вниманию это дело. Позвольте, я провожу вас до двери.

– Как всегда, был очень рад видеть вас, моя дорогая. Замужество пошло вам на пользу. Вы замечательно выглядите. – Мистер Хамфри снова улыбнулся и поклонился Женевьеве.

Проводив гостя, Хейдон вернулся в гостиную и плотно закрыл за собой дверь. Женевьева, сидевшая на диване, со вздохом проговорила:

– У меня не было выхода.

Хейдон молчал, и она продолжала:

– Какое-то время я справлялась. Нужно было только во всем экономить. У меня не было постоянного дохода, так как отец не оставил мне деньги на хозяйство и на выплаты по закладной. Наверное, думал, что я буду сдавать дом или продам его, после того как выйду замуж за Чарлза. Конечно же, он был уверен, что я выйду за него. Он даже представить не мог, что Чарлз расторгнет помолвку.

«Тебе повезло, что так случилось, – подумал Хейдон. – Этот мерзавец постарался бы раздавить тебя своими начищенными ботинками. Ты просто не смогла бы с ним жить».

– И вы стали накапливать долги?

Она кивнула.

– Сначала я думала, что можно будет продать этот дом и перебраться в более дешевый. И я продолжала жить в заложенном доме, полагая, что просто трачу те деньги, которые получу потом от его продажи. Я считала, что со временем заплачу все долги.

«Разумно, – подумал Хейдон. – На ее месте каждый бы так поступил».

– Почему же вы его не продали?

Женевьева провела ладонью по дивану, ощупывая протертые места. Она помнила, как когда-то, сидя на этом диване, они с мамой читали книжки. Только тогда этот диван был совсем новый, а сейчас…

Снова вздохнув, она продолжала:

– Я была совсем одна, не считая Джейми, конечно. Отец погиб в катастрофе, произошедшей на дороге. Мать же умерла еще раньше, когда мне было двенадцать лет. И отец тогда совершил ошибку – через полгода женился, не успев разобраться, что за женщина моя мачеха. Когда я посмела взять к себе внебрачного сына моего отца, она пришла в ярость и уехала, забрав все деньги, что оставил отец. Да и за время их совместной жизни она немало истратила. А Чарлз разорвал помолвку и начал всем говорить, что у меня «размягчение мозгов». В результате люди стали от меня отворачиваться. – Женевьева умолкла и на мгновение закрыла глаза. Потом вновь заговорила: – Это единственный дом, который я знала, и мне не хотелось из него уходить. Именно поэтому я и тянула с продажей, понимаете?

– Конечно, – кивнул Хейдон. – На вашем месте, наверное, любой бы так поступил.

– А потом я стала приводить из тюрьмы других детей, поэтому по-прежнему медлила с продажей, – продолжала Женевьева. – Мистер Хамфри был так добр, что предоставил мне приемлемые условия и не напоминал, когда я задерживала выплаты или вовсе их пропускала. Раз в несколько месяцев я продавала что-нибудь из дома, и на вырученные деньги мы могли еще какое-то время продержаться. Кроме того, я рисовала портреты детей. За это платили не так уж много, но все же…

– Однако денег всегда не хватало, не так ли?

– Да, пожалуй. Ведь детям все время нужны новые вещи – одежда, обувь и прочее. Конечно, мы стараемся обходиться тем, что имеем, и вещи переходят от одного к другому, но все равно постоянно приходится что-то покупать. В первую очередь продукты, хотя есть и множество других трат – свечи, керосин, дрова, одеяла…

– Женевьева, я уверен, вы делали все, что считали необходимым, – перебил ее Хейдон. – И я не сомневаюсь, что вы поступали правильно. Никто не может упрекнуть вас в том, что вы не заботились о детях. Вы справлялись, как могли, а вот мистер Хамфри… Полагаю, что с его стороны не очень-то разумно распространять на вас обычные банковские условия, ведь он знает, что вы не можете платить регулярно.

Женевьева пожала плечами.

– Но он всегда был очень мил со мной… Если бы не он, мы давно бы оказались на улице.

– И, будучи таким милым, он теперь ставит вас в крайне затруднительное положение. Очевидно, он решил получить свои деньги во что бы то ни стало. Конечно же, мистер Хамфри считает, что может получить их от меня. Что ж, я действительно состоятельный человек, хотя по глупости многое растратил. – Хейдон в волнении взъерошил волосы. – Да, у меня достаточно денег, чтобы погасить ваши долги, Женевьева. Но к сожалению, в моем нынешнем положении мне до моих денег не добраться.

Женевьева посмотрела на него с удивлением. Неужели он и впрямь думает, что она приняла бы от него деньги?

– Я не жду, что вы или кто-то другой заплатит мои долги, – заявила она.

– Если бы я имел доступ к своим счетам, я бы не оставил вам выбора, – возразил Хейдон. – Но поскольку я сейчас не могу раздобыть денег, мы должны подумать, кто может это сделать. У вас есть родственники, к которым можно обратиться?

– Нет.

Хейдон нахмурился:

– Совсем никого? Может, дядя или какой-нибудь кузен? Может, кто-то из родственников вашего отца?

– У отца был только один брат, который умер за несколько лет до него. У мамы не было ни братьев, ни сестер, а мои дедушки и бабушки давно умерли.

– А как насчет мачехи?

– Я никогда бы ничего у нее не попросила. А она ни за что бы не стала мне помогать. Это эгоистичная и злобная женщина, и она ненавидела меня с того дня, как отец на ней женился. После свадьбы она перестала делать вид, что любит его, и предоставила ему возможность искать утешения на стороне. Когда я принесла Джейми домой, она сказала, что я должна была оставить его умирать в тюрьме. Я не сомневаюсь, что она получит огромное удовольствие, узнав, в каком положении я нахожусь. И разумеется, она не станет мне помогать.

Хейдон молча обдумывал услышанное. Был еще один очевидный выход, но ужасно не хотелось его предлагать.

«Ты болван, – говорил себе Хейдон. – У него же куча денег, и видно, что он по-прежнему испытывает к ней чувства». Собравшись с духом, он сказал:

– Тогда вам надо попросить в долг у Чарлза.

Женевьева решительно покачала головой:

– Нет, невозможно. Чарлз не устает повторять, что я не в состоянии сама заботиться об этих детях. Когда я принесла Джейми, он повел себя ужасно. Сказал, что не собирается растить отпрыска шлюхи, кто бы ни был его отцом. И запретил мне его брать. Да, запретил. – Она впилась пальцами в ручку дивана. – Но я сказала Чарлзу, что не откажусь от своего брата. Он разозлился и заявил, чтобы я выбирала: или он, или ребенок. И я выбрала.

Хейдон промолчал. Конечно же, легко презирать Чарлза, легко осуждать его и говорить, что он не заслуживает такой прекрасной женщины, как Женевьева. Но очень трудно признать следующее: попади он сам в такую ситуацию восемь лет назад, наверное, он поступил бы так же. Увы, кое в чем он не так уж отличается от Чарлза.

– Но если вы все-таки пойдете к нему и попросите, то он ведь даст вам взаймы? – допытывался Хейдон.

– Нет. – Женевьева снова покачала головой. – Однако он получит огромное удовольствие от того, что оказался прав.

Но Хейдон не сдавался:

– Полагаю, вы ошибаетесь. Думаю, Чарлз не захочет, чтобы вы с детьми оказались на улице. Если вы попросите о помощи, он наверняка…

– Нет, – перебила Женевьева. – Вы же его совсем не знаете. Чарлз получит огромное удовлетворение, если я потеряю дом и отдам детей в сиротские приюты. Такой сокрушительный итог будет тешить его гордость и укрепит всеобщее мнение, что я ужасно глупа, раз отказалась от такого жениха, как он.

– Вы же не знаете…

– Благодарю за участие, лорд Редмонд, но это моя проблема, и я сама ее решу.

– И что же вы сделаете?

– Найду что-нибудь для продажи.

Хейдон окинул взглядом комнату:

– Непохоже, чтобы у вас осталось что-то ценное.

– Кое-что еще осталось, – возразила Женевьева.

– И за эти вещи можно получить четыреста пятьдесят фунтов к завтрашнему утру?

– Нет, но мистер Хамфри сказал, что у меня еще есть время. К тому же я уверена, что банк даст мне небольшую отсрочку.

– Мистер Хамфри ожидает, что завтра я оплачу все ваши текущие долги. И для чего вам отсрочка? Для того, чтобы пропустить еще одну выплату по закладной и набрать больше долгов?

– Мне требуется время, чтобы обдумать ситуацию и найти выход из положения, – ответила Женевьева. – Возможно, продам еще несколько вещей, чтобы ублажить банк на время. А потом что-нибудь придумаю.

Хейдон с сомнением покачал головой:

– Королевским банком Шотландии управляет не ваш обожаемый друг мистер Хамфри, а совсем другие люди. А они хотят только одного – получить свои деньги. Если они говорят, что через тридцать дней подадут на вас в суд и продадут дом, то так и сделают. Ваш дом продадут лишь за часть его стоимости, полученные деньги пойдут на уплату долга, а вы с детьми окажетесь на улице. В настоящее время банк ликвидировал ваш счет, а значит, у вас нет средств даже на то, чтобы купить пинту молока или хотя бы одно яйцо.

– Благодарю вас за то, что прояснили ситуацию, лорд Редмонд, – язвительно сказала Женевьева. – Я уверена, у вас много собственных забот, так что не надо тревожиться еще и обо мне. Завтра в одиннадцать часов я встречусь с мистером Хамфри и объясню, что мне потребуется время… Скажу, что муж вложил деньги в коммерческое предприятие и к ним не будет доступа еще неделю или две. Это даст мне время на то, чтобы продать несколько вещей и на время удовлетворить банк.

Хейдон снова покачал головой. Было ясно: даже если Женевьева сумеет найти средства на срочную выплату непогашенного долга, останутся еще ежемесячные взносы, которые она явно не в состоянии платить. Кроме того, требовались деньги на питание. Если бы Женевьева не содержала на собственные средства всех людей, живших в ее доме, она, конечно, не оказалась бы в такой ситуации. Но с другой стороны, если бы не ее великодушие, то и он, Хейдон, сейчас не стоял бы перед ней живой и здоровый.

– Я пойду с вами, – сказал он.

– В этом нет необходимости.

– Нет, есть. – Его начинало раздражать ее упрямство. – Поймите, Женевьева, люди верят, что вы замужняя женщина. А значит, ваши долги теперь мои долги. Нравится вам это или нет, но так считают в обществе. Мы вместе пойдем к мистеру Хамфри и убедим его в том, что деньги есть, но пока они недоступны. Будем надеяться, что мы сможем получить отсрочку на неделю-другую. А потом… – Он взглянул на картины, висевшие на стене. – Потом нам останется лишь надеяться, что вы найдете бриллианты, спрятанные в рамах этих картин.

– И тогда лорд Редмонд сказал, что банк заберет себе все деньги от продажи дома, а мы окажемся на улице.

Джейми, Аннабелл, Грейс и Шарлотта с ужасом смотрели на Саймона, закончившего свой рассказ.

– Нет-нет, Женевьева не позволит, чтобы такое случилось, – решительно заявил Джейми. – Она придумает, как вернуть банку деньги.

– Не сможет, потому что банк украл все ее деньги, – возразил Саймон. – Лорд Редмонд сказал, что мы не можем купить даже одно яйцо.

– Ох, что же мы будем делать? – Глаза Грейс стали большие, как блюдца.

– Мы умрем голодной смертью, – со вздохом проговорила Аннабелл. – Сначала начнем чахнуть, слабеть, а когда наконец умрем, то будем такие маленькие, что нас всех сложат в один сосновый гроб и похоронят в безымянной могиле, потому что у Женевьевы не останется денег на могильный камень. Вместо него она посадит куст алых роз, будет каждый день приходить и поливать его слезами, и каждый год на нем будут распускаться шесть чудесных роз – по одной на каждого из нас. – Девочка обхватила колени руками и восторженно улыбнулась.

– На меня в этом гробу не рассчитывайте. – Вытянувшись на кровати, Джек закинул руки за голову. – Я не останусь здесь голодать.

– Не останешься? – удивился Джейми.

– Завтра же уйду. Все равно я не собирался оставаться тут надолго.

– Куда же ты пойдешь?

– Может, в Глазго. Там можно неплохо заработать.

– На фабрике? – Саймон был заинтригован. Ему нравилось все, что связано с машинами – как они прессуют, плющат и бьют, перед тем как под конец выплюнуть пуговицу или чайник.

Джек презрительно фыркнул.

– Никогда в таких местах не работал. Лучше уж сидеть в тюрьме или умереть.

– Как же ты будешь зарабатывать деньги?

– Так же, как всегда. В Глазго полно тех, кого очень легко обвести вокруг пальца. Там много богатых людей, которые даже не заметят, что у них пропали часы или бумажник. А раз не заметили, то и волноваться не станут.

Аннабелл неодобрительно поджала розовые губки.

– Джек, ты не должен возвращаться к воровству. Тебя поймают и опять посадят в тюрьму.

– И как Женевьева будет искать тебя в Глазго? Там тюрьмы очень большие, – заметила Грейс.

– А мне не надо, чтобы Женевьева меня искала, – проворчал Джек. – И я не попаду в тюрьму. Я всю жизнь воровал и никогда не попадался. Кроме одного раза, – добавил он со вздохом. – Я знаю, как что-то схватить и скрыться в темноте. Чаще всего эти люди даже не понимают, что их обворовали. Если ты умный и проворный, то сможешь прекрасно этим жить.

Саймон с любопытством разглядывал старшего приятеля.

– Значит, ты не был умный и проворный, раз тебя схватили?

– Просто я сделал ошибку, – ответил Джек, нахмурившись. – Но больше не сделаю.

– Если ты убежишь, то доставишь Женевьеве массу неприятностей, – заявила Шарлотта.

Все молча переглянулись. Никто не хотел доставлять Женевьеве неприятности. Джек же еще больше помрачнел. Разумеется, он не хотел доставлять Женевьеве неприятности, но не оставаться же здесь… В конце концов ему следовало подумать о себе. Он привык сам о себе заботиться и не собирался менять свои привычки только лишь из-за того, что Женевьева, проявив доброту, забрала его из тюрьмы и спасла от порки, которую хотел устроить ему мерзавец надзиратель. А потом она с риском для себя помогла еще и Хейдону. И сидела возле него, когда он лежал в горячке, и солгала всем, что он ее муж, чтобы спасти от ареста. Да, конечно, она спасла их обоих, но все равно это не значит, что он, Джек, обязан здесь оставаться.

– И если из-за тебя Женевьева попадет в беду, то у нее могут отнять всех нас, – неожиданно сказала Грейс.

– Не может быть! Неужели?! – воскликнул Джейми.

– Тебя-то не отберут, Джейми, – сказал Саймон, думая его утешить. – Ведь ты никогда не был в тюрьме.

– Почему же не был? Я родился в тюрьме, – с гордостью заявил мальчик.

– Родился – это не в счет, – возразила Аннабелл. – Ты ничего не украл и не нарушал закон, как мы. Суд не может тебя отобрать просто из-за того, что ты родился в таком месте.

– Если у нас отберут дом и нам нечего будет есть, нас отправят в приют, – сказала Грейс. – Женевьеве не удастся их остановить.

– Ах, я этого не вынесу! – воскликнула Шарлотта; она изо всех сил боролась со слезами. – Да-да, я не смогу жить в приюте. Я знаю, что со мной будут жестоко обращаться из-за моей ноги. Будут заставлять делать то, что я не могу. И будут меня бить и говорить, что я ленивая и глупая… И никого из вас не будет рядом, чтобы помочь мне. – Не выдержав, девочка расплакалась.

– Ну-ну, перестань. – Грейс обняла Шарлотту за плечи и прижала к себе. – Не беспокойся, мы непременно что-нибудь придумаем.

Грейс была на год старше Шарлотты, ей было двенадцать, но то, что ей пришлось вытерпеть, сделало ее не по годам сдержанной и рассудительной. Грейс убежала от дяди, который начал к ней приставать, год провела в шайке маленьких карманников, потом ее поймали, а от тюрьмы девочку спасла Женевьева.

– Шарлотта, что бы ни случилось, мы с тобой не расстанемся, – добавила Грейс. – Я обязательно пойду с тобой.

– И я тоже ее не оставлю, – сказала Аннабелл, положив голову на плечо Шарлотты.

Как и Грейс, Аннабелл прекрасно знала, что такое жить в крайней нужде. Свою мать она не помнила, та давно умерла, отец же был пьяница, который дочь терпеть не мог. Он ее часто бил, а однажды швырнул через всю комнату так, что она ударилась головой о стол и потеряла сознание. У нее остался шрам на виске, и она старалась укладывать волосы так, чтобы его не было заметно.

– Я тоже с вами, – сказал Саймон.

– И я пойду, – просиял Джейми. – Как вы думаете, Женевьеве разрешат пойти вместе с нами?

Шарлотта прерывисто вздохнула, и новые потоки слез покатились по ее щекам.

– Никто из вас никуда не пойдет! – неожиданно прорычал Джек.

Все посмотрели на него с удивлением. Джек же, насупившись, молчал. Для него все решили слезы Шарлотты. Слезы мерцали на ее щеках, и это зрелище разрывало его сердце. Впервые здесь появившись, Джек решил, что не будет заботиться об этих детишках. Но тогда ему легко было так думать – ведь он полагал, что скоро покинет дом Женевьевы. Но мысль о том, что Шарлотту, как и других детей, будут бить и унижать в приюте, казалась невыносимой. Он не знал, почему эти дети сюда попали, но был уверен, что всем им пришлось очень много пережить, прежде чем Женевьева их спасла и привела в свой дом. И здесь, в этом доме, они наконец-то почувствовали себя в полной безопасности. И вот сейчас им всем снова угрожала опасность, поэтому он, Джек, обязан был о них позаботиться и как-нибудь помочь.

– Нам нужно достать денег, чтобы откупиться от этого проклятого банка, – сказал наконец Джек. – И тогда вы все останетесь жить здесь, в этом доме.

– Где же мы возьмем деньги? – спросил Джейми.

– Женевьева думает, что продаст что-нибудь, но лорд Редмонд сказал, что даже если продаст, это все равно не поможет, – сообщил Саймон. – Он сказал, что лучше бы она нашла бриллианты.

– Не думаю, что у Женевьевы есть бриллианты, – заметила Аннабелл. – Она никогда ничего такого не надевала.

– У нее были кольцо и ожерелье, принадлежавшие моей бабушке, – сказал Джейми, – но она их продала в антикварную лавку после того, как взяла Саймона. Помнишь, Саймон?

Саймон кивнул.

– Потом она делала вид, что очень рада, – продолжал Джейми, – но я видел, что на самом деле ей грустно. Она отвела нас в чайную и вместо обычных булочек заказала лимонный торт, сказала, что сегодня особенный день и мы должны это отпраздновать.

– Я не собираюсь искать бриллианты здесь, – заявил Джек. – Придется искать их там. – Он многозначительно кивнул в сторону окна.

– В занавесках? – удивился Джейми.

Джек нахмурился, но тут же напомнил себе, что воспитанники Женевьевы, в сущности, еще малыши.

– Нет, на улице, – пробурчал он.

– Ты хочешь сказать, что украдешь? – Грейс прикусила губу.

Джек молча кивнул.

– Мы можем тебе помочь, – оживился Саймон. – У нас у всех есть опыт. У всех, кроме Джейми, конечно, но он научится.

– Шарить по карманам – этого будет недостаточно, – заметил Джек. – Я должен украсть что-то действительно ценное. Что-нибудь вроде женского украшения с кучей блестящих камушков, или статую, или картину.

– Я думаю, украсть картину не удастся, – возразила Грейс. – Они все большие, под плащ или куртку не спрячешь.

– Чтобы найти подходящие вещи, надо залезть в какой-нибудь дом, – сказала Аннабелл. – Но как мы туда попадем?

– Я умею взламывать замки, – вызвался Саймон. – Однажды я так и сделал.

На Джека это заявление произвело впечатление, и он вопросительно посмотрел на Саймона:

– Что ты стащил?

– Я съел огромный пряник, половину сладкого пудинга, четыре лепешки с мармеладом, тарелку холодного мяса с горошком, чашку изюма, масло из масленки, большой кусок сахара, а также выпил горшочек сливок и кувшин эля.

– И тебя не вырвало?! – развеселился Джек.

– Еще как! И все на штаны тюремного надзирателя. Он больше всех радовался, когда Женевьева меня забрала.

– Саймон, но Женевьева сойдет с ума, если узнает, что ты опять лазишь по домам, – сказала Аннабелл. – Последний раз, когда ты попробовал залезть под крышку сковородки, ты пустил огонь на ковер в столовой. Женевьева сказала, что ты мог спалить весь дом.

– Это случайность, – отмахнулся Саймон. – Теперь я знаю, как надо залезать.

– Оливер говорит, что мы не должны заниматься такими делами, как взламывание замков, – заметила Шарлотта. – И еще он говорит, в Инверари нет такого замка, к которому ему не удалось бы подобрать ключи – надо только иметь терпение.

– Он нас научил, как без ключа открывать переднюю и заднюю двери этого дома, – похвастался Джейми. – Но мы не должны это делать в присутствии Женевьевы, потому что Оливер сказал: она скорее всего считает, что такому мастерству нас учить не следует.

– Беда в том, что, забравшись в дом, я не буду знать наверняка, есть ли там что-то ценное, – размышлял вслух Джек. – Нужно лезть туда, где точно имеются стоящие вещи.

– Почему бы тебе не украсть что-нибудь из лавки мистера Инграма? – спросила Аннабелл. – У него есть рыцарские доспехи. Женевьева говорит, что они, возможно, принадлежали сэру Ланселоту, который был рыцарем Круглого стола.

Джек, нахмурившись, заметил:

– Не думаю, что рыцарские доспехи можно стащить так, чтобы никто этого не заметил. А главное – кому они нужны?

– У мистера Инграма есть и другие вещи, – сказала Грейс. – Иногда Женевьева относит ему на продажу что-нибудь из дома.

– Она нам показывала ящик с разбитыми горшками из Древнего Египта, – напомнил Саймон. – Этими горшками нельзя пользоваться, и она велела нам их рассматривать. Сказала, что они стоят целое состояние.

Джек покачал головой:

– Нет, это не годится. Если кому-то нужен горшок, он купит новый, а не старый. Кому нужны старые горшки?

– Они потому и дорогие, что старые, – с важным видом проговорила Аннабелл. – Людям нравится, что когда-то ими пользовались другие.

– Я знаю человека, который купит то, что я украду, но даже он не захочет брать старье из Египта, – заявил Джек. – Он предпочитает новые вещи, у которых дорогой вид.

– У мистера Инграма есть и ювелирные изделия, – продолжала Грейс.

– Из бриллиантов и рубинов? – насторожился Джек.

– Да, наверное. Но он их держит в специальном шкафу, в задней части лавки. Шкаф весь из стекла, и если прижмешь к нему нос, то мистер Инграм прямо сходит с ума от беспокойства. Иногда Женевьева смотрела на этот шкаф, когда ждала, чтобы мистер Инграм с ней расплатился. Она говорит, что большая часть драгоценностей куплена у французов, которые у себя во Франции жили во дворцах, а потом сбежали, чтобы им не отрубили головы.

Джек кивнул; рассказ про шкаф с драгоценностями его воодушевил.

– А шкаф заперт?

– Не думаю, – ответила Грейс. – Но чтобы его открыть, надо обойти вокруг стойки.

– В этом шкафу столько красивых вещей! – воскликнула Аннабелл. – Мистер Инграм и не заметит, если что-то пропадет.

– Мне нужно взять совсем немного – только чтобы заплатить банку, – решил Джек.

– А если не хватит, то мы всегда сможем прийти и стащить еще что-нибудь, – подхватил Саймон.

– Никаких «мы», – строго сказал Джек. – Я пойду один, понятно?

Дети с возмущением закричали:

– Но мы хотим помочь!

– Мы сможем помочь!

– И мы не будем путаться под ногами, – заверил Саймон.

– Нет, я не могу рисковать. – Джек решительно покачал головой. – Лучше предоставьте все мне.

– А если тебя поймают? – спросила Аннабелл.

– Не поймают.

– А если?

Джек пожал плечами.

– Я старше любого из вас. Если меня поймают, я сумею о себе позаботиться. Я не привык ко всему этому… – Он окинул взглядом уютную комнату. – Куда бы меня ни отправили, я везде смогу выжить.

Грейс покачала головой:

– Нет, Джек, может, ты и старше, но ты прожил здесь не так долго, как я. Ты должен взять меня с собой. Я буду стоять снаружи и дам знать, если мистер Инграм захочет заглянуть в свою лавку.

– А я прожила здесь три года, и это только на год меньше, чем прожила ты, – заявила Аннабелл, вскинув подбородок. – Но я актриса, поэтому пойду с Джеком и буду отвлекать мистера Инграма. Тогда стащить бриллианты будет гораздо легче.

– Я могу отвлечь его лучше, чем ты, – пробурчал Саймон. – Подожгу что-нибудь.

– Мы же хотим обокрасть мистера Инграма, а не сжечь его лавку, – возразила Аннабелл.

– А я не сказал, что совсем сожгу, – оскорбился Саймон.

– Я тоже хочу пойти, – проговорила Шарлотта, преданно глядя на Джека. – Когда я иду по улице, люди всегда на меня смотрят, и это поможет отвлечь внимание от тебя.

– Не хочу, чтобы люди на тебя пялились! – прорычал Джек, возмущенный такой идеей.

– Меня это не будет волновать, ведь я таким образом помогу Женевьеве, – убеждала Джека Шарлотта.

– А я не хочу, чтобы меня оставляли дома, – захныкал Джейми. – Джек, ведь я тоже мог бы помочь, да?

Джек обвел взглядом смотревших на него детей. Конечно, он мог бы сказать им, что они еще слишком малы для такого дела, но ведь сам-то он начал жить самостоятельно в девять лет, то есть ему тогда было всего на год больше, чем сейчас Джейми. Это случилось в то время, когда он окончательно понял, что мать не собирается выполнять свое обещание, что она никогда не заберет его из той мерзкой семейки, куда она отдала его вскоре после рождения. Ее короткие визиты становились все реже, но когда она все-таки приходила, то была словно теплым лучом солнца в холодной тюремной камере. Мать всегда была густо напудрена, и на ней всегда были поблекшие платья с огромными вырезами. Она казалась Джеку необыкновенно ласковой и нежной. Мать ерошила ему волосы и крепко прижимала к груди, а он вдыхал ее запах, казавшийся ему необычайно приятным; позже он узнал, что это запах дешевого виски. «Осталось уже недолго, миленький, – говорила она. – Еще немного подкопить, и мы купим коттедж и будем там жить – уютно, как две мышки в чашке». Когда она уходила, старик напивался и бил Джека, говоря, что его мать – пьяная шлюха и что он больше не будет содержать ее ублюдка. Наконец ее визиты совсем прекратились, а побои стали более жестокими. И однажды он не выдержал и дал сдачи – ударил старика лопатой.

В тот же день Джек убежал, так и не узнав, стал ли он убийцей или нет.

Джек привык выживать, полагаясь на себя одного; когда он воровал, то не нуждался в сообщниках. Но недавно привычка к одиночеству обернулась против него, и в результате его арестовали и посадили в тюрьму. «Может, и неплохо будет на этот раз иметь сообщников, – подумал Джек. – Каждая пара глаз будет бдительно следить, и в случае опасности меня предупредят. Да, наверное, действительно будет полезно, если дети станут отвлекать внимание, как предлагает Аннабелл».

– Ладно, – кивнул Джек. – Можете все помогать. Только вы во всем должны слушаться меня, поняли?

Все расплылись в улыбках и энергично закивали.

Глава 6

Снег валил крупными хлопьями – падал на черные крыши домов и на булыжные мостовые, накрывая город пышной белой пелериной. Снег порхал над неспокойным Лох-Файном и, целуя серую речную воду, растворялся в ней. Снег толстым слоем ложился на воротники и шляпы прохожих, отчего их шляпы и шляпки становились похожими на огромные торты с кремом.

Джек, стоявший неподалеку от лавки мистера Инграма, то и дело притоптывал, тщетно пытаясь согреться. Ботинки, которые ему дала Женевьева, оказались велики, в них набился снег, а носки насквозь промокли. Зря он не затолкал туда газеты, как обычно делал. Джек не помнил, чтобы когда-нибудь ботинки или сапоги были ему впору, но он привык как-то выходить из положения, и газеты, по его мнению, являлись наилучшим выходом.

«Проклятый снег, – думал он. – Наверное, следовало бы заняться ограблением не в такой противный день. К тому же на свежем снегу хорошо видны отпечатки обуви. Да и прохожих из-за снегопада слишком мало, так что гораздо труднее будет затеряться в толпе, когда драгоценности уже окажутся у меня в кармане».

Но увы, откладывать ограбление они никак не могли, ведь Саймон сказал, что банк потребовал немедленной оплаты долга. Поэтому Женевьева с Хейдоном договорились с управляющим о встрече, а детей в это утро освободили от уроков. Джек тут же заявил, что они хотят погулять, и Оливер, Дорин и Юнис не возражали, напротив, обрадовались, что во время работы дети не будут путаться у них под ногами. Джек не стал упоминать о том, что они пойдут на главную улицу Инверари. Он решил, что если кто-нибудь спросит, что они тут делают, то можно сказать: «Мы пришли посмотреть на нарядные рождественские витрины».

– Сейчас в лавке старик со старухой. Они разглядывают канделябры, а мистер Инграм им помогает, – доложила Грейс, вернувшись из рейда под окна лавки.

– Возле шкафа с драгоценностями кто-нибудь есть? – спросил Джек.

– Нет, все стоят у окна.

– Можно, мы зайдем внутрь? – спросил Джейми. – Я ужасно замерз.

– Джек сказал, надо ждать, когда в лавке наберется побольше людей, – напомнила Аннабелл.

– Но мы стоим тут уже целую вечность, а зашли только старик со старухой, – возразил Джейми.

– Мистеру Инграму надо бы продавать что-то получше, чем это старье, например, горячий чай и шоколад.

– Давайте пойдем в чайную и перекусим, – предложил Саймон. – Очень есть хочется.

– Ты всегда хочешь есть, – съехидничала Грейс.

– Мы не можем пойти в чайную, у нас нет денег, – заметила Аннабелл.

– Можно пойти домой и попросить у Оливера, – сказал Саймон.

– Оливер не даст денег на чай, когда мы уже будем дома, – возразил Джейми, сгребая ногой кучку снега. – Посадит нас за стол и велит есть то, что испекла Юнис.

Саймон мечтательно проговорил:

– А может, она испекла булочки с патокой?..

– Домой не пойдем, пока не сделаем то, за чем пришли, – заявил Джек. – А теперь замолчите и слушайте меня внимательно.

Дети притихли.

– У мистера Инграма день тянется медленно, так что осуществим свой план, пока в лавке эти старики. Все знают, что надо делать?

Дети закивали.

– Вот и хорошо. Заходите и как можно больше шумите, чтобы он не подумал, что вы хотите что-то стащить. Я зайду после вас. Грейс будет наблюдать за мной, когда я полезу в шкаф, а все остальные делают что хотят – лишь бы отвлечь от меня внимание мистера Инграма. И самое главное: помните, что если меня схватят, то вы должны убегать со всех ног. Не пытайтесь мне помочь, понятно? Вам просто надо бежать побыстрее домой.

– Но, Джек… – Шарлотта широко раскрыла глаза.

– Если вы не пообещаете так сделать, мы сейчас же возвращаемся домой, – пригрозил Джек.

Шарлотта молча опустила глаза, и Джек тут же пожалел о том, что так резко ей ответил. Наверное, ему следовало бы помягче обращаться с Шарлоттой, ведь бедняжке пришлось так много пережить, прежде чем она попала к Женевьеве.

– Не беспокойся, Шарлотта, со мной все будет хорошо. – Джек приподнял пальцем ее подбородок и заглянул ей в глаза. – Поверь, все будет хорошо.

Шарлотта молча смотрела на него своими огромными блестящими глазами, и Джек видел в них страх, сожаление… и что-то еще, чего он не мог понять. Снег сверкал на шляпке девочки, сверкал на ее чудесных каштановых волосах, и в эти мгновения она казалась прекраснее всех нарисованных на картинах дам, смотреть на которых их водила Женевьева. Внезапно по щеке Шарлотты покатилась одинокая серебряная слезинка, и в тот же миг Джек понял, что именно он увидел в глазах девочки.

Он увидел в ее глазах любовь. Шарлотта его любила.

В смущении откашлявшись, Джек пробормотал:

– Да, все будет хорошо, Шарлотта. – Он тыльной стороной ладони стер слезинку с ее щеки. – Обещаю, что все будет в порядке.

– Я замерз… – заныл Джейми, потирая ладошки.

– Сейчас идем, – сказал Джек. – Только замотайте лица шарфами, чтобы вас нельзя было как следует разглядеть. Идет густой снег, так что никто не удивится, что вы закутались. Когда увидите, что я отошел от шкафа, – это будет сигнал, что пора уходить. Не бегите, идите к двери не спеша, как будто рассмотрели все, что хотели, и теперь пойдете в другой магазин. Встретимся возле церкви в конце улицы, и все вместе пойдем домой. Понятно?

Дети закивали.

– Вот и хорошо. – Джек оглядел своих маленьких сообщников, чтобы удостовериться, что их внешний вид не привлечет особого внимания. Все дети были довольно прилично одеты, недавно умытые лица разрумянились на холоде, и никто не был похож на бездомного воришку, готового в любой момент что-нибудь стащить.

– Что ж, пошли.

Весело звякнул колокольчик, возвещавший об их приходе. Все шестеро вошли в лавку, оживленно болтая и хихикая. И они тут же устроили целое представление, сбивая снег с ботинок и с воротников. Мистер Инграм окинул детей взглядом и, убедившись, что они хорошо одеты и не пытаются прятаться, успокоился и вернулся к клиентам, ожидавшим его у стола.

Дети же разбрелись по лавке; Джейми благоговейно взирал на блестящие рыцарские доспехи в углу, Аннабелл с трагическим выражением лица разглядывала картину, на которой молодая женщина оплакивала убитого возлюбленного, Шарлотта похромала к книжной полке и там погрузилась в изучение толстых томов в кожаных переплетах с золотым тиснением, а Саймон, нахмурившись, рассматривал статую, изображавшую обнаженных дерущихся мужчин. «Почему скульптор решил, что они должны драться голыми? – думал мальчик. – Они же выглядят ужасно смешно!» А Грейс тем временем прошла в заднюю часть лавки и сделала вид, что любуется бело-синими тарелками, выставленными в резном буфете неподалеку от того места, где стоял стеклянный шкафчик с драгоценностями.

– Вы совершенно уверены, что эти канделябры из Версаля? – спрашивал у хозяина пожилой джентльмен в черной фетровой шляпе; он и его толстая жена по-прежнему разглядывали канделябры, стоявшие перед ними на полированном столе красного дерева.

– Они принадлежали королю Людовику XIV, – уверял потенциальных покупателей мистер Инграм, невысокий худощавый мужчина с аккуратно причесанными седыми волосами. Мистер Инграм едва заметно хмурился, ибо подлинность его вещей была поставлена под сомнение. – Поверьте, это исключительно редкая пара. Ее украл из Версаля французский герцог, который был советником Людовика XVI во время революции. Бедняга еле унес из Франции канделябры и свою голову на плечах. Мы можем только воображать, свидетелями каких исторических событий были эти красивые вещи, – добавил Инграм с загадочной улыбкой. – А искусство мастера… Ох, даже жаль расставаться с такими прекрасными вещами.

Джек вразвалку направился к задней стене. По пути ему попался на глаза рыцарский меч, и он ненадолго задержался перед ним. Он не думал, что такое старое и ржавое оружие пригодилось бы для защиты, но решил, что если у него когда-нибудь появится собственный дом, то там будет висеть на стене такой же меч.

– Пссс! – Грейс осторожно кивнула в сторону шкафчика с драгоценностями.

Джек кивнул в ответ и, бросив взгляд через плечо, убедился, что хозяин по-прежнему занят покупателями.

– Подумайте, какие сцены разворачивались перед ними – драматические, загадочные, романтические! – заливался мистер Инграм. – А каким выразительным добавлением к вашему интерьеру станут эти вещи!.. Поверьте, все будут вам завидовать.

Джек медленно приближался к дальней стене. Еще один быстрый взгляд убедил его в том, что мистер Инграм по-прежнему занят.

Быстро проскользнув за шкафчик, Джек пригнулся, чтобы остаться незамеченным. И он сразу же увидел, что Грейс ошиблась – шкафчик был заперт на маленький висячий замок.

Джек мысленно выругался. К сожалению, он пока еще не научился отпирать замки без ключа. Он решил, что можно просто разбить стекло, но тут же передумал – получилось бы слишком много шума. Наверное, лучше вывернуть винты, державшие петли.

Джек скользнул взглядом по соседнему столу, где лежали предметы, которые следовало отчистить и снабдить ярлыками, перед тем как выставить на продажу. Среди упаковочной стружки лежал маленький блестящий кинжал. Еще раз взглянув на мистера Инграма, Джек схватил кинжал и, пригнувшись, принялся за работу.

Острие кинжала точно вошло в головку первого винта, и вскоре Джек, вытащив винтики, положил их на пол. Сняв петлю, на которой держался замок, Джек осторожно открыл дверцу шкафа и затаил дыхание. Перед ним ярко сверкала россыпь драгоценных камней – рубины, сапфиры, бриллианты и изумруды, собранные в чудесные ожерелья, броши, кольца и серьги. В одном этом шкафчике богатства было столько, что он мог бы прекрасно прожить целую жизнь, а то и две. Быстро провести рукой по синей бархатной подкладке – и он на пути к новой жизни, такой, в которой не придется постоянно искать еду, носить дырявые ботинки и спать на улице. Интересно, если его схватят, какое наказание дадут за такую кражу? Повесят или же посадят в тюрьму на всю жизнь?

– Ну, не знаю… – протянула жена пожилого джентльмена. – Я надеялась найти что-нибудь побольше, может, с птицей или даже с фруктами…

Джек медлил; он никак не мог решить – взять ли несколько украшений или все сразу. Никогда еще перед ним не было такого богатства, он был почти уверен, что подобного случая больше никогда не представится. И ведь если он сейчас возьмет все драгоценности, то уже никогда не будет испытывать голод. И сможет купить себе дом, прекрасный дом с каминами и со множеством ламп. И тогда ему уже не придется думать о том, где провести ночь и где искать завтрак. Тогда он будет по-настоящему свободен, как свободен любой богатый человек. Да, эти сверкающие камни – они принесут ему свободу.

Но если он украдет все, то мистер Инграм обязательно это заметит и вызовет полицию. И его, Джека, схватят, а Джейми, Саймона, Аннабелл, Грейс и Шарлотту посчитают соучастниками кражи, раз они в это время находились в лавке. И тогда Женевьева потеряет все, в том числе детей, которых очень любит. Нет, нельзя ее подводить. Он не имеет права так ужасно ее подвести.

«К тому же я ничего не потеряю, – утешал себя Джек. – Наверняка мне еще попадутся и другие шкафчики с драгоценностями».

Затаив дыхание, он взял с полки два кольца с огромными бриллиантами по центру, ошеломляющей красоты ожерелье из сапфиров и бриллиантов и большую бриллиантовую брошь. Сунув все в карман куртки, он быстро раздвинул остальные украшения таким образом, чтобы не было просветов. Затем закрыл дверцу, приставил замок на место и начал вкручивать винты.

– Если вы ищете фрукты, миледи, у меня есть то, что вам нужно, – говорил мистер Инграм. – Пойдемте со мной. В задней части магазина у меня есть великолепный серебряный поднос, который некогда принадлежал самому Карлу Первому. Позвольте мне…

– Джек! – неистово зашептала Грейс, увидев, что мистер Инграм поворачивается. – Джек!..

«Последний винт закрутить не удастся», – с досадой подумал Джек.

– Эй, парень! – рявкнул мистер Инграм. – Что ты там делаешь?!

Если бы у Джека была возможность ответить, он бы что-нибудь придумал, но, к сожалению, Джейми решил прийти ему на помощь – дернул воинские доспехи так, что они с грохотом упали на пол.

– Бежим! – заорал Джейми и бросился к двери.

– Держи его! – взревел мистер Инграм, мигом забыв о Джеке.

Пожилые супруги, стоявшие у окна, сделали все, что было в их силах, – муж подставил свою трость под ноги Джейми, но вышло так, что мальчик, падая, сбил с ног его дородную жену. Повалившись на пол, дама в ужасе завизжала:

– Помогите! Помогите же мне!

– Попался, негодяй… – пропыхтел ее муж, схватив Джейми за плечо.

На выручку другу бросился Саймон. Вырвав у мужчины трость, он несколько раз ударил его тростью по ногам.

– Отпустите его! – закричал Саймон.

– Помогите, убивают! – завопил пожилой джентльмен, отпуская Джейми. – Помогите, мальчишка меня убьет!

Мистер Инграм резко развернулся и поспешил на помощь своим покупателям. Когда он проходил мимо Аннабелл, она вскочила на стул и, сняв со стены картину, обрушила ее ему на голову.

– Ах ты, маленькая… – Задохнувшись от гнева, мистер Инграм бросился вдогонку за Аннабелл, но ему мешала рама, застрявшая у него на плечах. Однако хозяин оказался человеком довольно проворным, и в какой-то момент он уже почти догнал девочку. Протянув руку, он попытался ухватить Аннабелл за волосы, но тут Шарлотта громко закричала:

– Смотрите сюда!

Хозяин обернулся, и в тот же миг прекрасная венецианская скатерть взметнулась в воздух и опустилась ему на голову, накрыв и картину, и даже отчасти плечи мистера Инграма.

– Я вас убью, подлые негодяи! – взревел хозяин и завертелся на месте, стараясь сдернуть с головы скатерть; при этом он опрокидывал стоявшие рядом кресла и столики.

– Все, бежим! – крикнул Джек. Он толкнул входную дверь, и колокольчик весело звякнул. – Быстрее!

Дети бросились к выходу, и под ногами у них хрустели осколки фарфора.

– Бежим! – снова закричал Джек, когда дети высыпали на улицу.

Все тотчас же бросились врассыпную, лавируя между экипажами и прохожими. Уже перебежав через дорогу, Джек обернулся – и сердце у него остановилось. Оказалось, что Шарлотта споткнулась на пороге и ее схватил разъяренный мистер Инграм, уже успевший освободиться от скатерти.

Глава 7

Тяжело дыша, Джек вбежал в дом и выкрикнул:

– Где Женевьева?!

– Святые угодники, посмотри, сколько снега ты натащил! – проворчала Дорин. С упреком глядя на мальчика, она добавила: – Или не знаешь, что надо снимать обувь, когда входишь в дом?

– Женевьева!.. – не обращая на Дорин внимания, кричал Джек. Он распахнул дверь в гостиную, но Женевьевы там не оказалось, и он, развернувшись, побежал к лестнице. – Женевьева!

– Что за шум? – осведомился Оливер, выходя из кухни с ботинком и грязной тряпкой в руках. Заметив Джека, с беспокойством в голосе спросил: – Что случилось, парень?

В этот момент в дом ворвались Аннабелл, Саймон, Грейс и Джейми. Увидев их, Дорин строго проговорила:

– Немедленно всем разуваться.

– Оливер, где Женевьева? – Бледное лицо Джека блестело от пота, глаза горели.

– Она в подвале, парень, – ответил Оливер; он понял: случилось что-то ужасное. – А где Шарлотта? – Оливер окинул взглядом детей.

Не ответив на вопрос, Джек ринулся на кухню, а оттуда в подвал. Женевьева сидела на ящике и перебирала какие-то вещи, лежавшие в сундуке; казалось, она уже долго так сидела.

– Вам придется ее спасать! – в отчаянии закричал Джек. – Она ничего не сделала, просто пошла с нами, чтобы помочь. Я один украл бриллианты. – Он вытащил из кармана драгоценности и сунул их в руки Женевьевы. – Это все. Клянусь, я больше ничего не взял. Отдайте мистеру Инграму, и пусть он ее отпустит.

Женевьева с ужасом смотрела на сверкающие в ее руках украшения.

– Господи, Джек, что ты наделал, – прошептала она, задыхаясь.

Мальчик зажмурился, чтобы сдержать слезы.

– Я украл эти драгоценности в лавке мистера Инграма. – Он тяжело вздохнул. – Я хотел их продать, а деньги отдать вам, чтобы вы могли заплатить этому проклятому банку и сохранить дом. Тогда никто бы не оказался на улице. Но мистер Инграм заметил меня до того, как я ушел из магазина. И тогда все побежали, а Шарлотта споткнулась, упала, и он ее поймал.

По лестнице в подвал скатились остальные дети. А за ними спустились Оливер, Дорин, Юнис и Хейдон.

– Совершенно ничего не понимаю… – С трудом сохраняя спокойствие, Женевьева пыталась вникнуть в то, что говорил Джек. – Почему мистер Инграм задержал Шарлотту?

– Потому что только ее он сумел догнать, – проговорила смертельно бледная Грейс. – Надо было сделать так, чтобы она оказалась впереди меня, но я находилась ближе к двери и думала, что она прямо за мной. Так сначала и было, но она споткнулась и… Прости, Женевьева. – Грейс утерла ладонью слезы.

Тут дети заговорили все сразу:

– Мы думали, что зайдем и выйдем без всяких трудностей…

– Но когда мистер Инграм увидел Джека возле шкафа с драгоценностями, я ударил по рыцарским доспехам…

– А пожилой покупатель сунул свою трость под ноги Джейми, но его жена упала, как…

– А я ему сказал, чтобы отпустил Джейми. Он не отпустил, и тогда я ударил его по ногам тростью…

– А я порвала картину о голову мистера Инграма, и он погнался за мной…

– И тогда мы набросили на него скатерть, и он совсем свихнулся…

– А потом мы все убежали…

– Кроме Шарлотты.

Ошеломленная этим рассказом, Женевьева пробормотала:

– Вы напали на мистера Инграма?..

– Это была моя идея, – решительно заявил Джек. – Да, я во всем виноват. Я заставил их пойти со мной и…

– Неправда! – перебила Грейс.

– Мы все хотели пойти, – поддержал ее Саймон.

– Мы заставили Джека согласиться с нами, сказали, что лучше такие дела не делать в одиночку, – уточнила Аннабелл.

– Они хотели оставить меня дома, но я не захотел, – закончил Джейми.

– Теперь, кажется, понимаю… – прошептала Женевьева. Конечно, ей следовало отругать детей, но сейчас для этого не было времени. Позже она с ними серьезно поговорит, но сейчас… Надо было срочно вернуть украденные драгоценности и привести Шарлотту домой.

– Идемте, Женевьева. – Хейдон тронул ее за плечо. – Мы должны вернуть драгоценности мистеру Инграму, извиниться за причиненные неприятности, пообещать заплатить за все, что дети испортили, и привести Шарлотту домой.

Женевьева вздохнула и покачала головой:

– Думаю, у мистера Инграма ее уже нет. Наверняка девочку забрала полиция. Она в тюрьме.

– Тогда мы вызволим ее из тюрьмы. Идемте. – Хейдон протянул ей руку.

– Вам нельзя меня сопровождать. – Женевьева медленно поднялась на ноги, судорожно сжимая в руках украденные детьми драгоценности.

– Нет, я должен пойти с вами. Было бы странно, если бы вы пошли без мужа.

Женевьева снова покачала головой:

– Мы уже накликали беду, когда комендант Томсон и констебль Драммонд вас увидели. Один раз мы их провели, но это не значит, что удастся и во второй. Кроме того, вас может узнать тот ужасный надзиратель. Или кто-то из заключенных. Нет, вам нельзя туда идти.

– Боюсь, парень, мисс Женевьева права, – подал голос Оливер. – Заключенные могут узнать. Видишь ли, те, кто сидит в тюрьме, чувствуют такие вещи острее, чем недоумок Томсон или даже констебль Драммонд.

– Сидишь день и ночь в грязной и холодной камере, вот и начинаешь понимать все окружающее. И людей тоже, – объяснила Дорин.

– Едва ли кто-то из заключенных меня узнает, – возразил Хейдон. – Я совсем не похож на того, каким был в тюрьме.

– А им и не надо будет смотреть, – сказала Юнис. – Они узнают по голосу и даже по звуку шагов, когда вы будете проходить по коридору. Даже я этому научилась, пока сидела в тюрьме. Там начинаешь обращать внимание на всякие мелочи – например, как человек ступает, тяжелый ли у него шаг и прочее… Все это помогает коротать время.

– Значит, мне придется изменить голос и походку, – упорствовал Хейдон.

– Нет, – решительно сказала Женевьева. По правде говоря, ей было бы намного легче, если бы Хейдон пошел с ней в тюрьму, но слишком велика была опасность, что в нем узнают лорда Редмонда и снова бросят в камеру. – Шарлотта уже сидит в тюрьме, и я не хочу, чтобы еще и вас, Хейдон, арестовали.

– Тогда я пойду с вами, – вызвался Джек. – Я им скажу, что Шарлотта ни в чем не виновата. Пусть вместо нее посадят за решетку меня. Старику Томсону ужасно хочется выпороть меня и отправить в исправительную тюрьму. И ублюдку Драммонду хочется того же. Но что бы они со мной ни сделали, мне будет не так плохо, как Шарлотте, если она останется в тюрьме.

Женевьева с удивлением посмотрела на Джека. В серых глазах мальчика сверкала решимость – чувствовалось, что он хоть сейчас готов отправиться обратно за решетку. Разумеется, Женевьева и раньше знала, что Джек способен на решительные действия, он это доказал, когда помог Хейдону бежать, хотя сам очень рисковал. Но все-таки ее глубоко тронуло самопожертвование Джека – ведь на сей раз он рисковал ради Шарлотты.

– Нет, Джек, я не могу такое позволить. Я понимаю, ты хочешь помочь Шарлотте, но я не верю, что комендант Томсон согласится обменять ее на тебя. Он просто арестует тебя, а Шарлотту оставит в тюрьме, и мне придется заботиться о вас обоих. Я пойду одна, верну драгоценности и докажу Томсону и Драммонду, что у них больше нет оснований задерживать Шарлотту. А когда она снова будет дома, – Женевьева окинула детей строгим взглядом, – мы с вами очень серьезно поговорим.

Констебль Драммонд с деланным сочувствием поглядывал на Женевьеву. Он сидел, сложив пальцы домиком, а руки у него были необычайно большие, с длинными, но не слишком чистыми ногтями. Эти руки и длинные сальные волосы свидетельствовали о том, что он не очень-то следил за своим внешним видом. Правда, на сей раз констебль пригладил свои черные пряди, но их не мешало бы сначала вымыть и расчесать. «Скорее всего давно у него нет ни жены, ни любовницы», – подумала Женевьева, усаживаясь в кабинете начальника тюрьмы Драммонда.

– Миссис Блейк, я уверен, вы понимаете, что участие в жестоком нападении на мистера Инграма, а также на лорда Страдерса и его супругу сводит на нет любые ваши договоренности с комендантом Томсоном в отношении опеки над девочкой. – Драммонд не улыбнулся, но Женевьева знала: делая такое заявление, он испытывал огромное удовольствие.

– Насколько я понимаю, Шарлотта ничего не украла и ни на кого не напала, – возразила Женевьева. – Поскольку я вернула все вещи и намерена полностью компенсировать мистеру Инграму причиненный ущерб, дело благополучно разрешилось. Так что я не вижу причин для дальнейшего задержания Шарлотты. Отдайте ее мне, а я отведу ее домой и накажу, если потребуется.

– К сожалению, миссис Блейк, ситуация не так проста, – сказал комендант Томсон, нервно теребивший бороду.

Начальник тюрьмы опасался серьезных последствий – ведь девочка, которую он год назад отпустил к Женевьеве, совершила преступление, направленное против уважаемых жителей города. А если прибавить к этому инциденту недавний побег лорда Редмонда, то становилось ясно: коменданта Томсона непременно вызовут в Глазго для объяснений. Значит, теперь, чтобы показать, что он осознал свои ошибки, следовало предпринять самые серьезные и решительные меры.

Строго взглянув на Женевьеву, Томсон проговорил:

– Шайка воришек, ворвавшаяся в лавку мистера Инграма, похитила чрезвычайно редкие драгоценности огромной цены. К тому же они напали на лорда и леди Страдерс, и лорд Страдерс сообщил, что его жена серьезно пострадала. Доктор Хейс ее обследовал и предписал полный покой и постельный режим на целый месяц. Вы представляете, что это означает, миссис Блейк?

Женевьева прикусила губу, чтобы воздержаться от комментариев. Джейми ей рассказал, как врезался в леди Страдерс после того, как лорд Страдерс сунул трость ему под ноги. Следовательно, мальчика никак нельзя было винить, даже если дама действительно пострадала при падении.

– Добавим к этому нежелание обвиняемой помочь мне в расследовании, что демонстрирует шаткость ее моральных устоев, – продолжал Драммонд. – Она отказывается выдать сообщников, хотя я ей сказал, что если она это сделает, то судья будет к ней более снисходителен. Мы, конечно, получили от мистера Инграма описание, из которого явствует, что и другие участники нападения были вашими подопечными, но было бы полезно, если бы девочка это подтвердила.

Женевьева недоверчиво взглянула на констебля:

– Вы хотите, чтобы Шарлотта обвиняла своих братьев и сестер?

Драммонд презрительно фыркнул, как бы давая понять, что называть этих детей «братьями и сестрами» просто нелепо.

– Я говорю, что если бы девочка продемонстрировала хоть немного раскаяния и помогла бы мне, то я был бы более склонен верить в ее невиновность. Но увы, я прихожу к заключению, что все участники этого дела заслуживают длительных сроков заключения. Хотя я решил не возбуждать дело против остальных преступников, эта девочка должна стать для них примером. Общество обязано позаботиться о том, чтобы опасные преступники понесли заслуженное наказание и оказались за решеткой.

– Мы говорим об одиннадцатилетнем ребенке! – возмутилась Женевьева. – Едва ли ее можно считать опасным преступником.

– Ошибаетесь, – возразил констебль. – Мы говорим о молодой женщине с преступным прошлым, о той, которая вновь нарушила закон, хотя вы, взяв преступницу к себе домой, пытались ее перевоспитать. Как я уже говорил, миссис Блейк, это у них в крови и передается из поколения в поколение. И к сожалению, все живущие у вас дети таковы. С ними нужна строгость, иначе из-за них будут страдать невинные люди, что и произошло сегодня.

– Констебль Драммонд, я не отрицаю: дети поступили плохо, – согласилась Женевьева. – Но поверьте, они это сделали не из жадности или врожденной склонности к воровству. Просто они хотели помочь мне…

– Все это решит суд, – перебил Драммонд.

Женевьева сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. Потом вновь заговорила:

– Констебль Драммонд, неужели вы всерьез полагаете, что если посадить одиннадцатилетнюю девочку в тюрьму, то из этого получится что-то хорошее?

– Увы, миссис Блейк, ничего другого мы сделать не можем. – Комендант Томсон попытался придать своим словам оттенок сожаления. – Если бы это был ее первый проступок, мы могли бы проявить снисхождение. Но за девочкой числятся и другие преступления, которые и привели ее в мою тюрьму в первый раз.

– Воровал ее отец, – возразила Женевьева; она уже начинала терять терпение. – Он заставлял Шарлотту показывать искалеченную ногу, чтобы отвлекать толпу, пока сам шарил по карманам. Отец же ее и искалечил, когда был пьян.

– Да, конечно, у нее бывали трудные времена, – кивнул Томсон. – Но вы должны понимать: одним из пунктов нашего соглашения являлось условие, согласно которому отданные под вашу опеку дети больше не будут нарушать закон, в противном случае вы теряете право на опеку, а дети понесут наказание в полном объеме приговора. Только настаивая на таких условиях, я могу дать суду и жителям Инверари некоторую уверенность в том, что эти дети больше не будут представлять угрозу для общества. К сожалению, девочка снова преступила закон, и, следовательно, наше с вами соглашение обязывает меня освободить вас от опеки и направить дело в суд. Боюсь, с этим ничего нельзя поделать. – Комендант посмотрел на Женевьеву так, словно очень ей сочувствовал. – Если же мы проигнорируем этот случай, люди могут потребовать, чтобы все дети, находящиеся сейчас под вашей крышей, были немедленно возвращены в тюрьму. Я уверен, что лорд и леди Страдерс непременно этого потребуют.

«А ведь он прав», – подумала Женевьева в отчаянии.

– Заседание суда состоится через три дня, – продолжал Томсон. – До этого вы можете ходатайствовать о деле этой девицы. Можете обратиться к самому судье с просьбой о снисхождении.

Три дня. Для ребенка, сидящего в тюрьме, это целая вечность. И все же Женевьева решила, что попытается вызвать у мистера Инграма и супругов Страдерс сочувствие к Шарлотте, чтобы те дали показания в ее пользу. А уж если жертвы проявят сострадание, то и судья не откажет.

Женевьева медленно поднялась на ноги.

– Я хотела бы ее повидать, если вы не возражаете. Я недолго.

– Пожалуйста, – кивнул комендант. Он поднялся с кресла. – Я сам вас провожу, миссис Блейк.

Свет, падавший из маленького зарешеченного окошка, прочертил свинцовые полоски на холодном полу камеры. Шарлотта сидела на койке, прислонившись к стене и положив больную ногу на перевернутый ночной горшок. Она была в плаще и в шляпке, на плечах же – два старых одеяла, выданных женой начальника тюрьмы, но все равно девочка мерзла, так как в камере было ужасно холодно. Она понимала, что надо бы походить немного, чтобы согреться, но нога болела, и Шарлотта опасалась, что сейчас не сможет ходить. Нога всегда начинала болеть от холода и сырости, а также по утрам, когда она только просыпалась. И еще иногда болела ночью, если накануне приходилось много ходить.

Она не помнила то время, когда нога у нее не болела, хотя такое время наверняка когда-то было, ведь родилась она без увечья. Теперь Шарлотта уже не помнила, где и при каких обстоятельствах сломала ногу, и была этому бесконечно рада. «Как хорошо, что я тогда была совсем маленькой и сейчас уже ничего не помню», – думала девочка. Впрочем, кое-что она все-таки помнила, пусть и смутно. Помнила, как жестоко избивал ее отец и как утром, просыпаясь, она в страхе ожидала новых избиений.

– Перестань пялиться на меня, шлюхино отродье! Не то я вырежу у тебя сердце и раздавлю в кулаке!

Шарлотта с беспокойством взглянула на женщину, сидевшую с ней в одной камере.

Маргарет Макдуффи, крепкая и невысокая, лет сорока, смотрела на нее из-под грязного коричневого шарфа, обмотанного вокруг головы. У Маргарет был огромный бесформенный нос, нависавший над верхней губой; по словам этой женщины, муж постоянно ее избивал, а нос ломал столько раз, что она и не упомнит. Шарлотта искренне ей сочувствовала, так как прекрасно знала, каково это – находиться во власти пьяницы, который то и дело размахивает кулаками.

Она попыталась представить, какой Маргарет была до того, как муж стал над ней издеваться. Конечно, она не всегда была такой же сумасшедшей, как сейчас, иначе муж на ней не женился бы. Может, Маргарет даже была красивой, хотя трудно было такое представить. Разумеется, Шарлотта понимала: большинство браков основано отнюдь не на романтической любви, как это расписывала Аннабелл, рассказывая, что ее мать была артисткой, а отец – шотландским дворянином. Но Шарлотте все же казалось, что люди в любом случае должны хотя бы нравиться друг другу, даже если поженились без любви. Дункан Макдуффи сильно пил и почти каждый день бил жену, и в одно прекрасное утро Маргарет решила, что больше не будет терпеть такое обращение. Она встала, когда муж еще спал, умылась, развела огонь и поставила чайник. Потом вернулась в спальню, перерезала мужу горло его же бритвой, оттащила в сарай и отдала на корм свиньям. Замыв кровь, она пошла на кухню, с удовольствием выпила чаю, а также съела вареное яйцо и два куска хлеба с клубничным вареньем. Шарлотте она сказала, что такой конец вполне подходил ее мужу, потому что он всю жизнь был свиньей и не заслуживал того, чтобы из-за него пропускать завтрак.

К сожалению, ей не удалось убедить суд в своей правоте. Однако суд по мудрости своей понял, что с Маргарет что-то не так – например, она заплакала, рассказывая, как одна из бедных свинок умерла, подавившись слишком жилистым мясом мужа. В результате суд признал ее невменяемой. В тюрьме Инверари Маргарет просидела два года, и, судя по всему, ей предстояло провести за решеткой еще долгие годы – у нее был отменный аппетит и крепкое здоровье.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – прошипела Маргарет, с подозрением глядя на Шарлотту. – Собираешься забрать мою порцию, когда придет надзиратель. Но я не отдам, слышишь? Когда я отсюда выйду, мне надо будет в одиночку управляться на ферме, и я должна хорошо питаться. Меня ждут свинки, – добавила она с блаженной улыбкой.

Девочка молча опустила голову, чтобы не смотреть на Маргарет. Шарлотта уже заметила, что эта женщина еще больше распалялась, если на нее обращали внимание или спорили с ней.

В коридоре послышались шаги и загремели тяжелые ключи. Потом дверь скрипнула и отворилась.

– Женевьева! – Шарлотта поспешила подняться с койки.

Женевьева же, подбежав к дрожавшей от холода девочке, крепко обняла ее.

– Ах, моя милая… – Она поцеловала Шарлотту в макушку и прижалась щекой к волосам девочки. – Ну как ты?

– Со мной ничего страшного. Значит, мы можем отсюда уйти?

Как хотелось бы Женевьеве сказать: «Да, конечно, дорогая». Ах, как ей хотелось увести Шарлотту из темной холодной камеры, подальше от странной женщины, сидевшей в дальнем углу. Она хотела пройти с девочкой мимо отвратительного надзирателя Симса и мимо коменданта Томсона. Хотела побыстрее забрать Шарлотту домой, отмыть ее в ванне от тюремной грязи, затем уложить в постель и поставить рядом с ней поднос с едой. А завтра утром малышка повалялась бы в постели подольше, затем пришла бы в гостиную, где у камина ее уже ждала бы вся семья, и рассказала бы о выпавших на ее долю испытаниях. А потом все стали бы Шарлотту обнимать и хвалить за то, что она такая сильная и храбрая и все выдержала.

Но увы, пока что Женевьева не могла забрать девочку домой. Значит, следовало что-то придумать, как-то успокоить малышку.

– Ну, я оставлю вас одних. – Томсон поставил свечу на лавку. Пригладив седую бороду, он добавил: – Миссис Блейк, вы можете оставаться, сколько захотите. А когда решите уйти, позовите Симса.

Коротко кивнув, комендант вышел из камеры и захлопнул за собой дверь.

– Где мой ужин?! – завопила Маргарет. Подбежав к двери, она стала молотить в нее кулаками. – Отдай мою кашу! Ты не украдешь ее у меня, жадный сукин сын! Я ее получу, даже если мне придется тебя убить, слышишь?! Меня ждут свинки, Симс! Немедленно принеси мне ужин!

Шарлотта покосилась на Маргарет и еще крепче прижалась к Женевьеве.

– Давай сядем. – Женевьева подвела девочку к койке и усадила ее. Поцеловав Шарлотту в лоб, она с улыбкой сказала: – Ну вот, так-то лучше.

– Так-то лучше, так-то лучше, – захихикала Маргарет, возвращаясь в свой угол.

– Значит, я не пойду домой? – спросила Шарлотта.

Сердце Женевьевы болезненно сжалось.

– Пока нет, моя милая. Боюсь, тебе придется побыть здесь еще несколько дней. Но я буду приходить так часто, как смогу, и мы найдем способ сделать так, чтобы время бежало быстрее. Нужно ждать следующего заседания суда. Тогда мы сможем поговорить с судьей, и он поймет, что произошло ужасное недоразумение. Поймет, что ты очень сожалеешь о том, что случилось у мистера Инграма. После этого я смогу отвести тебя домой, и все будет хорошо.

– Я тоже пойду домой, – заявила Маргарет. – Непременно пойду, потому что меня ждут мои свиньи.

Шарлотта тихонько вздохнула.

– Мне однажды уже приходилось стоять перед судьей Троттером, и он приговорил меня к исправительной тюрьме.

– Просто он думал, что тебе некуда пойти, – сказала Женевьева. – Я ему объясню, что ты живешь со мной, и он, конечно же, поймет, что для всех будет лучше, если ты пойдешь домой.

– Пойдешь домой, пойдешь домой, пойдешь домой… – пробормотала Маргарет и разразилась хохотом.

Женевьева покрепче прижала к себе девочку.

– Еще я поговорю с мистером Инграмом. Может, мне удастся уговорить его, чтобы он на суде проявил к тебе снисходительность.

– Едва ли он захочет сказать обо мне что-то хорошее, – возразила Шарлотта. – Когда Аннабелл обрушила ему на голову картину, он прямо-таки с ума сошел. Чтобы он ее не схватил, нам с Грейс пришлось накинуть ему на голову скатерть, и тогда он еще больше разозлился.

– Когда он успокоится и обдумает ситуацию, он, возможно, посмотрит на дело по-другому, – сказала Женевьева. – Но в любом случае тебе не надо беспокоиться. Я хочу, чтобы ты ела, старалась согреться и думала о том, что через несколько дней все будет хорошо. Завтра я принесу тебе книги и еду и побуду у тебя подольше.

Шарлотта взглянула на Женевьеву с беспокойством:

– А вы пока не уходите?

– Нет еще, – улыбнулась Женевьева. – Пробуду здесь столько, сколько ты захочешь.

Шарлотта потом спросила:

– Как там дома?

– Все хорошо. Конечно, все очень за тебя переживают. Твои братья и сестры ворвались в дом, как стадо диких слонов, и нанесли кучу снега и грязи на только что вымытый пол.

Шарлотта едва заметно улыбнулась:

– Должно быть, Дорин расстроилась.

– Она куда больше расстроилась из-за того, что тебя арестовали. А бедный Джек просто в отчаянии. Он хотел прийти сюда и предложить коменданту Томсону себя в обмен на твое освобождение. Оливеру пришлось крепко держать его, чтобы он не пошел со мной.

– Ой, не разрешайте ему приходить сюда! – воскликнула Шарлотта. – Я знаю, он думает, что ему тут будет легче, чем мне. Но Джек наверняка начнет злить надзирателя и начальника, и они его высекут. Меня по крайней мере не секут.

Женевьева с удивлением посмотрела на девочку. Когда же между Шарлоттой и Джеком возникла такая… привязанность? И почему она, Женевьева, этого не заметила? А Шарлотта ведь всегда с настороженностью относилась к новым знакомым. Джек же – подозрительный и дерзкий мальчишка, который, кажется, ни к кому никогда не испытывал теплых чувств. И каждый из них хотел пожертвовать собой ради другого…

– Не бойся, я не отпущу его сюда, – сказала Женевьева. – Я обязательно объясню ему, что он не сможет тебе помочь, потому что констебль Драммонд арестует его, а тебя все равно выпустит не сразу, и тогда мне придется тревожиться за вас обоих.

Девочка снова вздохнула.

– Ах, Женевьева, мне очень жаль, что так получилось. Просто Саймон подслушал, как вы говорили о том, что банк собирается отобрать у нас дом. Мы боялись, что после этого нас всех отправят в приют. И тогда мы подумали: надо раздобыть столько денег, чтобы можно было заплатить банку.

– Шарлотта, не думай об этом, – сказала Женевьева. – Поверь, я найду способ расплатиться с банком. И никто у меня вас не отберет. Поняла?

Девочка кивнула.

– Вот и хорошо, моя милая. А теперь ложись и постарайся заснуть.

Она помогла Шарлотте лечь поудобнее и, накрыв ее одеялом, стала тихо напевать колыбельную, поглаживая девочку по плечу.

– Спой мне! – крикнула Маргарет из своего угла. – Спой, спой, спой!

– Если хочешь, чтобы я тебе спела, ложись на кровать и обещай, что не будешь кричать и пугать Шарлотту.

Маргарет послушно забралась на кровать и закрыла глаза.

– Пой, пой, пой…

Продолжая поглаживать Шарлотту, Женевьева снова запела. Она пела до тех пор, пока обе узницы не погрузились в благословенную дремоту.

Хейдон метался по гостиной, как зверь в клетке.

Не надо было отпускать Женевьеву одну. Идти одной слишком опасно, и даже угроза разоблачения и водворения в тюрьму была не так страшна для него, как это проклятое ожидание. Прошло уже много часов, и за окном стемнело, а сам он дошел до такого состояния, что готов был отправиться на поиски.

Женевьева не вернулась сразу же вместе с Шарлоттой, и это могло означать только одно: мерзавец Драммонд отказался отпустить девочку. Хейдон вполне мог представить, в какой ужас пришла Женевьева, узнав, что малышку задержат в этой гнусной тюрьме. Наверное, она решила остаться вместе с Шарлоттой, чтобы девочке было не так страшно. Не исключено, что она останется на всю ночь или пока комендант Томсон не вытащит ее из камеры силком. Да, конечно же, она осталась. Женевьева Макфейл не из тех женщин, которые отходят в сторону, когда ребенок оказался в беде. Потребность помогать другим – эта ее черта вызывала искреннее уважение и восхищение. Увы, сам он поступил иначе, когда нужно было позаботиться об Эммалине.

Выругавшись сквозь зубы, Хейдон допил виски. Слава Богу, Оливер держал у себя бутылку «для медицинских целей». Увидев, как Хейдон мечется по комнате, старик предложил ему «хлебнуть немного, чтобы успокоиться». Хейдон выпил добрую половину бутылки, но успокоения не нашел. Напротив, его все больше одолевала потребность действовать. «Уж если она решила провести ночь в тюрьме, могла бы прислать записку, чтобы я так не беспокоился, – думал Хейдон. – А может, она вовсе не осталась в тюрьме? Ведь уже стемнело, и в такое время на улице полно негодяев. Женевьева должна была вернуться домой несколько часов назад, и, значит… Возможно, на нее напали или похитили».

Резко развернувшись, Хейдон вышел из комнаты и направился к парадной двери. Он решил отправиться на поиски. Но не успел он подойти, как в замке звякнул ключ, и тут же дверь отворилась. Хейдон вздохнул с облегчением – перед ним стояла Женевьева. Как ни странно, но, сообразив, что с ней ничего страшного не случилось, он с возмущением выпалил:

– Черт возьми, где вы были?!

Женевьева вскинула голову и взглянула на него с некоторым удивлением. Затем тихо проговорила:

– Ее не выпустили. А в камере вместе с ней сидит убийца, сумасшедшая, которая постоянно что-то бормочет или кричит. Девочку продержат в тюрьме три дня, а потом будет суд. Я ходила к мистеру Инграму, умоляла дать показания в пользу Шарлотты, но он отказался. Сказал, что ее пример должен послужить предостережением для всех других малолетних преступников. Тогда я смирила гордость и пошла к Чарлзу, попросила нанять хорошего адвоката. А он заявил, что теперь о моих детях должен заботиться муж и что я сделала свой выбор, когда оставила у себя ублюдка, хотя могла бы выйти замуж за него. И еще он сказал, что всегда знал: моя жизнь закончится катастрофой. Оказалось, Чарлз знал про банк и про то, что мне грозит, но ему все равно. Он считает, что я это заслужила.

Хейдон в ярости сжал кулаки – ему ужасно хотелось проучить этого бездушного негодяя Чарлза. Но он тут же взял себя в руки – сейчас следовало позаботиться о Женевьеве, надо было как-то успокоить ее и утешить, ведь она так много перенесла за этот вечер.

Какое-то время оба молчали. «Я сумею выдержать и это, – подумала Женевьева. – Ведь бывало и хуже, чем сейчас». Однако она не помнила, чтобы когда-нибудь чувствовала себя такой бессильной. Как спасти Шарлотту? Как убедить судью в том, что девочка не заслуживает столь сурового наказания?

Не зная, как утешить Женевьеву, Хейдон машинально протянул к ней руки, тут она вдруг вскрикнула и, бросившись ему на грудь, разрыдалась.

Заключив ее в объятия, он тихо сказал:

– Не переживайте так, Женевьева. Поверьте, все будет хорошо.

Для такого утверждения не было ни малейшего основания, но Хейдон повторял эти слова снова и снова. Он отвел Женевьеву в гостиную и плотно закрыл дверь, чтобы дети не услышали ее плача. Осторожно сняв с нее плащ и шляпу, он усадил ее на диван. Затем подбросил в камин два полена, раздул угли и, когда занялся огонь, тоже сел на диван. Снова обняв Женевьеву, Хейдон проговорил:

– Можно нанять адвоката и без помощи Чарлза. Напрасно этот негодяй считает, что мы не обойдемся без него.

– У нас нет денег на адвоката. – Женевьева всхлипнула. – А бесплатный адвокат, которого может предоставить суд, непременно отправит девочку в тюрьму. Представляете, детей бросают в тюрьму за кражу зеленого яблока или пары старых носков, а потом их отправляют в приют, где заставляют весь день работать и постоянно бьют. В таких условиях детей можно приучить только к одному насилию и воровству – и никому нет до них дела, лишь бы не появлялись на улицах и не смущали таких замечательных людей, как лорд и леди Страдерс.

– Но с Шарлоттой все по-другому, – возразил Хейдон. – У нее есть прекрасный дом и есть мать, которая ее любит и которая о ней заботится. К тому же у нее больная нога, поэтому суд непременно проявит сочувствие. В суде поймут, что Шарлотту лучше вернуть домой, чем отправлять в тюрьму.

– К сожалению, председателем в суде будет судья Троттер, а он уже один раз вынес ей приговор. Тогда ей было десять лет и ее арестовали вместе с пьянчугой-отцом. Отец заставлял ее спотыкаться, показывать людям кривую ногу и попрошайничать. А пока те с притворным сочувствием качали головой, папаша рыскал в толпе и запускал руку в чужие карманы.

– Где сейчас ее отец?

– В Перте, отбывает четырехлетний срок за решеткой. А Шарлотту приговорили к тридцати дням тюрьмы, а потом к трем годам в исправительной тюрьме. – Со вздохом покачав головой, Женевьева добавила: – Нет, нельзя ожидать милосердия от такого судьи.

Хейдон молчал и хмурился. «Неужели, – думал он, суд действительно мог назначить столь суровое наказание для девочки? Ведь совершенно очевидно, что малышка находилась во власти отца. С другой же стороны, судья Троттер мог искренне считать, что оказывает благодеяние. Ведь в исправительной тюрьме у Шарлотты по крайней мере была бы крыша над головой и хоть какое-то питание».

– Но вы ведь все-таки успели взять Шарлотту до того, как ее туда отправили?

Женевьева кивнула:

– Да, успела. У нас с комендантом Томсоном уже давно существует соглашение, и суд никогда не чинил нам препятствий. Комендант давал мне знать, когда в тюрьму попадал ребенок, у которого нет родителей или родственников, желающих их заменить. Если за ребенком не числилось преступление, связанное с насилием, мне разрешали взять маленького арестанта под опеку.

– А какую пользу от этого получает Томсон? – спросил Хейдон.

– Я ему плачу за труды.

– Но ведь это запрещено, не так ли?

Женевьева вздохнула:

– Да, наверное. Но об этом никто не знает. Я подписываю соглашение, предполагающее мою полную ответственность за ребенка до окончания срока приговора. В нем оговорено условие: если ребенок нарушит закон или сбежит от меня, то соглашение аннулируется, а ребенок отправляется в тюрьму отсиживать полный срок. Комендант Томсон сказал, что именно по этой причине он не может выпустить Шарлотту. Он боится ответственности.

Хейдон с сомнением покачал головой:

– Скорее он боится расследования, при котором выяснится, что он, в сущности, продавал детей.

– Как бы то ни было, эту ночь Шарлотта в страхе проведет на жесткой койке, и я ничего не могу сделать, чтобы ее вызволить. – Женевьева снова заплакала. – Увы, я обманула ее ожидания.

– Нет, Женевьева, нет. – Хейдон положил руки ей на плечи и заглянул в глаза. – Ведь вы вызволили ее из тюрьмы, и вы обеспечили ей крышу над головой и любящую семью. Возможно, вы этого не осознаете, но вы дали ей самое главное в жизни – надежду на будущее. Кроме того, собственным примером показали, что женщина может быть сильной, храброй и стойкой и это ей поможет пережить следующие несколько дней.

– А как насчет нескольких лет? В исправительной тюрьме ей придется столкнуться с жестокостью, и она этого не выдержит.

– Сегодня вам не удалось ее освободить, но дело еще не проиграно. Если мы не можем оплатить хорошего адвоката, то можем по крайней мере подготовить к защите того, которого назначит суд. На суде мы покажем, что вплоть до нынешнего инцидента Шарлотта была образцом скромности и послушания. Но нам следует проявлять осторожность, чтобы не вовлечь в дело остальных детей. Я постараюсь убедить суд в том, что на самом деле роль Шарлотты была очень мала и что лучше оставить это дело на усмотрение родителей. Я скажу, что общество ничего не выиграет, если отправит девочку в тюрьму, – ведь на ее содержание придется тратить деньги налогоплательщиков. А здесь, то есть дома, ее отчитают и, возможно, примерно накажут.

Женевьева снова посмотрела на Хейдона:

– Вам нельзя сопровождать меня в суд. Кто-нибудь может вас узнать.

– Я все-таки воспользуюсь шансом. Суд пожелает меня выслушать хотя бы из любопытства как вашего мужа. Поскольку же меня обвиняли в убийстве, мое дело рассматривал окружной суд, а он, насколько я знаю, собирается два раза в год. Возможно, некоторые из членов суда могли присутствовать на том заседании, но, уверяю вас, сейчас я совсем не похож на того человека, которого они видели. К тому же, следуя совету адвоката, я тогда ничего не говорил в свою защиту. Адвокат считал, что я вызову у суда скорее неприязнь, чем симпатию. Значит, можно не бояться, что кто-то опознает мой голос.

– Но…

– Молчите, Женевьева, решено. Я никому не позволю посадить Шарлотту в тюрьму, а вас в суд одну не отпущу. Мы вместе справимся с этим делом и благополучно приведем Шарлотту домой. Понятно?

Женевьева молча смотрела на Хейдона. Между бровями у него залегла глубокая складка, лоб прочертили морщины, а в глазах была такая боль, что даже не верилось… Во всяком случае, Женевьева не ожидала, что этот человек будет так переживать за девочку, которую знал чуть больше недели.

И тут она вдруг поняла: лорд Редмонд думает сейчас о чем-то другом, о том, что случилось задолго до его прибытия в Инверари и оставило в его сердце глубокую рану. Женевьева почти не знала этого человека, но сейчас, глядя на него, она чувствовала, что знает о нем нечто такое, чего он сам, возможно, не знал. Ей захотелось провести ладонью по его щеке, прижаться к нему покрепче и…

Не в силах удержаться, она прильнула к нему и поцеловала в губы.

И Хейдона тотчас же пронзило желание. Как ни странно, но этот легкий поцелуй пробудил в нем страсть. Конечно, в те долгие часы, когда Женевьева ухаживала за ним, ее нежные прикосновения тоже его волновали, но сейчас это была настоящая страсть, неистовая и неудержимая. Пожалуй, он сумел бы сдержаться, если бы она отодвинулась сразу после поцелуя. Но она не отодвинулась, напротив, еще крепче к нему прижалась и с неуверенностью женщины, которую никогда по-настоящему не целовали, чуть-чуть приоткрыла губы, явно ожидая ответного поцелуя.

В следующее мгновение Хейдон обнял ее и впился губами в ее губы со всей страстью Запустив пальцы ей в волосы, он вытащил из них шпильки, и тяжелый золотистый шелк пролился ему на ладонь. Целуя Женевьеву, он поглаживал ее плечи и шею, и она нисколько не противилась его ласкам, – обвивая руками его шею, она старалась прижаться к нему еще крепче.

Когда же поцелуй их прервался, Хейдон накрыл ладонями полушария ее груди, а затем осторожно расстегнул маленькие черные пуговки на простеньком синевато-сером платье. Увидев ослепительно белые груди Женевьевы, едва прикрытые тонкой нижней сорочкой, он уже не мог сдержаться. Опустив пониже сорочку, Хейдон принялся покрывать поцелуями восхитительные груди, чуть розоватые от света камина.

Женевьева тихонько застонала; ей казалось, что тело ее тает под этими поцелуями. Когда же губы Хейдона сомкнулись на ее соске, она, не удержавшись, громко вскрикнула и, откинув за спину волосы, крепко прижала его голову к своей груди, побуждая продолжать ласки. На мгновение отстранившись, Хейдон прижался губами к другому ее соску, а потом вдруг подхватил Женевьеву на руки и тут же уложил на диван. Внезапно пальцы его нащупали ее лодыжку и заскользили все выше по шерстяному чулку. Прошло еще несколько секунд – и кончики его пальцев коснулись холмика меж ее ног.

Женевьева снова вскрикнула и тут же застонала. Хейдон же опять прижался губами к ее губам; при этом он по-прежнему поглаживал пальцами ее лоно, пробуждая у нее сотни восхитительных и неведомых ей прежде ощущений. Минуту спустя поцелуй их наконец прервался, и в тот же миг палец Хейдона скользнул глубже меж ее ног. Из груди Женевьевы в очередной раз вырвался стон, а затем Хейдон вдруг почувствовал, как рука ее легла на его восставшую плоть. Теперь уже он, не сдержавшись, громко застонал. Женевьева же, забыв о скромности – в эти мгновения она забыла обо всем на свете, – принялась поглаживать и ласкать сквозь ткань брюк его напряженную плоть; ей хотелось, чтобы он испытывал такие же сладостные муки, какие испытывала она. Но в какой-то момент она вдруг почувствовала, что не может это выносить. И тут же что-то словно взорвалось и рассыпалось на тысячи блистающих осколков. Из горла Женевьевы вырвался крик восторга и изумления, а в следующую секунду Хейдон впился поцелуем в ее губы.

Ему понадобились неимоверные усилия, чтобы удержаться и не овладеть Женевьевой прямо в гостиной, на диване. Как ни странно, его все сильнее влекло к этой женщине, и он был вынужден раз за разом говорить себе: «Не смей, Хейдон, не смей, ведь ты не имеешь на нее прав».

Да, он действительно не имел на нее никаких прав. Ведь Женевьева – женщина целомудренная и чистая, посвятившая жизнь спасению детей. Зачем же ей такой эгоист и мерзавец, как он? Зачем ей человек, всю жизнь растративший на пьяные оргии, игру и распутство? Он беспечно промотал половину состояния, доставшегося ему от безупречного во всех отношениях брата, он безрассудно спаривался с замужними женщинами и произвел на свет ребенка, обреченного на жизнь в одиночестве. Увы, бедняжка в конце концов решила, что больше не может выносить жестокость этого мира… А сейчас он скрывается от закона, так как его обвинили в убийстве, и он действительно убил человека, пусть даже и защищаясь. И вот сейчас, не имея ни пенни на еду, ни надежного убежища, он хотел воспользоваться ситуацией и овладеть женщиной, рискнувшей всем на свете, чтобы ему помочь.

Стремительно поднявшись с дивана, Хейдон оправил сюртук и, отвернувшись, уставился на пламя, пылавшее в камине. В эти мгновения он ненавидел себя.

И только сейчас Женевьева наконец-то осознала, что произошло – что могло произойти. В ужасе вскочив на ноги, она одернула юбки и непослушными пальцами стала застегивать пуговицы на платье.

– Простите… – пробормотал Хейдон. – Я не должен был к вам прикасаться.

«Что на это можно ответить?» – думала Женевьева. Очевидно, лорд Редмонд пытался пощадить ее чувства – ведь он наверняка помнил, что она первая его поцеловала. Но она и вообразить не могла, что один-единственный поцелуй может закончиться таким взрывом чувств. Ведь когда она целовалась с Чарлзом, ничего подобного не было: не было таких восхитительных ощущений и такого вихря желаний. Даже сейчас, когда Хейдон ее покинул, ее по-прежнему влекло к нему.

– Я должна идти, – проговорила она, заливаясь краской. Уже у самой двери обернулась и тихо сказала: – Спокойной ночи, лорд Редмонд.

Хейдон молча кивнул и снова уставился на пламя в камине. Несколько секунд спустя дверь гостиной захлопнулась.

«Больше я к ней не притронусь, – поклялся Хейдон. – Я уже погубил одну жизнь, последовав зову вожделения, и буду гореть в аду, если сделаю так еще раз».

Глава 8

Суд размещался в специальном для судебных заседаний здании, возведенном из каменных блоков цвета бисквита. Архитектор Джеймс Гиллеспи Грэм был довольно чувствительной натурой и понимал, что люди, которые долго томились в тесной и темной камере в тягостном ожидании правосудия, будут рады свету и воздуху. И потому он сделал зал судебных заседаний довольно просторным, с большими окнами в решетчатых переплетах; в результате зал приобретал то жизнерадостный, то мрачный вид в зависимости от погоды.

Но в этот холодный декабрьский день темные тучи плотно закрыли небо, отнимая всякую надежду на солнечный свет. В зале заседаний было сумрачно и холодно, поэтому все – судья, адвокаты и клерки – надели под свои черные мантии теплую одежду. Глядя на них, Женевьева думала о том, что эти люди в пожелтевших завитых париках и топорщившихся мантиях похожи на скучающих разжиревших уток, которых давно пора испечь на вертеле.

– И с того дня меня ни на минуту не отпускала боль – ни в лавке, ни на улице, ни даже ночью, в постели, – жаловался мистер Инграм. – Доктор сказал, что мне до конца жизни придется терпеть постоянные боли, так меня избили эти маленькие негодяи. – Он провел ладонью по волосам и поморщился, словно от боли.

– Благодарю вас, мистер Инграм, – кивнул мистер Фентон, выступавший в роли обвинителя. – Вы очень подробно все рассказали, а теперь можете сесть.

Возвращаясь на свое место на скамье, мистер Инграм устроил целое представление: он шел очень медленно и при каждом шаге морщился «от боли». Женевьеве ужасно хотелось громко крикнуть: «Пожар!» Она была уверена, что мистер Инграм пулей вылетел бы из зала. Когда три дня назад она заходила к нему, он бегал по своей лавке и энергично размахивал руками, показывая, какой ущерб ему причинили. А теперь он едва передвигал ноги и даже говорил очень медленно и тихо, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом.

Женевьева посмотрела на Шарлотту; девочка сидела на скамье для подсудимых, крепко сжимая кулачки, лежавшие на коленях. За три дня, проведенных в тюрьме, она сильно похудела, а кожа ее казалась почти прозрачной. Женевьева принесла ей темно-зеленое шерстяное платье; оно не слишком хорошо на ней сидело, но было чистое и скромное. Юнис и Дорин украсили платье белой кружевной оборкой, и сейчас Шарлотта нисколько не походила на «бродяжку и воровку» – именно так называл ее констебль Драммонд. Женевьева считала, что внешний вид на суде очень важен, поэтому волосы девочки были тщательно расчесаны и забраны под атласную изумрудно-зеленую ленту, а от личика до сих пор пахло душистым мылом, которым ее вымыли. Кроме того, Женевьева смазала ее лицо и руки специальным кремом, изготовленным по рецепту Юнис, так что Шарлотта выглядела как юная леди, которой не место в тюрьме или в приюте.

– Если позволите, ваша честь, защита вызывает миссис Блейк, – сказал Поллок, адвокат, назначенный судом.

Судья устало вздохнул и, упершись подбородком в кулаки, едва заметно кивнул. Его место, расположенное на возвышении, давало прекрасный обзор, но имелся и существенный недостаток – судья все время был на виду и не мог хотя бы ненадолго закрыть глаза. А вздремнуть очень хотелось, ведь в этот день он рассмотрел уже пять дел, и предстояло рассмотреть еще шесть. Положение усугублялось тем, что после обильного завтрака он страдал от несварения, и сейчас было бы очень кстати выпить чашку крепкого чая, успокоить волнение в желудке. «Ох, побыстрее бы закончить это дело и еще одно – о пьяной драке в таверне, – думал судья. – А уж после этого можно будет объявить перерыв и удалиться на отдых в свою комнату». Он снова вздохнул и топнул ногой по полу, давая понять, что всем надо поторопиться.

Сделав глубокий вдох, Женевьева поднялась со скамьи и прошла к месту свидетеля. Она никому из домашних не разрешила пойти вместе с ней, только Хейдону, но и для этого потребовался серьезный разговор. После того что произошло между ними в гостиной несколько дней назад, Женевьева избегала Хейдона. Когда же случайно оказывалась в одной с ним комнате, то сразу вспоминала, что у нее есть какое-то неотложное дело в другом месте. Хейдон ее прекрасно понимал, но все же настоял на том, чтобы пойти на суд вместе с ней. Как бы ни были сложны их взаимоотношения, для всех окружающих они счастливые новобрачные, мистер и миссис Масквелл. «Было бы странно, если бы мы не пришли на суд вдвоем», – сказал он Женевьеве, и ей пришлось с ним согласиться. Кроме того, Хейдон просто не мог оставить бедняжку Шарлотту в одиночестве – ведь ей предстояло выдержать серьезнейшее испытание. Он предполагал, что в нем говорит чувство вины, которое он носит с собой каждый день своей жизни. Во время суда он то и дело улыбался ей, пытаясь хоть как-то приободрить. Шарлотта была слишком слаба, чтобы отвечать тем же, но Хейдон чувствовал, что девочке приятно его присутствие и его поддержка. Хейдону очень хотелось верить, что судья все-таки признает ее невиновной. И тогда он подхватит малышку на руки и отнесет домой.

– Клянусь Богом всемогущим, что буду отвечать, как в Судный день. Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, – сказала Женевьева, глядя прямо перед собой.

– Миссис Блейк, вы являетесь опекуншей обвиняемой, не так ли? – спросил мистер Фентон, обвинитель.

– Да, – кивнула Женевьева.

– Будьте любезны, объясните суду, как получилось, что вы взяли девочку под опеку.

– Объяснять нет необходимости, – вмешался судья. – Я знаю о соглашении миссис Блейк с комендантом Томсоном и судом. В соглашении ясно сказано: если отданные ей дети снова нарушат закон, ее опека аннулируется, а детей снова отдают под суд, не так ли?

– Так, ваша честь, – согласился мистер Фентон. – Следовательно, обвинение приходит к выводу: обвиняемую надлежит немедленно возвратить в тюрьму для отбывания срока приговора плюс наказание, которое ваша честь может наложить дополнительно.

– Нет! – выкрикнула Женевьева.

– Позвольте, ваша честь… – подал голос мистер Поллок, защитник; казалось, адвокат только что проснулся и вот-вот снова заснет. – Защита имеет основания высказать предположение, что наша подзащитная примерно вела себя, находясь в доме миссис Блейк, если не считать этот печальный инцидент. Поскольку же соответствующие вещи были возвращены и миссис Блейк вызвалась полностью возместить мистеру Инграму ущерб, нанесенный его магазину, я осмелюсь утверждать, что обвиняемая не заслуживает водворения обратно в тюрьму. К тому же миссис Блейк дала клятвенное обещание приложить все силы к тому, чтобы обвиняемая поняла свою ошибку. Миссис Блейк заверила, что подобного никогда больше не повторится.

– Миссис Блейк не в том положении, чтобы давать подобные обещания, – возразил Фентон. – В настоящее время у нее на попечении шестеро детей, и все они являлись участниками этого возмутительного нападения. А раньше все они уже привлекались к суду за серьезные преступления…

– Неправда! – перебила Женевьева. – Моего брата Джейми никогда не обвиняли в преступлениях.

– Прошу прощения, ваша честь, – пробормотал обвинитель. – Один из подопечных миссис Блейк действительно никогда не привлекался к суду. Однако в данный момент мы расследуем, какова была его роль в варварском нападении на мистера Инграма и лорда и леди Страдерс. – Мистер Фентон многозначительно посмотрел на Женевьеву.

Та промолчала, и обвинитель продолжал:

– Как бы то ни было, но мы обязаны признать: коль скоро обвиняемая вернулась к своим преступным привычкам, то это означает, что обстановка в доме миссис Блейк не пошла ей на пользу и, следовательно, ее нужно водворить обратно в тюрьму, где ее примерно накажут для ее же блага и для блага общества.

– Должен заметить, ваша честь, что возвращение обвиняемой в тюрьму не пойдет на пользу ни девочке, ни обществу в целом, – возразил мистер Поллок. – Я уверен, что девочка осознает свои ошибки. Полагаю, что суд должен отправить ее домой, к отцу и матери. Там в любящей семье она наверняка сможет исправиться.

– Эта любящая семья почти вся состоит из воров и бродяг, – заявил Фентон. – Неужели вы не знаете, что детей обслуживают две женщины и мужчина, которые отсидели в тюрьме за воровство? Вряд ли они могут служить образцом законопослушания. И уж конечно, это не очень подходящая компания для обвиняемой, в очередной раз продемонстрировавшей свои преступные наклонности.

– Нет у нее никаких преступных наклонностей, – возразила Женевьева. – Просто девочка совершила ошибку…

– Миссис Блейк, придется вам напомнить, что вы можете отвечать только на вопросы, напрямую обращенные к вам, – перебил судья.

– Так спросите же меня о чем-нибудь! – рассердилась Женевьева.

Судья заморгал и покосился на защитника:

– Мистер Поллок, у вас есть вопросы к свидетельнице?

Адвокат полистал свои бумаги.

– Миссис Блейк, будьте любезны сообщить суду, почему вы считаете, что девочку следует возвратить под вашу опеку.

– Когда год назад Шарлотта стала у меня жить, она едва могла разговаривать. Ее жизнь с отцом была сплошным мучением. Этот пьяница постоянно ее бил и заставлял помогать ему при кражах. Именно поэтому она и предстала перед судом в первый раз.

– И как же она изменилась, живя у вас? – спросил мистер Поллок. – Она ведь изменилась, не так ли?

– Да, разумеется, девочка стала совсем другой, – сказала Женевьева. – Когда малышка поняла, что в новом доме никто не поднимет на нее руку, она стала очень милой и послушной. Начала понемногу говорить, потом улыбаться, а потом смеяться. И она очень способная – быстро научилась читать и писать. Все хозяйственные дела она выполняет с радостью и каждое воскресенье ходит с семьей в церковь. Поверьте, Шарлотта очень прилежная и серьезная девочка. Ваша честь, я понимаю, что малышка допустила ужасную ошибку, – продолжала Женевьева, глядя на судью, – но я заклинаю вас проявить сострадание и вернуть ее мне. Обещаю, что ничего подобного никогда не повторится.

– Спасибо, миссис Блейк, – кивнул Поллок. – У меня больше нет вопросов, ваша честь.

Судья подавил зевок.

– У обвинителя есть вопросы к свидетельнице?

– Конечно. – Фентон приблизился к Женевьеве и почесал голову под париком. – Миссис Блейк, должен признаться, я в смущении. Если ваш дом – настоящий оплот добродетели, если ваша подопечная обеспечена там всем необходимым, то почему же тогда ее поймали на воровстве в магазине мистера Инграма?

Женевьева медлила с ответом. И действительно, найти ответ было не так-то просто.

– Может, вы в чем-то ей отказали? – допытывался обвинитель.

– Нет, конечно, нет…

– Тогда что же заставило ее так поступить?

Женевьева прекрасно понимала: если она признается в том, что у нее возникли финансовые затруднения, а дети захотели ей помочь, суд непременно заявит, что она не должна содержать столько детей. Но если она скажет, что не знает, почему Шарлотта участвовала в набеге на магазин, то возникнет предположение, что девочка порочна по своей натуре.

– Малышка думала, что помогает мне, – ответила наконец Женевьева.

– Тем, что ворует?

– Она ничего не украла…

– Миссис Блейк, давайте не будем играть словами. Обвиняемая входила в шайку воришек, которые совместно украли у мистера Инграма драгоценности, а во время кражи нанесли магазину ущерб на сотни фунтов. То, что в момент ареста на ней не было ничего из украденных вещей, не имеет существенного значения. Вы говорите, она хотела вам помочь, украв драгоценности?

Женевьева немного помолчала, потом ответила:

– Да, полагаю, именно так она и думала.

– Простите, миссис Блейк, если вопрос покажется вам дерзким, но мне кажется, суд должен знать… Скажите, не испытываете ли вы в настоящее время финансовых затруднений?

– Я вполне способна содержать свой дом, мистер Фентон, – ответила Женевьева.

– Тогда вам придется согласиться, что у обвиняемой не было причин, вынуждавших ее пойти на кражу. И следовательно, причиной преступления являются ее аморальные наклонности, которые…

– Неправда! – воскликнула Женевьева.

– У меня больше нет вопросов, ваша честь.

– Но он сказал неправду!

– Миссис Блейк, вы можете вернуться на свое место, – сказал судья.

Женевьева понимала, что должна держать себя в руках, иначе Шарлотта подумала бы, что дело проиграно. Улыбнувшись девочке, она медленно пошла на свое место рядом с Хейдоном.

Судья взглянул на лежавшие перед ним бумаги и огласил вердикт:

– Участие обвиняемой в вышеупомянутом ограблении не подлежит сомнению, и мне остается лишь признать ее виновной в этом преступлении. Что же касается определения меры наказания… Похоже, все усилия миссис Блейк пропали даром. К сожалению, обвиняемая не сумела преодолеть присущую ей склонность к воровству. Следовательно, для ее же пользы… – Судья снова заглянул в бумаги. – Итак, я приговариваю Шарлотту Маккаллум к шестидесяти дням тюрьмы, а затем – к четырем годам исправительной тюрьмы в Глазго.

– Нет! – закричала ошеломленная Женевьева. – Пожалуйста, вы должны меня выслушать…

– Обвиняемую уведут, и мы сможем приступить к следующему делу, – сказал судья, отодвигая бумаги. Он торопился покончить с делами, чтобы наконец-то выпить вожделенную чашку чая.

Шарлотта смотрела на Женевьеву своими огромными карими глазами.

– Как же так? – пробормотала девочка.

– Все будет хорошо, дорогая, – ответила Женевьева; она по-прежнему старалась скрывать свои чувства. – Поверь, все будет хорошо.

Шарлотта молча кивнула и отвернулась. Когда девочку уводили из зала, Женевьева, вцепившись в руку Хейдона, смотрела ей вслед.

Глава 9

Комендант Томсон поднял глаза от тарелки с копченой селедкой и с удивлением посмотрел на Хейдона, решительно входившего в столовую.

– Простите, что прерываю ваш завтрак, миледи, – Хейдон отвесил жене Томсона изящный поклон, – но у нас с вашим мужем есть дело, не терпящее отлагательства. Надеюсь, вы примете мои самые искренние извинения за то, что я в столь ранний час похищаю мужа у такой очаровательной женщины, как вы.

Жанет Томсон, низенькая и вечно хмурая толстуха, была абсолютно уверена: если бы не ее многочисленные добродетели, то человечество уже давно бы погибло окончательно. Она уже в раннем детстве отличалась глубокой религиозностью, а свой брачный союз с начальником тюрьмы считала Божьим испытанием, за которое ей, разумеется, воздастся после смерти.

Но даже на миссис Томсон не могли не подействовать лестные слова такого красавца, как Хейдон.

– Ах, мистер Блейк… – промурлыкала она, когда он прижал губы к ее пухлой руке. – Как приятно наконец познакомиться с вами.

– Я чрезвычайно польщен, миледи.

– Так жаль, что воспитанница вашей жены оказалась в столь неприятной ситуации, – пробормотала миссис Томсон. – После возвращения Шарлотты в нашу тюрьму я с ней немного поговорила и нашла ее весьма благоразумной девочкой. Видите ли, мне постоянно приходится общаться с людьми, сбившимися с пути добродетели, и я знаю, как сложно с ними управляться. Я уверена, что ваша жена старается делать для этих детей все, что в ее силах.

– Благодарю вас, миледи, – кивнул Хейдон. – Мы с женой твердо верим в доброту, изначально присущую детям, и потому не разочарованы. Ваш муж в свое время проявил мудрость и сострадание, когда передал этих несчастных на попечение моей жены, тем более что не имел за это никакой награды, кроме сознания, что он спасает детей. Какое, должно быть, счастье жить с таким мудрым и бескорыстным человеком, как ваш супруг, миледи.

– Да-да, вы правы. – Миссис Томсон расплылась в улыбке. – Видите ли, мы с мужем далеко не богаты, но Господь возложил на нас трудную задачу – мы должны помогать несчастным грешникам найти путь к благочестию. Именно поэтому мы считаем, что наше богатство в той работе, которую мы делаем.

– Ах, миледи, ваша жизненная философия заслуживает восхищения, – заметил Хейдон. – Будем надеяться, что ваши труды на благо общества не пропадут даром. Было бы обидно потерять то, что добыто трудами всей жизни.

– Что вы имеете в виду? – насторожилась миссис Томсон.

– Мистер Блейк просто высказывает предположение, не так ли, мистер Блейк? – поспешно вмешался комендант.

– Да, конечно, – кивнул Хейдон. – Должен заметить, у вас здесь есть очень красивые вещи. – Он взглянул на огромные золотые часы, стоявшие на каминной полке: – Восхитительное произведение искусства! Швейцария, не так ли? На мой взгляд, начало восемнадцатого века. Исключительно редкая работа. Наверное, фамильная реликвия?

– Нет-нет, – покачала головой миссис Томсон. – С гордостью могу сказать, что мы с мужем выходцы из очень скромных семей. А эти часы муж купил год назад во время нашей поездки в Эдинбург.

Хейдон приподнял брови:

– Как интересно… Во время поездки в Эдинбург?

Комендант оттолкнул от себя тарелку с копченой селедкой.

– Извини, дорогая, но нам с мистером Блейком нужно обсудить кое-какие дела.

– Обещаю не задерживать вашего мужа надолго. – Хейдон галантно помог миссис Томсон подняться с кресла. – Я сам недавно женился и понимаю, как мучительно тянется время, когда ты разлучен с любимой женой.

Миссис Томсон зарделась и поднесла руку к горлу, точно девица, ошалевшая от любви.

– Конечно, мистер Блейк, конечно. Я надеюсь, мы еще будем иметь удовольствие видеть вас у себя. Всего хорошего, сэр.

Как только дама вышла, Хейдон отрывисто проговорил:

– Наденьте плащ и шляпу. Вы пойдете со мной к судье Троттеру.

Комендант Томсон пригладил седую бороду.

– Но зачем?..

– Вы идете, чтобы поддержать мою апелляцию о пересмотре его вчерашнего решения об отправке моей одиннадцатилетней дочери в тюрьму. Вы ему скажете, что за все годы службы в качестве начальника тюрьмы не встречали более примерной узницы, чем Шарлотта. И еще вы должны заявить, что удивлены положительными переменами, произошедшими в ней за тот год, что она провела под опекой моей жены. Вы скажете, что Шарлотта – образец послушания. Не забудьте упомянуть и о том, что у девочки слишком слабое здоровье, поэтому она не выдержит тюремных условий. Здесь ужасно холодно и сыро, Шарлотта наверняка тяжело заболеет, если проведет в тюрьме еще хоть одну ночь. И вы должны сказать это так, чтобы судья понял: если девочка умрет, то виновным будут считать его, а не вас.

Ошеломленный комендант выпучил на Хейдона глаза.

– Я не могу этого сказать! – завопил он.

– Нет, сможете, – заявил Хейдон. – И если к концу нашего разговора с судьей он не изменит свой приговор и не возвратит Шарлотту под опеку моей жены, то я прямиком направлюсь в газету и подниму тревогу, скажу, что необходимо немедленно расследовать положение дел в вашей тюрьме. Я расскажу обо всех злоупотреблениях, расскажу об избиениях и издевательствах надзирателя Симса, обо всем расскажу…

– Это неправда! Наш надзиратель никогда…

– Я прекрасно все знаю, – перебил Хейдон. – Джек провел в вашей гнусной тюрьме две недели и обо всем рассказал нам с женой.

– Моя тюрьма – образец подобных заведений, – заявил Томсон. – Да будет вам известно, что у нас выполняются все рекомендации тюремного инспектора!

– Значит, вы не будете возражать, если газета сегодня же проведет свою инспекцию. А кстати, они непременно займутся и вашими финансами. – Хейдон взял со стола серебряный нож с красивой резьбой. – Подозреваю, что читателям Инверари будет интересно узнать, какие у вас доходы, комендант. Возможно, у них будет повод удивиться – ведь вы позволяете себе жить в роскоши. Я уверен, что моя жена кое-что знает о ваших доходах. И если до конца дня Шарлотта не будет возвращена нам, то она непременно поделится своими знаниями с судьей.

Комендант Томсон смертельно побледнел.

– Да-да, конечно, мистер Блейк. Я сейчас только надену плащ и с удовольствием пройдусь с вами, чтобы высказать судье Троттеру свое мнение о деле вашей дочери. Наша тюрьма с трудом может содержать тех, кто уже находится в ее стенах, и, уж конечно, здесь не место для нежной юной леди хрупкого здоровья. – Комендант положил на стол салфетку и поднялся на ноги.

Хейдон удовлетворенно кивнул.

* * *

Женевьева отложила перо и прижала ладони к воспаленным глазам.

«Успокойся, слезами Шарлотте не поможешь, – сказала она себе. – А если дать волю слезам, то наверняка все потеряешь». Она утерла глаза платком и обмакнула перо в чернильницу, чтобы закончить письмо к королеве Виктории – Женевьева умоляла ее, как мать и как женщину, проявить милость к Шарлотте. Она уже написала страстные мольбы судье Троттеру и виконту Пальмерстоуну, премьер-министру. Разумеется, она понимала, как малы шансы на то, что ее величество хотя бы прочтет это письмо, но тем не менее собиралась писать ей каждый день. В какой-то момент один из министров или секретарей будет вынужден представить это дело вниманию королевы. Любая женщина, имеющая детей, придет в ужас, узнав, что ребенка отправили в тюрьму за мелкую кражу. Или нет? Или королева думает, что дети из низших слоев общества, пренебрегающие законами, должны быть примерно наказаны только для того, чтобы все остальные спокойно занимались своими делами?

Предательские слезы опять полились ручьем, и старательно написанное письмо стало покрываться кляксами. Женевьева принялась в очередной раз утирать слезы, когда раздался стук в дверь.

– Пожалуйста, уйдите! – громко сказала она. – Я сейчас очень занята и…

– Женевьева, мне нужно с вами поговорить, – послышался из-за двери голос Хейдона.

Женевьева тихонько вздохнула. Она не хотела видеть Хейдона. Она сейчас никого не хотела видеть. Как они этого не понимают? Весь день Юнис, Дорин и Оливер то и дело стучали в дверь и уговаривали ее спуститься вниз, чтобы поесть. Но она не хотела есть, не смогла проглотить ни кусочка – ведь ее бедная Шарлотта до сих пор сидела в сырой и холодной камере. Снова вздохнув, Женевьева прокричала:

– Уйдите, пожалуйста!

– Боюсь, я не могу этого сделать, – ответил Хейдон. – Откройте дверь.

– Я плохо себя чувствую. Оставьте меня в покое.

Прошло несколько секунд, и дверь начала медленно отворяться.

Женевьева нахмурилась и повернулась к двери; она решила, что надо как следует отчитать лорда Редмонда. Как он смеет врываться к ней, когда она просит оставить ее в одиночестве?!

В следующее мгновение она увидела стоявшую в дверях Шарлотту. Девочка робко улыбалась, как будто не была уверена, что Женевьева будет рада ее видеть.

Из горла Женевьевы вырвался пронзительный вопль, и она, вскочив из-за стола, бросилась к Шарлотте. Крепко обнимая девочку, она покрывала поцелуями ее щеки, лоб, волосы.

– Ах, моя дорогая… – шептала Женевьева.

Тут в комнату с визгом и хохотом вбежали Аннабелл, Грейс и Саймон.

– Сюрприз, сюрприз! – кричали дети. – Вот видите, как все устроилось?! Мы же говорили, что Шарлотта вернется, и она вернулась! Женевьева, почему вы все еще плачете?

– Плачу потому, что… – Женевьева уткнулась лицом в волосы Шарлотты и разрыдалась.

Дети молча смотрели на нее и в недоумении переглядывались. Они не понимали, почему Женевьева плачет, когда надо радоваться. Только Шарлотта думала иначе, потому что тоже вдруг заплакала.

– Пойдемте, цыплятки, пойдемте, – сказала Юнис, утирая слезы подолом фартука. – Пусть мисс Женевьева и Шарлотта побудут вдвоем.

Дорин громко высморкалась и объявила:

– На кухне найдутся горячие плюшки.

– По-моему, им прогуляться не помешает, – пробормотал Оливер.

– Нет-нет. – Женевьева покачала головой. – Я хочу, чтобы они были со мной. – Она раскинула руки, словно приглашая всех детей в свои объятия.

Дети тотчас же окружили Женевьеву, и она каждого обняла и поцеловала. Осмотревшись, она вдруг поняла, что среди ее воспитанников нет Джека, и ей стало немного грустно.

За окнами уже давно стемнело, когда Женевьева со свечой в руке поднималась по узкой деревянной лестнице. Дети мирно спали в своих кроватях, Оливер, Юнис и Дорин – тоже, а вот Хейдон… Она остановилась перед его дверью и прислушалась. В комнате было тихо, но она не знала, радоваться этому или нет. Если он спит, придется потихоньку вернуться к себе и поговорить с ним в другой раз. А если все-таки не спит?..

Собравшись с духом, Женевьева подняла руку, чтобы постучать, и в тот же миг дверь отворилась. Перед ней стоял Хейдон; он был без рубахи, а на бедрах – плед. В неровном свете свечи его мускулистые руки, плечи и грудь казались творением великого скульптора. Он пристально смотрел на нее, и у него был такой вид, будто он ждал ее, будто знал, что она придет.

Женевьева вдруг почувствовала, что ей хочется уйти, но тотчас же взяла себя в руки. Поправив шаль на плечах, она вошла в комнату и поставила свечу на столик возле узкой кровати.

В углу стоял шкаф с неплотно прикрытой дверцей. Дорин много раз просила Оливера его починить, он отвечал, что это возможно, но у него никогда не находилось времени. В шкафу висели прекрасно отглаженные рубашки и брюки, очевидно, Юнис и Дорин позаботились о том, чтобы приодеть Хейдона.

В другом углу находился умывальник, который не мешало бы покрасить. На умывальнике стоял облупленный тазик, а в тазике – кувшин с грубо намалеванной розой. Когда в комнате жила Дорин, все здесь казалось чистеньким и веселым, но когда тут поселился Хейдон, комната вдруг оказалась запущенной и неуютной. Маркиз Редмонд, разумеется, привык к простору и роскоши, а у нее он спит в комнате служанки, где нет даже стула. «К тому же здесь ужасно холодно», – подумала Женевьева и поежилась.

– Вот, возьмите. – Хейдон сдернул с кровати второй плед. – Вы дрожите, вам холодно…

Когда он накинул плед ей на плечи, у Женевьевы перехватило дыхание. От пледа исходил запах Хейдона и еще хранил тепло его тела. Вероятно, до ее прихода Хейдон лежал под ним совершенно голый. Почувствовать на плечах его тепло – как это интимно и как приятно… Но все же ей следовало держаться подальше от этого мужчины, поэтому Женевьева отошла в дальний конец комнатки. Но и здесь она не почувствовала себя защищенной.

Защищенной от него или от самой себя? На этот вопрос она не смогла ответить.

Хейдон не знал, зачем Женевьеве понадобилось приходить к нему среди ночи, однако он понимал, что ее что-то тревожило. Конечно, она настрадалась в последние несколько дней, и даже после того как Шарлотта вернулась, она по-прежнему нервничала. Хейдон твердо решил, что будет держаться от нее подальше, но сейчас, когда она пришла к нему… Он представил, как она лежит под ним, как извивается и стонет от его ласк и поцелуев… Хейдону ужасно хотелось сорвать с нее плед, шаль и ночную рубашку, повалить ее на кровать и овладеть ею. С каждым мгновением его все сильнее влекло к Женевьеве, и он ненавидел себя за это.

– До сих пор еще никто не пытался мне помочь, – пробормотала Женевьева. – Вы первый пришли мне на выручку.

Хейдон молчал, а она продолжала:

– Больше восьми лет мне приходилось бороться в одиночку. Бороться за то, чтобы содержать дом, чтобы накормить детей и одеть их, и повсюду… Повсюду меня поджидали неприятности.

Хейдон кивнул, он прекрасно понимал, как трудно приходилось этой мужественной женщине постоянно сталкиваться с презрением и осуждением окружающих.

– Я думаю, большинство горожан мечтает о том, чтобы я потерпела неудачу. Более того, многие убеждены, что я непременно проиграю. Люди с восторгом повторяют, что мои дети низкого происхождения, что они греховны по своей натуре. Вот почему они так охотно отправили Шарлотту обратно в тюрьму. Все считали, что она того заслуживает. Большинство жителей Инверари уверены, что ей пойдет на пользу, если ее запрут в тюрьму вместе с другими, столь же «испорченными», как она. Но вы в это не поверили.

Она посмотрела на него так, как будто видела в первый раз.

– Хейдон, ведь вас могли арестовать. Вас мог узнать начальник тюрьмы, или надзиратель Симс, или какой-нибудь клерк в суде. Вас бы затащили обратно в тюрьму и повесили бы.

Она смотрела на него все так же пристально, словно пыталась понять, что он за человек. Хейдон по-прежнему молчал, и она тихо прошептала:

– Почему?..

Казалось бы, очень простой вопрос, но у Хейдона не было на него ответа. Он и сам себя не понимал. Просто ему была невыносима мысль, что Шарлотта проведет в тюрьме хотя бы еще один день. Если бы комендант и судья не выпустили ее, он бы пошел в тюрьму и выкрал ее, наплевав на всевозможные последствия. Разумеется, он постоянно вспоминал об Эммалине, вспоминал о том, что не сумел защитить, не сумел спасти свою дочь. Но в этом он никогда не признается Женевьеве – она стала бы презирать его, если бы узнала историю самовлюбленного эгоиста.

Хейдон чувствовал, что должен что-то ответить, должен как-то отреагировать на слова Женевьевы. Но что он мог сказать? Что можно сказать женщине, рисковавшей ради него самым для себя дорогим? К тому же он не имел ни малейшего желания раскрывать свои постыдные секреты. Она нашла его в вонючей тюремной камере, когда его обвиняли в убийстве и рассказывали о нем отвратительные истории. Ему хотелось, чтобы она считала его другим – не безгрешным, не совершенством, но по крайней мере человеком, способным на благородный поступок. Помимо того, имелась еще одна причина, объяснявшая его действия, но об этом он даже думать не решался. Но в какой-то момент он вдруг понял, что не может молчать, – сделав над собой усилие, Хейдон выпалил:

– Я сделал это для вас, Женевьева.

Глаза ее расширились. Судя по всему, она ждала дальнейших объяснений, возможно, полагала, что он чувствовал себя ее должником, поэтому и решил вернуть долг.

Но Хейдон молчал, и его молчание сокрушило стену, которую она вокруг себя выстроила. Женевьева нисколько не сомневалась: мужчина вроде Чарлза стал бы сейчас без умолку болтать о всяческих «почему» и «потому» и о том, что все это будет означать в отношениях между ними. И конечно же, он ожидал бы от нее какой-то платы – разумеется, не такой примитивной, как деньги. Более того, даже получив желаемое, Чарлз все равно считал бы, что она, Женевьева, перед ним в долгу. А вот Хейдон… он просто стоял и смотрел на нее, необыкновенный, сильный, но вместе с тем странно уязвимый. И почему-то даже казалось, что ее приход немного смутил его.

Женевьеве же хотелось, чтобы он обнимал ее, целовал, ласкал… Хотелось, чтобы он прижал ее к своей мускулистой и горячей груди. Она вдруг почувствовала себя необыкновенно слабой, уязвимой и одинокой, хотя прежде – целых восемь лет – постоянно внушала себе, что должна быть сильной и энергичной, потому что только так можно было выжить. Но вот теперь, осознав, как она одинока, Женевьева почувствовала, что больше не сможет выносить одиночество.

Тихонько всхлипнув, она бросилась на шею Хейдону и прижалась губами к его губам. Он тотчас же обнял ее и крепко прижал к груди. В следующую секунду плед, развязавшись, упал на пол, и Хейдон остался совершенно голым. И тут же одеяло соскользнуло с плеч Женевьевы, а за ним и шаль, так что теперь на ней была только полупрозрачная ночная рубашка. Хейдон начал расстегивать пуговицы у горла, но пальцы его дрожали, и маленькие пуговки никак не поддавались. Он в отчаянии рванул на себя рубашку, открывая грудь Женевьевы. И теперь уже оба стояли совершенно обнаженные в колеблющемся свете свечи.

– О, Женевьева… – прохрипел Хейдон, подхватывая ее на руки.

Шагнув к кровати, он осторожно опустил ее на постель, и роскошные золотистые волосы Женевьевы рассыпались по подушке. Несколько мгновений Хейдон любовался ею, стоя у кровати, затем лег на нее, прикрыв от холода своим телом, и запустил пальцы в ее волосы. Она обвила руками его шею, и губы их слились в поцелуе. Когда же поцелуй прервался, Хейдон принялся целовать ее плечи и груди, и Женевьева прерывисто застонала. Неожиданно он чуть отстранился и, спустившись ниже, стал покрывать поцелуями ее живот и бедра. Затем губы его прижались к темному треугольнику меж ее ног, и Женевьева, ахнув, попыталась его оттолкнуть. Но он, перехватив ее за руки, прижал их к матрасу, потом снова коснулся губами ее лона. Женевьева опять ахнула, на сей раз в восторге.

В конце концов она все же высвободила руки и тут же вцепилась в черную гриву Хейдона. Ей казалось, что она вот-вот умрет, не выдержав этой сладостной пытки, и в то же время хотелось, чтобы он целовал ее и ласкал как можно дольше. Каждый поцелуй Хейдона и каждое его прикосновение доставляли ей неизъяснимое наслаждение, но в какой-то момент Женевьева вдруг почувствовала, что ей хочется большего – словно где-то в глубине ее тела угнездилась боль, напряженная пустота, которую не могли заполнить даже волшебные ласки Хейдона. Внезапно он погрузил палец в ее лоно, и Женевьева в восторге вскрикнула, но уже в следующее мгновение она вновь почувствовала, что ей хочется большего. Закрыв глаза, она громко застонала; ей казалось, что она больше не выдержит… Когда он вошел в нее, Женевьева вскрикнула от изумления и радости и, вцепившись в плечи Хейдона, обвила ногами его бедра. Он же заглянул в ее распахнутые глаза и, увидев, что их заволокла страсть, вошел в нее еще глубже.

Женевьева едва не захлебнулась от крика, и Хейдон тут же замер, мысленно обругав себя.

– Прости, дорогая, – пробормотал он с трудом. Конечно же, ему следовало подождать, следовало дождаться, когда она привыкнет к новому ощущению. – По-моему, если немного подождать, боль пройдет.

Женевьева кивнула.

– И еще я думаю, что ты должна дышать, – добавил он с улыбкой.

Она тоже улыбнулась и сделала глубокий вдох.

– Теперь лучше, дорогая?

Женевьева поняла, что ей действительно стало лучше. Снова улыбнувшись, она обняла его за шею и поцеловала.

И тут Хейдон с отчетливостью осознал: Женевьева Макфейл именно та женщина, которую он искал всю жизнь. Но открытие это оказалось слишком мучительным, потому что она никогда не будет принадлежать ему. Он убил человека, его разыскивала полиция, и поэтому он не мог оставаться в этом доме, не подвергая опасности Женевьеву и ее детей.

Но даже если он когда-нибудь докажет свою невиновность и снова станет маркизом Редмондом, то все равно она не станет его женой. Не станет, потому что не захочет выходить замуж за такого самовлюбленного и безответственного негодяя, как он. Ах, если бы он раньше знал, что существует такая чудесная женщина, как Женевьева… Тогда бы он жил совсем по-другому – не пьянствовал бы, не играл, не заводил бы детей, на которых не имел прав и которых не мог защитить. Что же касается Женевьевы, то ему скоро придется с ней расстаться, – и эта мысль приводила в отчаяние.

Хейдон попытался двигаться как можно медленнее, но Женевьева извивалась под ним и громко стонала, побуждая двигаться быстрее. Наконец он со стоном изверг в нее свое семя и замер, крепко прижавшись к ней. И в тот же миг из горла Женевьевы вырвался последний стон, и она, что-то прошептав ему в ухо, тоже затихла.

Они долго лежали без движения, словно боялись расторгнуть связавшие их узы. Но в какой-то момент Хейдон наконец-то вернулся к реальности, и тотчас же его стали одолевать вопросы… Господи, что он наделал? Мало ему того, что однажды он уже сделал ребенка? После пылкой и знойной Кассандры он, конечно, не жил монахом, но со смертью Эммалины поклялся, что никогда больше не станет отцом. Два года он соблюдал правило – отрывался от женщины перед семяизвержением, и вот теперь… Как можно быть таким беспечным?

Поднявшись с кровати, Хейдон подобрал с пола плед и, обмотавшись им, подошел к окну. Несколько минут он стоял, уставившись в темноту. Наконец пробормотал:

– О Господи, Женевьева, простите меня.

И тут она вдруг осознала, что между ними произошло. Сгорая от стыда, Женевьева прикрылась одеялом и подобрала с пола свою рубашку и шаль. Одеваясь, она едва сдерживала рыдания. О Боже, что она наделала?! Ведь она самая настоящая распутница. Да, действительно распутница. Затащила Хейдона в постель, совершенно не думая о последствиях. А ведь он ей не муж. И никогда им не станет. Обвиненный в убийстве, он скрывается от закона, и вскоре ему придется покинуть ее дом. И даже если он когда-нибудь докажет свою невиновность, то все равно не вернется сюда, чтобы жениться на ней. Ни один мужчина в здравом уме не женится на обнищавшей старой деве с шестью детьми – пять воришек и один незаконнорожденный сын горничной.

Хейдон только что извинился перед ней, но принимать его извинения – это было бы лицемерием, потому что она сама его домогалась, заявилась среди ночи в неглиже. Она полагала, что ей хочется просто поговорить с ним, хочется понять, почему он пошел на такой риск ради Шарлотты. Да, конечно, она надеялась понять, что он за человек. Однако теперь ей стало ясно, что не только это привело ее к нему. Стыдно было в этом признаться, но ее влекло к маркизу Редмонду – в том не было ни малейших сомнений, пусть даже она и говорила себе, что не испытывает к нему никаких чувств.

Женевьева быстро пересекла комнату и выскользнула за дверь. В коридоре было холодно и темно. И такие же холод и тьма воцарились в ее душе.

– А потом он ушел из тюрьмы вместе с девочкой и примерно в четыре часа был в доме миссис Блейк.

Мистер Тиммонс почесал свой багровый нос и закрыл блокнот, давая понять, что отчет закончен.

Винсент Рамзи, граф Ботуэлл, в задумчивости барабанил по столу наманикюренными пальцами. Потом встал, вынул из внутреннего кармана конверт и бросил его на стол.

– Спасибо, мистер Тиммонс. Если вы мне еще понадобитесь, я вас найду.

Мистер Тиммонс заглянул в конверт и расплылся в улыбке, увидев толстую пачку денег.

– Ах, благодарю вас, мистер Райт! – воскликнул он, потрясенный щедростью загадочного нанимателя. – Был счастлив услужить вам. Если я могу еще что-то сделать… например, еще раз навестить мистера Блейка…

Винсент распахнул дверь гостиничного номера, торопясь избавиться от этого человека. Он презирал тех, кто живет слежкой, в особенности не любил Тиммонса – ведь одно его присутствие являлось вмешательством в личную жизнь графа. Винсент хорошо ему платил, но прекрасно понимал, что это не гарантировало конфиденциальность его поручений.

– Пока все. – Пусть этот мерзавец думает, что впереди у него будет еще работа, тогда придержит язык. – Доброй ночи, мистер Тиммонс.

Винсент захлопнул дверь и, вернувшись к столу, налил себе стакан шерри. Сделав глоток, поморщился. Граф не привык к дешевым напиткам, но по приезде в Инверари он делал все, чтобы не привлекать к себе внимания, а это, в частности, означало, что ему не следовало проявлять разборчивость при выборе вин. Он зарегистрировался в местной гостинице как коммерсант Альберт Райт, приехавший в Инверари по делам. Одевался он скромно, держался столь же скромно, то есть был тихим, вежливым и совершенно неинтересным человеком – таких, встретив где-нибудь, сразу же забывают.

В последнее время граф пребывал в прекрасном расположении духа, но, узнав, что маркиз Редмонд умудрился ускользнуть от нанятых им убийц, пришел в ярость. Утешало лишь то, что негодяя теперь повесят. Немного подумав, Винсент решил, что так даже лучше – пусть мерзавец предстанет перед судом как обычный преступник и будет осужден за убийство. Удовольствия добавляла воображаемая картина: наверное, довольно жалкий вид будет иметь Хейдон после нескольких недель, проведенных в омерзительной тюремной камере. Избитый и униженный, он будет на суде говорить о своей невиновности, но все равно ему не избежать петли. Какое-то время Винсент тешил себя мыслью, что поедет в Инверари, чтобы посмотреть на казнь, но потом решил: пусть все произойдет в его отсутствие. Он хотел, чтобы Хейдон умер, и он добился своего, а смотреть на казнь вовсе не обязательно. Главное, что маркиз будет наказан за те унижения и страдания, которые причинил ему. Правда, для возмездия потребовалась значительная сумма денег, а также тщательная подготовка, но Винсент был уверен, что затраты себя окупят.

Чего он не мог предвидеть, так это того, что Хейдон снова избежит смерти.

Оказалось, что любовник его покойной жены каким-то образом ухитрился вырваться из когтей правосудия. Некоторое время Винсент надеялся, что его поймают, но потом понял, что нужно брать дело в свои руки. Он отправился в Инверари и нанял там Тиммонса, опытного сыщика, на которого вполне можно было положиться, по крайней мере на какое-то время. Тиммонс без труда добыл информацию о суде над Хейдоном и о его пребывании в тюрьме. Винсента заинтересовала интересная подробность: последней, кто видел маркиза в тюрьме до побега, была симпатичная старая дева. По словам надзирателя, маркиз накануне побега выглядел очень скверно, но Винсент подозревал, что для мисс Макфейл это не имело особого значения. К тому же маркиз Редмонд обладал редким талантом очаровывать и соблазнять женщин при любых обстоятельствах. Что и позволило этому негодяю угнездиться между ног Кассандры.

Граф сделал один глоток шерри и снова поморщился.

Унижение от измены жены все еще терзало его, и он в который уже раз напомнил себе, что она была самовлюбленной распутной ведьмой. Два года назад Винсент был рад, что избавился от нее после того, как какой-то никудышный лекарь неудачно выскреб из нее потомство очередного любовника. Жена окончательно перестала что-либо значить для него после того, как восемь лет назад родилась Эммалина. Поначалу, узнав, что Кассандра забеременела после шести лет их совместной жизни, Винсент очень надеялся на рождение сына, который мог бы унаследовать его титул и все владения. Но когда Эммалину через час после рождения принесли ему в кабинет, он испытал острое разочарование. Винсент попытался отдать девочку обратно няньке, но та сказала, что должна чем-то срочно помочь его жене, и выскочила из комнаты. Чтобы избавиться от Эммалины, он был вынужден нести ее на руках по длинной лестнице в спальню жены. Где-то на полпути Эммалина перестала плакать. Девочка открыла свои голубые глазки и с удовлетворением посмотрела на него, как бы говоря, что она для того и кричала, чтобы попасть к нему, а теперь у нее все хорошо.

Увы, через пять лет он узнал, что Эммалина вовсе не его дочь.

Поставив на стол стакан, граф подошел к окну и, отдернув штору, посмотрел на улицу. Он был не вполне уверен, что человек, известный под именем Максвелл Блейк, действительно маркиз Редмонд. Что ж, завтра он начнет дежурство возле этого дома. И будет дежурить до тех пор, пока не увидит Блейка.

Если же окажется, что Максвелл Блейк – тот самый человек, который разрушил его жизнь, он, Винсент, постарается сделать так, чтобы негодяй умер.

Глава 10

– А вот прекрасная картина! Лодки в морском заливе! – Оливер поставил картину на потертый диван в гостиной, чтобы Хейдону было лучше видно. – Она понравится тому, кто любит воду. Как вы думаете?

– Возможно, – ответил Хейдон, критически разглядывая картину. Женевьева написала ее короткими, легкими мазками, так что создавалось впечатление, что и лодки, и залив – нечто текучее, а может, то, что ты видел во сне.

– Мне больше нравится вот эта, – заявила Аннабелл, вместе с Грейс поставив на стул изображение вазы с цветами. Розовые и аметистовые цветы поникли, а один бутон упал на скатерть, нарушив ее девственную белизну. – Цветы такие грустные, они как будто плачут. – Аннабелл с удовольствием вздохнула.

Хейдону пришлось согласиться. Женевьева не старалась реалистически точно изобразить то, что видит; она изображала то, что чувствовала, и это создавало соответствующее настроение.

– А это она летом нарисовала меня с Саймоном, – сказал Джейми; мальчики тащили по полу большую картину, держа ее за углы. – Она сказала, что получились двое мужчин, готовых объехать на корабле весь мир, – гордо пояснил Саймон.

Джейми с Саймоном были изображены со спины, и они плыли по ручью на двух маленьких лодочках с парусами. Одежда их была в беспорядке, а волосы растрепаны тем же ветром, который раздувал паруса их корабликов. Вся сцена была пронизана солнцем, природа же вокруг мальчиков как будто погрузилась в сон, потому что этот день никогда не должен был кончаться, но тем не менее впереди грозно нависла узкая полоска свинцовых облаков – намек на то, что игре, а может, и самому детству скоро придет конец.

– А мне нравится вот эта. – Джек поставил портрет Шарлотты на диван рядом с другой картиной. – Очень похожая, правда?

Шарлотта посмотрела на картину с некоторым смущением, втайне довольная тем, что Джек считал ее такой же красивой, как девочка на картине.

– Ты так думаешь? – спросила она.

Женевьева изобразила Шарлотту в кресле, с книгой на коленях. Платье туго обтягивало тонкую талию и пышными складками спускалось к самому полу, скрывая ноги. Но возле подола на полу лежала чайная роза, густо усыпанная острыми зелеными шипами. Если девочка наклонится, чтобы поднять розу, то обязательно уколется. Если же оставит розу лежать на полу, та завянет и погибнет. Кое-кто, возможно, решил бы, что это просто затруднительное положение, но Хейдону образ показался тревожным: роза была намеком на искалеченную ногу Шарлотты.

Хейдон видел, что Женевьева наполняла свои работы личным отношением к окружающему миру. Он надеялся, что именно это соблазнительное и завораживающее качество ее картин произведет неизгладимое впечатление на потенциальных покупателей.

– Маленьких больше нет, – пропыхтела Дорин, устанавливая на каминной полке еще одну картину. – Остальные придется тащить Джеку и Олли.

Юнис, подбоченясь, оглядела «выставку».

– Здесь больше нету места, – заявила она. – Остальное расставим в столовой.

– Что вы тут делаете? – раздался возглас.

Увидев стоявшую в дверях Женевьеву, Хейдон почувствовал, как у него защемило в груди.

Полыхающие золотом волосы, которые этой ночью теплым шелком стекали с его руки на подушку, теперь были туго сколоты шпильками, а темное платье с застегнутыми доверху пуговицами можно было смело рекомендовать вдовам на похороны мужей. И если бы он не знал, сколько в ней страсти, то подумал бы, что перед ним целомудренная монашка. Женевьева была бледна, под глазами залегли темные круги, видимо, она, как и он, не спала всю ночь. Он понимал, что ей потребовалось мужество, чтобы спуститься в гостиную и взглянуть ему в лицо, поэтому не желал усложнять ее положение. Он хотел только одного – вернуть в ее жилище покой и безопасность.

Как только он будет уверен, что она не лишится дома, тотчас же уедет, чтобы больше не подвергать ее риску.

– Его светлость думает, что сможет привести людей, которые купят ваши картины, – сообщила Дорин.

Оливер неуверенно закивал:

– Да-да, по-моему, они лучше той мазни, которую люди развешивают у себя на стенах.

– По крайней мере на этих картинах все прилично одеты, – заметила Юнис. – Такие не стыдно повесить где угодно. И не надо занавешивать их, когда приходят дамы и дети.

– Если Хейдон их продаст, у нас появятся деньги, чтобы заплатить банку, и можно будет не бояться, что мы окажемся на улице, – с радостной улыбкой сказал Джейми.

Женевьева с невозмутимым видом осматривала картины. В это утро она оставалась у себя в комнате дольше обычного – собиралась с силами, чтобы при встрече с Хейдоном не выдать своих чувств. К сожалению, ее самообладание разлетелось вдребезги, когда она увидела, что Хейдон рассматривает ее любимые картины, которые, видимо, приказал домашним собрать со всего дома.

– Зачем вы это делаете? – проговорила она срывающимся голосом.

Хейдон взглянул на нее с удивлением:

– Но ведь мы должны найти способ заплатить по вашим банковским обязательствам, не так ли? Я уже проверил все, что хранится в подвале, но, к сожалению, там нет ничего стоящего. Зато у вас чрезвычайно интересные картины. Я уверен, что если договориться с галереей о выставке, то вы сможете продать довольно много работ и покроете значительную часть долга.

– Мои картины не настолько хороши, чтобы их продавать, – возразила Женевьева. Ее работы были очень… личными, и она считала, что их невозможно продать. – Видите ли, это всего лишь портреты детей, сценки с лодками, пейзажи и цветы. Никто их не купит. Люди предпочитают героические сюжеты.

– И голых леди, – добавил Джейми. – Их тоже любят.

– Помолчи! – прикрикнула на него Юнис.

– Женевьева, я убежден, что вы не правы. Сейчас уже не столь популярны изображения богов и героев. К истории и мифологии многие также теряют интерес. Ваши картины… они отражают быстротечные моменты жизни, что близко многим людям. Более того, ваши картины насыщены чувствами, и это поймет каждый, кто посмотрит на любую из них.

– Мисс Женевьева, он правду говорит, – поддержал Хейдона Оливер. – Вот я посмотрел на лодки и подумал: хорошо бы сходить к реке и поймать рыбку к ужину.

– Ты же знаешь, что сегодня рыба не нужна. Сегодня воскресенье, – проворчала Юнис.

Женевьева в растерянности смотрела на Хейдона. Неужели он действительно так думал? Разумеется, ей было приятно, что он все понял. Взглянул на ее работы и понял, что живопись для нее не просто забава. Сколько Женевьева себя помнила, она всегда рисовала. Но после того как умер отец и она взяла к себе Джейми, ее картины разительно изменились; всеми покинутая и одинокая, она должна была как-то выражать свои страхи, радости и огорчения, и этим средством для нее стала живопись. Любая из картин, выставленных в гостиной, имела для нее особенное значение, далеко выходящее за рамки сюжета. Словно каждый штрих был напоен ее счастьем и ее страданиями, и каждый мазок навеки связывал с холстом какую-то часть ее души.

Неужели Хейдон смог почувствовать те настроения, с которыми она писала эти картины? А если смог он, то значит ли это, что и другие смогут все понять и пожелают купить ее картины?

Нет-нет, глупости все это. Не следует тешить себя иллюзиями.

– Никто в Инверари не станет устраивать выставку работ женщины, – заявила Женевьева. – И никто не посчитает, что мои картины чего-то стоят. Конечно, люди готовы платить за портреты своих детей, но совсем другое дело эти картины.

– Возможно, вы правы, – согласился Хейдон. – Но дело в том, что я не собирался выставлять ваши работы в Инверари. Здесь слишком ограниченный рынок, и за ваши картины не дадут достойную цену. Я хочу устроить выставку в Глазго.

Женевьеве стало ясно: Хейдон не понимал, что мир искусства принадлежит исключительно мужчинам.

– В Глазго тоже ни один галерейщик не снизойдет до того, чтобы выставить женщину-художницу.

– Это стало бы проблемой, если бы я сказал, что работы принадлежат женщине. – Хейдон задумчиво остановился перед портретом Шарлотты. – Я думаю, успех обеспечит французское имя. Как я заметил, шотландские галерейщики с чрезмерной любовью относятся ко всему, что создано за границей. Такие работы моментально приобретают ореол таинственности.

– И тогда их хорошо покупают, – энергично закивала Юнис. – У лорда Дунбара было очень много картин, и ни одну из них не нарисовал честный, добрый шотландец. Все из Италии, Франции, Англии, как будто там лучше знают, как размазать краску по тряпке. – Она неодобрительно фыркнула.

– Вы предлагаете сказать, что мои картины нарисовал какой-то француз? – Женевьева была не в восторге от такой идеи.

– Я понимаю, что это не самое лучшее решение. Но если мы хотим выставить ваши работы и вызвать к ним интерес, то придется поступить именно так.

– По-моему, очень романтично, – одобрила Аннабелл. – Французские имена звучат на редкость красиво.

– А по-моему, они звучат глупо, – заявил Саймон. – Как будто человек пытается… что-то выплюнуть изо рта, но никак не может.

– Без вашего согласия я этого не сделаю, Женевьева. – Хейдон пристально посмотрел на нее. – Но я уверен, для вас это прекрасный шанс получить деньги для оплаты долгов.

Женевьева переводила взгляд с одной картины на другую. Каждая представляла какую-то глубоко личную сторону ее жизни и жизни ее детей. Ей совсем не нравилось, что незнакомые люди будут на это глазеть, оценивать и, возможно, насмехаться. И было по-настоящему обидно, что ее работы придется приписать вымышленному мужчине.

Джейми, Аннабелл, Грейс, Шарлотта, Саймон и Джек – все смотрели на нее и ждали решения. Их лица были исполнены доверия, они были уверены, что если она откажется продавать свои картины, то тогда наверняка найдет другой способ оплатить долги и сохранить дом. Оливер, Дорин и Юнис выглядели более озабоченными, они сознавали всю ненадежность своего положения.

Женевьева поняла, что у нее нет выбора.

– Хорошо, лорд Редмонд, – сказала она. – Говорите, каким именем я должна их подписать.

* * *

Альфред Литтон снял очки, протер их платком и снова водрузил на нос.

– Замечательно, – пробормотал он, наклоняясь над картиной. – Экстраординарно. – Он резко выпрямился и сдернул с носа очки. – Говорите, этот Булонэ – ваш друг, мистер Блейк?

– Старый друг, – подтвердил Хейдон. – Мы познакомились лет десять назад, когда я путешествовал по югу Франции. В то время он, конечно, был совершенно неизвестен. Я имел честь посетить его в старом фермерском доме, где он тогда жил и работал. И я сразу почувствовал, что со временем он станет выдающимся художником. Однако в то время я понятия не имел, насколько велик его талант.

– Да, действительно… – Мистер Литтон окинул взглядом картины, которые Хейдон принес в его галерею.

– Когда я ему написал, что хотел бы устроить его выставку в Шотландии, эта идея поначалу его не воодушевила. – Хейдон хотел внушить галерейщику, что устройство такой выставки будет удачным ходом. – Ведь всем хорошо известно, что он живет отшельником. Никогда не был женат. Редко выезжает из дома. Порицает все, что отвлекает его от работы. Рисует день и ночь, почти не отрываясь на еду и сон. В общем, весьма эксцентричная натура.

– Как многие художники, – с глубокомысленным видом заметил Литтон. – Не зря говорят, что безумие – плата за гениальность. Разумеется, я слышал про Булонэ, – продолжал галерейщик, давая понять, что он в курсе всего, что происходит в мире искусства. – Но должен признаться, что впервые имею удовольствие видеть его работы. Очень выразительно. Да, необыкновенный талант.

Хейдон улыбнулся. Он предвидел, что Литтон ни за что не признается в собственном невежестве.

– Конечно же, вы знаете, что сейчас Георга Булонэ превозносят во всех салонах Парижа. Его работы продаются в тот же день, как поступают на выставку, и многие коллекционеры мечтают приобрести хоть какую-нибудь из его работ. Знаменитый парижский критик месье Лашапель из «Ле Паризьен» предсказывает, что Булонэ вскоре станет одним из самых прославленных художников нашего века.

– Этого только слепой не увидит, – согласился Литтон. – Мистер Блейк, я вам очень благодарен за то, что вы представили моему вниманию работы этого удивительного художника. Не сомневаюсь, что смогу продать все пять картин. Герцог Аргайлл постоянно ищет интересные работы для своей и без того внушительной коллекции, и я с радостью приглашу его для приватного просмотра. Уверен, что мы сможем устроить выставку любых других работ, которые месье Булонэ соблаговолит мне прислать.

– До чего приятно встретить человека, который заинтересован в продвижении искусства в общество, а не в извлечении наибольшей выгоды. Вы делаете честь своей профессии, – сообщил Хейдон.

Галерейщик в смущении улыбнулся.

– Не сомневаюсь, что здесь вы встретите достойный отклик, мистер Литтон. Я очень благодарен вам за то, что вы оставите экспозицию в Инверари, а не отправите ее на значительно более крупный показ в вашем филиале в Глазго. – Хейдон встал, как бы давая понять – разговор окончен. – Когда такого известного художника, как этот, представляют в большом городе, высокая духовность искусства теряется среди безумия наживы и тщеславия. Чтобы это понять, надо было видеть, что случилось на последней выставке месье Булонэ в Париже.

– А что там случилось? – насторожился Литтон.

– Ну, каждая картина продавалась часами, и окончательные цены вдвое и даже втрое превышали начальную цену. Такие зрелища могут принести галерее известность и финансовую выгоду, но, по-моему, не способствуют сохранению духовности искусства. Я уверен, что вы со мной согласны.

– Да, до некоторой степени, – пробормотал мистер Литтон. – Но я также уверен, что великое искусство надо представлять… более многочисленной публике, – добавил он осторожно. – Более того, восторженный отклик поможет обеспечить финансовое будущее художника, а это, в свою очередь, даст ему время и средства на создание новых выдающихся произведений. Могу вас заверить, мистер Блейк, я думаю только о благополучии месье Булонэ. Видите ли, мы, возможно, поторопились ограничиться выставкой в Инверари. Полагаю, что выставка в Глазго больше подойдет. Если вы согласны, я буду счастлив это устроить.

Хейдон пожал плечами:

– Вы действительно уверены, что так будет лучше?

– Абсолютно уверен. Художник такого дарования должен быть представлен в крупном городе. Да-да, Глазго гораздо больше подходит для его первой выставки в Шотландии. Назначим дату… Скажем, через восемь месяцев. Вас устроит?

«Банк не станет ждать так долго», – промелькнуло у Хейдона. Изобразив улыбку, он проговорил:

– К сожалению, месье Булонэ очень темпераментный человек, и такая задержка скорее всего приведет к тому, что он передумает.

– Но даже в Инверари сроки всех выставок расписаны до лета, – сказал Литтон. – Раньше я никак не смогу.

– Что ж, тогда мне придется отклонить ваше предложение, – ответил Хейдон. – В данный момент у меня имеется более двадцати картин, готовых к выставке. Поскольку в Париже нет недостатка в галерейщиках, желающих их получить, Булонэ дал мне указание, что если я не смогу сразу же выставить их здесь, то должен вернуть полотна во Францию. Жаль, что мы не смогли с вами договориться. – Он протянул руку.

– Говорите, двадцать картин? – Близорукие глазки мистера Литтона забегали; он подсчитывал возможную выручку от продажи. – В таком случае, мистер Блейк, давайте подумаем… Возможно, мы сможем побыстрее их упаковать и отправить в Глазго. Я уверен, что мне удастся найти место, где их повесить.

Джек нахмурился и уставился на страницу книги. Затем захлопнул книгу и оттолкнул ее от себя.

– Я закончил. – Он скрестил на груди руки и вызывающе посмотрел на Женевьеву.

– Хочешь, мы вместе просмотрим эти слова?

– Я их все знаю. – Мальчик вскинул подбородок.

– Но мы всегда читаем до чая, – возразил Саймон, подняв глаза от своей книги. – Часы говорят, что еще пятнадцать минут надо читать.

– Врут эти проклятые часы! – выпалил Джек. – Я закончил.

– Я тоже больше не хочу читать, – сказал Джейми, чтобы поддержать Джека. – Женевьева, можно, мы займемся чем-нибудь другим?

Женевьева колебалась. Если она скажет детям, чтобы они продолжали читать, то теперь это будет выглядеть наказанием, а ей этого не хотелось.

– Можете отложить книги и несколько минут порисовать. А ты, Джек, раз уж закончил задание на день, может, пойдешь со мной? Я хочу тебе кое-что показать. – Женевьева вышла из комнаты и направилась в отцовскую библиотеку. Джек нехотя последовал за ней. – У меня есть книга, которая, я думаю, тебе очень понравится, – сказала она, осматривая тома в кожаных переплетах. Сняв с верхней полки огромную потрепанную книгу, Женевьева протянула ее Джеку.

Мальчик уставился на загадочные золотые буквы на переплете, делая вид, что читает.

– Она называется «Корабли плывут через века». – Женевьева взяла книгу и открыла на странице, где великолепный корабль викингов с устрашающей головой змея на носу разрезал воды лазурного океана.

– Ух, черт возьми! Похож на дракона! – восхитился Джек.

– Это корабль викингов, построенный тысячу лет назад. Викингов называли богами морей за их замечательную способность строить легкие и быстроходные корабли, которые могли плавать по самым опасным морям и наводили ужас на тех, кто видел, как они приближаются. Викинги были отважными исследователями и жестокими завоевателями. Ирландия и значительная часть Шотландии попали под их господство.

Джек как зачарованный смотрел на ужасный корабль.

– Одной из самых примечательных особенностей корабля викингов была полная симметрия носа и кормы, – продолжала Женевьева, указывая на гравюру. – Это не только придавало судну изящный вид, но и способствовало устойчивости в бурном море, а также обеспечивало маневренность. Мачта ставилась точно по центру, и корабль мог с одинаковой легкостью двигаться вперед и назад, что давало огромное преимущество в бою. Корабли не были тяжелыми, и когда они плыли по реке и встречали препятствие – пороги или водопад, – викинги опускали мачту, складывали внутрь весла и руль и катили корабль по суше, подкладывая под него бревна.

Джек попытался представить себе, каково это – вытащить корабль из воды и толкать по земле.

– Они были чертовски сильными.

– Сильными и решительными, – подтвердила Женевьева.

Она не стала отчитывать Джека за крепкие выражения, так как прекрасно понимала, что он не чувствовал себя членом ее семьи. И если бы она постоянно делала ему замечания, то это вызвало бы у него раздражение. Вместе с тем Женевьева понимала: мальчик уже немного привязался к ее детям, особенно к Шарлотте. Наверное, поэтому он до сих пор не убежал.

Хотя Джек не рассказывал о своем прошлом, Женевьева знала, что у него было очень тяжелое детство. Шрам на левой щеке наверняка остался после жестокой драки, а в день его прибытия Оливер, снимая с мальчика тюремную одежду, увидел у него на спине следы от плетки. Джек, как и Шарлотта, слишком хорошо знал, что такое страх и насилие – возможно, именно поэтому они симпатизировали друг другу.

Все дети Женевьевы когда-то страдали от плохого обращения со стороны взрослых, но Шарлотта пострадала больше других; к тому же ей никогда не удастся скрыть от окружающих свое увечье. Джек явно сочувствовал бедняжке – так же, как посочувствовал Хейдону, когда помог ему бежать из тюрьмы. У этого мальчика было доброе сердце, и Женевьеве очень хотелось удержать его у себя, пока он не получит хоть какое-то образование и навыки, необходимые для самостоятельной жизни.

– Викинги очень много знали о кораблях и навигации, – продолжала она. – Им нужно было уметь понимать ветер и волны, а также по положению солнца и луны определять, куда они плывут. Они жаждали захватывать все новые и новые земли и богатства и для этого постоянно пополняли свои знания. Как-то раз они загрузили корабли сушеным мясом и пресной водой и, направившись через океан, добрались до Америки. По пути они сражались со штормами, боролись с болезнями, терпели жару и холод, но неуклонно продвигались вперед, хотя другие на их месте давно бы сдались и вернулись домой.

Джек молча смотрел на картинку.

– Мы часто забываем, Джек, что приходим в этот мир с ничтожными знаниями. Никто не рождается с умением читать и писать, строить корабли и плавать по морю. Всему этому надо учиться. У некоторых людей есть преимущество – они начинают учиться раньше других, и может показаться, что они сообразительнее, но это не так. Просто у них для учебы было больше времени.

Джек долго молчал, потом сквозь зубы процедил:

– Они думают, что я тупица.

– Никто так не думает. Джейми и Саймону нравится все, что ты говоришь и делаешь, потому что ты им кажешься опытным и искушенным человеком. Аннабелл и Грейс уже и не помнят, как сами не умели читать, поэтому прекрасно тебя понимают. А Шарлотта так тебе предана, что ей даже в голову не придет тебя за что-либо осуждать.

Джек промолчал.

– Я понимаю, что тебе трудно расстаться с независимостью, которая у тебя была, когда ты жил на улицах. – Женевьева не стала упоминать о том, что в тюремной камере у него не было никакой свободы. – И я знаю, тебе не нравится, что приходится учиться. Ты думаешь, что прекрасно со всем справишься, не умея читать, писать и складывать числа на бумажке, и поэтому не понимаешь, зачем тебе утруждать себя, если ты уже почти взрослый человек.

– Многие люди не умеют читать и прекрасно справляются, – заявил Джек. – Можно прожить и без этого.

– Я в этом не сомневаюсь. Но ты многое потеряешь, если не научишься читать, Джек. Книги научат тебя строить корабли и переплывать океаны. Они изобразят величайшие картины или расскажут о том, как жили люди пятьсот лет назад. Книги откроют тебе такие миры, о которых ты не догадываешься, которые иначе можешь никогда не увидеть. Кроме того, умение читать и считать поможет тебе преуспеть в жизни.

– Вы не понимаете… – в раздражении проговорил Джек. – Я старше их, а значит, должен знать больше. А когда они видят, как я тупо смотрю на слово, которое им понятно, а я не знаю, что оно означает, хотя вы мне его уже пять раз прочли, они волей-неволей начинают думать, что я тупица. Черт побери, я уже сам думаю, что я тупица.

– Прежде всего нет никакого сомнения в том, что ты исключительно умный человек, – сказала Женевьева. – Никто не мог бы прожить на улице так долго, как ты, если бы не был одарен проницательностью и умом. Чтобы научиться читать и писать, требуется время, вот и все. Если тебя не устраивает учиться вместе с другими детьми, я могу заниматься с тобой отдельно. Тогда тебе не придется беспокоиться о том, что они подумают. Хочешь?

Джек удивился. Он не думал, что Женевьева так далеко зайдет в своей помощи. Он-то думал, что она скажет ему, чтобы старался и не обращал внимания на других детей, и все. Какое ей дело, умеет он читать или нет?

Она смотрела на него в ожидании ответа. И он вдруг понял, что ему не хочется разочаровывать ее.

– Да, – кивнул Джек. – Так будет лучше.

– Вот и хорошо. Если хочешь, оставь эту книгу у себя. Хоть ты пока не умеешь читать, в ней много картинок, и они тебе понравятся. А после урока мы с тобой будем ее рассматривать, и я расскажу тебе о людях, которые строили эти корабли, и об удивительных местах, где они побывали. Может, когда-нибудь ты сам поплывешь в дальние страны. Может, даже в Америку. – Она улыбнулась. – Ты напишешь мне письмо и расскажешь обо всех чудесах, которые увидел.

Джек неотрывно смотрел на корабль викингов. Ему раньше не приходило в голову, что он когда-нибудь ступит на борт корабля. Он и представить себе не мог, что увидит мир, находившийся за пределами Шотландии. Но слушая Женевьеву, он так разволновался, как будто мечта стала достижимой. А почему бы нет? Женевьева ведь сказала, что он сообразительный, а еще он умеет напряженно трудиться, когда хочет. Может, когда-нибудь он станет моряком и проведет много лет на корабле, увидит множество дальних стран. Джек смотрел на гравюру и мечтал о том, как будет плавать по южным морям и любоваться бликами солнца, сверкающими на волнах.

Женевьева смотрела на Джека с ласковой улыбкой. В этот момент он казался таким уязвимым, что ей хотелось обнять его и прижать к груди. «Но он не маленький мальчик, – напомнила себе Женевьева, – и не следует обращаться с ним как с малышом. Он четырнадцатилетний юноша, который жил в голоде и нужде и выжил благодаря своему уму и воле». Ей оставалось лишь надеяться, что он захочет жить у нее в доме – по крайней мере до тех пор, пока не перестанет нуждаться в ее защите и руководстве.

– Женевьева! – Джейми с ухмылкой заглянул в комнату. – А у нас для вас что-то есть. – Дверь снова закрылась.

Она улыбнулась: наверное, дети опять затеяли какую-то игру.

– Джек, мы уже довольно долго здесь сидим, – сказала Женевьева. – Пойдем пить чай?

Он кивнул и закрыл книгу с кораблями.

– Да, конечно. А можно, мы завтра опять посмотрим эту книгу?

– С удовольствием.

– Женевьева, впустите нас! – донеслось из коридора.

– Да-да, входите!

Дверь распахнулась, и дети втолкнули в комнату Хейдона.

– Скажите ей! Скажите! – кричали они, прыгая вокруг него. – Скажите прямо сейчас!

Хейдон достал из кармана конверт и подал Женевьеве.

– Что это? – спросила она.

– Два билета на дилижанс в Глазго. Поедем в среду на следующей неделе.

Она в замешательстве переспросила:

– Мы едем в Глазго?..

– Да, едем. В субботу вечером выдающийся художник Георг Булонэ открывает свою первую шотландскую выставку. Мы должны отобрать еще пятнадцать ваших лучших картин и завтра утром отнести их в галерею мистера Альфреда Литтона. Он собирается отправить их на корабле в свой филиал в Глазго, и их нужно должным образом оформить.

– Но мы не можем поехать в Глазго. У нас нет денег. – Женевьева с трудом воспринимала то, что ей говорил Хейдон.

– На самом деле есть. Мистер Литтон оказался весьма проницательным дельцом, он понял, какой удачей для него было бы прибытие самого затворника Булонэ. Я не мог ему это гарантировать и упомянул, что мой эксцентричный друг может стать благосклоннее, если там буду и я. Ну а поскольку я новобрачный, я не могу разъезжать без своей очаровательной женушки. Поэтому мистер Литтон был так любезен, что предложил оплатить все наши расходы.

Женевьева недоверчиво смотрела на Хейдона. Ей ужасно хотелось увидеть, как ее картины будут выставлены в галерее, но…

– Я не могу оставить детей… – пробормотала она.

– Нет, можете, – возразил Оливер. – Я о них позабочусь.

– Не бойтесь, мы с Дорин накормим детей и уложим спать в восемь часов, – сказала Юнис. – Езжайте в Глазго, повеселитесь. Ни о чем не тревожьтесь.

– Подумайте, ведь ваши картины повесят в галерее, и их увидит весь мир! – Саймон в возбуждении схватил Женевьеву за руку.

– Хотя никто не будет знать, что на самом деле художник – это вы, – подхватила Аннабелл. – Когда-нибудь я напишу об этом пьесу, поставлю ее, но не раскрою ваше настоящее имя.

– А я сделаю для твоей пьесы красивые костюмы, – сказала Грейс. – Зрителям так понравятся мои модели, что они разнесут новость по всему Парижу, и вскоре я стану богатой и знаменитой. – Грейс внимательно посмотрела на Женевьеву: – Вы ведь не собираетесь ехать в Глазго в этом платье? Вы оделись… как на собственные похороны.

Женевьева взглянула на свою черную юбку:

– Неужели?..

– А я не могу носить черное, – заявила Аннабелл. – В черном у меня становится болезненный вид.

– У Женевьевы есть и другие платья, – заверила всех Шарлотта.

– Все равно они темные и страшные, – с детской наивностью возразила Аннабелл. – И старые.

– Я уверена, найдется хоть одно, которое выглядит неплохо, правда, Женевьева? – с надеждой спросила Шарлотта.

– Значит, у нас есть деньги, чтобы заплатить банку? – спросил Джейми. Он не находил ничего плохого в платье Женевьевы.

– Пока нет. Но я надеюсь, что как только картины Женевьевы вставят в рамы и повесят, публика мгновенно их оценит и раскупит, – ответил Хейдон. – Это займет некоторое время, но…

– Но потом у нас будет много денег, мы заплатим банку и будем жить здесь всегда! – в восторге прокричал Саймон.

– Возможно, мы лишь сможем удовлетворить банк на какое-то время. – Хейдон постарался умерить их ожидания. – Но если эта выставка пройдет хорошо, то почему бы не устроить и другие? Можно устроить выставку в Эдинбурге и даже в Лондоне. Только надо посмотреть, как пройдет эта.

– Сдается мне, вам потребуется более нарядное платье, если вы собираетесь разгуливать по Глазго как миссис Блейк, новобрачная. – Юнис окинула Женевьеву критическим взглядом. – Ведь ваш муж будто бы близкий друг знаменитого художника.

– Так вот, у меня нет ничего лучшего! И денег на другое платье тоже нет! – решительно заявила Женевьева, хотя втайне мечтала надеть на открытие выставки что-нибудь красивое и элегантное. Ах, сколько уже лет она не надевала новое платье…

– Вот, держите, Юнис. – Хейдон вложил ей в руку несколько банкнот. – Вы и Дорин сходите с Женевьевой в магазин и поможете ей купить что-нибудь подходящее.

У Женевьевы округлились глаза.

– Где вы взяли деньги?..

– Мистер Литтон дал аванс в счет продаж. Он сказал, это на то, чтобы покрыть расходы месье Булонэ, если тот захочет поехать в Глазго. А сейчас, как я вижу, месье Булонэ очень нуждается в новом платье.

* * *

По краям задернутых штор нижнего этажа пробивались полоски света, чуть освещавшие мостовую, но шторы надежно скрывали людей, находившихся в комнате. Уже часа полтора Винсент провел у дома «мистера и миссис Блейк», но больше ничего не выяснил.

Впрочем, граф и так знал вполне достаточно, так как днем наконец-то увидел Хейдона, выходившего из парадной двери. Он сразу же его узнал. Хейдон часто бывал в его доме, пока Винсенту не сообщили, что этот вечно пьяный болван пользуется не только прекрасными винами, щедро предлагаемыми хозяином. Тогда Хейдон, младший брат маркиза Редмонда, еще не унаследовал титул. Обаятельный и легкомысленный, он не желал заниматься серьезным делом и все свое время посвящал увеселениям и развлечениям. Полное отсутствие умеренности вкупе с красотой и наследством делали его неотразимым для женщин, слетавшихся на него, как осы на варенье.

Винсент усмехался, глядя, как представительницы слабого пола стремятся оказаться на пути у Хейдона, как добиваются тайных свиданий на террасе, в розарии или в любом темном уголке. А для Хейдона эти победы были таким же развлечением, как пьянство и карты. Забавляясь, Винсент заключал пари с другими гостями, из чьей постели вылезет наутро их пьяный приятель.

Но Винсенту стало не до смеха после того, как как-то ночью, во время ссоры, Кассандра заявила, что их пятилетняя дочь от Хейдона.

Винсент всегда был человеком довольно сдержанным, он умел владеть собой и не считал нужным проявлять свои чувства и эмоции. Да, он всегда держался с достоинством и самообладанием, хотя Кассандра называла его «замороженным». Но она ошибалась. К ней он был холоден лишь потому, что она не вызывала в нем ничего, кроме кратковременного возбуждения и последующего отвращения. А вот Эммалину он действительно любил, любил по-настоящему.

И вот граф вдруг узнал, что его драгоценная дочурка на самом деле не его дочь, а результат соития его жены с мужчиной, которого он презирал. Когда Винсент услышал это ужасное признание Кассандры, ему на мгновение почудилось, что его сердце вырвали из груди и растоптали…

Наконец золотистые щелочки в зашторенных окнах стали гаснуть одна за другой, и вскоре весь дом погрузился в темноту. Наверное, маркиз лежал сейчас в теплой постели и прижимался к милосердной мисс Макфейл, столь самоотверженно спасавшей его и оберегавшей. Этот негодяй живой и теплый, а Эммалина – холодная, в сырой земле! Нестерпимая несправедливость. Винсенту хотелось ворваться в дом и вонзить нож в грудь Хейдона, хотелось увидеть, как глаза его в ужасе расширятся и как кровь его потечет на простыни и на пол.

«Терпение, – сказал себе граф. – Ты должен набраться терпения».

Теперь, когда он знал, что Хейдон скрывается под именем Максвелла Блейка, мужа и отца семейства, следовало тщательнейшим образом все обдумать. В первой половине дня Винсент не на шутку встревожился, увидев, что мерзавец залезает в карету; граф подумал, что Хейдон прекращает свой маскарад и уезжает из Инверари, чтобы скрываться как-то иначе. Винсент последовал за ним, но Хейдон приехал в галерею, провел там больше часа и отправился обратно домой. Открыл ему какой-то старик, похлопавший его по плечу; и тотчас же маркиза окружили дети – они схватили его за руки и потащили в дом.

Винсенту вспомнилось, как малышка Эммалина цеплялась за его руку своими крохотными пальчиками – ей тогда было три года. Она перехватила его в коридоре и потащила за собой в комнату, где спрятала тряпичную игрушку. «Папа, найди, где собачка!» – пищала девочка. Это была их любимая игра, и Винсент всегда делал вид, что ищет собачку, но никак не может найти – заглядывая под кресла и диван, он хмурился и чесал в затылке к восторгу Эммалины.

Винсент не помнил, когда в первый раз выдернул свою руку и отвернулся от малышки. Девочка продолжала тянуться к нему день за днем, неделя за неделей, до того ужасного момента, когда наконец поняла, что папочка больше не хочет держать ее за руку, не хочет обнимать, целовать, играть с ней и называть «маленькой принцессой».

После этого она уже не тянулась к его руке.

Винсент зажмурился и тихо застонал.

– Смерть – это слишком легко для тебя, мерзавец, – процедил он сквозь зубы.

Глава 11

Шумный многолюдный Глазго был городом необычайной красоты и крайней бедности. Холодные воды реки Клайд, протекавшие по его центру, связывали реку с Атлантическим океаном, что наилучшим образом соответствовало нуждам растущей промышленности. Городской пейзаж состоял в основном из фабричных и заводских строений; кроме того, здесь было множество котельных и складов корабельных принадлежностей, протянувшихся по берегам реки Клайд. Заводам, фабрикам и шахтам постоянно требовалась дешевая рабочая сила, и улицы Глазго заполняли толпы тех, кто прибывал из горной Шотландии в надежде найти работу; увы, они находили здесь конкурентов – столь же отчаявшихся ирландцев и итальянцев. Богатством же обладали немногие избранные, те, кто строил себе роскошные особняки, заполняя их дорогой мебелью и редкими произведениями искусства. Что касается мужчин, женщин и детей, работавших на фабриках, то они, смертельно уставшие и изможденные, возвращались вечером в свои грязные, зловонные трущобы, где продолжали нескончаемую войну с голодом и болезнями. Но и с такими ужасными кварталами Глазго являлся одним из самых блистательных городов Европы, то есть это было очень подходящее место для того, чтобы представить Шотландии знаменитого французского художника Георга Булонэ.

Женевьева с изумлением смотрела в зеркало и не могла поверить, что она вдруг так изменилась. С помощью Юнис и Дорин она подобрала себе в модном магазине серое шелковое платье с тонкими, почти прозрачными кружевами – кружева обрамляли глубокое декольте и украшали подол юбки. Фасон платья был не самым модным, не было на нем и избыточных украшений, как на тех нарядах, которые им показали первым делом. Юнис и Дорин вздыхали и ахали, рассматривая причудливые тускло-розовые, лиловые и весенне-зеленые платья, расшитые бисером и разукрашенные бантами и лентами, однако Женевьева заявила, что ей больше всего нравится именно шелковое серое. Было время, когда она с восторгом надела бы платье более легкомысленного фасона, но то время миновало – теперь она была не молоденькой избалованной девушкой, а взрослой женщиной, незамужней матерью шестерых детей, которых надо было кормить и одевать. Да, теперь она не могла выбрасывать деньги на модное платье, ведь даже это она будет надевать лишь изредка, в исключительных случаях.

Но и нынешняя обновка была, по мнению Женевьевы, слишком шикарной, и, уж конечно, это платье было намного лучше всего, что у нее было в последние годы. Узкий лиф треугольником сходился от груди к талии, а юбка, поддерживаемая кринолином, словно взлетала колоколом.

По просьбе Женевьевы в номер гостиницы прислали горничную, чтобы помогла ей одеться, потому что сама она не могла справиться со сложностями корсета, кринолина и с бесчисленными пуговками и крючками на спине. Алиса оказалась симпатичной и общительной девушкой; она предложила Женевьеве уложить волосы, но та поначалу отказалась, решив, что, как всегда, просто заколет их на затылке. Но в конце концов Алиса уговорила ее – сказала, что ей нечасто приходилось видеть такие чудесные волосы, как у Женевьевы. Девушка сообщила, что хочет «опробовать» новый стиль, который недавно видела в модном парижском журнале.

Когда Алиса закончила укладку, золотистые волосы Женевьевы стали походить на чудесный букет из завитков и локонов, сколотых на затылке. Кроме того, Алиса вплела ей в волосы букетик нежно-розовых и белых бутонов, что произвело потрясающий эффект – добавило всплеск краски к серому и кремовому тонам платья. Женевьева испугалась, что цветы – это слишком вызывающе, но девушка и на сей раз переубедила ее, сказала, что они очень подходят для такой красивой и изящной дамы, как она; к тому же другие дамы, по ее словам, приходят на вернисаж в страусовых перьях и даже в бриллиантах, так что никто не скажет, что прическа с цветами неуместна.

Когда за окнами стемнело, Женевьева зажгла керосиновые лампы и снова стала рассматривать себя в зеркале: она давно отвыкла от этого занятия. Пришлось признать, что прическа действительно замечательная, да и платье казалось вполне для нее подходящим. А вот лицо немного ее огорчило. Лоб прочертили незнакомые ей прежде тонкие линии, и от уголков глаз веером разбегались мелкие морщинки. Когда же они появились? Пришлось напомнить себе, что она уже не восемнадцатилетняя девушка со свежей кожей, а женщина двадцати шести лет, у которой позади бессонные ночи и множество тревог. Хотя, конечно, и много радостей, потому что нет для нее большей радости, чем детский смех. Женевьева прекрасно понимала, что на лице человека неизбежно отражаются прожитые годы, и все же неприятно было узнать, что она так сильно изменилась за то время, что не смотрела на себя в зеркало по-настоящему с тех пор, как была невестой Чарлза и считала, что ей чрезвычайно повезло с таким замечательным женихом, как граф Линтон.

Увы, время пролетело с ошеломляющей быстротой.

Раздался стук в дверь, и Женевьева, поднявшись на ноги, последний раз поправила прическу, затем пошла открывать.

Стоявший у порога Хейдон был в черном смокинге, безупречно белой рубашке с тщательно повязанным галстуком и в облегающих брюках устричного цвета. Какое-то время он молча смотрел на Женевьеву, в изумлении оглядывая ее с ног до головы. Заметив, что взгляд его задержался на выпуклостях ее груди, Женевьева тотчас же почувствовала, как вспыхнули у нее щеки, и ей в который уже раз вспомнилась их с Хейдоном ночь – вспомнилось, как он ласкал ее, как целовал ее груди, как крепко прижимал к себе и как потом, когда он наконец овладел ею, она почти сразу же забыла обо всем на свете.

При этих воспоминаниях ей вдруг стало жарко, хотя в комнате было довольно прохладно.

– Добрый вечер, Женевьева, – сказал Хейдон. Разумеется, он и до этого знал, что она красива, но все-таки не был готов к тому, что увидит такую ослепительную красавицу. Платье было восхитительно в своей простоте, потому что не пыталось соперничать с красотой Женевьевы, а только подчеркивало ее. А новая прическа придавала ее лицу еще больше очарования.

Переступив порог, Хейдон вошел комнату и бросил на стул плащ. Ему очень хотелось поцеловать ее руки, но он сдержался. «Она не твоя, – сказал он себе. – Да, не твоя, и тебе придется с этим смириться».

– Миссис Блейк, сегодня вы чудесно выглядите. – Хейдон заставил себя улыбнуться. – Не сомневаюсь, что в галерее все мужчины будут смотреть на вас с восхищением. Я уже вижу, как пытаюсь оттащить их от вас на почтительное расстояние.

Он шутил, но его глаза говорили, что он действительно восхищен ее красотой. «Наверное, мои морщинки все-таки не так заметны, как мне показалось», – промелькнуло у Женевьевы.

– Должна признаться, я так давно не выходила в свет, что забыла, как в подобных случаях надо одеваться. – Женевьева тоже улыбнулась. – К счастью, гостиница предоставила горничную, которая помогла мне с платьем и прической.

Хейдон представил, как запускает пальцы в чудесные волосы Женевьевы, представил, как вынимает из прически шпильки и золотистые пряди падают ей на плечи. Что же до платья, то он был уверен, что мгновенно расстегнет все крючки и…

Он тихо вздохнул и на миг отвернулся.

– Полагаю, вам кое-чего не хватает. – Хейдон достал из кармана алую коробочку и протянул Женевьеве: – Вот…

Она посмотрела на него с удивлением, но лицо Хейдона было непроницаемо. Неуверенно взяв в руки коробочку, Женевьева провела пальцами по крышке. Немного помедлив, откинула ее.

На атласной подушечке лежало золотое кольцо с маленьким рубином.

– Разумеется, вы заслуживаете лучшего, – проговорил Хейдон, – но, к сожалению, мои возможности ограниченны. Однако в любом случае миссис Блейк должна иметь обручальное кольцо.

Женевьева молча смотрела на сверкающее колечко.

На обручении Женевьева получила от Чарлза массивное золотое кольцо с тремя крупными бриллиантами. Граф объяснил, что оно переходило в семье по наследству и что уже три графини Линтон имели честь носить его. Потом он долго говорил о том, какие они были замечательные женщины, и описывал все их достоинства – мол, эти дамы не только рожали детей, но и являлись прекрасными хозяйками. Под конец граф добавил, что она, Женевьева, может гордиться – ведь из множества претенденток на обладание этим кольцом он выбрал именно ее. Поэтому она должна быть благодарна ему до конца жизни. Но, разорвав помолвку, он, конечно же, потребовал кольцо обратно, поскольку оно по праву принадлежало ему.

С тех пор у нее не было драгоценностей.

– Чудесное кольцо, – прошептала Женевьева.

Хейдон вынул его из коробочки и взял ее за руку – рука была прохладная и шелковистая. Надев кольцо на средний палец левой руки, он с некоторым смущением пробормотал:

– Кажется, великовато. Надо будет что-то придумать, когда вернемся домой.

Едва лишь слово «домой» сорвалось с его губ, как он понял, что оно совершенно неуместно. Действительно, не мог же он вечно играть роль Максвелла Блейка, мужа Женевьевы. У него была собственная жизнь – конечно, пустая и бессмысленная, – но это была его жизнь, и ему следовало к ней вернуться. К тому же он беглый преступник, и его присутствие в доме Женевьевы представляло постоянную угрозу для нее и ее семьи. Впрочем, сейчас не следовало об этом думать. У него еще будет время все решить, а сегодня они идут на вернисаж, где местные любители живописи будут оценивать работы художника Георга Булонэ.

– Идемте, Женевьева. – Он накинул ей на плечи вечерний плащ. – Во дворе ждет карета, которая отвезет нас на вашу первую выставку. – Подхватив свой плащ со стула, он открыл дверь и мысленно добавил: «Да, у меня еще будет время все обдумать».

* * *

– Мистер Блейк! Я здесь! – Альфред Литтон махал костлявой рукой, пробираясь сквозь толпу.

Когда галерейщик наконец добрался до них, Хейдон сказал:

– Мистер Литтон, похоже, ваша галерея привлекла солидную публику. Дорогая, ты ведь знаешь мистера Литтона? – обратился он к Женевьеве. – Помнится, ты упоминала, что твой отец купил у него несколько картин.

– Да, конечно, – кивнула Женевьева. Она с волнением смотрела на людей, разглядывающих ее картины. Полотна были вставлены в массивные золоченые рамы и потому выглядели гораздо значительнее, чем в пыльном подвале. Но как к ним относились зрители? Пока что Женевьева не могла этого понять. – Рада видеть вас, мистер Литтон. Как ваши дела?

– О, это сумасшедший дом! – воскликнул галерейщик, окинув взглядом зал. – Настоящий сумасшедший дом! Мои помощники разослали приглашения нашей обычной клиентуре, но, кроме того, мы решили дать скромную рекламу в «Геральд», чтобы заинтересовать нашей выставкой как можно больше любителей живописи. А известный критик мистер Стенли Чизолм увидел это объявление и решил зайти в галерею вчера, когда мы еще не закончили подготовку. Так вот, не будет преувеличением сказать, что он был потрясен этими работами. Совершенно потрясен. Настолько, что написал статью в сегодняшнем номере «Геральд», где назвал картины месье Булонэ «гениальными» и сказал, что каждый, кто хочет увидеть работы великого живописца, должен обязательно посетить эту выставку. Он также упомянул, что сегодня на выставке может появиться сам художник-отшельник, и это, конечно же, усилило любопытство публики. Вы не знаете, Булонэ здесь?

Хейдон оглядел зал, заполненный нарядными женщинами и элегантными мужчинами.

– Мы с женой только что приехали, так что я пока не могу сказать. Если увижу его, то немедленно дам знать.

– Надеюсь, он все-таки приехал. Мы уже продали тринадцать картин из двадцати, а вечер только начинается! Герцог Аргайлл купил пять картин еще в Инверари, но я ему сказал, что они должны быть включены в экспозицию. Он, конечно, не возражал. Ведь участие в выставке только повышает их стоимость.

Женевьева с удивлением взглянула на галерейщика:

– Вы уже продали тринадцать картин?..

– Совершенно верно. И хочу вам сказать, что после хвалебной статьи Чизолма мы, естественно, подправили цены, – добавил Литтон с заговорщическим видом. – Следовательно, комиссионные вашего мужа будут больше, чем мы ожидали, миссис Блейк. И конечно же, его друг Булонэ тоже получит гораздо больше. Надеюсь, он останется доволен. Видите ли, нам хотелось бы и в дальнейшем представлять его работы в Шотландии.

Хейдон улыбнулся:

– Когда Булонэ узнает, как хорошо здесь принимали его работы, он наверняка не захочет прерывать с вами связь.

– Вот и замечательно, – кивнул мистер Литтон. – О, я вижу, лорд Хислоп подает мне знаки… Кажется, он хочет купить девочку с розой. Действительно, замечательная вещь. В ней чувствуется… некая меланхолия. Надо будет просить за нее побольше. Что ж, я пойду. – Поправив на носу очки, галерейщик направился в другой конец зала.

– Тринадцать картин… – пробормотала ошеломленная Женевьева.

Хейдон снял два бокала с серебряного подноса у проходившего мимо официанта:

– Хотите шампанского?

Женевьева кивнула и взяла один из бокалов.

– Предлагаю тост, – сказал Хейдон. – За таинственного отшельника Георга Булонэ. Пусть он продолжает писать и радовать художественный мир еще много-много лет. – Сделав глоток, Хейдон нахмурился: – Женевьева, что-то не так? Может, вы не любите шампанское?

Она пожала плечами, избавляясь от завораживающего зрелища – толпы смеющихся людей.

– Ох, уже не помню. Я не пила шампанское со дня объявления о нашей помолвке с Чарлзом. Это было много лет назад.

– Я уверен, что вкус шампанского намного лучше, когда есть что праздновать. Но я не хочу сказать, что помолвка с Чарлзом не была достаточным поводом для шампанского, – добавил Хейдон, немного смутившись.

Женевьева осторожно сделала глоток из своего бокала. Холодные пузырьки заплясали на языке и ударили в нос. В переполненном зале было душно и немного жарко, и ей вдруг ужасно захотелось пить. Она допила до дна и невольно улыбнулась.

– Еще? – спросил Хейдон.

Женевьева кивнула:

– Да, пожалуйста.

Он отошел и почти сразу же вернулся с полным бокалом.

– Советую пить медленнее. Шампанское имеет свойство… легко выпиваться, но потом вдруг становишься очень легкомысленным.

– Все будет прекрасно, – заверила Женевьева и сделала глоток. – Можете не беспокоиться. – Она отвернулась, чтобы послушать людей, оживленно обсуждавших одну из ее картин.

Хейдон же любовался своей спутницей. Сейчас щеки ее раскраснелись, что составило очаровательный контраст с белизной шеи. «Да ведь она самая красивая женщина в зале», – говорил себе Хейдон. Но казалось, она не понимала, какое впечатление производит на всех мужчин. Заметив, что многие из них то и дело на нее посматривают, Хейдон порадовался, что предусмотрительно купил для нее обручальное кольцо, иначе ему пришлось бы отгонять от нее каждого идиота, который к ней приблизился бы.

Тут Женевьева, снова к нему повернувшись, тихо проговорила:

– Представляете, все эти люди пришли сюда, чтобы посмотреть на мои работы. И они их на самом деле покупают! Ах, даже не верится…

– Только слепой не увидит красоту ваших картин, Женевьева. В ваших работах чувствуется предельная искренность и интимность, а это трогает. Увидев ваши работы, я сразу понял, что на них будет спрос.

Какое-то время она смотрела, как седой джентльмен разглядывает рыбацкую лодку, скользящую по свинцовой глади залива. Потом вновь заговорила:

– Но если мои работы имеют ценность, то не должно иметь значения, что их нарисовала женщина, не так ли?

– Вы правы, – согласился Хейдон. – Я надеюсь, что со временем это предубеждение исчезнет, но пока оно существует, вы должны оставаться Георгом Булонэ. Пока вы будете рисовать под его именем, вы сможете содержать семью. Женевьева, я понимаю, что это несправедливо, но надеюсь, что финансового успеха вам будет достаточно и он перевесит разочарование от того, что ваш талант признан… не совсем так, как вам хотелось бы.

«Конечно, будет достаточно», – мысленно согласилась Женевьева. И все это сделал для нее Хейдон. Он обеспечил выживание ее семьи, никак не меньше! Благодаря ему она теперь сумеет крепко стоять на собственных ногах. Более того, она будет зарабатывать на жизнь для себя и своей семьи, делая то, что по-настоящему любит. Будет зарабатывать своими картинами.

Ах, какой замечательный подарок сделал ей Хейдон!

Женевьева подняла на него глаза; ей хотелось сказать, что она очень ему благодарна. При свете бесчисленных ламп и свечей он был нестерпимо красив. И как непринужденно он держался в этом зале, в этой обстановке, среди всех этих людей… Но было в нем нечто, разительно отличавшее его от остальных мужчин, собравшихся в галерее. Возможно, нечто угрожающее, намек на опасность… И конечно же, именно это привлекало к нему внимание многих женщин; они украдкой бросали на него взгляды, очевидно, пытаясь определить, в каких он отношениях с ней, Женевьевой. Как ни странно, она почувствовала укол ревности.

Хейдон заметил в ней перемену и нахмурился.

– Господи, Редмонд! – внезапно послышался чей-то голос. – Ты ли это?!

Женевьева в ужасе замерла. Хейдон вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Сделав глубокий вздох, он медленно повернулся, чтобы поприветствовать подходившего к ним рыжеволосого молодого человека.

– Рад тебя видеть, Родни, – сказал он с улыбкой. – Не ожидал тебя здесь встретить. Позволь представить тебя миссис Блейк. Миссис Блейк, это мой старый друг Родни Колдуэлл.

Женевьева попыталась успокоиться. По-прежнему держа в одной руке бокал, другую она грациозно подала молодому человеку – ему, по ее мнению, было около тридцати.

– Здравствуйте, мистер Колдуэлл.

– Счастлив познакомиться, миссис Блейк. – Он поцеловал ей руку. – Как вижу, маркиз сохранил привычку находиться в обществе самой красивой женщины. – Он говорил с дружелюбной усмешкой. – Хейдон, плут, где ты пропадал? Мы слышали какие-то гадости про убийство и суд. Говорили, что тебя повесили, но, как я вижу, это бесстыдное преувеличение. – Колдуэлл рассмеялся.

Хейдон сделал глоток шампанского и тоже рассмеялся, сделав вид, что рассказ приятеля очень его позабавил.

– Да, Родни, мне также кажется, что это преувеличение.

– Что ж, я рад, что все разрешилось. Просто неприятное недоразумение, верно?

– Да, пожалуй.

– И слава Богу, Редмонд. Знаешь, в Инвернесе все смирились с твоей смертью – все, кроме меня. А я знал: что бы с тобой ни случилось, ты выкарабкаешься. Вот все обрадуются, когда я расскажу, что видел, как ты в Глазго пил на вернисаже шампанское с самой красивой женщиной!

– Мистер Колдуэлл, вы мне льстите. – Женевьева заставила себя улыбнуться. – Лорд Редмонд, вы не проводите меня к мужу? Если он увидит, что я разговариваю с двумя красивыми мужчинами… О, он станет невыносимо ревновать. Вы нас простите, мистер Колдуэлл, не так ли?

– Конечно, миссис Блейк. – Он отвесил ей легкий поклон. – Был рад знакомству. Хейдон, сколько ты пробудешь в Глазго? Я приехал на неделю. Может, как-нибудь пообедаем вместе? Расскажешь о том, как избежал виселицы. – Колдуэлл снова рассмеялся.

– К сожалению, я завтра уезжаю, Родни.

– Ох, какая жалость. Едешь домой?

– Не сразу. Вернусь через несколько недель.

– Коммерческие дела?

– Совершенно верно.

Родни вздохнул.

– С сожалением могу сказать, что таково наше общее проклятие, миссис Блейк. Мы никогда и ничего не делаем хорошо. Нам только время от времени приходится по-настоящему работать, вот мы и продолжаем играть, как привыкли с детства. Ладно, Хейдон, видно, придется подождать, когда мы оба вернемся домой. И тогда ты осчастливишь меня своим рассказом о том, как избежал казни. Знаешь, ужасно хочется узнать об этом побольше.

– Буду рад встрече, Родни. – Хейдон предложил Женевьеве руку. – А теперь извини, но я должен доставить миссис Блейк к ее мужу. Всего хорошего. – Он отвернулся.

– Надо побыстрее уходить, – сказал он Женевьеве, когда они пересекали зал. – Немедленно надо уходить.

Уже покидая зал, Женевьева заметила мистера Литтона. Тот подходил к какому-то джентльмену – очевидно, это был очередной покупатель. А в зале ничего не изменилось – люди продолжали пить, смеяться и громко разговаривать.

В вестибюле Хейдон накинул ей на плечи плащ, и они тут же направились к карете. По дороге почти не разговаривали. В гостинице же, войдя в номер Женевьевы, Хейдон запер дверь на задвижку и в волнении прошелся по комнате.

– Этот мистер Колдуэлл ваш близкий друг? – спросила Женевьева.

Он покачал головой. У него не было близких друзей.

– Откуда же он знает, что с вами случилось?

Хейдон пожал плечами:

– Полагаю, он слышал какие-то сплетни. Но в Инвернесе, судя по всему, еще не знают о моем побеге.

– Но теперь он вас увидел и расскажет об этом, не так ли?

Хейдон молча кивнул.

Женевьеву охватило отчаяние. На какое-то время, когда они направлялись в галерею как мистер и миссис Блейк, она почувствовала себя счастливой, словно и впрямь жила в том вымышленном мире. Никто в Инверари не узнал в Хейдоне маркиза Редмонда. Правда, констебль Драммонд упомянул, что у маркиза есть поместье в горах, немного севернее Инвернеса, но ей казалось, что это слишком далеко, и она никак не ожидала, что кто-то из знакомых увидит Хейдона в Инверари или в Глазго. А теперь все узнают, что маркиз сбежал из тюрьмы, и маркиза Редмонда немедленно свяжут с миссис Блейк, потому что Родни Колдуэлл не упустит ни единой детали их встречи.

И тогда констебль Драммонд вломится к ней с армией полицейских, готовых вытащить Хейдона из дома и повесить.

Женевьева подошла к окну и посмотрела на присыпанную снегом улицу. Перед гостиницей остановилась карета, из нее выскочил мужчина и, обернувшись, подал руку молодой жене. Было очевидно, что они женаты совсем недавно, потому что она захихикала, а он в шутку отвесил ей низкий поклон, после чего она весело засмеялась. «Сейчас они пойдут в столовую, и у них будет чудесный обед вдвоем, – думала Женевьева. – Они будут пить вино и наслаждаться десертом. Потом муж закурит сигару, а жена будет пить кофе из фарфоровой чашечки с золотым ободком. А после всех этих церемоний они пойдут в свою спальню, разденутся и лягут в постель. И тотчас же оба забудут обо всем на свете, для них не останется ничего, кроме огня их страсти. Потом они заснут, а утром проснутся, и он поможет ей застегнуть пуговки на платье. И они, счастливые, будут сидеть вместе за завтраком».

Увы, ничего этого ей, Женевьеве, не доведется узнать.

– Завтра я провожу вас в Инверари, – говорил Хейдон, по-прежнему расхаживая по комнате. – Я должен убедиться, что вы благополучно доехали. Колдуэлл пробудет здесь неделю и только потом вернется в Инвернес, так что нет причин опасаться, что в Инверари обо мне узнают. Как только вы окажетесь дома, я сразу же уеду. Вы скажете, что я отбыл во Францию к Булонэ рассказать, как прошла выставка, и передать его долю выручки. Поскольку я отвечал за демонстрацию работ Булонэ в Шотландии, никто не удивится моему желанию лично рассказать о невероятном успехе выставки. Можете сказать, что после этого я отправлюсь в Англию по коммерческим делам. Создайте впечатление, что я уехал на несколько недель. Через месяц или два можете сказать, что я умер или от болезни, или в результате несчастного случая.

– Нет. – Она покачала головой.

Он взглянул на нее с удивлением:

– Что значит «нет»?

Она отошла от окна и посмотрела ему прямо в глаза.

– Хейдон, вы не должны сопровождать меня в Инверари. Куда бы вы ни собрались ехать, уезжайте сейчас же. Вы не должны из-за меня задерживаться. Я и сама доберусь до дома.

По правде говоря, он был не готов к тому, чтобы покинуть ее столь внезапно. Да, не готов. А дорога в Инверари заняла бы два дня, и он мог бы побыть с ней еще немного. Конечно, два дня – это слишком мало, но все же лучше, чем ничего.

– Но, Женевьева…

– Я сама найму карету, – перебила она. – Людям же скажу, что вы срочно уехали по коммерческим делам бизнеса и что потом вы намерены отправиться во Францию, чтобы повидать своего друга-художника. Вы могли бы прямо сейчас уйти из гостиницы… и исчезнуть. Это лучше, чем идти на риск, возвращаясь вместе со мной.

– В тот же момент, как вы появитесь без меня, вы попадете под подозрение, особенно если кто-то узнает, что вас видели в галерее разговаривающей с маркизом Редмондом, который удивительно похож на вашего мужа. – Хейдон вздохнул, потом опять заговорил: – Женевьева, я не позволю вам так рисковать. Считается, что мы с вами муж и жена, поэтому надо сохранять видимость, понимаете? Ведь люди и так находят странным наш брак. Будет гораздо естественнее, если вы вернетесь из Глазго вместе с мужем. А потом уж я уеду по своим делам.

– Если кто-то услышит от мистера Колдуэлла, что я была на вернисаже в обществе лорда Редмонда, я скажу, что на выставке месье Булонэ я разговаривала со многими людьми и всех не помню. Ведь в рассказе Колдуэлла не будет ничего, что дало бы основание предположить, что маркиз выдавал себя за моего мужа. Скорее всего мистер Колдуэлл действительно поверил, что я замужняя женщина, а мой ревнивый муж где-то меня ждал.

«Может, она и права», – подумал Хейдон. И все же он чувствовал, что не может бросить Женевьеву одну в гостинице. Ведь по дороге из Глазго с ней могло что-нибудь случиться… И черт возьми, он не хотел уезжать, не попрощавшись с детьми! Ему очень хотелось сказать им, что он не по доброй воле уходит от них, а по необходимости.

– Нет, Женевьева, сейчас я не уйду от вас.

Она нахмурилась:

– Неужели вы не понимаете, что сейчас самая лучшая возможность скрыться?

– Не забывайте, Женевьева, что вы миссис Блейк. И если я сегодня скроюсь, то власти непременно зададутся вопросом: что за неотложные дела у вашего мужа, почему он так внезапно исчез? Если я сейчас уйду, то вам придется отвечать на этот вопрос, понимаете? И не надо большого ума, чтобы догадаться: пропавший Максвелл Блейк и сбежавший маркиз Редмонд – одно и то же лицо. Вас арестуют и вынудят признаться, что вы укрывали и защищали меня в течение нескольких недель.

– Что бы они со мной ни сделали, это будет не так ужасно, как то, что они сделают с вами, Хейдон! Вас повесят за преступление, которое вы не совершали!

Женевьева смотрела на него, вскинув подбородок, и в ее карих глазах сверкала ярость. Казалось, она готова была подраться с любым, кто ворвется в комнату и попытается увести его отсюда. В этот момент Женевьева походила на разъяренную львицу, и Хейдон понял, что она сделает все возможное, чтобы его защитить, хотя, конечно же, он недостоин этого. И она постоянно его защищала с того момента, как впервые увидела.

Он приблизился к ней и провел ладонью по ее щеке.

– Я не могу отпустить вас одну, Женевьева. Не хочу, чтобы вы разрушили свою жизнь и жизнь ваших детей ради такого недостойного мерзавца, как я.

– Недостойный?.. Но почему?..

– Вы ничего обо мне не знаете. – Хейдон прижал палец к ее губам. – А если бы узнали, то пожалели бы о том, что спасли меня. Поверьте, Женевьева, я не заслужил того, чтобы вы обо мне так заботились. И вам не следовало освобождать меня из тюрьмы.

Она увидела отчаяние в его голубых глазах и тихо проговорила:

– Вы же сказали, что убили, защищаясь, разве не так?

Он покачал головой:

– Вы не поняли. Я говорю не о тех негодяях, которые на меня напали. Одного их них я убил и, не задумываясь, сделал бы это еще раз. Нет, я говорю совсем о другом…

Его лицо исказила мука, ей было больно даже смотреть на него – она чувствовала его страдания, как свои собственные. Но какое же злодеяние он совершил? Что так терзало его душу? Она не знала ответа на этот вопрос, однако прекрасно понимала: если он так мучается из-за поступка, в котором считает себя виновным, то наверняка это что-то ужасное. И теперь он погибал от сознания своей вины.

– Ничего, Хейдон… – прошептала она, обнимая его за плечи. – Все когда-нибудь забывается.

Хейдон молчал, изумленный своей реакцией на ее прикосновение. Едва лишь руки Женевьевы легли ему на плечи, как в нем пробудилось желание. А Женевьева прижалась к нему и уткнулась щекой в его шею. И она все крепче к нему прижималась, словно хотела впитать в себя его боль и страдание, словно хотела поделиться с ним своей силой. Но он понимал, что не заслуживал ее сочувствия, понимал, что недостоин такой замечательной женщины, как Женевьева.

Однако желание с каждым мгновением усиливалось, и он ничего не мог с этим поделать. Ему хотелось слиться с ней воедино – слиться душой и телом. И еще больше хотелось остаться с ней навсегда – никогда не разлучаться.

Хейдон со стоном впился губами в ее губы, зная, что не сможет остановиться. Зато он точно знал, что проводит Женевьеву домой, а потом уедет. Вернется ли он к ней когда-нибудь? На этот вопрос он не мог ответить, но сейчас это не имело значения, сейчас Женевьева принадлежала ему и только ему.

Подхватив ее на руки, Хейдон шагнул к кровати и уложил ее на постель. И тотчас же губы их слились в страстном поцелуе. Когда же поцелуй прервался, он стал лихорадочно срывать с себя одежду, стремясь избавиться от нее как можно быстрее. Женевьева же, пытаясь помочь ему, принялась расстегивать пуговицы у него на брюках и нечаянно коснулась его восставшей плоти. Тут же забыв о пуговицах, она начала ласкать его, и Хейдон, не выдержав, громко застонал. В следующее мгновение он одним движением сорвал с себя брюки и тут же выпрямился – теперь он стоял перед Женевьевой обнаженный. В ее глазах, устремленных на него, он видел страстное желание, но в них совсем не было стыда – одна лишь пылающая страсть. Да, она хотела, чтобы он накрыл ее, чтобы заполнил собой. Но скоро он уедет, и она снова останется одна, а он… Отбросив эти мысли, Хейдон лег рядом с ней и поцеловал. Затем его пальцы заскользили по шелковым преградам, разделяющим их.

Алисе потребовался почти час, чтобы управиться с платьем, Женевьевы – пуговицы, крючки, корсет, кринолин, нижняя юбка, – но Хейдон справился гораздо быстрее; минуту спустя Женевьева лежала рядом с ним обнаженная. Улыбнувшись ему, она чуть приподнялась, вытащила шпильки из волос, и сложная прическа рухнула ей на плечи каскадом блестящих волн. Затем она склонилась над ним и, обвивая руками его шею, прижалась губами к его губам. Отвечая на ее поцелуй, Хейдон вдруг почувствовал, что она начала осторожно отстраняться от него. Прошло еще несколько секунд, и Женевьева, резко приподнявшись, тут же уселась на него верхом. Упершись ладонями ему в грудь, она с громким стоном отдалась восхитительному экстазу, захватившему их обоих, как только он вошел в нее.

Глядя на Женевьеву, Хейдон восхищался ее красотой, а ее чувственность побуждала его двигаться все быстрее. Он хотел бы навеки соединиться с ней, хотел бы засыпать в ее объятиях, зная, что утром она по-прежнему будет рядом. Их жизнь состояла бы из долгих упоительных дней и страстных ночей. Он одел бы ее в красивые платья и осыпал бы драгоценностями не потому, что ее природной красоте нужны эти побрякушки, а потому что она слишком долго ставила свои интересы на последнее место; она носила линялые платья с обтрепанным подолом, а драгоценности, которые у нее когда-то были, продала, чтобы содержать дом и кормить детей.

Заметив блеснувшее на пальце Женевьевы обручальное кольцо, которое он подарил ей сегодня, Хейдон подумал, что этого явно недостаточно. Она заслуживала гораздо более дороге и красивые драгоценности, но, к сожалению, сейчас он не мог подарить ей ничего, кроме этого кольца. Да, не мог, потому что в данный момент он не маркиз Редмонд, а сбежавший из тюрьмы убийца, которого разыскивали власти. У него не было ничего – только эти украденные у судьбы мгновения…

Внезапно Женевьева вскрикнула и со стоном рухнула в его объятия. И почти в тот же миг из груди Хейдона тоже вырвался стон, и он затих, прижимая к груди тяжело дышащую Женевьеву.

Несколько минут спустя он уложил ее рядом с собой и осторожно убрал с ее лица пряди волос.

– Женевьева, я не могу от тебя уйти, – проговорил он хриплым шепотом. – Во всяком случае, не сегодня.

В ее глазах блеснули слезы. Потом слезы серебристыми каплями покатились по щекам.

– Хейдон, тебя поймают, – проговорила она дрожащим голосом. – Поймают и повесят. Я этого не переживу.

Он погладил ее по волосам.

– Если мне суждено быть повешенным, то уж лучше я проведу последние часы своей жизни в твоих объятиях. А если мне повезет и я останусь жить, то должен убедиться, что ты добралась домой. К тому же я очень хочу попрощаться с детьми. Если же я уйду, не сказав им ни слова… – Хейдон нахмурился и добавил: – Слишком много было таких, кто уходил от этих детей, бросая их на произвол судьбы.

– Я им все объясню. Они не будут думать, что их предали.

Хейдон покачал головой:

– Нет.

В глазах его появились боль и страдание, и Женевьева вдруг тихо сказала:

– Расскажи мне, Хейдон. Пожалуйста, расскажи…

Он отвернулся от нее и стал разглядывать трещины на потолке. Огонь в камине потух, в комнате становилось все холоднее. Женевьева уже подумала, что Хейдон так и будет молчать, но он вдруг заговорил:

– У меня была дочь. Я ее оставил, и она убила себя.

Он думал, что Женевьева посмотрит на него с ужасом. Что она откатится от него, завернется в одеяло и спрыгнет с кровати. А потом накинется на него с вопросами – был ли он женат, когда родился ребенок, как он мог быть таким жестоким? Он, конечно, это заслужил; именно такой реакции следует ждать от женщины, которая посвятила жизнь спасению детей, среди которых только один ребенок имел с ней кровную связь.

Но она лежала с ним рядом, молча обдумывая услышанное. Потом положила голову ему на плечо и попросила:

– Расскажи, что произошло.

В ее голосе не было осуждения, и это привело его в замешательство. Она не поняла, что он сказал? Или она считала, что иначе нельзя, что в жизни иногда приходится поступать жестоко?

Женевьева молча ждала объяснений, по-детски доверчиво прижимаясь щекой к его плечу. Но ведь если она узнает правду, то она его возненавидит. Придет в ужас от того, что он, Хейдон, такой трусливый, такой эгоистичный мерзавец. И конечно же, пожалеет о том, что помогла ему. «Ты заслужил ее презрение», – сказал он себе. Может, ее презрение облегчит ему уход. В его чувствах к ней ничего не изменится, но у нее пропадет вся нежность по отношению к нему, пропадет уважение. Мысль о том, что Женевьева его возненавидит, пронзила его до глубины души, но Хейдон понимал: после всего, что она для него сделала, она должна узнать правду. Глядя в потолок он заговорил:

– Я не должен был стать маркизом Редмондом. Эта сомнительная честь принадлежала моему старшему брату Эдварду. Его всегда баловали и говорили, что он достигнет великих вершин, а меня обычно игнорировали и позволяли делать все, что мне хотелось. Эдвард же, откровенно говоря, был очень расчетлив и осторожен, как и подобает будущему маркизу. Когда же он унаследовал титул и стал управлять семейным имуществом, я получил неплохое месячное содержание, но при этом ни за что не отвечал…

– Хейдон тяжело вздохнул и вновь заговорил:

– Я предавался пьянству, играл и постоянно менял любовниц. Одной из моих женщин была графиня Ботуэлл. Она вышла замуж в восемнадцать лет, а к двадцати годам муж ей нестерпимо надоел. Наша связь продолжалась несколько недель, я был не первым и не последним из ее любовников. Но вскоре она обнаружила, что беременна, очень расстроилась и заявила, что ребенок может быть только от меня.

Женевьева молчала, по-прежнему прижимаясь к нему.

– Но не было и речи о том, чтобы Кассандра ушла от мужа ко мне. Она могла презирать Винсента, но ее вполне устраивало положение в обществе, которое он ей обеспечивал. А я со своим месячным содержанием ничего не мог бы ей дать. Мне в то время было двадцать девять лет, и я не был готов взвалить на себя такое бремя, как жена и ребенок, зачатый по пьяной неосторожности. И мы с Кассандрой решили, что она немедленно ляжет в постель с Винсентом, а потом скажет ему о ребенке, и они с мужем вместе буду его растить. В то время это казалось наилучшим решением. Кассандра родила девочку, и ее назвали Эммалиной. От сплетников я слышал, что Винсент, который поначалу хотел мальчика, обожал свою дочку. Больше всего этому удивлялась Кассандра, которая находила материнство скучным и утомительным, хотя никогда сама не занималась ребенком – Винсент нанял для Эммалины самых лучших нянек.

– Ты ездил посмотреть на нее?

Хейдон покачал головой:

– Наш роман с Кассандрой закончился, а после всех трудностей с беременностью и родами она не хотела меня видеть. Она долго не могла зачать и уже решила, что бесплодна, а когда оказалось, что это не так, была очень разочарована.

– Неужели ты не хотел увидеть дочь? – недоумевала Женевьева. Хейдон продемонстрировал редкое сочувствие к детям, он рисковал жизнью ради Джека и Шарлотты, так почему же он не хотел видеть собственного ребенка?

Хейдон снова вздохнул:

– Все очень просто. Я не чувствовал связи с дочерью. Она была плодом кратковременной страсти. Мы с Кассандрой прервали наши отношения. И должен сказать, что я с облегчением избавился от нее. Я не встречал Кассандру, когда она носила ребенка, потому что она избегала в это время общества. Когда же появилась Эммалина, я был рад услышать, что девочка родилась здоровой. К тому же я был уверен, что Кассандра и Винсент будут о ней заботиться и что все в ее жизни сложится удачно. Я не чувствовал прав на нее, поэтому считал, что Винсент ее отец. Он ее любил, а она его обожала. – Хейдон немного помолчал и, нахмурившись, добавил: – К сожалению, это и стало проблемой.

– Почему?

– После рождения Эммалины Кассандра продолжала предаваться любовным утехам, но выбор любовников стал ограниченным. Она располнела и сделалась еще более капризной и злобной. Винсент совсем перестал ею интересоваться и позволял ей делать все, что ей хотелось. В конце концов Кассандра пристрастилась к спиртному и начала оплакивать ушедшую молодость. Они с Винсентом все чаще ссорились, и однажды, напившись, она заявила мужу, что отец девочки не он, а я.

Женевьева с дрожью в голосе пробормотала:

– Ведь для него это был ужасный удар…

– Да, конечно, – согласился Хейдон. – Но это его не оправдывает. Увы, после этого он охладел к Эммалине и отказался иметь с ней дело. Разумеется, она оставалась в его доме, но он ясно дал девочке понять, что больше ее не любит. – Немного помолчав, Хейдон с горечью добавил: – Но ведь малышке в это время было пять лет…

Хейдон снова умолк, на сей раз надолго. Когда же он продолжил свой рассказ, в голосе его звучали злоба и отчаяние. Казалось, он был готов вскочить с кровати и драться, драться все равно с кем.

– Долгое время их секрет не выходил за пределы поместья. Я уже несколько лет не посещал их приемы, поэтому понятия не имел о том, что Винсент знает обо всем. Но до меня стали доходить слухи, что Винсент заметно увеличил свое состояние и что они с Кассандрой живут отдельно. Об Эммалине не упоминалось. Это было странно, потому что совсем недавно все только и говорили о том, что Винсент очень любит свою дочь. Однако я не очень волновался, так как по-прежнему развлекался и сорил деньгами, чем очень раздражал своего брата.

А потом Кассандра неожиданно умерла. Говорили, что она неудачно сделала аборт, но официальное объяснение было таково: от неизвестной болезни. Я был на похоронах. Полагаю, я чувствовал себя обязанным отдать последний долг Кассандре, потому что когда-то мы с ней были любовниками. И еще мне очень хотелось посмотреть, как поживает крошка Эммалина. Мне хотелось убедиться, что у нее все хорошо.

Но как только я увидел девочку, я понял: что-то не так. Эммалина была красивая тоненькая блондиночка с темными глазами – как и ее мать. Но если Кассандра была уверенная в себе хохотушка, то ее дочь была слишком уж тихая и не уверенная в себе. Конечно, у нее умерла мать, и нельзя было ожидать от нее веселья, но когда Винсент прорычал, чтобы она села в угол и никому не попадалась на глаза, всем стало очевидно: он терпеть не может малышку. Более того, было явно, что она боялась его до ужаса. И тогда я понял, что он все знает. Да, он знал и наказывал девочку за поведение ее матери. Как будто малышка была в чем-то виновата.

Женевьеве было очень жаль маленькую Эммалину.

– И что ты сделал?

Хейдон поморщился.

– Ушел с похорон и несколько недель пил. Я чувствовал свою беспомощность, а пьянство помогало забыть о моей неблаговидной роли. Но я ведь не мог ворваться в дом к Винсенту и потребовать, чтобы он отдал мне мою дочь, о которой я ни разу не вспомнил за восемь лет. А если бы он и согласился, то что я мог бы ей дать? Все бы узнали, что она незаконнорожденная, и малышка стала бы отверженной. В то время мне хватало денег на развлечения, но я ничего не знал о том, как воспитывать детей. И Эммалина оказалась в ловушке. Она была узницей Винсента, а я ничего не мог с этим поделать.

Женевьева молчала, и Хейдон рассудил ее молчание как осуждение. Он знал, что она на его месте сумела бы спасти Эммалину.

– Пока я пьянствовал, мой брат умер. Бедный Эдвард, который, сколько я помню, не болел ни дня в своей жизни, весь день просидел за письменным столом, а потом встал и рухнул на пол. Он всю жизнь работал и не нашел времени поухаживать за женщиной и жениться, так что у него не было наследников. И неожиданно я оказался в роли маркиза Редмонда со всеми обязанностями, которые накладывал на меня титул. Должен сказать, для родственников это был неприятный сюрприз, они были убеждены, что я промотаю все, что создано трудами отца и брата. Несколько кузенов сообщили мне, что они были бы лучшими кандидатами на роль маркиза.

Теперь, получив деньги и титул, я стал более рассудительным и решил, что не могу оставлять Эммалину на милость Винсента. Я поехал к нему и предложил забрать ее у него. Он сказал, что не намерен отдавать ту, которую все считают его дочерью. Если он так поступит, это будет публичным заявлением, что он рогоносец и отдает ублюдка своей жены ее любовнику. Он сказал, что презирает меня и Эммалину и что теперь мне придется жить с сознанием своей вины.

Я с ним долго спорил. Я даже предложил ему деньги в обмен на Эммалину. Он только засмеялся. Деньги ему были не нужны. Он хотел мести. Хотел наказать меня за то, что я спал с его женой и сделал ребенка, которого он пять лет считал своим. Он хотел, чтобы я страдал от мысли, что моя дочь приговорена к несчастной жизни под его крышей, а я ничего не могу с этим поделать. Наконец я понял, что ничто мне не поможет. У меня были деньги и титул, но у меня не имелось законных прав на мою дочь. Я не мог доказать, что она моя. Смирившись, я покинул поместье Винсента.

– Эммалина знала, что ты приезжал?

– Когда я вышел из кабинета Винсента, я успел заметить, что она смотрит на меня, спрятавшись за перилами лестницы. Никогда не забуду, какая она была маленькая и потерянная. Она казалась хрупкой… как птичка. И я понял: ей сказали, что я ее отец и что я бросил ее. Я хотел ей сказать, что все будет хорошо, но прежде чем я заговорил, из комнаты выскочил Винсент и приказал мне убираться из его дома. Я чувствовал себя совершенно беспомощным. И я решил: что бы я сейчас ни сказал, чтобы ни сделал, Эммалине от этого будет только хуже. Поэтому я и ушел.

Хейдон умолк, из горла его вырвался стон.

– На следующий день она убила себя, – прошептал он. – Встала на рассвете, отплыла на лодочке на середину великолепного пруда… и прыгнула в воду. Это увидел садовник, который только что пришел на работу. Он подбежал к берегу, нырнул за ней, но вода в пруду была темная, и он ее не нашел. – Хейдон судорожно сглотнул. – Ее вытащили через несколько часов. На ней были ночная рубашка и плащ Винсента. Видишь ли, ей требовался плащ с глубокими карманами, чтобы набить их камнями. Она решила, что обязательно должна утонуть.

Внезапно приподнявшись, Женевьева заглянула Хейдону в глаза.

– Я считаю, что ты не виноват, – решительно заявила она. – Ты ничего не мог сделать.

– Ты сама в это не веришь, и я тоже. Я не должен был ее там оставлять. Я должен был схватить ее, посадить в карету и увезти с собой. Я должен был сказать Винсенту, что убью его, если он попытается отнять ее у меня. Я должен был прижать ее к себе и сказать, что теперь никто не обидит ее. Я должен был сделать хоть что-нибудь! А я вместо этого забрался в карету и укатил. Из-за моей тупости и бездействия моя девочка прыгнула в черный пруд и утонула. – Он закончил с мукой в глазах: – Я мог ее спасти, Женевьева. Я мог бы взять ее к себе и никого к ней не подпускать. Но я уехал, и из-за этого она утопилась.

– Ты же не знал, что так случится, – возразила Женевьева. – Хейдон, даже если бы ты забрал ее с собой, Винсент не оставил бы ее у тебя. Он мог бы обратиться к властям, и у тебя отобрали бы девочку. Ведь у тебя не было на нее законных прав. Оставляя ее у Винсента, ты был уверен, что у тебя нет другого выхода.

– У тебя не было законных прав на Джейми, Аннабелл, Саймона и других детей, но ты сумела спасти их, потому что хотела за них бороться, – возразил Хейдон.

Женевьева покачала головой:

– Ты ошибаешься. У меня есть законные права на Джейми, потому что он мой брат…

– Ты не смогла бы это доказать.

– Может, и не могла бы, но все признали, что это правда.

– У тебя не было прав на остальных детей.

– Это совсем другое дело, Хейдон.

– Черт возьми, почему другое?!

– Другое, потому что никто, кроме меня, их брать не хотел, – пояснила Женевьева. – Как ты не понимаешь, Хейдон? Ты не мог забрать Эммалину, потому что Винсент не хотел ее отдавать. Если бы у тебя было больше времени, ты, возможно, нашел бы способ его переубедить. Ты мог бы как-нибудь заставить его отдать девочку. Но у тебя не было времени.

Хейдон отвернулся и уставился в стену.

– Откуда ты мог знать, до какого отчаяния она дошла? – продолжала Женевьева. – Ты даже с ней не разговаривал. А если бы ты знал, что происходило у нее в душе, то ты сделал бы все возможное, чтобы отобрать ее у Винсента.

Хейдон со стоном закрыл глаза.

– Кода я в первый раз тебя увидела, ты был избит почти до бесчувствия. Тебя избили за то, что ты попытался спасти Джека. Ты был не в том состоянии, чтобы драться, но все-таки вступился за мальчика. А ведь не имел никаких обязательств по отношению к Джеку. Он был просто юный воришка, до которого никому не было дела. Но ты не захотел стоять в стороне и смотреть, как над ним издеваются, хотя понимал, что тебя будут бить и, возможно, убьют. А Шарлотта? Когда ее посадили в тюрьму, ты пошел к коменданту Томсону и потребовал, чтобы ее освободили. Ты понимал, что в тюрьме тебя могут узнать, если не по лицу, то по голосу или манерам. Если бы тебя разоблачили, тебя бы схватили и повесили. Но тебя не остановила даже угроза казни. Хейдон, ты бы погиб за девочку, которую знал не больше двух недель.

– Я заботился о Шарлотте, – прохрипел он.

– Я знаю. – Женевьева положила руку ему на плечо. – Хейдон, ты был готов пожертвовать собой, потому что чувствовал: она не сможет выдержать тяготы тюремной жизни. Я знаю, что ты заботился об Эммалине. Если бы у тебя было время, ты бы нашел способ ей помочь. Ты винишь себя за то, что не заботился о ней годами, но пока ты не увидел ее на похоронах, ты был уверен, что она счастлива. А как только понял, что это не так, попытался ей помочь. В тот день тебе не удалось вызволить ее из лап Винсента, но ты бы это сделал, если бы появилась возможность. Тебе просто не хватило времени.

Он по-прежнему лежал, уставившись в стену. Неужели в словах Женевьевы есть хоть крупица правды? Он не решался в это поверить. Но ведь она не покинула его… Она лежала рядом и старалась утешить.

Он вдруг повернулся к ней и рывком усадил себе на грудь. Он больше не хотел думать об Эммалине, Кассандре и прочих несчастьях. Возможно, его скоро схватят, поэтому сейчас следовало сказать то, что он хотел сказать. Следовало сказать самое главное. Взяв ее лицо в ладони, он взглянул ей в глаза и проговорил:

– Женевьева, что бы со мной ни случилось, ты должна знать, что я…

Хейдон умолк, подыскивая нужные слова. Все те сентиментальные фразы, которые он говорил женщинам, сейчас совершенно не подходили, потому что не могли выразить чувства, которые он испытывал к Женевьеве. Послезавтра он ее оставит, а что будет потом, он не знал. Возможно, его поймают. А может, он до конца жизни будет скрываться от закона. Может, он никогда больше не увидит Женевьеву. Чувствуя, что сердце его разрывается от боли, он прошептал:

– Нет ничего такого, чего бы я не сделал для тебя, будь у меня больше времени. Поняла?

Женевьева смотрела ему в глаза, и ей казалось, что она видит его душу. Крепко прижавшись к нему, она поцеловала его в губы, и ее слезы покатились по его смуглым щекам.

Глава 12

– Я приготовила вам перекусить, – сказала Юнис и протянула Хейдону узелок. – Может статься, вы будете долго ехать.

Хейдон смотрел на объемистый сверток; возможно, его содержимым можно было неделю кормить весь дом.

– Спасибо, Юнис.

– Вы же не думаете оставлять здесь этот прекрасный смокинг? – проворчал Оливер, кивнув в сторону гардероба. – Очень хороший костюм.

– Пусть он будет твой, – ответил Хейдон, укладывая узелок в саквояж. – Сомневаюсь, что буду посещать светские собрания.

Оливер хохотнул:

– А мне куда надевать такой замечательный смокинг?

– Носи дома, – предложил Хейдон. – Будешь самый нарядный дворецкий в Инверари.

– Он мне великоват, – с усмешкой заметил Оливер.

– Я подошью, Олли, – вызвалась Дорин. – Стежок здесь, стежок там – и ты у нас будешь как принц.

– Ты думаешь? – заинтересовался Оливер. Он снял смокинг с вешалки и надел его. Увидев себя в зеркале, развеселился. – По-моему, никаких стежков не хватит. Очень уж велик.

– Послушайте, вы уверены, что уходить надо сейчас? – спросила Юнис. – По-моему, мисс Женевьева не поняла, что вы намерены уйти, пока ее нет дома. Она расстроится, что не смогла попрощаться.

Хейдон решительно заявил:

– Так будет лучше.

Он вернулся с Женевьевой из Глазго вчера поздно вечером и ночь провел в ее постели. Встав до рассвета, он перебрался в свою комнату. Утром они поздоровались со всеми и за завтраком рассказали о Глазго и об ошеломляющем успехе первой выставки Женевьевы. Это были минуты счастья и любви, и их омрачало только сознание того, что им придется скоро расстаться.

После завтрака Женевьева пошла в банк к мистеру Хамфри, чтобы договориться о первой выплате, которую она сделает после получения денег за картины. Она просила Хейдона пойти с ней, но он отказался, объяснив, что пойдет по каким-то другим делам. Она внимательно посмотрела на него – видимо, опасалась, что он покинет дом в ее отсутствие. Но он улыбнулся и велел не задерживаться, как будто рассчитывал, что они увидятся после ее возвращения.

Ему было больно ее обманывать, но последние три ночи он видел, как она страдает, и не хотел подвергать ее новым мучениям. «Так лучше», – сказал он себе. Ему и без Женевьевы будет тяжело прощаться с детьми, Оливером, Дорин и Юнис. Потом он уйдет и сядет в дилижанс до Эдинбурга. Он дал Женевьеве указание говорить, что ее муж уехал во Францию через Эдинбург и Лондон. Он зарегистрирует свой билет и поедет сначала в Эдинбург, что послужит доказательством того, что Максвелл Блейк действительно уехал туда. А из Эдинбурга он направится на север, в Инвернес.

Единственная надежда восстановить свое доброе имя – найти того, кто нанял убийц в ту роковую ночь. Тогда он сможет доказать властям, что стал жертвой неудавшегося заговора с целью убийства. Хейдон уже составил список тех, кто имел причины желать его смерти. К сожалению, список получился внушительный.

Он переспал с десятками женщин, многие из которых были замужем, так что было множество обманутых мужей, которые хотели бы посмотреть, как его заколотят в гроб. Один из них, конечно, Винсент, но он уже отомстил ему, погубив Эммалину, так что Хейдон не числил его в кандидатах. К мужьям следовало добавить и самих дам, многие из которых очень недовольны прекращением любовной связи с Хейдоном. Далее шли кузены, тетки, дядья и прочие родственники – когда он унаследовал титул маркиза, они задрожали от страха. Они вполне обоснованно боялись, что он промотает все свое имущество. После смерти Эммалины Хейдон действительно два года провел в пьяном угаре, прожигая состояние. Это должно было приводить в ярость кузена Годфри. Вот уж напыщенный осел! И конечно же, Годфри был вполне способен нанять людей, чтобы убить его. Поэтому, вернувшись в Инвернес, он начнет свое расследование именно с Годфри.

– Эй, раздавите булочки, – проворчала Юнис, заметив, как небрежно Хейдон укладывает провизию. – Почему бы не положить еду в отдельную сумку?

– Может, мне придется двигаться быстро. Я не могу брать с собой слишком много вещей. – Хейдон выдернул из саквояжа одну рубашку и пару брюк, затем закрыл крышку. – Вот и все.

– Все поместилось? – спросила Дорин.

Хейдон молча кивнул.

– Тогда пошли, парень. – Оливер снял с себя смокинг и аккуратно повесил в шкаф. – Я его приберегу для тебя на случай, если когда-нибудь вернешься. Все равно я не люблю черное, ужасно не люблю. – Он закрыл дверцу гардероба и, прислонившись к ней, спросил: – Ведь ты постараешься вернуться к ней, а, парень?

– Как только восстановлю свое доброе имя, непременно вернусь, – ответил Хейдон.

Оливер ненадолго задумался над этим, потом кивнул:

– Вот и хорошо. Она будет ждать. Что ж, пошли вниз, и попрощаешься с детьми. А потом я довезу тебя до дилижанса.

Дети сидели в гостиной и рассматривали книгу с картинками, которую им показывал Джек.

– А вот испанский галеон. – Джек указал на великолепный корабль, который на раздутых парусах плыл по бурным волнам. – Испанцы пользовались ими для войн и для дальних плаваний. Им требовалось очень много места в брюхе корабля, чтобы набить его золотом, серебром и драгоценными камнями.

Джейми нахмурился:

– Но разве корабль не потонет от такого груза?

– Только не этот, – с гордостью заявил Джек. – Потонуть он мог только в том случае, если перевернется при шторме. Или если пираты продырявят корпус, пытаясь завладеть золотом.

– Как бы они завладели богатствами, если бы пустили корабль ко дну? – удивилась Грейс.

Джек пожал плечами:

– Я думаю, они сначала все перегружали на свой корабль, а потом уже топили испанский.

– Не очень-то умно, – заметил Саймон. – Переносить ящики с золотом с корабля на корабль – долгое дело, они могли утонуть в океане вместе с ограбленным кораблем.

Джек нахмурился. И чего они привязались к грузу? Неужели на них не производит впечатление сам корабль? Он постарался проявить терпение:

– Вот, а теперь посмотрите сюда…

– Поверьте, они закапывали золото на каком-нибудь необитаемом острове, где его никто не мог найти, – воодушевилась Аннабелл. – Потом злой пиратский капитан вынимал свой меч и убивал каждого, кто знал, где оно закопано, и секрет умирал вместе с ним. – Она схватила кочергу и направила ее на Саймона: – Умри, подлый мошенник!

– Какие глупости! – фыркнула Грейс. – Какой прок от богатства, если оно закопано в землю?

– Они всегда могли за ним вернуться, если бы оно понадобилось, – сказал Джейми. – Например, если бы возникли трудности с банком.

– Но предположим, капитан пиратов забыл, где спрятал клад, что тогда? – спросила Шарлотта. – Как бы он за ним вернулся?

– Они всегда делали карту клада, – объяснила Аннабелл. – Много лет спустя карту найдет красивый храбрый капитан, который повезет сокровище к своей красивой больной жене. Он думал, что теперь они смогут купить лекарства, которые спасут ей жизнь. – Она сунула кочергу Саймону, приложила ко лбу ладонь и откинулась на подушки. – Но было поздно! Капитан вернулся домой, когда жена уже умирала, и он успел только поцеловать ее, а потом долго оплакивал любимую. – Аннабелл вздохнула и, закрыв глаза, добавила: – По-моему, это будет замечательный эпизод в моей пьесе, правда?

– Какая глупая сказка! – фыркнула Дорин, входя в комнату. За ней вошли остальные взрослые. – Скорее этот негодяй на следующий же день кинулся бы тратить свое богатство на игру, пьянство и непотребных женщин.

– Замолчи, Дорин, – проворчала Юнис. – Детки, берите бисквиты.

Дети столпились вокруг Юнис, а Джек подозрительно посмотрел на Хейдона. Он заметил, что тот поставил возле двери кожаный саквояж.

– Вы куда-то уезжаете?

– Да.

– А куда? – тут же спросил Джейми.

Хейдон медлил с ответом. Он не хотел лгать детям, но и рисковать не хотел, ведь они могли проговориться. Если до того, как Женевьева заявит о смерти мужа констебль Драммонд заподозрит что-то неладное, он может нанести визит и расспросить детей. Решив сказать только часть правды, Хейдон проговорил:

– Я сяду на дилижанс до Эдинбурга. У меня там дела.

Джек недоверчиво покачал головой, потом спросил:

– Когда вы вернетесь?

– Точно не знаю.

– Хотите сказать, что не вернетесь? – допытывался Джек.

Саймон с удивлением посмотрел на Хейдона.

– Вы нас бросаете? – спросил он с болью в голосе.

– Вам здесь не нравится?! – воскликнул Джейми.

Хейдона охватило отчаяние. Он ужасно не хотел уезжать, но у него не было выбора. Как им объяснить, чтобы они поняли?

– Видите ли, в Глазго возникла проблема. Один человек меня узнал. Мне опасно здесь оставаться.

– Но Глазго очень далеко, – возразила побледневшая Шарлотта. Хейдон чувствовал, что она тяжелее всех будет переживать его уход. – Никто из Глазго к нам никогда не приезжает.

– Шарлотта права, – закивала Аннабелл. – Вам не о чем беспокоиться.

– Боюсь, все не так просто, – пробормотал Хейдон. – Он сел рядом с Шарлоттой, обнял ее одной рукой и прижал к себе. Человек, который меня узнал, обязательно расскажет другим и упомянет, что со мной была Женевьева. Власти придут сюда, чтобы ее расспросить, и если обнаружат, что я здесь и скрываюсь под видом ее мужа, то арестуют и меня, и Женевьеву.

Увидев страх в глазах детей, Хейдон мысленно выругался. Он не хотел их пугать, хотел только, чтобы они поняли: он бросает их не по своей воле, а потому что иначе нельзя.

– Риск был с самого начала, как только я здесь появился. Какое-то время мы шли на этот риск, потому что мне надо было восстановить силы и окрепнуть настолько, чтобы можно было уехать. Сейчас я здоров, поэтому не хочу и дальше подвергать вас риску. Пора мне уезжать.

Дети с грустью смотрели на него и молчали. Всех их не раз предавали, сначала родители, потом родственники, не имевшие желания о них заботиться. Этих детей предавали до тех пор, пока не появилась Женевьева, которая взяла их в свой дом.

– А вы вернетесь к нам? – решился спросить Джейми.

Хейдон медлил. Хотелось сказать «да», но эти дети уже достаточно настрадались от ложных надежд и обещаний. Он не будет уверять их в том, что от него не зависит.

Внезапно раздался громкий стук в дверь.

Оливер поднял седые брови:

– Открыть?

Хейдон лихорадочно соображал. Даже услышав рассказ Родни, едва ли кто-то пришел к заключению, что Максвелл Блейк на самом деле маркиз Редмонд. И едва ли кто-то примчался из Глазго в Инверари, чтобы сообщить об этом властям. В принципе такое возможно, но маловероятно. Он кивнул:

– Открывай.

– Дайте старику минуту, – проворчал Оливер, потому что в дверь продолжали барабанить. Он прошаркал до двери и чуть приоткрыл ее. – Во имя всех святых, что может быть такого важного, что надо ломать…

– Мы пришли за маркизом! – рявкнул высоченный полицейский офицер с липкими серыми волосами, торчащими из-под фуражки. Потускневшие пуговицы у него на мундире болтались на ниточках – казалось, дунет ветер, и они оборвутся.

– Мы знаем, что он здесь, – добавил коренастый констебль, стоявший рядом. Он был безобразно уродлив, приплюснутый нос и огромные ноздри придавали ему сходство со свиньей.

– Впусти нас, и все будет хорошо. – Это сомнительное утверждение исходило от тощего молодого констебля с рыжей шевелюрой и изобилием прыщей на физиономии.

Оливер поскреб в затылке.

– Не возьму в толк, о чем вы толкуете. Нет здесь никакого маркиза. Вы, парни, ошиблись…

– Отойди, старый дурак! – Огромный полицейский офицер оттолкнул Оливера в сторону, и констебли ворвались в холл.

– Оливер! – закричала Дорин, с ужасом глядя на старика; тот ударился головой о стол и упал на пол. По лбу его стекала струйка крови.

– Ублюдок! – заорал Джек и кинулся с кулаками на высокого полицейского.

– Нет, Джек! – крикнул Хейдон. – Прекрати!

Джек успел ударить полицейского, но двое других тут же схватили его. Тогда парень впился зубами в руку того, кто был похож на свинью.

– Помогите! – заорал констебль. – Эван, помоги!

– Отцепись от него! – Прыщавый констебль схватил Джека за волосы и с силой дернул, потом заломил ему руки за спину. – Как ты, Гарри?

– Господи, это дерьмо кусается, как дикий зверь!

– А ты как, Джордж?

– Он разбил мне нос! – прорычал Джордж.

– Я ему глаза выбью! – Гарри замахнулся, чтобы ударить Джека.

– Убери от него руки, – приказал Хейдон. – Или я расколю твоему дружку череп, как тыкву.

Все медленно повернулись к Хейдону. Он стоял в центре холла с кочергой, занесенной над головой Джорджа.

– Отпусти парня, – сказал Хейдон. – Сейчас же.

Констебли, державшие Джека, переглянулись.

– Ради Бога, делайте, что он велит! – закричал Джордж, держась за окровавленный нос; он явно не испытывал желания получить еще и по голове.

– Мы его отпустим, если вы бросите свое оружие, – уступил Гарри.

– Пытаться бежать бесполезно, – добавил Эван. – Все в Инверари уже знают, кто вы такой, ваша светлость, – добавил он язвительно. – Вам не уйти.

Хейдон понимал, что констебль прав, но он не мог с этим смириться.

– Не слушайте их! – кричал Джек, пытаясь вырваться из рук констеблей. – Быстрее бегите!

Хейдон посмотрел на младших детей: все они были ужасно напуганы. «Нет, хватит, – сказал он себе. – Я не должен подвергать их опасности».

Собравшись с духом, Хейдон проговорил:

– Дайте слово, что не тронете остальных, если я пойду с вами добровольно.

– Нет! – взмолился Джек. – Не делайте этого!

– Идет, – кивнул Джордж. – Бросайте ваше оружие, и мы уходим вместе с вами.

Хейдон медлил. Однако он понимал, что выбора нет. Что ж, придется ему умереть, чтобы полицейские не причинили зла никому из его семьи. Еще мгновение он наслаждался горько-сладким вкусом близкой свободы. Потом отбросил кочергу.

– Попался! – рявкнул Гарри, бросившись на него, как тигр на жертву. – Эван, надень на него наручники, чтобы не выкинул чего-нибудь.

Прыщавый юнец напоследок больно крутанул Джеку руку и оттолкнул его. Джек бросил на констебля полный ненависти взгляд, потом склонился над Оливером.

– Как ты? – спросил он, утирая кровь со лба старика.

– За меня не беспокойся, парень, – проворчал Оливер. – Надо беспокоиться за его светлость.

– Со мной все будет хорошо. – Хейдон старался выглядеть спокойным. Руки у него уже были за спиной, в наручниках.

– Это точно! – с ухмылкой заявил Джордж. – Мертвым всегда хорошо.

Юнис ахнула и прижала к себе Джейми, Грейс и Шарлотту. Дорин обняла Аннабелл и Саймона.

– Заткнись, или я проломлю тебе череп, – процедил сквозь зубы Хейдон.

– Это будет фантастический трюк, потому что вы в наручниках, ваша светлость. – Джордж рассмеялся.

Хейдон окинул его тяжелым взглядом, но промолчал.

– Джордж, ради Бога, давай поскорее посадим его в карету и уедем, – сказал Гарри. – Ужасно хочется выпить.

– Тогда пошли. – Эван подтолкнул пленника к двери.

Хейдон бросил последний взгляд на семью, которую успел полюбить. Он многое хотел бы им сказать, но времени уже не было. К тому же любые слова благодарности, сказанные в присутствии полиции, им повредили бы. Поэтому он лишь улыбнулся на прощание.

Затем его вывели из дома и усадили в карету.

Черный дым струйками поднимался над крышами, покачиваясь на фоне свинцового зимнего неба. Внезапно похолодало, и люди пытались согреться, сжигая в каминах и печах гораздо больше угля и дров, чем обычно. Женевьева взбежала по ступенькам дома – ей не терпелось рассказать Хейдону, как прошла встреча с банковским управляющим мистером Хамфри.

А встреча прошла исключительно успешно. Мистер Хамфри пришел в восторг, узнав, что ее муж получит огромные комиссионные за продажу картин месье Булонэ. Его настроение поднялось еще больше, когда он получил от Женевьевы чек. Деньги за продажу будут поступать и дальше, и она наконец сможет расплатиться с долгами и на свой заработок содержать семью. Может, удастся даже побаловать детей.

Открыв дверь, Женевьева вошла в дом, стараясь не думать о том, что Хейдон скоро уедет. Увидев распухшие носы и красные глаза Юнис и Дорин, она сразу же поняла: случилось нечто ужасное.

– В чем дело? – спросила она, скрывая страх.

– Он ушел, – пробормотал Оливер. – Мы делали, что могли, но все было бесполезно.

Женевьева посмотрела на старика с удивлением:

– Ушел, не простившись?..

– У бедняги не было возможности. – Юнис шумно высморкалась в платок. – Эти мерзкие констебли вломились к нам и вытащили его.

«Нет, – думала Женевьева, чувствуя, как сердце рвется из груди. – Господи, нет, пожалуйста, нет».

– Я пытался их не пустить, но мне не удалось справиться с тремя. Они были здоровенные и ужасно злые!

«Это я виновата, – сказала себе Женевьева. – Надо было заставить Хейдона уехать сразу после того, как в Глазго его узнали. Надо было пригрозить, что если он сейчас же не уедет, то я сама сообщу о нем полиции. А я вместо этого разрешила ему остаться, а потом сопровождать меня в Инверари. Ах, какая же дура, какая дура…»

– Эти мерзавцы толкнули беднягу Оливера так, что разбили ему голову, – сказала Дорин.

– А наш Джек набросился на того болвана, который это сделал. – Юнис поднесла к глазам платок. – И они все трое начали бить мальчика.

– Тогда Хейдон взял кочергу и пригрозил раскроить череп самому огромному из них, если они не отпустят Джека. – Оливер тяжело вздохнул. – Потом он ушел вместе с ними. Но перед этим взял с них обещание, что они оставят нас в покое. Он не хотел, чтобы пострадал кто-то из нас.

Разумеется, не хотел. Женевьева вспомнила, как Хейдон вступился за Джека в тюрьме, хотя сам лежал избитый, истекающий кровью. Хейдон никогда не останется в стороне, если рядом кто-то страдает. Он непременно вмешается, даже если его забьют до смерти. Даже если повесят.

Женевьева побрела к ближайшему креслу, ей казалось, что она вот-вот лишится чувств.

– Мисс, да вы бледная как мел. Садитесь скорее. – Юнис подвела Женевьеву к дивану. – Дорин, принеси стакан воды. Боюсь, мисс Женевьеве совсем плохо.

– Со мной все в порядке, – пробормотала Женевьева. Пол под ней закачался, и она, закрыв глаза, рухнула на диван. Хейдон ушел. Его все-таки увели. И теперь его повесят. Она слышала страшные рассказы о том, как мучаются повешенные. Как дергаются и извиваются их тела, когда они пытаются глотнуть воздуха. А их лица становятся отвратительного цвета. Представив, как красивый и сильный Хейдон болтается на веревке, отчаянно борясь с удушением, она зарыдала.

– Тихо-тихо. Выпейте глоточек. – Юнис поднесла к ее губам стакан с водой.

Женевьева делала несколько глотков.

– Ну вот, так-то лучше. – Юнис обняла ее за плечи. – Успокойтесь, мисс Женевьева. Подождите минутку, и все пройдет.

Женевьева всхлипнула, а Дорин тем временем продолжала:

– Если бы у него было чуть больше времени, он мог бы узнать, что за негодяи напали на него в ту ночь. Тогда бы вся эта неразбериха закончилась.

Женевьева с горечью подумала: «Если бы Драммонд и остальные захотели, они бы постарались найти тех людей». Но увы, Хейдон сам не обратился в полицию с жалобой, поэтому его сочли убийцей. Властям не хотелось докапываться до истины. Гораздо легче сообщить, что негодяй найден и повешен. Мерзавцы, напавшие на Хейдона, не сумели его убить, и теперь за них это сделает закон.

Женевьева почувствовала, как в ней разгорается злость. Это неправильно, и она не останется в стороне! Она не позволит этому случиться!

– Оливер, пожалуйста, подайте карету, – сказала она, высвобождаясь из объятий Юнис. – Мы едем в тюрьму.

Оливер посмотрел на нее с сочувствием:

– Хотите увидеть его? Вам станет еще хуже, мисс Женевьева. Я не думаю, что…

– Лорд Редмонд не виноват в убийстве, Оливер. Я не позволю повесить его за преступление, которое он не совершал.

– Но как вы их остановите? – спросила Юнис. – Ведь он приговорен по суду.

– Я не верю, что суд должным образом разобрался в обстоятельствах дела. Я поговорю с судьей и попрошу его отложить казнь на основании того, что мы представим новые свидетельства в защиту лорда Редмонда.

– Какие же это новые свидетельства? – нахмурился Оливер.

– Пока не знаю. Но мы по крайней мере получим время на расследование. Начнем здесь, в Инверари. Кто-то должен знать про людей, которые на него напали в ту ночь. Я намерена найти этих людей и узнать, почему они хотели убить Хейдона.

Комендант Томсон, сидевший за столом с ножницами в руках, попытался поровнее подстричь свою бороду.

– Где он? – спросила Женевьева, без стука входя в кабинет.

Рука Томсона вздрогнула, он невольно отрезал огромный клок бороды.

– Что вы наделали?! – воскликнул комендант. Он взглянул в изящное ручное зеркальце и ахнул. – Из-за вас я подрезал бороду клином!

– Где он? – повторила Женевьева.

Томсон с грустью смотрел на свое отражение в зеркальце.

– Вы про кого? – пробормотал он.

– Вы прекрасно знаете. Немедленно отведите меня к лорду Редмонду, – заявила Женевьева.

Комендант посмотрел на нее в замешательстве:

– К лорду Редмонду?

– Разумеется, к нему. Сегодня утром его арестовали. Я хочу его видеть, чтобы убедиться, что с ним хорошо обращаются. Обещаю, если я обнаружу, что его…

– Боюсь, тут какая-то ошибка, миссис Блейк, – перебил Томсон. Он положил на стол ножницы. – Сегодня в тюрьму никого не привозили.

– Нет, привозили! Лорда Редмонда схватили два часа назад.

– В самом деле? Но кто?

– Полицейские, конечно. Они должны были привезти его сюда.

Томсон покачал головой:

– Никакого заключенного нельзя посадить в камеру без моего прямого указания. Я здесь с семи часов, и его ко мне не приводили.

Женевьева нахмурилась:

– Но если он не здесь, то куда же его отвезли?

– Могу вас заверить: если бы схватили такого опасного беглеца, как лорд Редмонд, его бы привезли только сюда и хорошенько бы заперли.

– Но его схватили…

– Откуда вы знаете?

Женевьева задумалась. Действительно, если Хейдона арестовала полиция, то почему же его не привезли в тюрьму?

– Где констебль Драммонд? – спросила она, решив, что комендант, видимо, плохо информирован. Поиски Хейдона вел Драммонд, и он должен знать, кто из офицеров этим утром ворвался в ее дом.

– Боюсь, вы с ним разминулись, – ответил комендант, снова взявшись за зеркало. – Он в суде. А после заседания они будут обсуждать, как идут поиски лорда Редмонда. Констебль Драммонд связался с полицией Глазго и Эдинбурга, он уверен, что маркиз уже не в Инверари. Скорее всего маркиз бежал…

«Оливер не сказал, что узнал констеблей, – вспомнила Женевьева. – Но не могло такого быть, чтобы он не узнал хотя бы одного. Ведь Оливер прожил в Инверари всю жизнь. Его много раз арестовывали, он знаком почти со всеми. И если поисками Хейдона занимается Драммонд, то как он мог не знать об аресте маркиза? Ему непременно должны были доложить об этом».

Снова посмотрев в зеркальце, комендант пробормотал:

– Драммонд собирался завтра поехать в Глазго, чтобы выяснить…

Томсон не успел договорить – Женевьева пулей выскочила из его кабинета.

Глава 13

Женевьева вбежала в дом с ужасной мыслью: «Хейдона похитили, его хотят убить. Если уже не убили».

– Слава Богу, вы вернулись! – воскликнула Юнис, бросаясь ей навстречу. Аннабелл, Грейс и Шарлотта сидели в гостиной тихие и серьезные. – Мальчики с вами? – спросила она.

Сердце Женевьевы болезненно сжалось.

– Что вы имеете в виду?

– Джек и Джейми пропали, – объяснила Дорин. – Дети говорят, что Джек выскочил на улицу через кухонную дверь, а Джейми побежал за ним, когда эти негодяи выводили его светлость. И якобы они побежали за каретой.

– Мы подумали, вы видели их возле тюрьмы, – добавила Юнис.

Женевьева покачала головой:

– Нет, я их не видела. Дети, а почему вы сразу же не сказали Оливеру, что Джек и Джейми убежали?

– Джек взял с нас слово молчать. – Саймон готов был расплакаться.

– Он сказал, что Оливер попытается его остановить, и тогда ему, Джеку, придется ударом свалить его на землю, – объяснила Аннабелл.

– А он не хотел бить Оливера, – вмешалась Шарлотта, чтобы никто не усомнился в добрых намерениях Джека. – Он и нас никогда не бил, он просто твердо решил не терять из виду карету, которая увозила Хейдона.

– Когда Джек выбежал, он не знал, что Джейми бежит за ним, – сказала Грейс. – Я уверена, что не знал.

– Женевьева, мы знаем, что поступили очень плохо. – Саймон, не удержавшись, залился слезами. – Но мы никому не могли сказать про Джейми, потому что тогда пришлось бы сказать и про Джека.

– Мы узнали, что мальчиков нет, только после того, как я всех позвала на чай, – закончила Дорин. – К тому времени они были уже далеко. Мы подумали, что вы встретите их у ворот тюрьмы и привезете домой.

– Карета не поехала в тюрьму, – сообщил Оливер, который сопровождал Женевьеву.

– Куда же тогда его повезли констебли? – проговорила Юнис в замешательстве.

– Мы не знаем. – Оливер пожал плечами. – Но в тюрьме никто не слышал про его арест.

– Выходит, эти полицейские…

– Это были не полицейские, – перебила Женевьева.

– А кто же?

– Не знаю. Я знаю только, что они хотят убить Хейдона.

– Святые угодники! – воскликнула Дорин. – А мальчики побежали за ними!

Женевьева упала в кресло. «Они сейчас могут находиться где угодно, – думала она. Возможно, они уже в Инверари. И если похитители Хейдона заметят мальчиков, то они их убьют». Женевьева с трудом сдерживала рыдания. «Нет-нет, мне нельзя плакать, – говорила она себе. – Я должна собраться с мыслями и обдумать все как следует. Я должна их найти».

– Не бойтесь, мисс Женевьева. – Оливер положил руку ей на плечо. – Мы непременно их найдем. Они не могли всю дорогу бежать за каретой. Скорее всего бежали, пока не выдохлись, а потом пошли обратно. Я возьму карету и поеду…

С треском распахнулась парадная дверь, Джек и Джейми, тяжело дыша, вбежали в дом.

– Хейдон в беде! – выпалил Джек. – Надо его спасать!

– Мы должны ему помочь! – Личико у Джейми было красное и грязное, штаны разорваны на коленке.

Женевьева с плачем обняла мальчика и уткнулась лицом ему в волосы, стараясь обуздать разбушевавшиеся чувства. Слава Богу, он был жив и здоров. Как и Джек. Она поцеловала Джейми в макушку, а потом крепко обняла Джека.

Джек неловко переминался с ноги на ногу, смущенный столь неожиданным выражением любви. Он не помнил, чтобы кто-нибудь так его обнимал.

– Женевьева, мы должны пойти за ним, – сказал он. – Люди, которые его увезли, были не из полиции, я уверен, что не из полиции.

Женевьева внимательно посмотрела на Джека:

– Ты знаешь, куда его увезли?

Он кивнул:

– Мы бежали за каретой до Чертова логова.

– Там живут воры и проститутки – так сказал Джек, – добавил Джейми.

– Не только воры и проститутки, хотя их там довольно много, уж будьте уверены, – проговорил Оливер. – Я и сам там жил время от времени, когда удача мне изменяла.

– Я тоже. – Серые глаза Джека сверкали от ярости. – Это такое место, где ты можешь избить жену и ребенка хоть до смерти, и никто не пошевелится. Просто постучат тебе в стену и крикнут, чтобы поменьше шумел.

– Значит, потому они и повезли его туда, – рассудила Дорин. – Они сделают свое черное дело, и в этой проклятой дыре никто не обратит на них внимания.

– Когда они вытащили Хейдона из кареты, он шатался, как пьяный, – продолжал Джек. – Они уже сняли с себя полицейскую форму и делали вид, что Хейдон напился, а они помогают ему идти. Я заметил, что на нем все еще были наручники. Похоже, его сильно избили.

– Он тоже им врезал несколько раз, потому что они выглядели не лучше, – добавил Джейми.

– Но зачем тащить его в Чертово логово? – Оливер в задумчивости поскреб затылок. – Если надумал кого убить, отведи его на задний двор и ткни ножом в живот или приставь пистолет к голове. Тогда сможешь бросить труп в лесу и удрать. Все очень просто.

– По-моему, они не собираются сразу его убивать, – сказал Джек. – Когда они его тащили к дому, самый высокий ругался на остальных, потому что Хейдон был в крови и еле шел. Он сказал что-то насчет того, что они должны сохранить его в живых, пока на него не посмотрит его светлость.

Оливер нахмурился:

– Что это значит?

– Он говорил о человеке, который велел убить Хейдона, – решила Женевьева. – Поэтому на него напали в день его приезда в Инверари. Он рассказывал, что был тогда слишком пьян и не разглядел лица нападавших. Эти трое, что сегодня к нам пришли под видом полицейских, возможно, и есть те самые люди, которые на него напали и убежали, когда он убил их сообщника. Похоже, кто-то нанял их, чтобы убить маркиза. Но сначала этот человек хочет увидеть Хейдона.

– Надо сообщить в полицию, – решила Юнис. – Они поедут в Чертово логово и вызволят его светлость.

Женевьева покачала головой:

– Констебль Драммонд не заинтересован в том, чтобы доказывать невиновность Хейдона. Единственное, чего он хочет, – это найти его и на этот раз сделать все, чтобы его повесили. – Она надела перчатки. – Джек, покажи нам с Оливером, куда отвезли Хейдона. Я придумаю, как его оттуда вытащить.

Оливер, Юнис и Дорин смотрели на нее с ужасом.

– Мисс Женевьева совсем с ума сошла? – пробурчал Оливер.

– Такая прекрасная леди, как вы, будет шататься по Чертову логову, выискивая банду головорезов? – При этой мысли Юнис похолодела.

– Хорошо еще, если вас не убьют раньше, чем вы доберетесь до места, где держат его светлость, – подытожила Дорин.

– И все же я воспользуюсь этим шансом, – заявила Женевьева.

– Мисс, вы сейчас плохо соображаете, – заметил Оливер. – Я понимаю, вы на все готовы ради парня. Но если вы сейчас отправитесь в Чертово логово, то ничего хорошего из этого не выйдет. Лучше пустите нас с Джеком. Я уверен, вдвоем мы сможем его вытащить.

– Больной старик и тощий юноша против троих убийц? – Дорин покачала головой. – Вы ничего не сможете сделать, а они, увидев вас, умрут со смеху. Я пойду с вами. По крайней мере нас тоже будет трое. Я всю жизнь работала в таверне, имела дело с пьянчугами и знаю, как столкнуть их головами.

– Я тоже пойду, – вызвалась Юнис. – Пара лишних глаз вам не помешает.

– И я хочу пойти! – Грейс так и подскочила на диване. – Когда я шарила по карманам, я несколько раз ночевала в Чертовом логове. Я знаю там все повороты и смогу осмотреть дом, не вызывая подозрений.

– Ни в коем случае, – возразила Женевьева.

Грейс с вызовом вскинула подбородок:

– Почему это Джеку можно, а мне нельзя?

– Джек старше.

– Ему только четырнадцать, а мне почти тринадцать, – не унималась Грейс.

– Мне почти пятнадцать, – рассердился Джек. – Это гораздо больше, чем твои двенадцать.

Грейс сменила тактику:

– Знаете, вы будете выглядеть не так подозрительно, если при вас будет кто-то помоложе. Сделаем вид, что мы одна семья, что мы ищем пристанище. Я подберу для нас такую одежду, чтобы мы все выглядели бедными и несчастными.

– Знаете, а это неплохая мысль. – Оливер поскреб подбородок, обдумывая идею Грейс. – Если мы пойдем туда семьей, то к нам не будут приставать с вопросами.

– Раз Грейс можно, то и я пойду, – заявила Аннабелл. – Мы с ней все делаем вместе.

– Я тоже хочу пойти, – сказала Шарлотта.

– Нет, – решительно заявил Джек.

Шарлотта надула губы:

– Если я в прошлый раз споткнулась, это не значит, что споткнусь еще раз. Хейдон мне помог, когда я в нем нуждалась, а теперь я хочу помочь ему.

– Если бы Хейдон был здесь, он ни за что не отпустил бы тебя, – сказал Джек.

– Я знаю, – кивнула Шарлотта. – Вот почему я должна пойти.

– Если все идут, то я тоже иду, – пропищал Джейми. – Ведь это я помогал Джеку бежать за каретой.

– Ты все время падал, и я должен был останавливаться и поднимать тебя, – проворчал Джек.

– Никто из вас не пойдет. Только я, Оливер и Джек, – сказала Женевьева. – Это слишком опасно, понятно?

– Именно поэтому надо, чтобы пошли все, – возразила Дорин. – Чем больше нас будет, тем больше шансов справиться с негодяями. Не помешает на каждом углу иметь глаза и уши. К тому же любой из нас сойдет за обитателя логова.

– Кроме Женевьевы, – заметила Грейс. – Она не похожа на жителей Чертова логова.

– Боюсь, она права, мисс, – сказал Оливер, критически оглядывая Женевьеву. – Если кто и может доставить нам неприятности, то это вы.

Женевьева в замешательстве проговорила:

– Что вы имеете в виду?

– Сразу видно, что вы не из простых людей, – попыталась объяснить Дорин. – Ваше появление вызовет подозрение.

– Да, верно, – закивала Юнис. – Я служила во многих богатых домах, поэтому знаю, что говорю. Вы совсем не похожи на обитателей Чертова логова из-за ваших изысканных манер и утонченного вида.

– Нет у меня никаких изысканных манер, – заявила Женевьева.

– Знаете, мисс, вы не обижайтесь, но Юнис права. Вы дочь виконта, выросли в богатом доме, и это проявляется в вас каждый раз, когда вы открываете рот. Беда в том, что у такой леди, как вы, нет ни малейших причин слоняться по Чертову логову. Лучше оставайтесь дома и предоставьте нам отыскать парня.

– Это абсолютно невозможно. Я не останусь дома, когда жизнь Хейдона в опасности. – Женевьева решительно покачала головой. – Нет, я здесь не останусь.

Дорин вздохнула.

– Но если мы разрешим вам пойти, то вы не должны там раскрывать рот, договорились?

Женевьева кивнула:

– Хорошо.

– Надо что-то сделать с ее белыми зубами, – сказал Оливер. – И еще, может быть, найдется старая шляпа, чтобы прикрыть красивые волосы?

– Передние зубы надо замазать воском, и они станут кривые и желтые, – сообщила Аннабелл. – Так делают в театре.

– А волосы я посыплю золой из печки, – добавила Юнис, оглядывая копну золотисто-рыжих волос Женевьевы. – Пропадет блеск и цвет, и в придачу добавится возраст.

– А как насчет ее фигуры? – не унимался Оливер. – Я не хочу, чтобы за ней увязались все мужчины.

– У меня есть старое платье, которое на ней будет висеть, как мешок, – сообщила Дорин. – Оно придаст ей нищенский вид.

– Давайте я намажу ей лицо жженой пробкой, – предложила Грейс. – Я однажды попробовала на Аннабелл, и она стала выглядеть поразительно грязной, как будто неделю спала под печкой.

Оливер вздохнул:

– Тогда согласен. Попробуйте сделать мисс Женевьеву такой, чтобы никому не захотелось взглянуть на нее во второй раз, а потом то же самое сделайте с собой. Но долго не возитесь, мы должны поскорее добраться до Чертова логова и найти нашего парня, пока не поздно.

Глава 14

Когда Женевьева со своим отрядом добралась до зловонного лабиринта Чертова логова, уже стемнело и сильно похолодало. Из дырявого одеяла облаков на них сыпалась снежная крупа, мелкая, как соль; она била в лицо тысячами тонких иголок, но была не настолько густой, чтобы прикрыть отбросы и грязь во всех закоулках Чертова логова и отбить вонь отходов и прокисшего эля. Здесь повсюду валялось битое стекло и повсюду громоздились огромные кучи мусора. Женевьева едва сдерживалась – ей очень хотелось предупредить детей, чтобы они ступали осторожнее, но она поклялась памятью отца, что не откроет рот, и теперь шла молча, стараясь быть как можно незаметнее.

Вообще-то она думала, что в ее нынешнем облике нет ничего особенного. В заляпанном грязью старом платье, с присыпанными пеплом волосами, с загримированным лицом и со свертком в руках, она изображала несчастную молодую мать. Оливер заставил ее замазать передние зубы желтым воском, хотя Женевьева уверяла его, что не раскроет рта. В результате между зубами и верхней губой налип бугорчатый холм, и создалось впечатление, что ее недавно ударили кулаком в лицо. Дорин сказала, что в Чертовом логове женщины регулярно подвергаются избиениям, и поэтому распухшая губа поможет ей выглядеть «как положено».

Из труб домов грязными клубами валил дым, а воздух наполнялся запахами гнилой капусты и тухлого мяса. От этой вони у Женевьевы разболелась голова, и ей казалось, что ее вот-вот стошнит. Она закрыла нос шарфом и заставила себя дышать как можно реже. Шагая следом за Оливером, она думала о тех несчастных, которым приходилось здесь жить, думала о том, что эти люди, наверное, никогда не моются – во всяком случае, никогда не принимают ванну.

– Вот этот, – сказал Джек, указав в сторону ветхого дома в самом конце улицы.

– Уверен? – спросил Оливер.

Джек кивнул:

– Да, уверен. Его втащили в ту дверь. Я подождал, потом пошел за ними. По-моему, они поднялись на второй или на третий этаж. А потом они скрылись в какой-то квартире. Я не пытался их искать, потому что не хотел шуметь. К тому же я торопился вернуться домой.

– Смотрите! – Джейми показал на кучу отбросов.

– Стой на месте. – Дорин ухватила его за плечи. – Это крыса. Здесь на улицах полно крыс.

– Правда? – Джейми с интересом смотрел на мусор. Внезапно из кучи высунулась полосатая рыжая головка.

– Кошка! Это кошка! – Он с восторгом смотрел на животное.

– Бедняжка, у нее голодный вид. – Женевьева протянула руку: – Здравствуй, киса.

Кошка подняла голову и обнюхала руку – нет ли в ней чего-нибудь съедобного.

– Не дотрагивайтесь, она, наверное, в лишаях, – предупредила Юнис. – Бог знает, какие гадости водятся в ее шерсти.

Женевьева присела возле кошки.

– Бедненькая, должно быть, она голодная.

– Если и так, нас это не касается, – заявила Юнис. – У нас есть о чем беспокоиться и без этой вшивой твари.

Женевьева жалобно посмотрела на нее:

– Но если мы ее здесь оставим, она умрет от голода.

– Глупости! Здесь столько мышей и отбросов, что ей на год хватит.

– Не забыли про наш план? – спросил Оливер. – Помните, что мы решили?

Все утвердительно закивали.

– Тогда пошли. Только молчите, все разговоры будем вести мы с Дорин.

Они перешли через улицу, которую уже прикрыл снежок, так что ногам в ветхой обуви было холодно. Все были одеты в рванину, и все несли какие-нибудь сумки. Только Шарлотта шла без ноши, она опиралась на костыль, которым обычно старалась не пользоваться. Они походили на семью бедняков, бродившую в поисках жилья, – для Чертова логова это было обычное зрелище, поэтому никто их не тревожил, никто не задавал вопросов. Люди, с которыми они сталкивались на улице, отводили глаза и ускоряли шаг. Женевьева догадывалась: люди боялись, что у них попросят корку хлеба или место в доме, где семья могла бы отдохнуть и отогреться.

Они открыли дверь дома, и в нос ударила тошнотворная вонь от старых трущобных печей и переполненных ночных горшков. Но был здесь и другой запах – запах человеческих тел, не знавших ванны. Джейми с отвращением поморщился, но остальные дети никак не реагировали. «Возможно, – подумала Женевьева, – им слишком хорошо знаком этот ужасный запах».

– Простите, сэр, – обратился Оливер к прыщавому молодому человеку, спускавшемуся по лестнице. – Я ищу своего сына…

– Иди к черту. – Парень направился к двери. – Пропади пропадом! – заорал он, когда полосатая кошка шмыгнула у него под ногами. Он занес ногу, чтобы ударить ее, и Шарлотта взвизгнула.

– Оставь ее! – рявкнул Джек и подхватил на руки лохматую тварь.

Глаза парня сузились:

– Ты что, собираешься мне приказывать?

– Ну-ну, хватит, нам не нужны неприятности, – сказал Оливер, заслоняя Джека. – Это его кошка, вот и все. Конечно, паршивая тварь, но полезна от мышей. Вы сами не хотели бы избавиться от мышей, а?

Парень нахмурился:

– Держи от меня подальше этого костлявого ублюдка.

– Да, конечно, – кивнул Оливер, не зная, о ком речь – о Джеке или о кошке.

Парень вышел за дверь и с треском захлопнул ее за собой.

– На. – Джек сунул кошку Аннабелл. – Подержи для Шарлотты.

Аннабелл вытаращила глаза:

– Но она такая грязная!

– Аннабелл, пожалуйста! – взмолилась Шарлотта. – Я бы сама подержала, но не могу из-за костыля.

– Есть идея. – Саймон снял с себя шарф и обмотал им кошку, так что она стала похожа на мумию. – Теперь не будет вертеться.

– Может, хватит играть с кошками? Можно продолжать? – в раздражении проговорила Дорин.

Оливер окинул взглядом коридор и выбрал ближайшую к лестнице квартиру. За дверью слышалась какая-то возня, а из глубины квартиры доносился визгливый женский голос.

– Сюда, – сказал Оливер, увлекая всех за собой. Он постучал кулаком в дверь.

– Эй, не открывайте! – закричала женщина, но было поздно – дверь открылась. – Я же велела не открывать, негодники!

К ним проковыляла женщина на последних месяцах беременности, на руках у нее был тощий годовалый малыш. Она отогнала остальных своих детей от двери и уставилась на Оливера с откровенной враждебностью. У нее были маленькие, близко посаженные глазки; под одним глазом расплылся багровый синяк.

– Чего надо?

– Простите, что мы побеспокоили вас, миссис, – сказал Оливер, приложив руку к шляпе. – Видите ли, мы с женой ищем своего сына…

Дверь перед ними захлопнулась.

Оливер не расстроился и двинулся к другой двери. На этот раз им открыла сухопарая молодая женщина лет двадцати. Ее землистое лицо было густо нарумянено, а сальные волосы уложены в неряшливую прическу. От нее исходил запах дешевой парфюмерии и застарелого пота. На лице же отразилось удивление, и Женевьева поняла, что она ждала кого-то другого.

– Извините за беспокойство, мисс, – опять заговорил Оливер, – но мы с женой пытаемся разыскать своего сына, а последнее, что мы о нем слышали, – что он живет в этом доме. Может быть, вы его видели? Наш Гарри фигурой похож на бочку с элем, а нос расплющен в драке. Может, вы видели его дружков? Джордж – такой большой, с животом, как у свиньи. А Эван – тощий, долговязый, волосы цвета репы.

В глазах девушки что-то промелькнуло, казалось, она что-то знала о тех, кого описал Оливер.

– Это вот жена Гарри и его отпрыски. – Оливер указал на Женевьеву и детей. – А этот бедняга никогда не видел своего папочку. – Он показал на сверток в руках Женевьевы. – Гарри ушел и не знает, что сделал еще одного. – Оливер покачал головой и добавил: – Я уже старый, не могу заботиться о ней и ее потомстве. Пора бы Гарри вернуться домой и заняться ими.

Дети с мольбой в глазах смотрели на женщину – все, кроме Джека, но его упрямое безразличие вполне соответствовало четырнадцатилетнему парню.

Женщина медлила с ответом, но тут распахнулась дверь на верхнем этаже, и она, вздрогнув, заявила:

– Я ничего не знаю, – и закрыла дверь.

– Она знает, где они, – сказал разъяренный Джек и занес кулак, чтобы постучать в дверь.

– Конечно, знает, – прошипел старческий голос.

Из двери напротив выглядывала сморщенная старуха с пучком жидких волос на голове.

– Эта мерзкая шлюха знает каждую пару брюк в Чертовом логове! – Она засмеялась, открыв темную пещеру рта с желтыми и редкими зубами.

– Позор. – Оливер покачал головой и придвинулся к ней. – Вот что бывает с девицами, когда у них нет семьи, которая бы им помогала. Уж и не знаю, что станет с этими крошками, если я не найду их папашу. Скорее всего попадут на улицу.

– Что, надул тебе пузо и оставил гнить, дорогуша? – Водянистые глазки старухи почти слипались под тяжестью морщинистых век. – Бедная девочка. У теперешних парней совсем нет совести. Быстро задрал юбку и сбежал, не думая, что оставляет после себя. По-моему, это бесчестно. Был бы это мой сын, я бы не пожалела для него плетки! – Она уставилась на Дорин, словно та была виновата в поступке «беглеца».

– Я так сделаю, если только найду его, – заверила старуху Дорин. – Не знаю, где он такого набрался, как видите, его отец – прекрасный человек. Он скорее сам будет голодать, чем позволит голодать бедным цыпляткам. – Она с нежностью посмотрела на Оливера.

– Что ж, когда делаешь добро, получаешь удовольствие, это по-божески, – одобрила старуха. – А что до вашего сына, то волк может потерять зубы, но не свою волчью натуру. Так что даже если вы притащите его домой за шиворот, не ждите, что он изменится. – Она в задумчивости посмотрела на Оливера: – Говорите, он здесь живет?

– С приятелями, – уточнил Оливер. – Может, вы их видели? Гарри невысокий, но сильный, как бык. А нос ему много раз ломали. Потом Джордж – серые волосы и вздутый живот. И высокий тощий Эван…

– Рыжий, лицо в пятнах? – Старуха кивнула. – Видела я их. Не так здесь много комнат, где бы жили три парня, не имеющие девиц, чтобы согревали им постель. Но они-то не мерзнут, все ходят к этой шлюхе напротив. – Она с сочувствием посмотрела на Женевьеву: – Твой муж не лучше и не хуже других. Все они только то и делают, что спят, напиваются и дерутся. Сегодня еще одного притащили – такой пьяный, что идти не мог. А ведь было только утро!

Женевьева побледнела.

– Где они? – спросил Джек, сжимая кулаки.

– Что, парень, злишься на папу? И правильно. – Сдвинув седые брови, старуха какое-то время разглядывала его, потом перевела взгляд на Женевьеву: – Похоже, ты начала рожать, как только тебя отлучили от груди.

– Если не возражаете, миссис, я бы хотел найти сына, чтобы заставить его вернуться домой, – вмешался Оливер, не давая старухе вовлечь Женевьеву в разговор.

– Найдешь. Поднимись по лестнице, потом налево, последняя дверь в конце коридора. Должен быть дома, я не слышала, чтобы кто-то из них уходил. Скорее всего спят, налакавшись виски.

Оливер положил руку Джеку на плечо, чтобы тот не ринулся вверх по лестнице и не стал ломиться в дверь к похитителям.

– Большое спасибо, миссис. Я уверен, Гарри будет очень рад снова увидеть семью. Очень рад.

На лице старухи отразилось сомнение.

– Не знаю… Ведь всех их надо кормить. Но сюрприз будет огромный! – Она хохотнула, опять показав редкие желтые зубы.

Оливер повел свой маленький отряд вверх по скрипучей лестнице, придерживая Джека возле себя.

– Значит, так… Как в любом деле, для нас главное – все проделать быстро. Вошли, забрали его светлость и вышли. Любые драки – на нас с Джеком, если придется. Ваше дело заставить их суетиться, пока мы будем освобождать его светлость. Если понадобится, пользуйтесь своим оружием, но всегда действуйте вместе. Их трое, а нас десять. Быстрая рука, острый глаз – и они не успеют понять, что произошло, как будут лежать на полу и молить о пощаде.

Дорин его поддержала:

– Помните, что главное в драке – быстрота и решительность.

Они шли по тускло освещенному коридору, и у Женевьевы все быстрее билось сердце. Как и на первом этаже, мужчины и женщины орали из-за дверей, а дети визжали и плакали. Семьи за покосившимися дверьми были слишком заняты собственными проблемами, чтобы обращать внимание на то, что в соседней квартире, возможно, кого-то бьют или убивают. Женевьева бессознательно прижала к груди свой сверток. Если что-нибудь случится, ждать помощи от жителей дома не придется.

Оливер подал знак, и все замерли. Приложив ухо к двери, он слушал с минуту и, видимо, остался удовлетворен тем, что услышал. Подняв руку, он постучал кулаком в дверь.

Все затаили дыхание. Даже противная кошка перестала вертеться у Аннабелл в руках. За дверью послышался скрип отодвигаемого стула, затем тяжелые шаги. А потом воцарилась тишина.

Оливер снова постучал.

Послышался скрежет железной задвижки, дверь со скрипом отворилась, и перед ними возникло прыщавое лицо Эвана. Туманным взором он окинул всю компанию, но, конечно же, никого не узнал – семейство, стоявшее у двери, совсем не походило на ту семью, к которой он и его сообщники наведались утром.

– Извини, парень, но мы хотим показать Гарри его нового ребенка. – Оливер показал на сверток в руках Женевьевы, сам же при этом встал в дверном проеме.

Эван тупо уставился на сверток из одеял:

– Ребенок Гарри?

– Он очень похож на Гарри, – заверила Юнис. – Даже носик такой же приплюснутый. Посмотри, если хочешь.

Женевьева приподняла «ребенка», предлагая Эвану посмотреть. Не в силах сдержать любопытство, Эван наклонился.

Дорин тут же выхватила из сумки тяжелый утюг и обрушила его на голову бедного Эвана. Долговязый парень еще мгновение постоял, потом глаза его закатились, и он рухнул на пол.

– Чертовски хороший удар, – похвалил Оливер.

Морщинистое лицо Дорин залилось румянцем.

– Что ж, спасибо, Олли. – Она по-молодому кокетливо поправила прядь волос, выбившуюся из-под шляпы.

– Эй, Эван! – раздался из глубины комнаты пьяный голос. – Какого черта! И что там происходит?

– Ну-ка, киса, – прошептала Аннабелл, размотав кошку. – Пойди поймай хорошую жирную мышку! – И она подтолкнула кошку к двери и вбежала за ней сама, вопя во всю силу легких: – Назад, киса!

Остальные дети вбежали следом за ней; они кричали и вопили, подгоняя перепуганную кошку.

– Какого черта? Что здесь происходит? – прохрипел Гарри, изумленный внезапным вторжением. Он отодвинул стул от стола, за которым ужинал вместе с Джорджем, и в замешательстве уставился на детей.

– Моя кисочка, – заныла Аннабелл, и дети в безумном танце забегали по комнате. Все кричали: «Иди сюда, иди сюда!» – от чего кошка носилась как бешеная.

– Эй, сюда нельзя! – Лицо Джорджа исказилось от ярости, когда Грейс и Джейми полезли под стол. – Убирайтесь, говорю вам!

Они сделали вид, что слушаются, и, вылезая из-под стола, опрокинули его. Кружка и тарелки тотчас же полетели на грязный пол.

– О чем вы думаете, маленькие негодники?! – заорала Юнис, врываясь в комнату. За ней последовали Оливер, Дорин и Женевьева. – Уходите отсюда, паршивцы…

– Она у тебя под юбкой! – заорал Саймон. – По-моему, она взбесилась!

Юнис взвизгнула и стала крутиться на месте, приподняв юбки.

– Помогите, помогите! – Она крепко обняла Джорджа за шею. Помогите, спасите!

– Я… дышать не могу, – пропыхтел Джордж, пытаясь освободиться.

– Нет, она вон там! – заорал Оливер, показывая за спину Гарри.

Дети бросились к Гарри, а тот, вытаращив глаза, завопил:

– Прочь, проклятые обезьяны!

Суматоха отвлекла этих двоих, и Джек, Женевьева и Оливер подбежали к двери, ведущей в спальню. Джек распахнул ее, и они увидели Хейдона. Он лежал на полу, привязанный к опрокинутому стулу, рот был туго завязан длинной окровавленной тряпкой. По всему было видно, что он пытался подобраться к осколкам разбитого стекла от керосиновой лампы, которую ему удалось столкнуть со стола. Увидев ворвавшуюся троицу, он замер в изумлении.

– Вот где они тебя прячут. – Оливер вынул из кармана два тонких металлических штыря, наклонился и стал ковыряться в наручниках за спиной Хейдона.

– Вам случалось выглядеть и хуже, – пробормотал Джек. Он вытащил из ботинка короткий кинжал и стал перепиливать узел на щиколотках Хейдона.

Женевьева подавила рыдания и развязала окровавленную тряпку, на губах пленника. «Живой, – говорила она себе, с трудом сдерживая слезы. – Избитый, в крови, но живой. Теперь надо только всем отсюда выбраться».

– Ради Бога, Женевьева, что вы здесь делаете? – пробормотал Хейдон, отбросив тряпку.

– Знаешь, парень, она настроилась идти выручать тебя, а мы не могли отпустить ее одну, – с радостной улыбкой объяснил Оливер. – А теперь, если ты не против, пойдем позаботимся о Гарри и Джордже, чтобы можно было спокойно уйти…

– Я вас убью! – взревел Джордж, появившийся в дверях. С искаженным от ярости лицом он выхватил из-за пояса сверкающий клинок. – Всех убью!

Но тут Шарлотта просунула костыль ему между ног, а проворный Джейми высыпал на него муку из своего ранца. Ослепленный Джордж с яростным рычанием повернулся к Джейми:

– Ах ты, маленький гнусный…

В комнату вошла Юнис со скалкой в руках. В следующее мгновение верзила Джордж повалился на пол. Джек мигом оседлал его, надел на него наручники, а ноги связал веревкой, которой до того был связан Хейдон.

– Это правильно, – кивнул Оливер. – Добавим еще одного, и можно идти домой.

А в другой комнате Грейс и Саймон вертелись вокруг Гарри; тот был бы способен отразить их нападение, если бы не количество выпитого эля. Дорин стояла над Гарри с утюгом, готовая ударить его по голове, как только представится возможность.

– Получай, подлый рыцарь! – кричал Саймон, тыча в Гарри медной кочергой, которую держал как шпагу.

– Вот тебе, вот тебе! – кричала Грейс и лупила его по заднице медной сковородой для согревания постели.

Гарри наконец собрался с духом и, издав пронзительный вопль, вырвал орудия пыток из рук детей.

– Я вам покажу! Вы надолго запомните мой урок, ублюдки!

– Гарри, скорее спасай своего ребенка! – Женевьева бросила в него потрепанный сверток.

Гарри в изумлении бросил на пол кочергу и сковородку и на лету поймал «ребенка».

– Я его держу! – победно взревел он.

Опустив глаза на размотавшееся одеяло, он увидел уютно свернутый пухленький мешок с овсянкой фунтов на десять.

– Какого черта…

Хейдон ударил его кулаком в челюсть, так что зубы хрустнули. Гарри тупо уставился на него, все еще баюкая мешок с овсянкой, но тут Хейдон ударил еще раз, и Гарри рухнул на пол, сжимая огромными ручищами еще теплую овсяную кашу.

– Молодец, так это и делается, – похвалил Оливер. – Теперь парни проспят до утра.

– Напоминаю: не забывайте свои вещи, дети, – сказала Дорин, укладывая в сумку утюг. – Глупо будет потерять хорошую сковороду.

– А где кошка? – спросила Шарлотта, оглядывая комнату.

Джейми показал на дверь, куда тайком пробиралось животное.

– Киса, иди ко мне, – позвала Аннабелл, подкрадываясь к ней.

Кошка громко мяукнула и выскочила в коридор.

– Нет, киса, вернись! – Аннабелл распахнула дверь, бросилась за кошкой в погоню и уткнулась прямо в живот Винсенту.

Увидев из коридора, что Эван лежит на полу, граф Ботуэлл насторожился – значит, не все идет по плану. На всякий случай он схватил Аннабелл и приставил пистолет к ее голове.

– Пустите! – взвизгнула девочка и лягнула графа дырявым ботинком.

Винсент поморщился и прошипел:

– Стой смирно, а то проделаю дырку в твоей хорошенькой головке! – Он заломил ей руку за спину и, убедившись, что она не сопротивляется, окинул взглядом стоявшую перед ним компанию.

– Добрый вечер, Хейдон, – процедил он, вталкивая Аннабелл в комнату и закрывая за собой дверь. – Должен признаться, не ожидал застать у тебя так много гостей. Я бы предпочел уладить наше дело без свидетелей.

Хейдон с невозмутимым видом посмотрел на Винсента, он ничем не показывал, что тревожился за Аннабелл или кого-нибудь другого из собравшихся в комнате.

И все же, увидев графа, Хейдон был немало удивлен. Как он, оказывается, ошибался… Ведь он-то полагал, что Винсент уже отомстил ему тем, что издевался над Эммалиной, пока она не покончила с собой, не в силах дольше терпеть. Он считал, что этого графу вполне достаточно – смерти до ужаса одинокой девочки. Но вот теперь стало ясно: такая месть совершенно не удовлетворила человека, чью жену он уложил в постель и наградил ребенком. Вероятно, только смерть врага могла бы успокоить графа.

– Приветствую, Винсент, – кивнул ему Хейдон. – Должен признаться, не ожидал, что ты ходишь по таким омерзительным местам. Как поживаешь?

– Неизменно любезный маркиз Редмонд… – Граф усмехнулся с горечью и презрением. – В самой неприятной ситуации склонен проявлять безукоризненную вежливость. Даже когда втискивался между ног моей жены под моей же крышей, на следующее утро, за завтраком, был необычайно со мной любезен. Полагаю, это делало игру особенно веселой, не так ли?

Хейдон промолчал. Не хотелось раздражать Винсента. К тому же его поведению действительно не было оправдания.

– Я бы предпочел, чтобы все бросили на пол любое оружие, которое у вас имеется, – продолжал Винсент.

И тут же на пол упала скалка Юнис, затем кочерга Саймона и сковородка Грейс. Оливер немного помедлил, потом неохотно отбросил свой нож.

Винсент вопросительно посмотрел на Хейдона и Джека.

– К сожалению, у меня ничего нет. – Хейдон поднял вверх руки.

Винсент перевел взгляд на Джека, который ловко спрятал кинжал в рукав.

– У меня тоже. – Он смотрел на графа с нескрываемой ненавистью.

Винсент прищурился:

– Врешь.

– Нет, не вру.

– Я уверен, что врешь. И если через пять секунд ты не бросишь свое оружие, то мне придется проделать дырку в голове твоей подружки.

Аннабелл тихо всхлипнула.

Решив, что у него нет выбора, Джек разогнул пальцы, державшие кинжал в рукаве, и он со стуком упал на пол.

Губы графа растянулись в улыбке:

– Прекрасно.

– Отпусти ее, Винсент, – сказал Хейдон. – Она не имеет отношения к нашим делам.

– Знаешь, ты действительно ужасно меня утомил, – пробормотал Винсент, по-прежнему не отпуская Аннабелл. – Когда я готовился к твоей поездке в этот город, я думал, что идиоты, которых я нанял, просто убьют тебя – и дело с концом. Но ты как-то ухитрился убить одного из них, а остальных напугать. Должен заметить, это раздражает.

– Прости, что разочаровал, – ответил Хейдон. – Я не знал, что тебе пришлось так потрудиться.

– После того как тебя приговорили к повешению, я решил, что так даже лучше. Будешь болтаться на виселице вместо того, чтобы тебя прирезали в темном переулке. А дополнительное удовольствие – скандал вокруг суда и черное пятно на имени Редмондов. По-моему, самый подходящий для тебя конец.

Хейдон не спорил.

– И надо же было вам вмешаться! – Винсент злобно посмотрел на Женевьеву. – Вас, конечно, нельзя обвинять за женскую слабость, мисс Макфейл. Понимаю, у вас причудливая склонность помогать преступникам. Достаточно посмотреть на мерзавцев, которыми вы себя окружили. – Он поморщился и окинул взглядом оборванных детей и взрослых, стоявших вокруг. – К тому же моя потаскушка-жена в красках описала мне, какие способности проявляет маркиз в постели. Я уверен, мисс Макфейл, что вы по достоинству оценили его способности.

Юнис в ужасе ахнула.

– Придержи свой грязный язык, пока я его у тебя не вырвал! – Голос Оливера дрожал от ярости; старческие руки сжались в кулаки.

– Мама вас не научила, как следует разговаривать при детях? – У Дорин был такой вид, как будто она вот-вот влепит графу пощечину. – После такого надо промывать рот мылом и щелоком!

– Ох, простите… – Винсент с усмешкой склонил голову. – Я забыл о присутствии детей. Они такие загадочные и хрупкие существа, правда, Хейдон? – Он взглянул на пистолет у виска Аннабелл, потом посмотрел на остальных детей: – Хотя подозреваю, что эти детки не такие хрупкие, какой была Эммалина.

Хейдон, не удержавшись, проговорил:

– Тебе, Винсент, лучше знать. Ведь это ты замучил Эммалину до смерти.

– Заткнись, ублюдок! – вскипел граф. – Ты провел ночь в постели моей жены и даже не думал о том, что результатом вашего спаривания может быть ребенок! Ребенок, который был для тебя не больше, чем выпущенное семя! Ребенок, которого ты выдавал за моего и хихикал за моей спиной! Ты не имеешь права произносить ее имя, понял?

Глаза графа пылали ненавистью. Но в них было и нечто другое, более глубокое, скрытое под маской злобы. Хейдон этого не видел, он был слишком поглощен собственной яростью и страхом за Аннабелл и других. Но Женевьева это сразу распознала; она годами оказывала помощь людям, жестоко раненным жизнью, поэтому смогла понять Винсента. Да, она ненавидела его за то, что он угрожал Аннабелл и хотел убить Хейдона, но все же ее глубоко взволновала боль, которую она видела в глазах этого человека – его боль и отчаяние не могли не вызвать сочувствия.

Она поняла, что этот человек корчится в агонии.

– Ты смеешь думать, что ты лучше меня, Редмонд? – продолжал Винсент. – Полагаешь, твои поступки очень благородные? Или ты дошел до того, что считаешь себя героем в этой истории? Воображаешь, что любил Эммалину, потому что спал с моей женой?

– Да, я любил ее и хотел спасти от тебя, Винсент. – Хейдон уже не мог сохранять видимость спокойствия. – Я любил ее вполне достаточно для того, чтобы признать дочерью и чтобы заботиться о ней до конца своей жизни. Но ты мне отказал не потому, что тебе было до нее хоть какое-то дело, а потому, что ты ненавидел ее и хотел наказать девочку за то, что она моя, а не твоя.

– Она никогда не была твоей! – Крик графа походил на рев раненого зверя. – Она была моя!

– И поэтому ты так жестоко с ней обращался? Винсент, ты хотел показать всем, что она твоя собственность, что ты можешь ее всячески ублажать, но можешь и уничтожить, если пожелаешь. Что ты и сделал, бессердечный мерзавец. Ты мучил ее тем, что отказывал даже в капле доброты и любви, и наконец она не смогла этого дольше выносить. Ты убил ее, Винсент, все равно как если бы сам загнал в пруд и держал ее голову под водой, пока она не захлебнулась…

– Хватит, Хейдон! – раздался резкий голос Женевьевы.

Хейдон посмотрел на нее с удивлением, но внимание Женевьевы было приковано к Винсенту, который вцепился в плечо Аннабелл так, будто опирался на нее. Но пистолет он по-прежнему держал у ее головы.

– Простите меня, лорд Ботуэлл, – начала Женевьева с бесконечной нежностью. – Лорд Редмонд не понимает… Вы очень любили Эммалину, верно?

В комнате воцарилась ужасающая тишина. Граф в замешательстве смотрел на Женевьеву.

– Я это вижу, – продолжала она. – Я это чувствую. Вы ее очень любили, и когда она умерла, вам казалось, что вы не перенесете этого.

Все замерли, ожидая ответа Винсента.

– Она была… все для меня, – проговорил он наконец.

– Гнусная ложь, – заявил Хейдон. – Если бы ты ее любил, то не отвергал бы с таким презрением.

– Для вас было ужасным ударом узнать, что она не ваша дочь, не так ли? – Женевьева с искренним сочувствием смотрела на Винсента.

Тот вздохнул, но не ответил.

– В своем гневе и отчаянии вы не могли находиться вблизи нее, ведь правда?

Губы его искривились в болезненной гримасе.

– И вы, лорд Ботуэлл, попытались изгнать ее из своего сердца.

Граф молча смотрел на Женевьеву. Внезапно с губ его сорвался какой-то странный звук – то ли смех, то ли плач, и он наконец заговорил:

– Жена рассказала мне об этом со смехом. Сказала, что я дурак, что они с Редмондом до конца жизни будут потешаться надо мной, потому что ребенок, которого я пять лет считал своим, на самом деле вовсе не мой.

– Но это не делает из вас дурака, лорд Ботуэлл, – возразила Женевьева. – Вы ее любили. Она была вашей дочерью.

Он покачал головой:

– Я ей не отец.

– По крови – нет, но не кровь образует сильнейшие узы любви, не кровь объединяет семью. Спросите любого из моих детей.

Граф снова вздохнул и посмотрел на детские лица.

– Эммалина не могла отвечать за обстоятельства своего рождения, как и любой из нас, – продолжала Женевьева. – Вы напрасно наказывали ее, потому что она была жертвой обстоятельств. Но я не верю, что вы сознательно довели ее до такого отчаяния. Я уверена, вы обнаружили, что ваша любовь к ней слишком для вас мучительна, и тогда выстроили стену и постарались вытолкнуть ее за другую сторону этой стены. А она не смогла этого вынести.

– Я не понимал, какая она нежная, – прошептал граф; он вдруг ослабил хватку на плече Аннабелл, словно испугался, что она тоже может оказаться гораздо нежнее, чем ему казалось. – Я думал, она просто отвернется от меня и перенесет свое внимание… на что-то другое. Я убедил себя, что так будет лучше, потому что боялся: когда-нибудь она узнает правду. Я думал, ей будет легче, если она не будет всю жизнь держаться за мою руку. Но получилось, что я ее погубил. – Он посмотрел на Хейдона: – Ты тоже, Редмонд. Ты бездумно породил ее вместе с женщиной, которая не способна питать нежность к своему ребенку, а значит, я неизбежно должен был со временем узнать, что это ты произвел ее на свет. А Кассандре было наплевать, как это отразится на Эммалине. Она совсем не любила дочку. Более того, она почему-то хотела наказать Эммалину – наверное, за то, что та являлась постоянным напоминанием о тебе, Хейдон. А я был ослеплен яростью и не понял этого. – Граф закончил срывающимся голосом: – В тот день тебе надо было схватить ее и увезти с собой. Если бы ты так сделал, моя малышка была бы жива.

Хейдон с удивлением смотрел на Винсента. Два года он ненавидел его до тошноты, умышленно подпитывал эту ненависть, потому что она помогала смягчить тяжесть собственной вины за трагическую смерть Эммалины. Но сейчас он смотрел на Винсента и видел, что тот глубоко несчастен и уничтожен. И он уже не мог испытывать к нему ненависть. Не мог ненавидеть человека, которого так мучает смерть его единственного ребенка. Винсент мстил ему, Хейдону, только потому, что считал его виновником своих страданий.

И граф был прав.

– Прости меня, Винсент, – прохрипел Хейдон. – Я совершил ужасную ошибку и стыжусь этого. Но Эммалины больше нет, осталась только память о ней. Не будем омрачать эту память прежней ненавистью, несчастьями, смертями. Давай покончим со всем этим. – Он сделал шаг вперед и протянул руку: – Отдай мне пистолет, Винсент.

Граф посмотрел на него в растерянности:

– Ты меня убьешь, Хейдон.

– Нет.

– Но я пытался тебя убить…

– Тебе же это не удалось.

– Значит, ты отведешь меня к властям, чтобы я страдал от тех же унижений, которым подверг тебя…

– Нет, я и этого не сделаю.

Винсент в замешательстве смотрел на маркиза.

– Все кончено, Винсент, – сказал Хейдон. – Пусть Эммалина спит спокойно. Отпусти Аннабелл, отдай мне оружие. Она ведь совсем еще ребенок, Винсент. Я знаю, что ты не хочешь ее пугать.

Граф с удивлением посмотрел на Аннабелл; он словно забыл о том, что все еще держал ее. Ее голубые глаза от страха стали огромными, а личико в мягком свете лампы казалось особенно бледным.

Опустив пистолет, Винсент пробормотал:

– Ах, Эммалина… – Он ласково погладил Аннабелл по светлым волосам. – Прости меня малышка. – Наклонившись, граф нежно поцеловал девочку в лоб.

Потом выпрямился, поднес пистолет к своему виску и нажал на курок.

Глава 15

В камине развели жаркий огонь. Блики оранжевого света метались по выцветшему ковру и ласкали ноги в тапках.

– У судьи было три свидетеля того, как умер лорд Ботуэлл. Эти трое признали и то, что раньше напали на Хейдона и что при этом один из них был убит. Так что судье ничего не оставалось, как снять с Хейдона все обвинения, – рассказывала Женевьева стайке детей в ночных рубашках.

Это происходило на следующий день после того, как Женевьева и Хейдон сначала отправились в тюрьму, а потом пошли в суд.

Джек стоял, прислонившись к стене, напряженный, бдительный, как будто все еще ожидал, что в любой момент в дом могут вломиться полицейские. Женевьева подумала, что пройдет немало времени до той поры, когда мальчик наконец перестанет бояться представителей власти.

– С чего бы этим троим признаваться? – проворчал Джек.

Хейдон пожал плечами:

– Возможно, констебль Драммонд им объяснил, что в их же интересах рассказать правду.

Маркиз, сидевший на диване, прижимал к себе Аннабелл и Шарлотту; он чувствовал, что его переполняет желание защищать свою семью. Ведь все они, спасая его, очень рисковали, и любой из них мог быть ранен или убит. При мысли об этом Хейдон приходил в ужас и тотчас же вспоминал Винсента, державшего пистолет у головы Аннабелл. Хотя сейчас девочке уже ничто не угрожало и она оправилась от пережитого, Хейдон все еще испытывал потребность держать ее возле себя, чтобы быть уверенным, что с ней все в порядке.

– Думаю, языки у них развязались, когда констебль Драммонд сломал палку об их задницы, – высказалась Дорин. – Была бы у меня возможность, я бы сделала это своим утюгом.

– Все очень просто. Только надо, чтобы тявкнула первая собака, а остальные тут же начнут лаять. – Оливер захохотал.

– Каждый человек сам за себя, только Бог за всех. – Юнис пустила по кругу тарелку с имбирными бисквитами. – Каждый показывал пальцем на другого, и всех бросили в горшок, как кости на суп. Может, этих негодяев не повесят за то, что они пытались убить его светлость, но в тюрьме они просидят долго, ручаюсь. Так долго, что пожалеют о том, что связались с лордом Ботуэллом, сколько бы он им ни заплатил.

– Бедный лорд Ботуэлл, – с грустью в голосе пробормотала Женевьева. – Конечно, то, что он делал, – это ужасно, – добавила она, перехватив недоверчивый взгляд Джека. – Но даже при этом я не могу его не пожалеть.

– Наверное, он очень горевал из-за своей дочки и поэтому ненавидел лорда Редмонда, – заметила Грейс.

Аннабелл покрепче прижалась к Хейдону; ей не нравилось, что кто-то мог его ненавидеть.

– Если он ее любил, то почему был таким жестоким?

– Иногда люди не понимают своих чувств, – объяснила Женевьева. Она сознавала, что эта тема слишком тяжела для Хейдона, но считала важным, чтобы дети поняли, что двигало Винсентом, чем были вызваны поступки, которые в конечном счете привели его к смерти. – Любовь лорда Ботуэлла к Эммалине оказалась для него очень мучительной. Когда он узнал, что она не его дочь, он был в отчаянии. Иногда мы отстраняемся от тех, кого любим. Отстраняемся не потому, что перестаем любить, а потому что любить становится невыносимо больно.

– Я бы так никогда не сделал, – решительно заявил Саймон. – Если бы я кого-то любил, я бы хотел быть рядом с ними, чтобы знать, что им хорошо.

– Я тоже. – Джейми зевнул и прикорнул рядом с Женевьевой. – А вы, Женевьева?

– Конечно, я тоже. – Она взъерошила мальчику волосы, погладила по веснушчатой щеке. – Я только хочу сказать: не надо судить лорда Ботуэлла слишком сурово. Некоторые люди долго не понимают все сложности любви. Лорд Ботуэлл понял, когда было уже поздно.

– Кстати, насчет поздно, – сказала Дорин. – По-моему, мальчикам и девочкам пора в кроватки. Завтра у нас день стирки, и я ожидаю, что до того, как мисс Женевьева позовет вас на уроки, вы поможете мне постирать и погладить белье.

– Но я не устала, – возразила Аннабелл; от утомления у нее под глазами залегли темные круги.

Джейми широко зевнул и прижался к Женевьеве.

– Я тоже не устал.

– Вам не обязательно ложиться прямо сейчас. – Женевьева годами укладывала спать уставших детей и знала: уверять их в том, что они устали, – вернейший способ их взбодрить. – Просто вам пора подняться наверх. Почистите зубы, заберетесь в постели и, если хотите, можете рассказывать друг другу разные истории, пока не устанете. Только не забывайте, что говорить надо шепотом.

Согласные на компромисс, убежденные в том, что не будут спать куда дольше, чем предполагала Женевьева, дети встали и столпились вокруг нее с поцелуями и пожеланиями спокойной ночи. Джек же стоял, прислонившись к стене и скрестив на груди худые руки. Женевьева чувствовала: несмотря на выражение полного безразличия, его трогает этот вечерний ритуал. Он, конечно, уверен, что сам уже слишком взрослый для таких глупостей, как поцелуи перед сном, объятия и хихиканье. Но может быть, ему хотелось хоть на миг снова стать обычным ребенком?

Когда дети пожелали спокойной ночи Хейдону и вместе с Оливером, Дорин и Юнис направились к лестнице, Женевьева подошла к Джеку:

– Джек, мне кажется, что юноше твоего возраста не обязательно ложиться спать вместе с остальными детьми.

Он взглянул на нее недоверчиво.

– Если хочешь, начиная с сегодняшнего вечера можешь оставаться на ногах лишний час. Это будет твое время, можешь проводить его, как пожелаешь. В библиотеке много прекрасных книг, которые тебе понравится смотреть. А если хочешь, то можешь пойти на кухню пить чай с Оливером, Дорин и Юнис. Я уверена, они с восторгом примут тебя в свою компанию. Время полностью в твоем распоряжении, делай что хочешь.

Джек кивнул; он был доволен, что его зрелость признали и предоставили соответствующие привилегии.

– Отлично, – сказал мальчик. Потом в смущении добавил: – Спасибо, Женевьева.

Она немного помедлила, наконец решилась:

– Джек, ты останешься?

У него забегали глаза.

– Что вы имеете в виду?

– Я знаю, что ты вполне способен сам о себе позаботиться, как делал многие годы до того, как пришел сюда. И я также понимаю, что иногда тебе хочется снова жить самостоятельно.

Джек молчал, не отрицая и не подтверждая ее догадку.

– Дело в том, что мне трудновато управлять таким хозяйством, – вздохнув, продолжала Женевьева. – Мне придется много рисовать для следующей выставки, и я не знаю, как смогу делать что-то другое. У Оливера, Дорин и Юнис и так множество хлопот, и не приходится рассчитывать, что они займутся такими делами, как составление финансовых счетов, – ведь это требует полной сосредоточенности и внимания к мелочам.

Джек смотрел на нее с удивлением:

– Вы хотите, чтобы я вел ваши счета?

– Конечно, ты начнешь с самого легкого. И я буду сначала проверять твою работу. Но я уверена, что в конце концов ты полностью возьмешь это на себя, потому что ты проявил сообразительность в том, что касается сложения и вычитания.

Джек невольно улыбнулся; он был доволен похвалой.

– Есть много других обязанностей, которые ты мог бы взять на себя, – продолжала Женевьева. – Ты уже взрослый и вполне справишься. Для меня будет огромной поддержкой, если ты будешь выполнять часть моих дел. Но я передам их тебе только в том случае, если буду знать, что ты остаешься.

Джек переминался с ноги на ногу и отводил глаза; было ясно, что он не хочет лгать.

Женевьеву охватило разочарование. Она готова была держать пари, что Джек придет в восторг от ее доверия и ухватится за это предложение. Выходит, она ошибалась и напрасно надеялась.

– Ты не должен отвечать сегодня. – Она решила сменить тактику. – Не хочу, чтобы ты пошел на соглашение, которое потом захочешь разорвать. Я прошу, Джек, только об одном: чтобы ты хорошенько подумал, – закончила она с предельной искренностью. Согласен?

Джек кивнул:

– Идет.

Она посмотрела на него вопросительно:

– Ты хочешь сказать, что подумаешь?

– Нет, я хочу сказать, что остаюсь. – На лице его снова появилась улыбка.

– Ты уверен?

Джек снова кивнул.

– Но не навсегда, – поспешил он уточнить.

Пусть Женевьева не думает, что он всегда будет жить за ее счет. Но если быть честным перед самим собой, то иногда ему отчаянно хотелось остаться тут на всю жизнь. Джеку, конечно, не нравилось, что ему все время указывали, что он должен делать, он терпеть не мог чистить картошку, потрошить вонючую рыбу и мыть посуду. И его ужасно раздражало, что нельзя уходить и приходить, когда вздумается. К тому же он никак не мог понять, почему Женевьева постоянно пристает к нему с ванной, хорошими манерами и прочими глупостями. Но как ни странно, в какой-то момент он понял, что ему нравится жить в этом странном семействе. Впервые в жизни он чувствовал, что его принимают таким, каков он есть. Более того, Джек чувствовал, что он желанный человек в этой семье и больше всех остальных к нему тянулась Шарлотта. Жуткое чувство беспомощности охватывало его всякий раз, когда он видел, как она, хромая, ковыляет по комнате или поднимает ногу и растирает ее, пытаясь унять постоянную боль. Ему была нестерпима мысль о том, что придется покинуть ее – сейчас, во всяком случае.

И он был нужен Шарлотте, чтобы оберегать ее.

– Я останусь на два года, на срок приговора. Тогда у вас не будет неприятностей с начальником тюрьмы после того, как я уйду. – Джек не забыл, как встревожились дети, когда он сказал, что собирается в Глазго. – Если, конечно, вы считаете, что от меня будет польза. – Он хотел показать, что будет отрабатывать свое содержание.

Почувствовав необыкновенное облегчение, Женевьева обняла Джека и крепко прижала к себе. Мальчик замер, не зная, как на это отвечать. От нее очень приятно пахло, и это совсем не походило на противный запах матери; теперь он понимал: это был запах пота и дешевых духов. Почувствовав какую-то странную слабость, Джек закрыл глаза. И ему вдруг почудилось, что годы куда-то исчезли и он снова стал маленьким мальчиком, цеплявшимся за маму, со слезами умолявшим ее не уходить. Только Женевьева не собиралась от него уходить. И теперь его переполняло ощущение счастья – такое новое и незнакомое, что он не понял, что это такое. Зато он понимал, что Женевьева просила его не уходить от нее.

Собравшись с духом, он обнял ее и прошептал:

– Спасибо, Женевьева. Спасибо, что вытащила меня из тюрьмы и привела домой.

Рывком высвободившись из ее объятий, Джек откашлялся, смущенный таким проявлением чувств.

– Спокойной ночи, – пробормотал он, бросив взгляд на Хейдона. Затем вышел из гостиной.

– Спокойной ночи, Джек, – с улыбкой ответила Женевьева, закрывая двери.

Хейдон встал с дивана и подошел к камину. Он неожиданно сконфузился из-за того, что остался с Женевьевой наедине. Схватив кочергу, он поворошил дрова, хотя они и так прекрасно горели. Взяв еще одно полено, Хейдон сунул его в камин, а потом долго наблюдал, как языки пламени жадно лижут сухое дерево. Не зная, что делать дальше, он уперся ладонью в каминную полку и уставился на огонь, пытаясь собраться с мыслями.

Слишком много всего произошло за последнее время. Сначала его совершенно неожиданно лишили той жизни, к которой он привык. И вот он вдруг снова стал маркизом Редмондом, свободным человеком, а не сбежавшим из тюрьмы преступником. Разумеется, недавние скандальные события дадут сплетникам пищу на долгие годы, но Хейдона это нисколько не волновало. Да и репутацией семьи он не очень-то дорожил, хотя признаться в этом было немного стыдно. Но ведь он не собирался становиться маркизом, и титул достался ему лишь по воле случая.

Но вот то, что с ним случилось у Женевьевы… Он даже и вообразить не мог, что когда-нибудь ему станет дорога такая женщина, как Женевьева Макфейл.

И еще труднее было поверить в то, что такая женщина, чтобы спасти его, поставит под угрозу свое благополучие и благополучие своих детей. Более того, все они рисковали жизнью, когда вызволяли его из плена в Чертовом логове. Но такой Женевьева была с юности. С того момента, как добровольно пожертвовала своим положением в обществе и отказалась стать женой графа Линтона. Да, она покинула мир обеспеченных людей, она отказалась от всего, к чему привыкла с детства. И все это ради спасения внебрачного сына горничной. Хотя другие женщины на ее месте не стали бы утруждать себя и охотно согласились бы с тем, что этот ребенок какое-то время будет чахнуть в сиротском приюте, а потом умрет.

Но Женевьева не такая, как все. Она отказалась от комфорта и благополучия и вступила в борьбу за выживание не потому, что так хотела, а потому, что не могла поступить иначе – беспомощный ребенок нуждался в ней. После этого жених отказался от нее, а общество отвергло – то самое общество, которое совсем недавно восхищалось ее молодостью и очарованием. Что ж, ничего удивительного… Ведь эта девушка – девушка из высшего общества – вместо того чтобы стать графиней, взялась спасать жизнь незаконнорожденного ребенка. А потом пошла дальше – решила спасти еще пятерых. И она делала это не из-за ханжеской потребности умилостивить Бога, не из чувства морального превосходства над другими: Женевьева помогала людям просто потому, что в ее груди билось благородное любящее сердце, и если она видела, что кто-то страдает, то не могла пройти мимо.

Даже если это был убийца, которого завтра должны казнить.

Хейдон всегда знал, что недостоин ее. Он бездумно погубил жизнь своей дочери, а теперь и жизнь Винсента. Обе смерти были самоубийствами, но главный виновник он, Хейдон. И сколько бы он ни старался, ему никогда не очистить свою душу от черных пятен. Его будет вечно терзать мысль о загубленной девочке и о Винсенте, не сумевшем пережить горе и вынести страдания. Так как же Женевьева, посвятившая жизнь облегчению участи несчастных, сможет назвать мужем и отцом своих детей такого черствого и самовлюбленного мерзавца, как он?

Женевьева с беспокойством смотрела на Хейдона. «Что же он готовится мне сказать?» – думала она с ужасом. В водовороте событий последних двух дней она не позволяла себе задумываться о том, что с ними будет дальше. Но сейчас, увидев, как Хейдон смотрит на огонь, она поняла: он собирается сказать ей что-то очень важное. И она догадывалась, что именно он скажет.

– Ты уезжаешь? – прошептала Женевьева.

Он кивнул, не поворачиваясь к ней.

– Завтра утром. Повезу гроб Винсента в карете до Обана, а там пересяду на корабль, отплывающий на север, в Инвернес. Видишь ли, я обязательно хочу проследить, чтобы его похоронили рядом с Эммалиной.

«Что ж, этого и следовало ожидать, – думала Женевьева. – А на что я, собственно, рассчитывала? Неужели действительно полагала, что он останется со мной? Неужели надеялась, что он женится на мне, на старой деве, живущей в ветхом, давно заложенном доме с целым выводком бывших воришек?» Конечно же, глупо было на это рассчитывать, и сейчас она это отчетливо поняла.

И тут словно что-то надломилось у нее в душе, и она судорожно вцепилась в ручку дивана, стараясь сохранить хотя бы подобие достоинства. На пальце сверкнуло золотое кольцо, которое Хейдон ей подарил в Глазго, – насмешливое напоминание о том, как они представлялись мужем и женой. Тогда на какой-то сладостный миг она по глупости позволила себе забыть, что все это – притворство. Очарованная теми мгновениями, когда они сливались телами и душами, она совершенно забыла о том, что на самом деле они с Хейдоном не женаты. Да, они не женаты и никогда не станут мужем и женой.

Стараясь не выдавать своих чувств, Женевьева сказала:

– Хейдон, я уверена, что Винсент был бы тебе признателен за заботу.

Из горла его вырвался сухой, жесткий смешок.

– Сомневаюсь. Винсент меня презирал и имел на то все основания. – Он отвернулся от огня и, еще больше помрачнев, добавил: – Я убил его, Женевьева. Убил, как если бы сам держал в руке тот проклятый пистолет.

– Я в это не верю, и ты не должен верить. – Желание защитить его мгновенно перевесило ее собственные страдания. – Хейдон, Винсент собирался тебя убить, он вынашивал эту мысль месяцами, а может, годами. Но когда граф понял, что ты вовсе не то чудовище, которым он тебя вообразил, он не смог выполнить задуманное…

– И поэтому убил себя, – со вздохом закончил Хейдон. – Но ведь это я погубил его.

Женевьева решительно покачала головой:

– Нет-нет, ты его только ранил тем, что его жена родила от тебя дочь. Но ты его не погубил, Хейдон, и, уж конечно, не довел до самоубийства. Винсент сам так решил – воздвигнуть стену между собой и Эммалиной. Возможно, в то время он чувствовал, что у него нет выбора, но я уверена, что выбор был. Мы не можем контролировать все, что случается в нашей жизни, мы можем контролировать только свою реакцию на события. – Ее голос смягчился. – Винсент был опустошен, когда узнал, что Эммалина ему не дочь, но никто не заставлял его лишать ее своей любви. Это был его выбор. Последствия выбора оказались невыносимы как для Эммалины, так и для него.

– Но пойми, Женевьева, если бы не я…

– Если бы не ты, – перебила она, – Винсент никогда бы не узнал драгоценную радость любви, которую он испытал к дочери. Он любил ее первые пять лет и продолжал любить. И еще вот что… Возможно, Кассандра забеременела вовсе не от тебя, а от другого своего любовника. Тебе это никогда не приходило в голову? Хейдон, нельзя рассуждать о том, чего ты не знаешь наверняка. Жизнь такова, что нам иногда приходится делать очень трудный выбор. Когда родился Джейми и умерла его мать, я ужасно разозлилась и спрашивала себя: почему я должна делать такой выбор? А выбор был очень трудный: взять на себя ответственность или пройти мимо?

– Но ты не прошла мимо, Женевьева.

– Не прошла. И все, что случилось в моей жизни после этого, было неразрывно связано с выбором, который я тогда сделала. Именно тогда я поняла, что должна заботиться о несчастных детях и обо всех, с кем поступили несправедливо. Поэтому в моем доме появились не только дети, но также и Оливер, Дорин и Юнис. И все они стали членами моей семьи и наполнили мою жизнь неиссякаемой радостью. А потом – и это совсем невероятно – появился ты. Судьба подарила мне тебя, – добавила Женевьева дрогнувшим голосом.

Она умолкла и потупилась. Мысль о том, что Хейдон узнает, как много он для нее значит, казалась невыносимой. Нет-нет, он не должен об этом знать. Она многое может выдержать, но едва ли сможет стерпеть его жалость.

Хейдон же посмотрел на нее с искренним удивлением. Внезапно Женевьева, такая сильная и всегда уверенная в себе, превратилась в слабую беззащитную женщину.

«Судьба подарила мне тебя» – эти слова Женевьевы все еще звучали у него в ушах.

Стремительно преодолев разделявшее их расстояние, Хейдон опустился перед Женевьевой на колени и, взяв ее за подбородок, заглянул ей в лицо. В глазах ее стояли слезы, выражение муки на лице пронзило ему сердце. Медленно и осторожно она приложила его руку к груди.

Слезы струились по ее щекам, оставляя сверкающие дорожки.

Хейдон смотрел на нее с благоговением. Он чувствовал, как под его ладонью бьется ее сердце. Он вдруг понял: Женевьева не осуждает его за прошлую жизнь, как не осуждала детей за их прежние прегрешения. Она верила, что в глубине души он порядочный человек. Вот почему она помогла ему бежать из тюрьмы, а потом рискнула всем, что имела, чтобы спасти от полиции и от похитителей. По той же причине она приняла его в свою семью. Но это не могло быть причиной для того, чтобы отдаться ему, разделить с ним неистовую страсть, какую он не испытывал ни с одной другой женщиной. И вовсе не поэтому она сейчас сидела такая подавленная и прижимала к сердцу его руку. Причина совсем другая.

Она его любила.

Эта мысль, словно ослепительная вспышка, уничтожила темные тени прошлого, и душа его наполнилась светом и радостью.

– Я люблю тебя, Женевьева, – прохрипел Хейдон. Он придвинулся к ней поближе. – Люблю больше жизни. Я полюбил тебя в тот момент, когда впервые увидел во мраке тюрьмы, и с тех пор люблю с каждым днем все больше. И если ты позволишь, то я буду окружать тебя этой любовью до конца своих дней.

Женевьева молча смотрела на него, не в силах понять, что он говорит.

– Я буду лелеять и защищать наших детей, – продолжал Хейдон. – И буду с радостью встречать и других детей, которые появятся в нашей жизни хоть из тюрьмы, хоть с улицы, хоть в результате нашей преданности друг другу.

– Но ты маркиз… – пробормотала Женевьева, по-прежнему прижимая к груди его руку.

– Я надеюсь, что нам это не помешает.

– Ты мог бы жениться на другой…

– Я польщен, что ты так думаешь. Значит ли это, что ты отвечаешь «да»?

Она с несчастным видом покачала головой.

– Ты не можешь на мне жениться, Хейдон. Ведь я и мои дети – мы не принадлежим обществу, в котором ты живешь, ты и сам это видишь. Их никогда не примут твои друзья и родственники, тем более не примут здесь те люди, которые когда-то приглашали меня к себе домой как равную. – Ей казалось, что плачет само ее сердце, и она выпустила его руку. – Хейдон, я не смогу смотреть, как над тобой станут смеяться из-за меня и моих детей, как станут презирать тебя люди, ослепленные своими титулами и богатством.

– Тогда я откажусь от титула, – заявил Хейдон. – Продам поместье, а также все свои владения в Инвернесе, и тогда нашим детям не придется туда приезжать и подвергаться унижениям. Будем жить здесь или переедем еще куда-нибудь, где начнем все заново. Женевьева, мне на все это наплевать – на титул, на поместье, на то, что люди подумают обо мне и моей жене. Для меня имеет значение только одно – чтобы мы с тобой были вместе. Выходи за меня замуж, Женевьева. И позволь мне до конца жизни любить тебя. – Он убрал с ее лица шелковистую прядь и стер пальцем серебристую слезу. – Пожалуйста, Женевьева…

Она смотрела на него, закусив губу. На его прекрасном лице играли отблески пламени, бушевавшего в камине, а в глазах сверкала решимость мужчины, готового преодолевать трудности.

Женевьева медлила с ответом, но в какой-то момент вдруг поняла, что ни за что не позволит ему уйти.

Тихонько вскрикнув, она бросилась ему на шею и, опустившись рядом с ним на колени, прижалась губами к его губам.

– Да, – выдохнула она и почувствовала, как радость уносит все страхи и наполняет ее новой силой. Не желая, чтобы ради завоевания ее руки он отказался от титула и отвернулся от своих родственников, Женевьева с улыбкой добавила: – Пожалуй, я выйду за вас замуж, лорд Редмонд.

Хейдон засмеялся, пылко поцеловал ее и, прижав к груди, опустил на ковер перед камином. Затем вынул шпильки из ее прически, и густые шелковистые пряди волнами улеглись на ковре. Любуясь пляской света в вырезе ее платья, он пробормотал:

– Кое-что должно привлечь твое внимание. – Он поцеловал ее в шею, и тут же его руки скользнули к груди Женевьевы и вскоре избавили ее от платья и корсета.

Женевьева тихонько вздохнула и, обвивая руками его шею, крепко прижалась к нему. Почувствовав, как восставшая плоть Хейдона прижимается к ее животу, она улыбнулась и застонала, наслаждаясь этим ощущением.

– Ты меня слышишь, Женевьева? – Он запустил руку под ее нижнюю юбку.

– Да!.. – выдохнула она.

– Учитывая твою любовь к детям, – Хейдон медленно водил пальцами по ее бедрам и животу, – и то количество времени, которое я намерен посвятить тебе… – Он поцеловал ее в губы. – В общем, я думаю, что у нас будет очень большая семья. – Он расплылся в улыбке.

– Ах, я обожаю большие семьи. – Женевьева расстегнула его брюки и спустила их. Потом, приподнявшись, стянула с себя нижнюю юбку и снова легла перед камином. – А у тебя в поместье хватит спален?

Хейдон избавился от сюртука и рубашки, затем устроился между ног Женевьевы.

– На некоторое время хватит, если ты захочешь там жить. Когда все спальни будут заняты, мы подыщем дом побольше.

– А сколько у тебя спален?

– Восемнадцать. – Заметив, что Женевьева смотрит на него с изумлением, он, усмехнувшись, добавил: – Но вместе с комнатами для слуг – тридцать четыре. Собираешься их заполнить?

– Попытаюсь. – Она приподняла бедра и приняла его в себя.

– Господи, какое блаженство, – пробормотал Хейдон, сохраняя неподвижность.

– Ну же, милорд… – Женевьева в нетерпении снова приподняла бедра. – Я уверена, что в этом деле не обойтись без вашей помощи.

Хейдон рассмеялся:

– Как пожелаешь, любовь моя. Я твой узник и останусь им навеки.

Он поцеловал ее в губы и почувствовал, что уродливые шрамы прошлого исчезают, а сердце наполняется любовью и счастьем.

Content

Карин Монк
Пленник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15