Антони Берджессу с благодарностью

Гаррисон Гарри

Месть Монтесумы

Глава 1

С точки зрения голубя, раскормленного, разжиревшего на попкорне и крошках от сандвичей туристов, каковых (голубей, как, впрочем, и туристов) в нашей родной столице просто несть числа, Национальная галерея выглядела точь-в-точь как всегда. Беломраморная, сводчатая и внушительная – самое подходящее вместилище для чудеснейших произведений искусства со всего света, выставляемых на потеху гражданам. Именно тут потные сыновья Канзаса, Калифорнии, Техаса и Мейна искали долгожданное убежище от жары и слепящего сияния вашингтонского лета, топтались с изумленно распахнутыми глазами перед мясистыми необъятными телесами рубенсовских матрон, шаркали с остекленевшими взорами мимо роскошеств импрессионистов, не догадываясь, что в эту самую минуту среди них разыгрывается человеческая драма.

Если бы их внимание не блуждало где-то далеко, они могли бы заметить человека, стоящего рядом с книжным киоском, на лицо которого то и дело набегала тревожная тень, как ни старался он отогнать ее профессиональной улыбкой. Худой, среднего роста, загорелый, с черными, как вороново крыло, волосами, с чуточку великоватым носом, впрочем, не лишающим его внешность приятности; одетый в тщательно отглаженный, неброский бежевый костюм; аккуратно завязанный галстук весьма сдержанной расцветки; стоял он выпрямившись, но без напряжения, сцепив руки за спиной, как хозяин всего, что видит, – впрочем, именно так оно и было.

– Мистер Хоукин, – засеменила к нему пухленькая розовенькая девушка, неся перед собой на вытянутых руках толстую книгу. – Джентльмен хочет вот эту, но ценника на ней нет…

– «Рисунки Дега», второе издание, восемь девяносто пять плюс налог.

Поразившись его дару помнить абсолютно все, она закатила глаза, плававшие за толстыми линзами, будто рыбы в аквариуме, выдохнула благодарность и поспешила к покупателю. С виду все шло нормально: открытки, книги, репродукции и слайды бойко распродавались; а на предметы, имеющие хоть какое-то отношение к Энгру, спрос был прямо-таки ажиотажный – да и чего ж еще ждать, если наверху проходила выставка его римских набросков из частных коллекций; но упомянутому ажиотажному спросу оказался мастерски противопоставлен предварительный заказ на широкий ассортимент сувениров и изданий о творчестве Энгра, так что полки не пустели, а барыш рос. И все же, несмотря на это, все явно шло не так, как следовало, что подтвердил мимолетный взгляд, брошенный Хоукином на крепко сложенного мужчину в черном костюме. Разглядывая с показным интересом репродукции работ Фрагонара, тот на самом деле не спускал глаз с Хоукина, на миг встретившегося с взглядом глубоко посаженных глаз и поспешно отвернувшегося; воспоминание о холодном взгляде этих самых глаз и совсем уж ледяном голосе субъекта, слышанном нынче утром, снова изгнало улыбку с губ Хоукина.

– Будьте в полдень, – изрек субъект. Ничего более, и молча двинулся вдоль полок.

Первым делом Хоукина охватил гнев: да кто такой этот незнакомец, чтобы являться сюда и разговаривать в подобном тоне?! От киоска было рукой подать до комнаты охраны и ее начальника Легри, как сыр в масле катавшегося там в складках жира, не давая им обвисать посредством обильного завтрака, увенчанного чашкой кофе с пирогом.

– Вот и будь на месте, – наказал Легри своим маслянистым голосом. – Ежели тебе велено там быть, вот и будь. Я его знаю. Он из правительства.

Правительство. Собственно говоря, все они здесь государственные служащие, но слово «правительство», возглашенное столь уважительным тоном, означает нечто высшее, ранг более высокого порядка, визит весомого авторитета. Так что Хоукин ждал, и это сказывалось на его расположении духа отнюдь не лучшим образом. Обычно миролюбивый, более-менее довольный своим надежным положением и получающий наслаждение от работы индивидуум, сейчас он был грубо выбит из умиротворенного настроения и отнюдь не радовался этому. Все утро человек из правительства держался на виду, то и дело проявляя больше интереса к менеджеру, нежели к выставленным товарам, а его глаза, смахивающие на перископы, полускрытые нависающими кустистыми бровями, источающие ощущение пронзительной мощи, постоянно тревожили Хоукина и мало-помалу заставили его погрузиться в тревожные раздумья о том, в каких таких тайных преступлениях он повинен. Ближе к полудню он чуточку развеялся, устраняя неисправность одного из кассовых аппаратов. Но, едва отвернувшись от кассы, он заметно вздрогнул, обнаружив, что тяжеловес стоит в каком-то футе от него.

– Ваш кабинет, – лаконично бросил тот, и Хоукин в молчании пошел первым, чуть ли не радуясь, что этот момент наконец-то настал.

– Сигарету? – спросил он в кабинете, пододвигая пачку через стол. Собеседник мрачно покачал головой, так что Хоукин вернул пачку, извлек сигарету и закурил сам. – Итак, чем могу служить?

– Мое удостоверение. – Незнакомец вытянул руку и откинул клапан кожаного портмоне точным, отработанным движением, знакомым любому человеку, хоть раз смотревшему телевизор, продемонстрировал сверкающую бляху и почти тотчас же захлопнул портмоне. – Дэвидсон, Федеральное бюро расследований. Нахожусь здесь по делу величайшей важности.

Несмотря на внешнее спокойствие Хоукина, его подсознание тут же выдало на-гора целый ряд потенциальных преступлений – нарушения правил дорожного движения, проезды на красный свет, бездумные плевки на тротуары. Да нет, что за глупости, агент не мог заявиться сюда ради подобных пустяков. Ведь ФБР занимается только серьезными правонарушениями, а? Но эта мысль лишь пополнила мысленный вернисаж злодеяний стремительно несущейся вереницей ужасающих видений: похищенные дети, взорванные самолеты, угнанные автомобили, мчащиеся из штата в штат. В чем же таком он повинен?

– Вы не против, если я взгляну на значок еще раз? – осведомился Хоукин. Ближайшее рассмотрение бляхи из тяжелого золотистого металла, с глубоко выгравированными словами «ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ» и цифрами «32786» не помогло ни в малейшей мере, и, провожая ее взглядом во второй раз, он не продвинулся вперед ни на шаг. – Позвольте поинтересоваться, что привело вас ко мне, мистер Дэвидсон? Быть может, это касается кого-то из персонала? – Хоукин просто уповал на это.

Не придав этому слабому гамбиту ни малейшего значения, фэбээровец извлек из внутренного кармана стопку бумаг, поднес к свету и принялся читать ледяным тоном, будто на суде:

– Хоукин, Антонио. Родился двадцать пятого декабря одна тысяча девятьсот сорокового года в резервации апачей Койотеро, Белая гора, штат Аризона. Отцовское имя Брат Ястреба[1] в официальном порядке изменено на Хуан Хоукин в одна тысяча девятьсот сорок четвертом в Палм-сити, штат Калифорния. Посещал начальную школу Саннислоуп, Государственный колледж Сан-Диего, каковой окончил в звании бакалавра искусств, специализация – история изобразительного искусства. Служба в армии Соединенных Штатов с шестьдесят второго по шестьдесят четвертый, демобилизован в звании техника пятого класса, федеральный служащий с одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого до текущего момента, в настоящее время менеджер книжного киоска в Национальной галерее, Вашингтон, округ Колумбия, холост, ближайший родственник тетя с материнской стороны Мэгги Светлячок, группа крови первая, резус-фактор отрицательный.

Агент внезапно смолк, и Тони, подавив желание выкрикнуть «Невиновен!», просто поинтересовался:

– Стоят ли за этим какие-нибудь конкретные основания?

Дэвидсон угрюмо кивнул.

– Вы были избраны для задания.

– Что вы имеете в виду?!

– Возможность послужить отчизне посредством служения своему Федеральному бюро расследований. Вам наверняка будет приятно услышать, что в окончательном сокращенном списке было семь фамилий, а Он… – это слово агент возгласил с благоговейным придыханием. – … Он избрал вас Сам, тотчас же, как человека, наиболее квалифицированного для служения на этом посту. Не только лояльного американца, а американского американца, одного из коренных жителей, а также представителя национальных меньшинств.

Пока агент говорил, тревога почти покинула Тони. Итак, ни о каких преступлениях не было речи, нечего было драпать, когда никто не преследует, в биографии не было ничего бросающего на него тень, все это дело перешло из разряда пугающих в таинственные и мало-помалу облекается в одежды абсурдных.

– Вы все еще не сказали мне, на какое задание меня прочат.

– Вовсе не прочат, а утвердили. Он утвердил вас Самолично.

– Но я-то ничего не утверждал и определенно ни на что не пойду, пока не узнаю хотя бы, о чем идет речь.

Тут агент убрал бумаги, предпочел пропустить мимо ушей предложение свободы выбора и заговорил, выбирая слова с безупречной точностью:

– Вы избраны в качестве генерального директора книжно-сувенирного киоска, каковой будет открыт в вестибюле здания Федерального бюро расследований.

– Спасибо за предложение, но боюсь, я вынужден его отклонить.

– Неприемлемо. Бумаги о переводе уже подготовлены…

– Как это неприемлемо?! Я совершеннолетний американец, и вы не можете принуждать меня к чему-либо против моей воли. Быть может, я и рожден индейцем, но мой отец покинул резервацию и позаботился о том, чтобы я получил хорошее образование и отслужил в армии, как и всякий американский юноша. Я свой долг выполнил. Мне нравится и тут. – В приступе велеречивости Хоукин дошел до полной опрометчивости. – Я ценю ваше предложение, но передайте Самому: большое спасибо, но все-таки нет, спасибо.

Дэвидсон медленно подался вперед. Его сжатые губы вытянулись в ниточку, пронзительно тяжкий взгляд источал арктический холод.

– Не находились ли вы под следствием? – Слова падали с его губ звенящими ледяными глыбами. – Вы на это напрашиваетесь. Человек, отвергающий подобную возможность, наверняка что-то скрывает, а мы, уверяю вас, специалисты по части извлечения на свет темных сторон жизни. Всех без исключения. Вы что-то скрываете, мистер Хоукин?

Сердце Тони всполошенно трепыхнулось, подкатив под горло, так что ни сглотнуть, ни вздохнуть, а перед мысленным взором в бешеном темпе снова замелькали картины правонарушений, допущенных им за свою жизнь. Похабная гостиничная комната в Номе с женой капитана, порванные квитанции на штраф за неправильную парковку, кое-какие преувеличения и любопытные умолчания в налоговых декларациях, неоплаченные и давно позабытые счета за коммунальные услуги, дыра в колючей проволоке ограды лагеря Аптон, весьма часто употребляемая после отбоя из-за близости к местной таверне; эти и им подобные прегрешения пронеслись у Тони перед глазами – пожалуй, пустяковые, и будь он католиком, отделался бы всего лишь одним-двумя «Отче наш» да небольшим постом, но его пуританской совести протестанта эти прегрешения представлялись грозными громадами, еще более разросшимися от сумрачной перспективы их обнародования и воздаяния.

– Я ничего не скрываю, – выдавил он из себя, с трудом проталкивая слова мимо своего окаменевшего коронарного насоса; слова звучали неубедительно даже для его собственного слуха, да и сам он являл жалкое зрелище для безмолвного стороннего наблюдателя. Графин с водой на миг избавил его от неловкости, но лишь на миг, потому что, как только Тони начал наливать воду, горлышко графина забренчало по краю стакана, а верхняя губа намокла от пота еще до того, как вода достигла ее. «Вы не имеете права угрожать мне», – хотел сказать он, но вместо того попытался найти убежище в лицемерии. – Вы только поймите меня правильно, я весьма польщен столь выдающейся честью. Но, видите ли, я попросту не обладаю необходимой квалификацией. Я историк искусства по собственному выбору, ремонтник радаров по нужде и ровным счетом ничего не знаю о том, как стоять на страже закона. Тут я как рыба на суше, не нужен вам такой. Так что к нашей обоюдной выгоде…

– Если Он говорит, что вы потянете, значит, вы потянете.

– Я потяну, я потяну, – пробормотал Тони под нос, в тихом отчаянии ломая пальцы. Так ведь было хорошо в Национальной галерее! Консольные часы производства Джорджа Грэхема на книжной полке мягко пробили час, и в тот же миг зазвонил телефон. Не успел Тони протянуть к нему руку, как Дэвидсон уже снял трубку и поднес к собственному уху.

– Да, сэр! – Слова эти были согреты таким чувством, какого Тони за этим человеком-скалой и не подозревал. Затем агент с улыбкой протянул трубку через стол. – Теперь можете поговорить. С Самим.

Обреченно вздохнув, Хоукин принял трубку.

Глава 2

– Ну разве это не захватывающе, в смысле, по правде захватывающе?!

Софи всегда задавала вопросы будто запыхавшись, будто не могла дождаться ответа, но почти тотчас же разъясняла свой вопрос. Ее дали Тони в помощницы, и до открытия магазинчика других работников не будет. Тони подозревал, что она подсадная утка, приставленная, чтобы следить за ним и докладывать кому-то наверх. А заодно подозревал, что хоть она и Софи Файнберг, никакая она не еврейка, а филер, рядящийся под национальные меньшинства, чтобы войти в доверие. Выражения на идише она вворачивала достаточно гладко, но вполне может статься, что они просто заучены. Надо бы разыскать среди приятелей настоящего еврея, чтобы вывел ее на чистую воду. А может, это все от болезненного воображения, разыгравшегося в атмосфере чрезмерной секретности, повседневно окружающей его со всех сторон?

– Захватывающе? Пожалуй, захватывающе, – промямлил Тони в заветренный сандвич с тунцом.

– Вы по правде невозмутимый, boychik,[2] правда-правда. Как я завидую вашей невозмутимости, по правде завидую.

Сандвич стоял в горле колом, словно пыль Мертвого моря, и Тони попытался смыть его аммиачно-горьким кофе. Эту битву Софи тоже выигрывает. Он толком и не понял, с какой это стати она начала ходить на ленч с ним вместе – быть может, неправильно истолковала мимоходом оброненное приглашение, так что Тони стал питаться в «Бурчащем брюхе» в надежде отпугнуть ее. Наверное, это худшая закусочная во всем Вашингтоне, что уже само по себе довольно яркая характеристика для города, отнюдь не славящегося качеством своих забегаловок, но этот гамбит кончился жалким проигрышем и привел лишь к неутихающему пожару под ложечкой. Софи же, упиваясь чувством долга, съела куда более основательный ленч, увенчав его чем-то вроде вулканизированного желе и куска черствого пирога.

– Сегодня утром ничего не доставили? – Тони уцепился за нейтральную тему, чтобы не давать хода бьющему через край энтузиазму по поводу его поста.

– О да, конечно, доставляли! Значки работников ФБР производства Гонконга. Я уверена, что дети будут от них без ума, и даже взрослые. Я закончила оправлять в рамки раскрашенные портреты директора. Золотые рамки по экстренному заказу.

– Раскрашенные? Мне казалось, что они должны быть черно-белыми.

– Так ведь и были, но вышла спецдиректива, так что первую сотню раскрасили и прислали обратно. Снимки просто очаровательны.

– Ничуть не сомневаюсь. А вам не кажется, что золотые рамки и ручная раскраска – ну, скажем, чуточку чересчур?

– Да что это вы этакое хотите сказать?! – Улыбка Софи не погасла, но как-то застыла, а в голосе прозвучал отзвук служебного рвения. Неужто преступлены границы дозволенного? Тони чувствовал себя настолько угнетенным, что почти не придавал этому значения.

– Ничего, пожалуй, ничего. Что-то чувствую себя не очень хорошо.

Приподняв брови, Софи промолчала. Пусть-ка заглянет в свой словарь идиша! Радуясь своей крохотной победе в более обширном сражении, Тони сделал большой глоток кофе, ощутил, как едкая горечь обжигает внутренности, и тут же снова впал в уныние, почти не покидавшее его в последнее время. И даже не обратил внимания на человека, прошедшего мимо их столика и задержавшегося на мгновение, чтобы чиркнуть спичкой и прикурить. Затянувшись, тот шепнул так тихо, что его слышал один только Тони:

– Сию минуту. Явиться в комнату 2135. Дело не терпит отлагательств.

И больше ни слова, ни движения, застыл у плеча Тони, глядя прямо перед собой – этакая скала в темном костюме и ботинках из толстой кожи. Как только Тони поднялся и оплатил счет, пришелец увязался за ним, так что даже Софи на сей раз прикусила язык – наверное, уразумев, что затевается нечто важное, и не вдаваясь в расспросы, хотя Тони направился к лифту, а не к дверям своего кабинета.

Когда Тони подергал за ручку двери комнаты 2135, никак не отмеченной и явно ничем не отличающейся от остальных комнат в этом коридоре, та оказалась заперта, но быстро открылась, когда гонец потянулся поверх его плеча и быстро выстучал на дереве условный сигнал. Переступив порог, Тони ощутил, как дверь беззвучно притворяется, и остался один на один с человеком, сидевшим за полированным государственным столом на стальных ножках, на обширных незапятнанных пространствах которого не наблюдалось ничего, кроме одинокого карандаша желтого цвета. Однако, словно стол и так уж слишком захламлен, чиновник тут же подхватил карандаш и постучал им по зубам, жестом пригласив Тони сесть на стул напротив стола.

– Вы Антонио Хоукин, не так ли? – Тук-тук-тук желтым деревом по белым зубам, будто пунктуация. Тони кивнул. Слишком уж белые зубы, наверное, искусственные, как и чрезмерно сердечная улыбка, обрамляющая их. Чуть выше – усы-шнурочки, вроде тех, что были в моде у беговых «жучков» лет тридцать назад, тонкий нос, видом своим источающий любопытство, прямо эдакий щуп, глаза скрыты сильно затемненными пенсне без оправы, белая кожа даже белей пластмассовых зубов, высокий лоб – настолько высокий, что через темя и затылок простирается до самой шеи, на самой макушке сей любопытной области несколько длинных волосков, крепко-накрепко приклеенных к своему месту.

– Меня зовут Росс Соунз. – Тук-тук-тук. – Не позволите ли взглянуть на ваше удостоверение?

– Не позволите ли мне узнать, зачем и ради чего все это затевается?

– Через минутку, Тони, но позвольте сперва покончить с формальностями. Что ж, спасибо. Фотография не очень похожа, но похожую фотографию встретишь редко, правда ведь, не так ли? А теперь, если вы не против, смочите свой большой палец чернилами об эту подушечку и сделайте отпечаток на этом листе бумаги. Идеально сходится с отпечатком на удостоверении, не так ли? Ну вот, можете вытереть большой палец об оборот того же листа, не станем тратить бумагу попусту, сбережем наши леса.

– Причина…

– Минуточку. – Соунз бросил взгляд на часы. – У нас осталось всего девять минут, так что давайте сперва покончим с деталями. – Сунув карандаш за ухо, он извлек из ящика стола объемистую папку и перелистал ее. – Вот и начали… Минуту назад я его видел, а, вот. Ваш допуск. Вижу, у вас есть допуск к секретным материалам, очень хорошо, получили описание аппарата под названием «Марк IX-37G». Но, Господи Боже мой, тут никаких отметок о том, что вы вернули описание! – Он устремил на Тони немигающий взгляд сквозь пенсне, больше не улыбаясь.

– Никто не просил его вернуть, мне его дали в школе техников, в армии.

– Я вполне уверен, что дело это весьма серьезное.

– Серьезное?! Да радары «Марк IX» устарели уже лет на десять! Их можно купить в магазинах армейских неликвидов, если вам вдруг понадобится старый радар весом больше тысячи фунтов. Так какую же роль может играть описание подобного радара?!

Соунз с минуту в молчании поразмыслил об этом, снова постучал карандашом по зубам, затем им же сделал в досье отметку.

– Мне придется это проверить, а пока что оставим вопрос открытым. Но допуск у вас по-прежнему остается, и не считаться с этим нельзя. Не сомневаюсь, что он может быть продлен и повышен до уровня имеющихся данных.

В толщину папка была никак не менее дюйма.

– И это все обо мне? – поинтересовался Тони.

– Конечно. Сведения засекречены, так что, боюсь, вам их посмотреть не удастся. Ну, вроде бы все вопросы выяснены. У нас имеется… э-э… еще три минуты, так что если у вас есть вопросы…

– Вопрос все тот же. Чего это ради?

– Боюсь, эта информация засекречена. – Тук-тук. – Но внизу вам обо всем расскажут, и вообще нам пора.

Экономными, точными движениями Соунз сунул папку в атташе-кейс, извлеченный из стола, запер его, затем замкнул на запястье браслет прикрепленных к нему наручников. Лишь убедившись, что все заперто и замкнуто, он нажал на кнопку, отпирающую дверь. Выйдя из кабинета бок о бок, они миновали ряд лифтов, подошли к двери без номера. Соунз отпер ее своим ключом, и за ней совершенно неожиданно обнаружился тесный вестибюль размером со стенной шкаф. Стена напротив входа, сделанная из серой стали, была перечеркнута надписью «СПЕЦЛИФТ. БЕЗ ДОПУСКА НЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ». Судя по всему, у Соунза соответствующий допуск имелся, потому что он повернул еще один ключ, и стена отъехала, обнаружив собственно лифт. Зайдя внутрь, Соунз нажал самую нижнюю из ряда кнопок, снабженных зашифрованными надписями. Видимо, безопасность тут поддерживалась на весьма высоком уровне, и Тони проникся к ней уважением, хотя и продолжал ломать голову, чего это ради все затевается. Лифт съехал вниз, и, как только двери распахнулись, за ними обнаружился человек со строгими глазами, угрожающе направивший на них висящий на груди автомат.

– Операция «Лютик», – сказал Соунз. Страж тотчас же опустил автомат и безмолвно дал им знак проходить. Еще один страж, точь-в-точь с таким же ледяным взглядом и могучей челюстью, как первый, открыл перед ними следующую дверь, и они вошли в конференц-зал, где за длинным столом уже дожидалось несколько человек, единообразно одетых в темно-серые костюмы с темными галстуками и, вероятно, обутые в одинаковые ботинки (хотя проверить последнее предположение мешал стол). Перед каждым местом были аккуратно разложены блокноты и карандаши, а также таблички с разными буквами алфавита. Сидевший во главе стола Икс сурово смотрел, как Соунз ведет Тони к двум свободным стульям.

– Вы Йот, – прошептал Соунз. – Совершенно секретно. Сядьте здесь.

И только лишь когда они заняли свои места, Икс громко кашлянул и постучал костяшками по столу.

– Ладно, перейдем к делу. Ка, вы проверили допуск Йот?

– Чист. Нуждается в повышении степени, но для предварительных слушаний чист.

– Это ободряет. Передайте мне досье.

– У меня нет ключа от портфеля.

– А у кого он?

– У Це.

– Тогда передайте портфель Це.

– Не могу. У меня нет ключа от наручников. Ключ у…

– Мне нет дела до того, – в голосе Икса, до сей поры бесстрастном, проскользнули нотки раздражения. – Просто подойдите к Це, чтобы он мог открыть портфель, и передайте мне досье.

Остальные молча ждали, пока это будет проделано и Икс пролистает папку. Очевидно, прочитанное удовлетворило его, потому что Икс закрыл папку и впервые обратился непосредственно к Тони:

– Добро пожаловать в операцию «Лютик», Йот. Вы тот самый, кто нам нужен. – Не успел Тони задать вопрос, вертевшийся на кончике языка, как Икс возвысил голос: – Прокручивайте!

Тотчас же у него за спиной с потолка спустился экран, а в дальней стене открылось окошко. Долю секунды спустя свет погас, темноту прорезал луч проектора, и на экране вспыхнуло цветное изображение живописного полотна.

– Вам известно, что это такое? – донесся из тьмы голос Икса. – Я обращаюсь к вам, Йот, – добавил он, не дождавшись ответа.

– Да, сэр, картина.

– Вам известно, что это за картина?

В комнате внезапно воцарилось напряженное молчание, хотя Тони и не понял, почему. В этом нет ни малейшего секрета – он даже продавал в Национальной галерее репродукции этого самого полотна.

– Конечно. «Битва при Ангиари» кисти Леонардо да Винчи.

Свет вспыхнул снова, и картина исчезла. Тони заморгал от яркого света и мало-помалу осознал, что взгляды всех присутствующих устремлены на него.

– А где эта картина сейчас? – В голосе Икса зазвенела какая-то надсада.

– Нигде. Она погибла во время войны, когда музей в Капителло, в Италии, разбомбили во время воздушного налета.

Эти крохи сведений, известных любому первокурснику, занимающемуся историей искусств, вызвали в комнате оживление. Собравшиеся заерзали, а один или двое что-то забормотали соседям. Но резкий стук костяшек Икса по столу мгновенно восстановил порядок.

– Значит, так и порешим, джентльмены. Операция «Лютик» начата и развивается. Йот и Е вступят в контакт. Теперь, когда в деле один из наших агентов, все будет обстоять куда проще. Привлекать чужаков мы не хотели; все мы прекрасно знаем, чем кончаются подобные привлечения.

– Простите, – встрял Тони, – а не будете ли вы любезны поведать мне, что к чему?

– Отчего же. У нас имеются доказательства, и притом основательные, уверяю вас, что эта картина не погибла. В нашей стране ныне находится человек, пытающийся продать полотно, и операция свалилась к нам в руки. И нам она по плечу. Но прежде чем мы предпримем что-либо, нам необходимо проникнуться уверенностью, что это в самом деле вышеозначенная картина, и тут на арену выходите вы, Йот. Мы отряжаем на полевую работу специализированную группу, состоящую из вас и Е. Вы человек от искусства и дадите нам знать, подлинник это или копия. А Е – специалист по ушкам на макушке, он эксперт по жуликам и знает о людях, замешанных в деле, все от и до. Итак, отправляйтесь и доложите о результатах при первой же возможности. Незамедлительно, поскольку время поджимает.

– Минуточку! Я не могу. Я историк искусства, товаровед, а не специалист. Я понятия не имею о подобной работе, ни разу не видел упомянутое полотно воочию, не знаю, как проверять полотна, и вообще…

– Вы достаточно хороши для нас, вы член команды, Йот, и это главное. Упомянутых специалистов мы можем привлечь и позже, а в данный момент нам недосуг и хотелось бы сохранить все в этих стенах, так сказать. Могут возникнуть осложнения, не только международные, но и с другими агентствами, и нам бы не хотелось, чтобы хоть слово о происходящем просочилось хоть куда-нибудь, ясно? Вы все сделаете. Е введет вас в курс дела.

Тони впервые пристально взглянул на человека, сидящего за табличкой «Е», и увидел знакомое лицо.

– Да, я его знаю, это…

– Никаких имен! – вскинулся Икс, а по комнате прокатился неодобрительный ропот. – Тут мы не нарушаем секретность ни под каким видом. Совещание закрыто.

Ножки отодвигаемых стульев заскрежетали по паркету, голоса возвысились, и протесты Тони потонули в шуме. Икс уже покинул комнату через маленькую дверцу, и поделать ничего было нельзя.

– Поздравляю, – проговорил Соунз перед уходом, а Тони принялся ломать голову, как все это получилось и почему его вовлекли в это дело. Эксперт по искусству? Что ж, он явно знает о живописи больше, чем кто-либо из присутствовавших и, очевидно, чем кто-либо во всем Бюро. Может быть, операция – не такая уж скверная идея; Тони определенно с удовольствием провел бы какое-то время вдали от позолоченных значков ФБР и вездесущей Софи Файнберг. Ему так и не перепала возможность поинтересоваться, где полотно; быть может, не в Вашингтоне, а даже где-нибудь в Нью-Йорке, где находятся все крупные галереи. Было бы приятно немного проехаться. В общем и целом, сетовать не на что. И когда подошел Е-Дэвидсон, Тони искренне улыбался, предвкушая грядущие перспективы.

– Добро пожаловать в команду, – изрек Дэвидсон, обращаясь почти как к равному, чуть ли не с уважением. – Проведем операцию без сучка, без задоринки.

Но как только они заперлись в кабинете Дэвидсона, Тони начал проникаться сомнениями.

– У тебя есть право носить оружие? – осведомился Дэвидсон.

– Какое оружие?! Я историк искусства…

– Хорошая легенда, держись этой байки. Но никогда не забывай, что ты член Бюро с допуском, а это влечет ответственность. Ты служил в армии, хорошая выучка, гаубицы и всякая там тяжелая техника, которой мы обычно не пользуемся.

– Гаубицы? Я вас умоляю, я же был техником радиолокации. Разумеется, в учебке я прошел курс штыкового боя и бросал учебную гранату, но штыки как-то не в ходу на радарных комплексах. Я едва получил зачет по стрельбе из «М-1».

– Обычно мы пользуемся более миниатюрным оружием, чем винтовки, но, будучи военным, ты без труда переориентируешься. Вот наше стандартное оружие, курносый «смит-вессон» тридцать восьмого калибра.

Дэвидсон сделал одной рукой какое-то молниеносное движение, и в его ладони появился чрезвычайно смертоносный с виду револьвер, уставившийся своим черным зрачком на испуганно отпрянувшего Тони.

– Пойдем в оружейную, подберешь что-нибудь для себя, – сказал Дэвидсон, поднимаясь. Пистолет исчез так же быстро, как и появился.

– Секундочку, пожалуйста! Одно дело – специалист по искусству, а стрелок – совсем другое.

– Отличное представление, так и продолжай, отличное прикрытие. Коротенький инструктаж, и ты в полном порядке. – Дэвидсон двинулся к двери, дружески подталкивая Тони ладонью в спину. – Старина Фред тебя проверит. Отличный мужик, знает об оружии все на свете. Ты у нас военный и, наверно, поопытнее нас по части оружия, так что вовсе не обязательно хвататься за тридцать восьмой калибр только потому, что мы им пользуемся. Старина Фред разберется.

Старина Фред – этакий микеланджеловский эскиз сангиной: сплошные морщины, родимые пятна, мешки под глазами, беззубый рот и крючковатый нос, свисающий до острого подбородка, – всем своим видом источал неодобрение с того мгновения, когда Тони с опаской взял предложенный револьвер.

– Да не кончиками пальцев, будь ему неладно, хватай и стискивай, будто руку пожимаешь, крепко пожимаешь. Держи руку прямо, локоть чуть согнут, подними над головой, стоишь боком к мишени, опускаешь до мишени, сжимаешь всей рукой, а не только указательным пальцем и… – БАХ-БАХ– БАХ! – … кладешь пули прямиком в треклятое яблочко, вот так вот. Теперь ты попробуй.

Тони осторожно принял еще дымящийся пистолет, потом стиснул его чересчур крепко, когда Старина Фред рявкнул команду, так что первый выстрел раздался, когда ствол был еще направлен вниз, и пуля с визгом зарикошетила по бетонному тоннелю тира; бормоча проклятия, его руку схватили и направили в нужную сторону. От следующего выстрела револьвер подскочил, порвав перепонку между большим и указательным пальцем. От боли Тони отвлекся, так что почти совсем разжал хватку, и на этот раз револьвер после выстрела просто выскочил из руки, со стуком заскакав по полу. Тони тотчас же принялся сосать рану на освободившейся руке, пока двое других угрюмо, чуть ли не с ужасом таращились на брошенное оружие.

– Я не видел, насколько точно попал, – Тони с надеждой посмотрел поверх руки на далекую мишень.

– Один ушел в потолок, второй в треклятую стену, – буркнул Старина Фред, преклоняя артритные колени, чтобы поднять револьвер. – Вероятно, потому, что ты стрелял зажмурившись.

– Знаю, – извиняющимся тоном откликнулся Тони, заматывая рану носовым платком. – Но с «М-1» от этой привычки я избавился. Мог бы показать, будь у вас тут «М-1».

– Есть, – сообщил старик, после чего, порядком попыхтев и погремев железом, извлек винтовку на свет из оружейки, видимо забитой любыми орудиями уничтожения, какие только изобрело человечество.

– Обычно я пользуюсь ремнем. – Взяв синевато поблескивающую вороненую винтовку, Тони осторожно прикинул ее вес, пытаясь припомнить навыки, много-много лет назад впечатанные в его синапсы выучкой. – Патрон вставляют сюда?

– Так точно, очень треклято хорошо, а вот и ремень.

– Попасть по мишени я могу только из положения лежа.

– Из положения лежа, – глухим голосом согласился Старина Фред.

Еще какое-то время потребовалось, чтобы прицепить ремень, отрегулировать его, выставить прицельную планку, – в конце концов Старина Фред сделал это собственноручно, все время ворча под нос, – зарядить и поставить на предохранитель, улечься на жесткий бетонный пол, поймать на мушку гуляющую туда-сюда мишень и выпустить в нее пули одну за другой. Вполне довольный собой, Тони поднялся на ноги, потирая ушибленное отдачей плечо. Как только мишень со звоном подкатила по проволоке, Старина Фред только глянул на нее и ушел в оружейку, откуда тут же послышался лязг инструментов. Дэвидсон осмотрел мишень повнимательнее, даже с двух сторон – на случай, если что-нибудь прозевал.

– Хорошо? – спросил Тони.

– Одна пуля попала в мишень, задела за край.

– Я немного заржавел. Будь у меня возможность отточить мастерство…

– Нет, это вряд ли. Времени мало. Тем более что так и так добрая старая винтовка «М-1» не из тех вещей, которые легко спрятать в брючном кармане. Больше ты ни с каким оружием не знаком?

– Вообще-то нет.

– Погоди-ка! Ты ведь индеец, чуть не забыл, и, наверно, ух как управляешься с томагавком?

– Дэвидсон, я вас умоляю, я же сперва рос на ферме, а потом в поселке. Нигде, кроме вестернов, я томагавков и видом не видывал.

– Тогда, может, лук со стрелами или, – с надеждой проронил Дэвидсон, – нож для скальпов?

– А может, лук со стрелами влезет в карман моих брюк? То же самое касается и ножа для скальпов, о котором до сей секунды я и слыхом не слыхивал.

– Неужели никаким ножом не пользовался?

– Вообще-то пользовался. Строгал палки…

– Вот оно, Фред! Французский портсигар, вот что нам надо.

Портсигар брякнулся на стойку с тяжелым стуком, совершенно не соответствующим его невинному виду. Чудесно окрашенная кожа, лоснящаяся, будто от долгого употребления. Дэвидсон открыл портсигар, где обнаружились зеленоватые кончики четырех сигар, и протянул его Тони.

– Вообще-то я не курю сигары, но…

Тони потянул за сигару, но она не поддалась.

– Сигары ненастоящие. Что на самом деле надо делать, когда его протягиваешь, так это нажать большим пальцем вот тут.

Раздался неприятный лязг, и из торца портсигара выскочил блестящий клинок никак не менее шести дюймов длиной. Вздрогнув, Тони отскочил назад.

– Очень удобная штучка. – Дэвидсон уткнул кончик ножа в стойку и навалился на него всем весом, чтобы вогнать клинок на место. – За этим лезвием стоит семидесятипятифунтовая пружина. Просто уткни его мишени в бок, чуть ниже грудной клетки, чтобы не застрял в ребрах, и нажми на спуск. Пружина доделает остальное. С ним тебе будет спокойнее.

– Мне было бы куда спокойнее без него.

Это непрофессиональное замечание было проигнорировано, и выкидной нож-портсигар перешел в собственность Тони после подписания соответствующего формуляра. Проверяя револьвер Дэвидсона и смазывая пружины его экспресс-кобуры, Старина Фред проявил куда больше энтузиазма, нежели доселе.

– Когда отправляемся? – поинтересовался Тони.

– Примерно через час.

– У меня будет время собрать чемодан?

– Чего это ради? Чтобы выйти на связь, нам всего-навсего надо переправиться через реку, в Маклин, штат Виргиния.

«Вот тебе и путешествие», – подумал Тони. Маклин. Тут зазвонил телефон, и Старина Фред снял трубку. Пожалуй, отчасти так даже лучше. Побыстрей покончить с этим делом и вернуться к работе. Фред позвал к телефону Дэвидсона, ушел в оружейку и закрыл за собой дверь. Открыть ларек сувениров, торгующий значками ФБР и наборами «Юный дактилоскопист», раскрутить его, а потом попросить о переводе обратно в Национальную галерею. Как только дело пойдет, руководить магазинчиком сможет любой, даже Софи, если уж на то пошло. Будет здорово избавиться от нее раз и навсегда. Дэвидсон повесил трубку и встал, задумчиво нахмурившись.

– Маклин отпадает. Связной улизнул, а наши за ним не уследили.

Тони, никогда не питавший особого энтузиазма, невольно ощутил облегчение, но оно тут же было развеяно.

– Но зато он оставил послание. Мы получим более подробные сведения на месте, и смахивает на то, что ты все-таки можешь собрать чемодан, потому что нам предстоит небольшая поездка.

– В Нью-Йорк?

– Разумеется, нет, с чего ты взял? Как только все приготовления будут сделаны, мы выезжаем в Мехико.

Глава 3

Огромный самолет с величественной неспешностью лег на крыло, чтобы сделать вираж. В поле зрения выплыла громада Истаксиуатль – Спящей Госпожи – давным-давно угасшего вулкана, охраняемого ее супругом Попокатепетлем – тоже вулканом, но до сих пор бурлящим жизнью и курящимся столбом дыма среди вечных снегов, обрамляющих его кратер. Гладкие, устеленные вулканическим пеплом склоны Попо плавными изгибами сбегали к долине Мехико – по одну сторону зеленые фермы штата Морелос, песчаное плоскогорье – по другую. Мало-помалу крутизна убывала, и ландшафт становился все более равнинным. Где-то под полом с гулом выдвинулись шасси, за иллюминатором показались затянутые пеленой смога жилые пригороды и заводы. Внезапно впереди показалась посадочная полоса, и Тони допил последний глоток «Маргариты», жалея, что уже некогда заказывать новую порцию. Дело не в том, что он боялся летать, просто во время посадки у него всякий раз начинало сосать под ложечкой с тех самых пор, когда в армии транспортник «Си-47», в котором летел Тони, выскочил с посадочной полосы и кончил свой путь носом в болоте. Никто серьезно не пострадал, но воспоминание об этом инциденте крепко угнездилось у Тони в мозгу. Наконец колеса коснулись бетона, запущенные на реверс реактивные двигатели начали торможение, крепко прижав пассажиров к ремням безопасности, и Тони вздохнул с немалым облегчением. Не успели они съехать со взлетной полосы на рулежную дорожку, как второй пилот вышел из кабины, кивая и улыбаясь пассажирам.

– Надеюсь, полет вам понравился, – сказал он Дэвидсону, проходя мимо. Эта необычная заботливость объяснялась тем фактом, что при этом пилот незаметно для всех, кроме Тони, сунул агенту в ладонь сложенный листок бумаги.

– Радиограмма, – вполголоса растолковал Дэвидсон. – Я ждал этого.

Тони был просто поражен; он и не думал, что можно отправлять личные послания на коммерческий самолет во время рейса. Впрочем, послание ФБР вряд ли можно отнести к разряду личных. Дэвидсон развернул листок в иллюстрированном журнале, бросил на него единственный взгляд и тут же захлопнул журнал.

– Черт!

– Проблема? Птичка опять сбежала из курятника?

– Хуже. – Он передал журнал Тони. Тот нашел нужную страницу и полоску бумаги, на которой был написан номер сиденья Дэвидсона да еще три слова. «СВЯЖИТЕСЬ С ПЕТУХОМ».

– Шифр?

– Достаточно ясный. Этого мы и боялись. Мексика – не наша территория, но мы решили, что попытка не пытка. Однако они вызнали про это, они всегда узнают, так что теперь хотят получить свою партию в игре.

– Что-то я не улавливаю. Какие они?

– ЦРУ. Мы должны работать через их местного представителя, Хиггинсона. Я уже имел с ним дело. Скверный тип. Запомни фамилию и телефонный номер 25-13-17, на случай, если что-нибудь стрясется и меня здесь не будет. Он…

– Хиггинсона я записал, а номер не успел. – Тони выжидательно держал карандаш над блокнотом, пока Дэвидсон не повернулся к нему и не вырвал страничку.

– Никогда ничего не записывай, отныне раз и навсегда. Всю информацию запоминай.

После этого агент впал в угрюмое молчание, и Тони ничего не оставалось, как обратить внимание на внешний мир. Нельзя сказать, чтобы он уж очень огорчился по этому поводу; после успешной посадки он как раз начал наслаждаться поездкой, с нетерпением дожидаясь отпуска за казенный счет. Хоть он и вырос на границе, в Мексику наведывался нечасто. Конечно, в Тихуане он бывал сколько угодно, но это скорее распутный город гринго, чем настоящая Мексика. Да еще пару раз проводил выходные в Энсенаде. Теперь же, всего в двух часах лёта от Вашингтона, он оказался в новом мире, на дне пересохшего озера, где гарцевал на коне Кортес, въезжая в столицу Монтесумы. В окружении звуков теплой, мягкой речи они покинули самолет, взяли чемоданы, после чего стоически скучающие таможенники с монгольскими ликами, будто явившиеся прямиком из азиатских степей, начертали на боках чемоданов меловые иероглифы. Толпа отличалась куда большим оживлением и красочностью, чем на севере, и сразу же у выхода на них набросились торговцы, предлагавшие алебастровых свинок, жестяные маски, сделанных из перьев игрушечных бойцовых петухов. Не без труда пробившись сквозь толпу, Тони и Дэвидсон добрались до стоянки такси, где водитель с услужливостью, забытой на севере лет пятьдесят с лишком, погрузил багаж, помог им сесть в машину и сам захлопнул дверцу за пассажирами. После чего с искренним интересом спросил:

– Pa que rumbo, maestro?[3]

– Отвезите нас в отель «Тикэлий», – распорядился Дэвидсон, не разбиравшийся в языке и безбожно перевравший название отеля, но водитель уразумел сказанное и с энтузиазмом закивал.

– Si, maestro, pero si la onda es que es caro. Yo se' de otro hotel que no la muelan y es a todo dar.[4]

– О Господи, да он ни слова не говорит по-английски! Слушай, Джек… отель… «Тикэлий»… лады?

– Si, ya sepo, el Tecali, con sus pinche precios. Pero si quieres…[5]

Разговор зашел в тупик. Подавшись вперед, Тони торопливо проговорил:

– Escucha carnal, tenemos reservaciones en el «Tecali», y no queremos nada que hacer con sus insectos ni infecciones de tu casa de putas.[6]

Водитель пожал плечами, и машина рванула с места, втиснувшись в поток уличного движения, хотя разрыв в веренице автомобилей вряд ли превышал длину самой машины хотя бы дюйма на четыре.

– Лучше объясни, – проговорил Дэвидсон, возвысив голос над сердитым рявканьем клаксонов.

– Он хотел отвезти нас в другой отель и…

– Не это, я об этих твоих разговорах по-мексикански.

– По-испански. Ну, еще бы мне не говорить. Там, где я рос, все говорили и по-испански, и по-английски.

– Дело весьма серьезное. Про испанский в твоем досье ни слова. – Судя по тону Дэвидсона, это было просто преступление.

– Ну, моей вины в том нет. Я не имел к написанию досье ни малейшего отношения и никоим образом не держал знание испанского в секрете.

– Это должны рассмотреть на высоком уровне.

Очевидного ответа у Тони не нашлось, и оба погрузились в молчание. Их окружала бешеная круговерть машин, во весь опор несущихся по тесным улочкам. Их водитель отличался тем же безумием, что и другие, раз за разом ставя на карту и свою жизнь, и жизнь пассажиров, пока наконец не обогнул под визг шин последний угол, выехав на Мариано Эскобадо и затормозив перед их отелем. Не успело такси остановиться, как дверцу уже распахнул пышно разодетый швейцар, чья расшитая ливрея сверкала червонным золотом в свете заходящего солнца. Тут же набежали другие обладатели ливрей, расхватав чемоданы. Дэвидсон заплатил точно по счетчику, скупо приложив одно-единственное песо, затем первым двинулся в сияющий великолепием вестибюль. Тони только диву давался. Сначала первым классом на самолете, хотя он привык летать в классе сельдевых бочек, а теперь еще и это. Агентство, жиреющее на деньги налогоплательщиков, явно не считает, что работников надо хоть в чем-то ужимать. Ожидавшие их апартаменты наверняка не знали себе равных во всем отеле. Пока Дэвидсон распоряжался багажом, пуская по рукам звонкие песо, Тони с восхищением осматривал гардеробные, до отказа забитый бар и увешанные зеркалами ванные.

– Можешь занять вот эту спальню, – сказал Дэвидсон, заперев входную дверь на ключ и оба засова.

– Право, очень мило. – Тони взял свой единственный чемодан, чуточку застыдившись за его поцарапанные, измызганные бока. – Как по-твоему, долго операция продлится? Потому что, по-моему, Мексика придется мне по душе. Вот я и думаю, нельзя ли мне использовать часть отпуска, раз уж я здесь? Ну, знаешь, чуточку продлить пребывание, а вернуться попозже.

Открыв чемодан, он развесил рубашки в гардеробе, чтобы они немного разгладились.

– Как, по-твоему, Дэвидсон? – Ответа не было. – Ты меня слышал?

Тони вернулся в гостиную номера. Там, почти точно посреди ковра, лежал ничком Дэвидсон с торчащей между лопаток деревянной рукояткой мясницкого ножа.

Вид смерти всегда чуточку нервирует, и Тони, не привычный к виду насильственной смерти, остановился, будто налетев на невидимую стену. Первой его мыслью было, что надо помочь агенту – быть может, тот лишь ранен, а не убит. Он даже шагнул вперед, но тут же отшатнулся, внезапно осознав, что его собственная жизнь тоже под угрозой. Где убийца? Наверное, за спиной! Он стремительно обернулся с отчаянно колотящимся сердцем, но в гостиной никого не было. Самозащита прежде всего, нож против ножа. Где его портсигарный нож? В кармане пиджака в гардеробе. Тони бросился к гардеробу, но тут же остановился, вдруг уразумев, что вовсе не желает испытывать судьбу в ножевой дуэли против профессионала, так беззвучно всадившего нож в спину не менее профессиональному агенту. Тут требуется средство посильнее. Склонившись над Дэвидсоном, Тони сунул руку ему под пиджак, нашарил револьвер и осторожно вытащил его, стараясь не встречаться с недвижным взглядом распахнутых в ужасе глаз. Иисусе! Вид у него – мертвее не бывает.

Тони потратил пару секунд, неуклюже снимая пистолет с предохранителя и открывая барабан, чтобы проверить, есть ли патрон наготове. Затем, держа револьвер на вытянутых руках, с дрожащим на спусковом крючке пальцем, он с опаской обыскал пустой номер. В самом деле пустой – под кроватями и в шкафах хоть шаром покати, никто не притаился за дверями. Через окна тоже не войдешь и не выйдешь, потому что они заперты из-за наличия кондиционеров воздуха. Вообще ни души. Так где же убийца? Тони вернулся к распростертому телу и тут впервые пристально взглянул на дверь – единственный выход из апартаментов. Закрытые Дэвидсоном засовы оказались отодвинутыми.

– Вот оно. – Тони перевел дыхание и опустил пистолет. – Вот как это сделали. Когда мы пришли, убийца прятался в номере, под диваном или где-нибудь еще. Как только он увидел, что Дэвидсон остался один, то вылез… – Тони поежился.

Что дальше? Он бросил взгляд на телефон. Может, следует позвонить в полицию – но что сказать полицейским, когда они прибудут? Опять же, на повестке дня остается вопрос о полотне, вся эта операция, а Тони не имеет о ней ни малейшего понятия. Наверно, надо сперва связаться с Бюро и спросить, что делать. Его взгляд невольно вернулся к трупу. А может, несмотря на свой мертвый вид, Дэвидсон всего лишь тяжело ранен. Первым делом надо проверить, так ли это.

Поставив револьвер на предохранитель, Тони сунул его в боковой карман и опустился на колени рядом с недвижным телом. А как узнать-то? По дыханию на зеркальце; зеркальца нет. Тогда по пульсу. Дрожащими пальцами Тони принялся нащупывать на стынущей коже шеи артерию, но не нашел ничего. Холоден, уже остывает, а это что-нибудь да значит. Вообще ни следа дыхания. Прижатая к спине Дэвидсона ладонь не ощутила ни малейшего движения. Значит, мертв, решительно мертв. Что дальше? Тони встал и, содрогнувшись от ужаса, увидел, что правая ладонь перепачкана кровью, пропитавшей пиджак. Надо немедленно вытереть ее, нет, еще лучше вымыть. И в этот самый миг раздался негромкий стук в дверь.

Тони потерял голову. У него не было даже и тени понятия, что тут предпринять, так что он не сделал ровным счетом ничего. Стук повторился, а через миг раздался скрежет ключа в замке. Засов! Будь Тони рядом с дверью, никто бы не вошел. Чудесная мысль, пришедшая задним умом, и, пока он ею тешился, дверь открылась, и вошел коридорный – улыбающийся круглолицый юноша с серебряным подносом.

– Тут вам почта, сеньор. Я подумал, что лучше ее принести.

Не успел он договорить, как его взгляд опустился к лежащему на полу телу, затем вернулся к Тони, в самом буквальном смысле запятнанному кровью жертвы. При виде трупа улыбка юноши не исчезла, а стала еще шире. Быстро переступив порог, он закрыл за собой дверь.

– Весьма профессиональная работа, сеньор. – В его голосе прозвучало искреннее восхищение.

– Это не я, – выдавил из себя Тони.

– Разумеется, не вы. – Взгляд на нож, взгляд на окровавленную ладонь, прежде чем Тони успел спрятать ее за спину. – Несомненно, вы обнаружили его в подобном виде, какая трагедия! Но сделавший это свое дело знает. Легкий наклон рукоятки указывает, что удар нанесен снизу вверх, профессиональный удар, мимо ребер, острием в сердце, скрытое грудной клеткой.

– Довольно.

– Конечно же, вы горюете. Вы не против, если я позвоню в полицию?..

Проговорив это, коридорный даже и не думал направляться к телефону и вроде бы даже не удивился, когда Тони ответил отказом.

– Вполне вас понимаю. Подобные материи могут выбить из колеи даже абсолютно невиновного. Полиция ценит туристов-гринго крайне высоко и воспринимает их смерть в нашей стране с крайним неудовольствием. Но есть и другое решение. У меня есть друзья среди персонала, имеется служебный лифт, и за мизерную сумму в пятьсот песо ваша проблема будет решена. Найдется два-три свидетеля, видевших, как ваш друг вышел из отеля в добром здравии, каковые заверят полицию в этом. Поутру вы позвоните и сообщите о его пропаже, и на том все будет покончено. Итак, договорились?

– Не договорились, и я его не убивал. – Неужто при этом заявлении улыбка стала еще чуточку шире? – Послушайте, дайте мне поразмыслить секунду, помыть руки. Сейчас вернусь.

В отличие от крови в беллетристике, кровь Дэвидсона смылась мгновенно, как только Тони пустил в ход немного воды и мыла. Но как же быть? Таращившееся из зеркала смятенное отражение не дало Тони никакого ответа. Нужна помощь, но теперь, при коридорном, звонить в Вашингтон уже поздно. Местная помощь? Полиция? Ни за что.

Свяжитесь с Петухом! Вот что гласила записка. Местный представитель ЦРУ. Подобный легализованный нелегал должен знать все на свете о трупах и всяком таком прочем. Какой у него номер? В душе Тони на миг всколыхнулась паника, но цифры тут же всплыли из глубин памяти. 25-13-17. Или 18? Нет, все правильно. Вытерев руки, Тони поспешно записал номер на зеркале уголком свежего куска мыла, чтобы не забыть. Первым делом коридорный, надо убрать его с глаз долой, и решение кажется достаточно очевидным.

– Это просто несчастный случай, – сказал Тони, снова входя в комнату и одновременно извлекая бумажник. – Спасибо за предложение помощи, но я все улажу сам. Конечно, если тут начнут рыскать всякие люди, я буду выбит из колеи, так что, если вы будете достаточно любезны, чтобы не упоминать об этом никому, пожалуй, двести песо не помешают.

– К несчастью, абсолютное молчание стоит недешево. Это большая жертва, а человек я небогатый, но с радостью сделаю сеньору подобную любезность всего за триста песо. – Юноша выставил поднос, уже освободившийся от почты. Тони достал потрепанные банкноты.

– С вами приятно иметь дело. Двести пятьдесят песо – сумма изрядная, я с трудом могу позволить себе подобную роскошь, но с радостью передам ее вам.

– Не менее приятно иметь дело с джентльменом. Двести семьдесят пять.

– По рукам.

После дальнейших уверений во взаимном восхищении коридорный выскользнул за дверь и исчез. На сей раз Тони запер дверь на засов. На зеркале значился номер 25-13-17. Стерев номер, Тони набрал его на телефоне в спальне. К счастью, источник его проблем был не виден. В трубке раздался лишь один гудок, и тут же послышался ответ:

– Coronel Glanders Mississippi Pollo Asado. Que' quieres?[7]

Ресторан? Жареные куры? Может, номер не тот? Собеседнику пришлось переспросить, прежде чем Тони пролепетал в ответ:

– Quiero cotorrear con Higginson.[8]

– El Jefe? Un momentito.[9]

Значит, номер все-таки правильный, а Хиггинсон – босс. Конечно, кличка-то у него Петух, а ресторан наверняка служит прикрытием для операций ЦРУ в Мексике. В трубке послышалось тарахтение, а затем ответил другой голос.

– Que pues?[10]

– Вы меня не знаете, моя фамилия Хоукин, но я тут с агентом по фамилии Дэвидсон, которого вы, наверно, знаете…

– О да, сэр, мы доставляем жареных кур. Чем могу служить?

– Мне не нужны никакие куры, я… а, понял. Там люди. Извините, я в этом деле новичок…

– Просто изложите свою просьбу, – желчно отозвался собеседник.

– Извините. Но, видите ли, тут произошел несчастный случай, что ли. Я в комнате отеля, а Дэвидсон, ну, вроде как… видите ли, он мертв.

За этим сообщением последовало короткое молчание. Потом Хиггинсон изрек:

– Только куры, понимаете ли. Этот заказ мы выполнить не можем.

– Как раз напротив, можете. – Отчаяние толкнуло Тони на безрассудство. – Вы можете помочь мне, или я позвоню в полицию и расскажу все, что знаю обо всей этой операции, в том числе и о вашей роли.

– О, конечно, сэр, мы обслуживаем большие и важные приемы. Если вы назовете мне свой адрес, я тотчас же подъеду для обсуждения деталей.

– Вот так уже лучше. Номер 560 в «Текали». И рекомендую подъехать как можно скорее.

Пятнадцать минут спустя раздался стук в дверь. Тони дожидался его, пряча за спиной пистолет и приперев дверь ногой, чтобы она открылась не больше чем на дюйм.

– Кто там? – поинтересовался он через щелочку.

– Хиггинсон, открывайте, – прошептал хриплый голос.

– Лучше сперва назовитесь, а уж после я вас впущу.

– Слушай, ты!.. Нельзя, чтобы меня тут видели. Кличка Петух.

Как только высокий, поджарый мужчина с морщинистым, обветренным лицом протиснулся в дверь, Тони запер ее на засов и только после этого опустил пистолет. Хиггинсон задумчиво взирал на него взглядом ищейки. Он оказался старше, чем казалось на первый взгляд, особенно после того, как пристальное рассмотрение выявило, что густая копна черных волос – всего лишь парик.

– Расскажите, что произошло. От начала и до конца.

– Ну, вам известно, зачем мы прибыли. Мы приехали в отель прямиком из аэропорта. Я был в другой комнате, не слышал ни звука, а когда вышел, он вот так и лежал, а входная дверь была не заперта. Думаю, убийца дожидался нашего прихода в номере. Вот и все. Я позвонил вам. – Инцидент с коридорным Тони на время опустил.

Опустившись на колени рядом с трупом, Хиггинсон быстро и профессионально осмотрел его. Потом выпрямился, отряхнул колени и устремил на Тони холодный, жесткий взгляд.

– Неужто ФБР не может разобраться со своими проблемами на собственной территории?

– О чем это вы?

– Не разыгрывайте передо мной болвана. У вас там проблемы с человеком, и вы устраняете его у меня на задворках, предоставляя всю грязную работу мне. Неужели контрактнику не сказали, с какой стати он наносит удар?

– Да говорю же, это не я! – Ответом на протест послужил лишь невеселый смешок. – Ну ладно, не верьте. Это ваше право. Но теперь мы оба замешаны, и надо что-то делать с трупом.

– Об этом я позабочусь без всякого труда. Но только если вы пойдете на сотрудничество со мной, причем во всем.

– Что вы имеете в виду?

– Вам известно, что я имею в виду. Операцию «Лютик». Она переходит к моей команде, а вашего искусствоведа мы забираем. Теперь говорите, кто он.

– Искусствовед? Я, потому-то я и здесь.

– Оч-чень хорошо, – в голосе Хиггинса прозвучали нотки одобрения. – Я и не думал, что вы умеете работать с таким шиком. Никому и в голову не придет уличить искусствоведа в столь профессиональном ударе.

– Не придет, потому что я тут ни при чем.

– Отличная легенда, придерживайтесь ее. Мне нужно сделать пару телефонных звонков. Этот телефон прослушивается?

– Наверняка прослушивается, раз в комплекс услуг входил убийца, дожидавшийся нашего прибытия.

– Тогда позвоню с улицы. Держите дверь на запоре, на звонки не отвечайте. Я вернусь ровно в пять минут пополуночи. Отоприте дверь в четыре минуты первого, и мы сразу войдем. Давайте сверим часы.

Набитый до отказа бар сделал последующие часы вполне сносными. Как только агент ЦРУ удалился и сердцебиение Тони более-менее вернулось к норме, абсурдность ситуации начала давать себя знать. Один, в незнакомом городе, в чужой стране, с остывающим трупом на руках. В душе зародились недобрые предчувствия, впереди замаячила перспектива тюремного заключения, а дурная репутация мексиканских тюрем известна всему свету. Коридорный подкуплен, но надолго ли? Пульс Тони снова зачастил, но уже не от волнения, а от страха, а на лбу и затылке крупными каплями выступила испарина, несмотря на кондиционер. Вот так Тони и сидел один на один с новоиспеченным трупом, с ужасом дожидаясь стука в дверь, когда взгляд его упал на бар, задержавшись на миг, и тут же вернулся обратно. Глоточек спиртного, да, глоточек спиртного решительно не помешает. В баре обнаружился великолепный выбор большинства дистиллированных биологических ядов, известных человеку, разлитых в холодные, многообразные, утешительные бутылки. Текилы? Нет, Мексика и без того чересчур близко. Значит, шотландское – утешительный солодовый напиток зеленых холмов, в каждом глотке несущий память о торфяниках, вереске и килтах, щедрой рукой излитый на кубики льда и жадно испитый, будто после многодневных блужданий по безводной пустыне. За первой порцией последовала вторая, и по мере падения уровня душистой жидкости в бутылке дух Тони в равной степени воспарял. Подобным образом часы, оставшиеся до момента отпирания дверей, пролетели совсем незаметно. Немного повозившись с ключом и засовом, Тони все-таки сумел отпереть ее, и не более тридцати секунд спустя порог переступил Хиггинсон в сопровождении человека в белой форме, толкавшего перед собой инвалидное кресло, где сидел третий, одетый в черные перчатки, толстое пальто с воротником, поднятым для защиты от ночной прохлады, и шарфом, намотанным на шею, в темных очках и широкополой шляпе. О нем самом можно было сказать лишь одно – что он очень стар, если судить по жидким седым волосам, рассыпавшимся по воротнику.

Как оказалось, суждение глубоко ошибочное. Как только дверь закрылась, с кресла вскочил крепко сложенный молодой человек, быстро сбросивший пальто, шляпу, шарф, перчатки и белый парик, оставшись в опрятной спортивной рубашке и темных брюках. Тони с одобрением заметил, что туфли и брюки лжестарика очень похожи на те, что надеты на трупе. Стоя в сторонке, Хиггинсон надзирал за происходящим, пока его приспешники занимались грязной работой. С ловкостью, выдававшей богатый опыт, они выдернули нож, затем облачили труп в пальто. Застегнув пуговицы, бывшего агента ФБР усадили в инвалидное кресло, после чего довершили маскировку. Стороннему наблюдателю показалось бы, что все тот же старик в инвалидном кресле покидает отель после краткого визита.

– Ловко сработано, – с восхищением промолвил Тони. Подавшись вперед, Хиггинсон энергично потянул носом и нахмурился.

– Вы пили.

– Пару глоточков в память о покинувшем нас друге. Не хотите составить мне компанию?

– Я никогда не пью, а если и пью, то не на работе.

– Что ж, а я пью, и к тому же я не на работе. На сегодня моя работа закончена.

– Это вам пригодится, сеньор, – сказал псевдосанитар, с некоторой долей профессионального уважения вручая Тони вымытый и насухо вытертый мясницкий нож, будто в напоминание о том, что они считают его работой.

– Пожалуйста, суньте в мой чемодан, в той комнате. Я не на работе.

– Нет, на работе, – строго заявил Хиггинсон. – Предлагаю вам выпить кофе и немного поразмяться. Негоже, чтобы алкоголь ставил под удар сегодняшнюю операцию.

– Операцию? Ночью?

– Да, я вышел на связь. Встреча состоится в три часа утра.

– Закажите кофе, – тяжко вздохнул Тони.

Глава 4

Воздух был напоен чадом прогорклого жира, ароматами давно почившего картофеля и капусты, запахом легионов кур, промаршировавших через это заведение навстречу участи быть съеденными. Тони сидел на высоком табурете, поставив локти на чисто выскобленную деревянную стойку и прихлебывая последнюю чашку кофе. Свет единственной лампочки под потолком отбрасывал по всей кухне длинные тени и играл пластиковыми бликами в парике Хиггинсона. Тот сидел напротив Тони, глодая холодную куриную ножку. Тони кивнул ему поверх чашки, жалея, что не потратил эти часы на сон, вместо того чтобы хлебать весь тот кофе, который влил в него Хиггинсон.

– Без трех три, – негромко проронил цэрэушник. – Приготовьтесь.

– Да готов я, готов, – пробормотал Тони, уже не в первый раз возжаждав, чтобы все это поскорей кончилось и можно было отправиться в уютную постельку. А еще лучше обратно в Вашингтон, на свою старую работу, подальше от всех этих скверных дел.

– Вот он…

Ровно три. Незапертая задняя дверь беззвучно раскрылась, и на пороге показался мужчина – очевидно, гамбит с незапертой дверью в этих кругах в порядке вещей. Обритая голова, сломанный нос, сабельные шрамы на скулах и выпирающая бульдожья челюсть новоприбывшего выдали его национальность задолго до того, как он раскрыл рот.

– Который из вас специалист по картинам? – сказал он, а вернее, попытался. Но его «из» прозвучало скорее как «исс», «вас» приближалось к «was», а «р» заменял гортанный клекот.

– Ваше имя? – осведомился Хиггинсон, пропустив вопрос мимо ушей.

– Можете звать меня Ганс.

– Или Куртом, так будет куда лучше. Курт Робл, рожден в Гштадте, в Германии, в тысяча девятьсот десятом, вступил в национал-социалистическую партию в…

– Я знаю, что я в вашем verdammte[11] справочнике ЦРУ, так что перейдем к делу, Хиггинсон. Это и есть спец по искусству?

– Он.

Робл сосредоточил внимание на Тони, внимательно смерив взглядом с головы до ног, прежде чем заговорить снова.

– Вы знакомы с этой картиной? – спросил он, показывая снимок.

– Несомненно. Одна из наиболее претенциозных работ художника. Завершена в 1503 году, задний план наверняка написан подмастерьями, но фигуры, а особенно великолепная фигура коня на переднем плане принадлежат кисти мастера. Беренсон ставит ее в ряд лучших работ да Винчи, и я с ним согласен. Далее…

– Хорошо. – Робл снова повернулся к Хиггинсону. – Вот что мы сделаем. Через пять минут подъедет моя машина и остановится у фонаря через дорогу. Мотор будет работать. Один – и только один – человек выйдет через эту заднюю дверь и перейдет улицу. У него в руках будет этот электрический фонарик, который будет включен. Он откроет багажное отделение машины, которое будет не запертое, и с этим фонариком осмотрит картину внутри. Две минуты, не больше. После он придет обратно сюда. Если будут любые отклонения в этом плане, шофер немедленно уедет. Больше одного человека, что-нибудь не так, и сделка отменяется. Остальные тоже могут себе позволить заплатить за эту картину, я уверяю вас. – Он передал Тони фонарик с последним напутствием: – Картина закрыта бронированным стеклом и прикручена болтами, так что даже не думайте разбить и схватить, как у вас сейчас проносится в голове.

– Да у меня и в мыслях не было!

Услышав этот невинный ответ, отнюдь не страдающий наивностью Робл лишь презрительно ухмыльнулся. Потом, поглядев на часы, махнул рукой в сторону двери.

– Приготовьтесь. И наденьте вот это. – Он извлек из бокового кармана тирольскую шляпу с длинным кудрявым пером и вручил ее Тони. – Вы без этого, и водитель уезжает.

Шляпа пришлась Тони почти впору, прильнув ко лбу сырой, засаленной кожаной лентой. Держа включенный фонарик наготове, Тони встал у дверей. Робл смотрел на часы. Тони вдруг охватила ужасная тревога. Впрочем, слишком поздно идти на попятный или пытаться увильнуть в сторону, как бы этого ни хотелось.

– Пора!

Дверь распахнулась, и он шагнул на улицу.

На улице царило полнейшее запустение, фонари отстояли друг от друга весьма далеко, и в промежутках между ними залегла глубокая тьма; по поперечной улице пронесся автомобиль, громко взвизгнув шинами в тишине. Под фонарем на условленном месте стоял черный «Мерседес»-седан с тихо рокочущим мотором. Тони медленно зашагал к нему, видом своим демонстрируя куда больше решимости, чем находил в душе, прекрасно сознавая, что на заднем сиденье темным силуэтом вырисовывается человек, не сводящий с него глаз. Багажник был не заперт, ручка повернулась без труда; сделав глубокий вдох, Тони поднял крышку. Внутри обнаружился прямоугольный предмет, аккуратно укутанный красочным мексиканским одеялом. Полотно. Наклонившись, Тони ухватил уголок одеяла и потянул.

Внезапно голову чуть ниже правого уха прошила боль, столь невыносимая, что в груди зародился хриплый вопль, но сорваться с губ так и не успел, ибо Тони рухнул в черное забытье, даже не набрав в грудь воздуха. Последнее, что он запомнил, – удар о бампер стремительно рванувшего прочь автомобиля. А дальше – пустота.

Как бы он ни поворачивал голову, мука не прекращалась. Незатихающая боль в затылке накатывала мерной пульсацией, а вот боль в лице вспыхивала и гасла, но избавиться от нее не удавалось. Через некоторое время Тони осознал, что глаза его закрыты, но, если их открыть, будет легче разобраться с болью. Открыл. Все вокруг выглядело как-то расплывчато, зато боль в щеках схлынула. Мало-помалу до рассудка дошло, что какой-то человек одной рукой держит его за шиворот, а второй крепко бьет по щекам.

– Прекратите… – промямлил Тони, а мучитель ударил его снова.

– Haben Sie etwas zu verzollen? Schnell!

– Не понимаю… – Опять пощечина.

Тони замахнулся кулаком на обидчика, но тот ловко парировал его свинг. Как только зрение прояснилось, Тони разглядел, что сидит на койке в ярко освещенной комнате, заставленной картонными ящиками. Молодой человек с суровым взором все еще держал его за шиворот. Рядом стоял еще один, загорелый и светловолосый, очень походивший на первого.

– Знаете, я думаю, вы делаете большую ошибку, – вымолвил Тони.

– Я тоже так думаю, – произнес голос позади этих двоих, и они расступились, чтобы пропустить новоприбывшего. Этот являл собой полную противоположность им: пожилой, благообразный и румяный, как Санта-Клаус. Пришедший остановился, безмятежно заложив большие пальцы за бретели белого фартука, опоясывающего обширную талию.

– Просто назовите нам свое имя, молодой человек, бояться вам нечего.

Улыбка у него тоже была, как у Санты, – веселая и ободряющая.

– Я Тони Хоукин, американский гражданин. Не будете ли вы добры объяснить, что это такое вы затеяли со мной?

– Хоукин, американец. Да, действительно, говорите вы и в самом деле как американец.

Улыбка его погасла. Повернувшись к молодым людям, он заговорил с ними на другом языке, содержащем гораздо больше гортанных звуков, чем немецкий, но ни одного умляута. За считанные секунды взвинтив себя до нужной степени, он грозил пальцем и, судя по всему, задавал перцу по полной программе этим двоим, корчившимся под шквалом упреков и выглядевшим, будто нашкодившие подростки. Затем старший отослал их, указав перстом на дверь, и те с явной радостью удалились.

– Угощайтесь. – Толстяк удобно устроился на большой коробке, протянул Тони пачку сигарет, после чего угостился и сам. Тонкие, черные, они источали сильный аромат. – Крепкие, но приятные. – Он чиркнул деревянной кухонной спичкой о седалище собственных брюк. – Позвольте представиться. Меня зовут Яков Гольдштейн.

– Рад познакомиться, мистер Гольдштейн… – Чад горящих табачных листьев вдруг опалил легкие Тони, и он зашелся кашлем. При этом в голове зазвенело, будто ее охаживали кувалдой. Гольдштейн доброжелательно смотрел на него, невозмутимо выдыхая дым ноздрями.

– Фамилия вам о чем-нибудь говорит?

– Извините, нет… сигареты чересчур крепкие. Вы не возражаете?.. – Не дожидаясь разрешения, Тони растер дымящийся цилиндрик подошвой.

– Тогда, быть может, и другая фамилия вам ничего не скажет. Субъект по имени Вильгельм Ульрих Фогель.

– Конечно же, Фогель Стервятник, – с недоумением произнес Тони. – Захвачен израильскими охотниками за нацистскими преступниками в Бразилии, контрабандой переправлен обратно в Германию. Я читал об этом… – Навязчивая кувалда не способствовала мышлению, но его синапсы мало-помалу снова начали функционировать и выдавать результаты. – Фогеля выследил величайший охотник из всех. Гольдштейн?!

Яков Гольдштейн легонько кивнул и глубоко затянулся. На миг в глубине его глаз вспыхнули искорки. Тони вздрогнул, даже не заметив этого, потому что вдруг осознал, что под личиной старого толстячка таится настоящий тигр.

– Итак, теперь мы представились друг другу, вам известно, кто я такой, так не будете ли добры поведать мне, какое вы имеете отношение к Курту Роблу.

– Сегодня ночью я встретился с ним впервые, честное слово.

– Прошу вас, будьте честны, это я ценю. Вы встретились с человеком впервые, однако надели его шляпу, так что мои не в меру горячие сабра[12] приняли вас за него. Что с ними поделаешь, мальчишки, сила есть – ума не надо, поверьте. Вы надели его шляпу, у вас был ключ от багажника его машины… – Фраза окончилась невысказанным вопросом.

– Я честен. Это дело, ну, несколько запутанное. Просто сделка, вот и все, а шляпа вместо пропуска, ничего более. В багажнике кое-что лежало, он был не заперт, чтобы я мог взглянуть на… нечто важное, и, должен сказать, ваши сабра сорвали сделку и чуть не снесли мне голову. Они напросились на неприятности, Гольдштейн, можете не сомневаться.

Ничуть не смущенный этой угрозой охотник на фашистов прикурил новую сигарету от окурка первой.

– И какого же рода сделка?

– Это секрет.

– Еще бы! Три часа ночи, свидание с хорошо известным военным преступником, организованное через хорошо известного цэрэушника. Закон относится к подобным махинациям не очень приязненно.

– Дело совершенно безвредное, уверяю вас.

– Трудновато мне в это поверить, поскольку у вас было вот это. – Достав пистолет и портсигар-нож, Гольдштейн приподнял их для обозрения. Пистолет невероятно смахивал на револьвер Дэвидсона, который Тони давеча сунул в карман и позабыл. Он с трудом подавил острейшее желание испустить стон.

– Я вам объясню. Средства самозащиты, и только.

– А зачем это вам средства самозащиты? Что это за безвредное дело, если оно требует подобного арсенала?

– Боюсь, этого сказать я не могу. Вопрос национальной безопасности, если точнее. – Хотя бы это можно открыть, раз собеседнику известно, что в деле замешано ЦРУ.

– С каких это пор похищение итальянского национального достояния фашистскими мошенниками стало вопросом американской национальной безопасности?

Тони открыл было рот, снова захлопнул, начал вставать, но передумал и сел. Гольдштейн тепло улыбнулся.

– Здорово, правда? В старые добрые дни такой вопрос на липовых телевикторинах назывался вопросом на шестьдесят четыре тысячи долларов. Подумайте об ответе. Я приготовлю небольшой nosh,[13] подкрепимся. Добрый горячий сандвич с pastrami[14] и стаканчик чаю.

Он вышел, мыча под нос какую-то мелодию, оставив дверь открытой. Через миг Тони встал, стараясь не шуметь, на цыпочках подошел к двери и поглядел в щелку. Гольдштейн за стойкой трудолюбиво нарезал копченое мясо на стрекочущей машинке. Нет ли тут другого выхода? Тони принялся заглядывать за картонные коробки и ящики, пока не наткнулся на дверь, без замка, но с большим засовом. Хорошо смазанным, как выяснилось, когда Тони его отодвинул, затем повернул дверную ручку. Самое время уходить. Дверь открылась так же бесшумно, как и засов, и Тони уставился в холодные зеленые глаза одного из сабра. Поспешно захлопнул дверь, задвинул засов, вернулся и снова уселся на кровать. Гольдштейн возвратился, неся поднос с толстыми сандвичами, обрамленными зелеными ломтиками нарезанных пикулей, а рядом – два стакана чаю, исходящих паром, каждый с кружочком лимона на краю. В желудке сразу заурчало, Тони озарило, что у него маковой росинки во рту не было со времени полета. Он набросился на еду.

– Очень вкусно. И чай тоже.

– Как и следует. Мясо доставляют по воздуху раз в неделю прямо от поставщика из Бруклина. Итак, у вас было время поразмыслить, так что теперь можете поведать, какие у вас дела с Роблом.

Тони пораскинул умом и решил, что некая доля откровенности все-таки нужна, ведь Гольдштейн и без того знает немало. Тони вляпался по уши отнюдь не по своей вине, и если ради собственного освобождения надо нарушить секретность – что ж, значит, секретности нравится нарушаться.

– Я сказал правду, до сегодняшней ночи я его не встречал. Я прибыл в Мексику прямо из Соединенных Штатов, по поводу вышеупомянутого полотна. Я, ну, искусствовед. – Бакалавр искусствоведения, Государственный университет Сан-Диего, хватит с них и этого. – Я должен был взглянуть на картину и опознать ее, ничего более, а Робл сказал, что картина находится в багажнике его машины. Что было бы дальше, я и понятия не имею, клянусь, это чистая правда.

Медленно кивнув, Гольдштейн шумно отхлебнул чаю.

– Искусствовед, а? Возможно. Скажите-ка мне, мистер Эксперт, в каком году родился Микеланджело?

– Микеланджело? Вообще-то с датами у меня туговато. Конечно, в пятнадцатом веке. Умер он почти в девяносто, где-то около тысяча пятьсот шестидесятого, откуда получается, что родился где-то в тысяча четыреста семидесятых. Верно?

– Не исключено. А кто написал «Толедо в грозу»?

– Эль Греко. Мы что, играем в двадцать вопросов и ответов?

– Нет, остался только один вопрос. Где Хохханде?

– Ладно, ваша взяла. Не знаю. Правду говоря, не знаю даже, картина это или живописец, поскольку слышу это имя первый раз в жизни.

– Почему-то я вам верю, мистер Хоукин. Но хочу, чтобы вы запомнили последнюю фамилию и поразмыслили о ней. Уже поздно, вам надо немного отдохнуть. Наум, которого вы встретили у задней двери пару минут назад, отвезет вас на машине назад. До свиданья. – Когда Тони уже переступал порог, Гольдштейн добавил: – Мы еще встретимся.

«Если это от меня зависит, то не встретимся», – подумал Тони, когда израильтянин с ледяным лицом жестом пригласил его в машину. Допрос был нелегкий, и он держался отнюдь не лучшим образом. Быстро прокрутив в голове происшедшее, Тони осознал, что Гольдштейн вытянул из него куда больше информации, чем предоставил. В благодарность за удар по голове Тони выложил все, что знает об операции «Лютик». Ничего не скажешь, славное начало карьеры в роли секретного агента. Единственное, что он не разболтал, – смерть Дэвидсона.

Покойник. В пылу событий Тони напрочь позабыл о нем, а теперь снова впал в глубочайшую депрессию. Что предпринять дальше? Войти в контакт с цэрэушником Хиггинсоном и спросить дальнейших инструкций? Связаться с ФБР? А как насчет коротенького полетика в Вашингтон, чтобы получить приказы на месте? Вроде бы неплохая идея, лучшая из выданных за сегодняшнюю ночь, и Тони все еще лелеял ее, когда автомобиль остановился за углом отеля. Так и не проронив ни слова, израильтянин умчался прочь, а Тони, озаренный холодным сиянием занимающегося утра, побрел к отелю.

Правда ли, что ночной портье посмотрел на него с подозрением, протягивая ключ? Или нервы натянуты до той степени, когда подозреваешь всех и каждого? Тони уже стосковался по мягкой постели. Лифт долго не шел, а затем, поднявшись всего на этаж, остановился. Коридорный – и не просто коридорный, а тот самый коридорный – с радушной улыбкой вошел в лифт и сделал нечто эдакое с панелью управления, что двери закрылись, но кабина не тронулась.

– У меня имеется бесплатная информация для вас, – доложил коридорный.

– Очень мило. Нельзя ли ознакомиться с ней, пока лифт будет ехать вверх?

– Разумеется, нет, а то узнают, что я с вами беседовал. Вы были добры ко мне, так что я буду добр к вам. Вас в комнате дожидается полицейский офицер.

– Да, Господи, это очень любезно с вашей стороны. Эта новость и вправду интересует меня. Пожалуй, лучше мне просто спуститься и мирно удалиться.

– Подобный курс не рекомендуется, поскольку в вестибюле сидит другой офицер, видевший, как вы пришли.

– Что ж, полиция меня не беспокоит! – Вот уж воистину пустая бравада. – Так что пускайте лифт наверх, чтобы я наконец-то покончил с этим и отправился в постель.

– Через коротенькую секундочку. Полагаю, что сперва вы с радостью вознаградите меня за неустанную заботу о вашей безопасности. Когда полицейские прямо-таки кишмя кишат поблизости, мое молчание наверняка придется вам по душе.

– Да, и полагаю, сто песо придется вам по душе.

– Мне бы пришлось по душе на две сотни больше.

Молча заплатив, Тони проводил взглядом благодарного служителя. Лифт снова пошел вверх, зато сам Тони пал духом и в номер шел, как на казнь.

Отперев дверь и переступив порог, он увидел человека, вольготно развалившегося в кресле, человек перелистывал паспорт Тони и копался в содержимом его «дипломата». Заранее заготовленное фальшивое изумление тут же сменилось неподдельным гневом.

– Кто вы такой, черт возьми, и что тут делаете, а?!

Пришелец – симпатичный темноволосый мужчина в деловом коричневом костюме – дружелюбнейшим образом кивнул, положил бумаги на стол и поднялся.

– Конечно же, вы мистер Тони Хоукин, судя по фото на паспорте. Рад познакомиться. Я Рикардо Гонсалес-и-Альварес, лейтенант полиции.

– А что, звание лейтенанта дает вам право вторгаться сюда и копаться в моих бумагах без ордера на обыск?

– Да, совершенно верно, в Мексике звание дает такое право. Особенно когда личность постояльца ассоциируется с известными иностранными шпионами.

Какое преуменьшение! За считанные часы пребывания в Мексике Тони встретил больше шпионов, чем мексиканцев.

– Весьма серьезное и голословное обвинение, лейтенант, да притом совершенно ложное.

– Боюсь, что все-таки правдивое. Уважаемый нами свидетель – назовем его информатором – сообщил, что Джордж Хиггинсон сегодня ночью приходил к вам в номер, притом не единожды, и вы ушли с ним вместе.

– Хиггинсон никакой не иностранный шпион, он американец.

– Мистер Хоукин, я вас умоляю. В нашей стране любой американец – иностранец. А ЦРУ – иностранная секретная служба. Не будете ли теперь любезны открыть мне, какие у вас дела с Хиггинсоном? Будьте лаконичны и, главное, правдивы.

– У меня нет ответа на ваш вопрос.

– Конечно, нет. Как и у нас нет желания терпеть вас в нашей стране.

– Да, совершенно верно, прошу прощения. Ночка выдалась долгая. Я порядком выпил, совсем не спал. Мы выпивали, вот и все. У меня и в мыслях не было, что Хиггинсон – агент ЦРУ, это для меня большая новость. Отец с ним дружит, просил заглянуть в гости и всякое такое.

Гонсалеса это ни капельки не убедило; надув губы, он побарабанил кончиками пальцев по бумагам.

– Не любопытно ли, что он работает на ЦРУ, а вы – агент ФБР? Подобная взаимосвязь пробуждает подозрения, не так ли?

«Вы забрасываете удочку наугад, лейтенант. Понимаете, что нечто затевается, но не знаете, что именно».

– Вообще-то нет. Дело в том, что население Вашингтона состоит почти из одних государственных служащих, они знакомы между собой, навещают друг друга за границей, все очень просто. А если вы действительно просматривали мои бумаги внимательно, как мне кажется, вы наверняка обнаружили, что я не агент ФБР, а работник агентства, управляющий сувенирным киоском. У вас все?

– Пока что. – Встав, Гонсалес направился к двери. – Еще один вопрос. Где ваш сосед по номеру, мистер Дэвидсон?

Тони дожидался этого вопроса, и небрежность тона не застала его врасплох.

– Честное слово, не знаю. – Истинная правда! – Он взрослый человек и вполне способен позаботиться о себе. У нас с ним просто шапочное знакомство, а номер мы сняли вместе из соображений экономии. У нас с ним разные планы на отпуск, уверяю вас.

Лейтенант Гонсалес долгую минуту пристально смотрел Тони в глаза, после чего неспешно кивнул.

– Пока все, мистер Хоукин. Наверно, мы еще свидимся. И ради вашего же блага надеюсь, что вы не впутались ни в какие дела, входящие в конфликт с нашими мексиканскими законами.

– Доброй ночи, лейтенант.

Вот и все. По крайней мере, на время. Закрывая дверь на замок и засовы, Тони обнаружил, что руки у него явственно трясутся. Мысль о глотке виски в качестве средства от трясучки застила от него свет. Тони щедрой рукой плеснул спиртного в бокал, осушил почти до дна, после чего сбросил пиджак и направился к гардеробу, чтобы повесить его. Усталость навалилась на плечи непомерной тяжестью.

Человек, уставившийся на него из шкафа, держал в руке нацеленный пистолет.

– А теперь и мы можем потолковать, сеньор Хоукин, – провозгласил он.

Глава 5

Тони ничего не оставалось, кроме как оцепенеть и вытаращиться, ибо эта нежданная встреча стала последней каплей, достойным венцом ночи, которая будет являться ему в дурных снах до скончания дней. Это уж чересчур. Он был чересчур измучен, чересчур ошарашен, чтобы испугаться или не удержаться от истеричного смешка. Не в силах сказать или сделать хоть что-нибудь, он просто прирос к месту, а его округлившиеся глаза смахивали на блюдца.

– Оч-чень мудро, – выходя из шкафа и устало обходя Тони, повернувшего голову следом, проговорил незнакомец – пожилой субъект с рассыпавшимися по плечам абсолютно седыми волосами, аккуратно подстриженной седой бородкой и усами, одетый в зеленый костюм безупречного покроя; видневшийся из-под пиджака жилет был сшит, судя по всему, из парчи ручной выделки. Ботинки его были начищены до зеркального блеска, как и никелированный ствол пистолета в его руке. Осторожно зайдя Тони сзади, он быстро и профессионально обыскал его в поисках оружия. Очевидно удовлетворившись результатом, он уселся в кресло, всего минуту назад оставленное лейтенантом полиции, после чего жестом пригласил Тони занять место на кушетке.

– Пожалуйста, устраивайтесь, сеньор Хоукин, чтобы мы могли мило поболтать.

– Не будете ли вы против, если я спрошу, кто вы, черт возьми? – Тони устало рухнул на кушетку, ни на миг не забывая о немигающем зрачке пистолета, все еще направленного на него.

– Разумеется. Меня зовут Карло Д'Изерния. Мое имя вам известно?

– Нет.

– Удивлен. Говорят, вы специалист по живописи, и посему предполагается, что вы слыхали о запрестольном образе из Сапри…

– Погодите-ка, да, конечно, знаете, со мной уже не впервые за ночь играют в двадцать вопросов и ответов. Знаменитый запрестольный образ, пропал, продан шейху, нефтяному магнату, в деле замешан знаменитый перекупщик краденых произведений искусства, итальянское правительство все еще разыскивает его, по фамилии Д'Изерния. Это вы?

– Фамилия та самая. Значит, вы все-таки помните, вот и чудесно. Мне ужасно жаль, что сегодня ночью у вас возникли некоторые затруднения.

– Мне тоже. Ваша работа?

– Как раз напротив. Я сидел за рулем и был вынужден уехать, когда из переулка выскочили плечистые молодые люди. Мои компаньоны полагают, что это событие… как там у вас говорится?.. подорвало операцию. Но я считаю иначе. Я полагал, что мы могли бы поболтать, дабы я мог уяснить, что же стряслось. Я по-прежнему убежден, что американцы могут предоставить необходимую сумму вопреки сегодняшнему фиаско.

– Я бы с радостью вам сказал, но откуда мне знать, что вы тот, за кого себя выдаете? – После сегодняшних событий в душе Тони тоже завелся червячок подозрительности.

– Справедливый вопрос. Упомяну одно название. Операция «Лютик». Оно вам о чем-нибудь говорит? А также покажу вам вот это.

Вытащив из внутреннего кармана пиджака фотографию, он запустил ее по воздуху, так что она, вертясь, приземлилась у ног Тони. Наклонившись, он подобрал цветной снимок необрамленного полотна, прислоненного к каменной стене. «Битва при Ангиари».

– Похоже, все сходится. Если вы были в машине, то знаете о случившемся в тот миг больше, чем я. Меня стукнули по голове. Я очнулся в подсобке ресторана и был подвергнут основательному допросу по вопросам живописи человеком по имени Яков Гольдштейн…

– Кем?! – Д'Изерния подался вперед, напрочь забыв о пистолете и опустив его.

– Гольдштейном. Вам знакома эта фамилия? Это знаменитый охотник на нацистских преступников.

– Я уже слыхал эту фамилию. Продолжайте. – Внешняя невозмутимость вернулась к Д'Изернии, но Тони знал, что она лишь напускная.

– Похоже, ему порядком известно об этой операции. Я отвечал на его вопросы, постаравшись открыть ему как можно меньше. Похоже, он остался удовлетворен, и меня отвезли сюда.

– И все?

– Он еще назвал мне одну фамилию, я ее ни разу не слыхал, и он велел мне запомнить ее и поразмыслить о ней. Хохханде. Она вам что-нибудь говорит?

– Ничего. Что ж, кажется, вы были откровенны со мной, мистер Хоукин. Пожалуй, мы можем вернуться к нашему деловому соглашению, каковое было столь грубо прервано. Могу ли я рассчитывать, что, отложив оружие, не подвергнусь с вашей стороны попытке насилия?

– Да, конечно. С какой стати?

– С какой стати? А с какой стати искусствовед возит в своем багаже большой и острый мясницкий нож? – Д'Изрения указал на пол шкафа, где виднелось это жуткое оружие. – Я обнаружил его в вашем чемодане и убрал за считанные минуты до прихода полиции. Стоять там было крайне неудобно. И с какой же стати вы возите такое оружие?

– Я его не вожу. Я ни разу не видел его до вчерашнего вечера и не клал его в чемодан, клянусь. – Правда от слова до слова, хоть и несколько деформированная.

– Почему-то я вам верю, мистер Хоукин. На мой взгляд, на убийцу вы не похожи. – Пистолет скользнул в карман пиджака. – Посему мы возобновляем торг. Вам известна цена, которую мы запрашиваем за полотно?

– Меня о ней не известили.

– Один миллион долларов. Вам подходит?

– Чудесное круглое число. Если полотно настоящее, это просто мизер.

– Уверяю вас, так оно и есть. И в качестве жеста доброй воли я предлагаю вам вот это. Ваши люди могут осмотреть его и проверить подлинность, после чего вернуть. Тогда мы еще раз организуем для вас возможность взглянуть на полотно.

«Это» оказалось плоским предметом, завернутым в ткань. Развернув ее, Тони увидел деревянный ящичек размером не больше средней книги. Внутри ящичка, закрытого на простенький крючок, лежала старательно закутанная в вату плоская деревянная панель величиной с мужскую ладонь, потемневшая от времени. Но краски на ней оставались такими же яркими и сочными, как в день написания образа. Святой Себастьян, в полном комплекте с кровоточащими ранами и буквально утыканный стрелами. Не удержавшись, Тони громко охнул.

– Утраченная левая панель триптиха работы Челлини! Тоже погибшая при бомбежке музея Монте д'Капителло. – Еще бы ему не узнать панель, ведь перед поездкой в Мексику Тони внимательно перечитал «Утраченные европейские полотна», прекрасную и повергающую в уныние книгу о произведениях искусства, погибших во время войны.

– Совершенно верно.

– Прекрасная… бесценная…

– От начала и до конца. Итак, вам очевидна степень моей доброй воли, если я вверяю ее вам и вашему правительству, мистер Хоукин. Сегодня утро среды, а самолеты летают весьма регулярно. Вернете мне картину в пятницу вечером, после чего наши прерванные торги возобновятся. По рукам?

– Конечно, да! Неужели вы оставите ее у меня?

– Это мой bona fide.[15] Эта панель и полотно да Винчи – единственные картины, сохранившиеся после гибели музея.

– А вы не могли бы посвятить меня в подробности всей этой операции?

– Ваше правительство чрезмерно секретничает даже с собственными секретными агентами? Это бич всех правительств. Что ж, тогда вы должны мысленно вернуться в 1945 год. Война подходит к концу, немцы бегут, победоносные союзные армии готовят смертельный удар. И все же немцы бьются до последнего, как загнанные в угол крысы. Чтобы сломить их сопротивление, в Салерно предпринимается отвлекающий десант, вы наверняка слыхали об этом. На огневые позиции немцев обрушиваются тонны бомб, дабы ослабить их перед десантом, и, когда американские бомбы чуточку промахиваются мимо цели, гибнут абсолютно невинные люди, оказавшиеся поблизости. И не только люди. В глубине страны, но все-таки довольно близко к морю, стоит музей Монте д'Капителло, место паломничества для помешанных на искусстве туристов в промежутках между войнами. Здесь, посреди не ахти какой коллекции сломанных мечей, ржавых лат и прочего средневекового хлама, находятся два упомянутых нами произведения искусства. Воистину национальные сокровища, их следовало убрать куда-нибудь в безопасное место, но кто же мог подумать, что война доберется и до этого уединенного уголка Италии? Ба-бах! Громадные американские бомбы падают немцам на головы, но одна из них залетает чересчур далеко и напрочь уничтожает крыло музея, где висели эти две картины. Насмешка богов, на пару футов подальше, и вместо этих бесценных произведений на воздух взлетел бы хлам эпохи Возрождения. Вот такая байка, воистину очень занимательная, излагается в книгах. Американцы донельзя огорчены, пекущиеся об общественном благе индивидуумы собирают по подписке громадные суммы для восстановления музея. Но картины, увы и ах, возродить невозможно. Впрочем, так ли это? Вы держите в руках половину ответа на этот вопрос.

– Значит, они вообще не взлетали на воздух?

– Вообще. Маленькая немецкая уловка, небольшая страховка на случай, если война будет проиграна. Сторож убит, картины изъяты, под здание заложено громадное количество динамита. Точные, как часы, американские бомбардировщики прилетают в ту же ночь, третью ночь кряду, и бомбы сыплются с небес. Ба-бах! Военная трагедия. Затем верный офицер контрабандой переправляет эти и прочие ценные предметы по секретному маршруту – через Германию во Францию и Испанию, через океан в Мексику, в банковский склеп. Полагаю, вы с ним встречались.

– Курт Робл?

– Никто иной. Лояльный и преданный, как и предполагалось, он с тех самых пор стоит на страже, ибо хозяин, по очевидным причинам, не может воспользоваться картинами, так что его верный слуга стережет их год за годом.

– Не такой уж верный, раз пытается продать их теперь.

– Любому терпению рано или поздно приходит предел. Хозяину более никакого проку от упомянутых произведений искусства, а слуге надо на что-то жить, и посему он неохотно выставляет на продажу небольшой пейзаж Матисса – деревья и купальщицы на переднем плане…

– Погодите, Д'Изерния, да вы понимаете, что говорите?! Этот Матисс, входивший в личную коллекцию Гитлера, так и не обнаруженную, появился в Аргентине несколько лет назад. Вы что, хотите сказать мне, что хозяин этого преданного слуги Робла на самом деле…

– Да.

– Но Гитлер мертв уже больше двадцати пяти лет! Вы хотите, чтобы я поверил, что Робл имел картины в собственном распоряжении все это время и пальцем не шевельнул?!

– Я хочу, чтобы вы верили только фактам. Матисс был продан. Вы держите в руках Челлини. Хоть Робл и сфабриковал инцидент в музее Капителло, это было сделано ради другого. А другой, как вы только что сказали, давно мертв. Слуга тоже должен питаться, так что, с превеликою неохотой, он расстается с одним из сокровищ. Не будучи знакомым с миром искусства, он подошел к продаже не с той стороны, его обобрали и едва не прикончили. Он не желал, чтобы вышеупомянутое повторилось. На сей раз он связался с экспертом, каковой организовал бы сделку к обоюдной выгоде.

– Вас?

– Мне выпала эта честь. – Д'Изерния сделал полупоклон, хотя и продолжал сидеть. Тони быстро-быстро заморгал, пытаясь избавиться от путаницы в мыслях, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Вам не хотелось бы выпить? Извините, мне следовало предложить это раньше.

– Пожалуй, капельку вермута, дабы мы могли отметить успех в наших деловых взаимоотношениях. Немного деньжат для меня и моего клиента, небольшая сумма, меньше цены единственного вертолета вроде тех, какие ежедневно сбивали в вашей неудачной войне. Америка смоет пятно с чести, а Италия возвратит себе сокровища, давно считавшиеся погибшими.

– Пожалуй, за такое я бы выпил.

Аккуратно положив картину на стол, Тони направился к бару. Подняв бокалы, они чокнулись, после чего итальянец опорожнил свой одним глотком.

– Теперь мне пора, сеньор Хоукин. Я свяжусь с вами на этом же самом месте в пятницу вечером. Будет организована встреча. Пожалуйста, приготовьте деньги.

– Сделаю все возможное.

Еще раз заперев дверь на все замки и засовы, Тони постоял, молча любуясь панелью из триптиха. Каким бы странным все это ни казалось, хрупкое и прекрасное произведение искусства абсолютно реально. Он устало поморгал. Теперь надо непременно поспать, разобраться во всем этом, потом слетать в Вашингтон, что само по себе станет немалым облегчением. Прочь, подальше от опасного безумия Мехико. Бережно укутав панель, он уложил ее в ящичек и поставил его на тумбочку у кровати. Одежды спали с него, будто по собственной воле, и Тони готов был рухнуть на кровать, когда в голову ему пришла внезапная мысль. Да нет, не может быть! И все же, раз уж такая идея возникла, она уже не уйдет и уснуть не даст. Покачиваясь от усталости, голый, как в день появления на свет, он обшарил глубины комода, заглянул под каждый предмет мебели, за каждую дверь и в каждый шкафчик, пока окончательно не уверился, что наконец-то действительно остался один. И лишь тогда плотно задернул шторы, выключил свет и с радостью повалился на кровать.

И тогда, словно злокозненно поджидал именно этого момента, чтобы вырвать Тони из благодатных глубочайших глубин забытья, назойливо зазвонил телефон, бездушно и неотступно. Звонки терзали его, донимали, дергали и не утихали, как бы он ни изворачивался, закрывая голову подушкой. И в конце концов разбудили, мало-помалу вытащив в состояние полубодрствования, когда он уже мог шарить и хлопать рукой в поисках назойливого инструмента, пока не сшиб весь аппарат на пол, в конце концов нащупал трубку и поднес ее к уху. Конечно, вверх ногами. В конце концов, чувствуя, как злость прогоняет последние следы сна, он взял трубку как надо и промямлил что-то в микрофон.

– Мистер Хоукин, это вы? – Мычание. – Слушайте, мне придется вот-вот повесить трубку. Сообщение от Петуха. Он велел сказать вам, что он глубоко сожалеет, но что-то не сложилось, ошибочка вышла.

– Не сложилось? Ошибочка? Или что?

– Да. Видите ли, тело вашего друга мистера Дэвидсона только что нашли в канале в парке Ксочимилко. Полиция уже спешит повидаться с вами. До свиданья.

Глава 6

Добрые секунд шестьдесят Тони просто лежал, а его усталый рассудок пытался собрать из отдельных фрагментов нечто целое. Звонок. Кто? Правда? Враки, наверное. Но если правда… Что с ним будет, если полиция едет сюда, а его сосед по комнате найден мертвым с колотой раной в спине, а у Тони в багаже жуткий мясницкий нож, в точности соответствующий форме раны? Совершенно очевидно, чем все это кончится. Как только изнеможенные нейроны черепашьим шагом донесли эту мысль до его рассудка, Тони обнаружил, что стоит рядом с кроватью, отбросив одеяло и лихорадочно озираясь, как зверь в западне. Бежать! Надо отсюда выбраться.

Путаясь в одежде, он торопливо натянул вещи, снятые… когда?.. словно пару минут назад. Внутри воротника рубашки чернеет траурная полоса, зато узор галстука оживлен кляксой кошерной горчицы. Наплевать, сейчас главное скорость, искать другие вещи некогда. Пиджак и брюки тоже помяты; впрочем, бегство – не подиум салона мод. Может, взять багаж? Тони поразмыслил об этом, завязывая шнурки. Нет, невозможно, укладывать вещи просто некогда. Но надо взять картину, доставить ее в Вашингтон. Она вполне войдет в «дипломат» вместе с паспортом и остальными документами. Отлично, сборов на секунду.

Убрав картину в «дипломат» и заперев его, Тони уже двинулся к двери, когда внезапная мысль стукнула прямо в лоб с такой силой, что он резко затормозил. Не забыл ли он что-то, какой-то пустяк?

Нож. Найдя его, полиция будет просто на седьмом небе от счастья. Нож все еще на полу в гардеробе, где положил его Д'Изерния. Щелк, «дипломат» открыт, бросок, щелк, клац и к двери. Хлоп!

– Доброе утро. Смахивает, что наклевывается славный денек.

Голос, прозвучавший над самым ухом, так двинул Тони по нервам, что он едва не выронил «дипломат», но сжал ручку еще крепче и обернулся к человеку, только что вышедшему из соседнего номера. Обширнейшая стетсоновская шляпа, сапоги на высоких каблуках, дорогой работы, украшенные затейливым узором, морщинистое лицо, загорелое до черноты и продубленное, как кожа сапог. Вовсе не полицейский, всего лишь очередной турист, бояться нечего. Пульс Тони, грохотавший в ушах, как отбойный молоток, чуточку стих.

– Доброе утро, да, денек славный.

Всю дорогу до лифта они обсуждали погоду, а Тони ломал голову, почему ведет себя подобным образом, вместо того чтобы просто удрать. Надо держаться естественно, вот в чем уловка. Спокойно говорить с этим сыном старого Запада и с достоинством покинуть отель. Тони успел окончательно склониться к этому мудрому курсу действий, когда индикатор показал, что лифт поднимается на их этаж, и, будто стены вдруг стали прозрачными, Тони ясно привиделись полицейские, набившиеся в кабину лифта до отказа.

– Ой, опаздываю на встречу! До свидания.

Прочь, бегом по коридору к двери с табличкой «Выход», бросив вытаращившегося вслед техасца, через дверь и вниз по лестнице, нос к носу с коридорным, поднимающимся навстречу.

– Вы как раз тот джентльмен, которого я надеялся встретить, сеньор. По какой-то необъяснимой причине огромное множество полицейских вошло в наше заведение и спрашивало вас. Сейчас они поднимаются в лифте. – Видение оказалось правдивым! – Вот я и подумал, что, возможно, вы хотите уклониться от неудобств и выйти через служебный ход.

– По рукам! Ведите.

Они сбежали по лестнице в подвал и дальше, через скверно освещенный коридор, к открытой двери и солнечному свету.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить.

– Есть очень простой способ выразить благодарность, сеньор.

– Я как раз и собирался. Вот, возьмите, за услуги.

Они уже стояли на пороге. Купюры снова перешли из рук в руки, и тут на Тони снизошло второе видение, такое же ясное, как видение переполненного полицейскими лифта. Теперь же он узрел человека, которого можно купить; если продается молчание, то равным образом на продажу выставлена и разговорчивость.

– Возьмите еще и это, – Тони достал еще несколько купюр и указал направо. – Если полицейские спросят, непременно скажите, что видели меня, и я пошел туда.

– Считайте, что уже сказал.

Тони быстро зашагал налево, но прошел не больше десятка шагов. Оглянувшись через плечо на дверь, увидел, что проем пуст, развернулся, пересек улицу и поспешил в противоположном направлении. Не слишком быстро: поспешишь – людей насмешишь. По тротуару шли и другие прохожие, Тони подладился под их шаг, стараясь не обращать внимания на усиливающийся зуд между лопатками, насторожив уши в ожидании криков, приказывающих остановиться, и ураганного свиста пуль сразу вслед за тем. Подходя к углу, он был уже не в силах снести напряжение и обернулся, рискнув бросить один долгий взгляд через плечо, пока обзор не перекрыла стена. И снова видение оказалось пророческим. На сетчатке отпечаталось изображение доносчика-коридорного, указывающего вдоль улицы в том направлении, куда Тони пошел первоначально, и людей в синих мундирах, проносящихся мимо него, как ищейки, взявшие след.

Фальшивый след. Теперь надо еще немного попетлять, а заодно подумать, что делать дальше. Вдруг рядом протестующе взвизгнули тормоза, и потрепанный автобус с гордым названием «La Dulce Vida» остановился у обочины, чтобы исторгнуть пассажиров. Через миг Тони оказался в гуще толкающихся обладателей корзин, болтающихся на веревках квохчущих кур, мешков с бобами, ящиков с огурцами. Как только это цунами схлынуло, в обратную сторону потекла более жидкая волна пассажиров, садящихся в автобус. Присоединиться к ним было вполне естественно, и Тони влился в поток, нашарил медные монеты для оплаты проезда и встал в салоне, затерявшись в толпе, набившейся в автобус, с тарахтением покативший прочь.

Что дальше? Пока что он в безопасности, но убежище это лишь временное. Тони искал ответ, но не находил; мысли ворочались с трудом. События предыдущей ночи и неизбежная усталость взяли свою дань. Пока он только и мог, что держаться за гладкий металлический поручень и трястись вместе с остальными пассажирами. Скоро, скоро решу, тешил себя оптимистической мыслью Тони, хотя почти засыпал стоя.

Но решение приняли за него остальные пассажиры, как только автобус остановился в последний раз. Перекрикиваясь друг с другом под неистовое квохтанье повисших в воздухе кур, все вышли, и Тони с ними, подхваченный напирающей толпой. Оказавшись снаружи и сумев пробиться из орды пассажиров на волю, Тони увидел, что находится в исполинской пещере с открытыми торцами – автобусной станции «Эстрелла Де Оро», как гласил огромный плакат над входом, и эта самая золотая звезда украшала все здешние автобусы. Города были перечислены колонкой, выписанной красными буквами на грязной белой стене, но слишком далеко, и прочесть их было трудновато. Зато рядом стоял рокочущий дорожный исполин с колесами Тони по плечо и очередь его будущих пассажиров, змеящаяся к открытой двери. Больше не раздумывая, Тони встал в конец очереди. За ним тут же начали выстраиваться другие. Они прошаркали вперед шагов пять, прежде чем Тони осознал, что все остальные держат билеты, наверняка купленные внутри станции. Скверно. Ему бы хотелось сесть на этот автобус немедленно, куда бы тот ни ехал, однако при том его отнюдь не привлекала идея покупать билет, подвергаясь обозрению кассира, который, несомненно, окажется человеком подозрительным и обладающим острой памятью и который впоследствии расскажет полиции все, что знает. Что же делать? Стоявший перед Тони человек – батрак в простом хлопковом одеянии и широком сомбреро – сжимал заветную полоску бумаги в скрюченных от тяжкого труда пальцах. Тони подался вперед и негромко заговорил ему на ухо:

– Друг, я пришел сюда поздно и очень устал. Не избавишь ли ты меня от утомительной необходимости покупать билет в окошке, позволив перекупить у тебя билет за цену, которая будет на десять песо выше, чем напечатано на нем?

– Годится, – мгновенно решился тот. Деньги и билет сменили хозяев, и батрак поспешил прочь, чтобы купить второй билет. В толпе этот быстрый обмен прошел совершенно незаметно. Мгновение спустя Тони уже поднялся в автобус. Занял одно из немногих еще пустовавших сидений, рядом с женщиной весьма солидной комплекции, чья обильная плоть залезала на его место, так же как и груда ее свертков.

– Извините, – своим жестким боком он напирал на ее рыхлый, пока она не заколыхалась подальше, уступая ему место. Хозяйка бока громко засопела, но не обмолвилась ни словом. Не прошло и минуты, как двери закрылись под вопли разъяренных обладателей билетов, не сумевших втиснуться в машину, рев двигателя эхом заметался под бетонными сводами и вырвался на улицу. Пока что безопаснее находиться в движении; Тони мысленно перевел дух и лишь после этого осознал, что пока совершенно не осведомлен об одном важном обстоятельстве.

– Не скажете ли, куда автобус едет? – поинтересовался он у соседки. Та сперва одарила его взором, откровенно поведавшим, что она думает о состоянии рассудка Тони и количестве выпитого им спиртного, и лишь вслед за тем неохотно ответила на вопрос:

– В Акапулько.

Ну, разве не чудесно? Авиалайнеры там так и роятся; пожалуй, выбор недурен. Из рекламных полос газет в разделе путешествий Тони знал, что там имеется международный аэропорт, и если не зевать, есть шанс попасть на самолет, летящий обратно в Соединенные Штаты. Остается лишь уповать, что мексиканская полиция не настолько оперативна, чтобы разослать его приметы сразу по всем аэропортам страны. Только лишь уповать. Поставив «дипломат» на колени, Тони склонил на него голову и задремал с этой надеждой, подпрыгивая на сиденье и клюя носом, пока автобус пробивал себе путь по улицам города, и уснув покрепче, когда машина вырвалась на магистраль среди холмов. Время от времени поднимая голову на редких остановках, Тони видел бурые стены и пыльные площади; порой его будил внезапный рывок, и он озирал изгибы проносящихся мимо долин и гор, вскоре сменившихся ядовитой зеленью джунглей, когда автобус выехал на прибрежную равнину. Нельзя сказать, чтобы Тони выспался на славу, но все-таки почувствовал себя лучше, когда автобус под ужасающее шипение пневматических тормозов подкатил к автовокзалу Акапулько, совершенно перегородив собой Калле Костера Мигель Алеман – очаровательный бульвар, тянущийся вдоль берега, после чего сдал задним ходом к зданию вокзала. Сморгнув сон с глаз, Тони вышел в парилку послеполуденного Акапулько.

– Простите, мистер, можно вас на два слова?

Вот оно; давно ожидавшееся прикосновение к рукаву, длинная рука закона дотянулась до него, путешествие окончено. Теперь уж не удерешь; будет почти облегчением закончить эту безумную гонку и отправиться в заключение.

Почти. И пока усталая часть рассудка хотела упасть на спину и поднять лапки кверху, крохотное ядро сопротивления в глубине сознания не допустило этого. Нет. Так легко он не сдастся. Противоречивые мысли схлестнулись и разрешили спор за мгновения, потребовавшиеся Тони, чтобы обернуться. И в те же мгновения лицо его вытянулось, глаза распахнулись шире, будто в недоумении.

– Mande? – спросил он, не разумея по-английски ни слова, как простой пеон. Окликнувший его человек, выбритый до синевы и крайне официальный с виду, машинально ответил по-испански:

– Как вас зовут?

– Хуан Лопес, а почему вы спрашиваете? – Тони произнес это, гнусавя и растягивая последние слоги.

– Ошибка. Я ищу североамериканца.

Пожав плечами, Тони отвернулся и зашагал прочь, чувствуя, как взгляд блюстителя закона буравит ему спину. Шаг, другой, третий, пятый, вот и бордюр, и свет зеленый, вот уже полпути через улицу… И тут раздался крик:

– Вернитесь-ка сюда! Я хочу с вами поговорить.

Тони пропустил призыв мимо ушей, шагая все быстрее и быстрее. Полицейский проникся подозрениями – наверное, из-за его одежды; вопреки лингвистическому прикрытию, каждый стежок выдает в нем гринго. Пронзительно заверещал свисток, и Тони пустился наутек.

Между дорогой и морем находился парк, небольшой, но забитый киосками и лотками торговцев туристскими сувенирами, своими проходами и аллеями образующий лабиринт, способный сбить с толку любого охотника за минотаврами. Тони бросился в парк, слыша за спиной топот тяжелых ботинок. Влево, вправо, протиснуться между лотком, заваленным чучелами армадиллов, лягушек, змей и деформированных лис, и жестяным киоском, выставляющим открытки, пепельницы, игрушечные бандерильи и плакаты, изображающие корриду. Прочь за лотками, затем ходу по другой тесной дорожке.

Уловка сработала. Преследуемый и преследователь затерялись в толпе среди лотков. Но надолго ли? Площадь парка невелика, а вдали слышится все больше трелей свистков. Тони замедлил шаг до быстрой ходьбы, чувствуя, как источает пот каждой своей порой, а пиджак льнет к коже, как пальто. Задержавшись на минутку у скамейки, чтобы снять пиджак и галстук, он комом запихнул их в «дипломат», после чего закатал рукава рубашки. И прохладнее, и вид немного другой. «Дипломат» не спрячешь, но даже здесь масса бизнесменов ходит с этим знаком положения. С коварством уходящего от погони зверя Тони сдвоил след и вышел из лабиринта почти в том же месте, где вошел, двинувшись в обратный путь, пока погоня уносилась все дальше. В каких-то десяти футах от него остановился мини-автобус, изнутри посыпались полицейские, бегом ринувшиеся в парк. Пересекая проспект и широко шагая прочь, Тони изо всех сил старался не смотреть на них. Главное, не останавливаться еще пару кварталов. От сгрудившихся выше по склону домов вниз шла лестница, и Тони зашагал по ней вверх, мимо терпеливой очереди в тортильерию, мимо распахнутых дверей, над которыми висел какой-то невразумительный предмет. Остановившись, чтобы перевести дыхание, Тони присмотрелся к предмету повнимательнее. Продолговатый серебристый баллон с какими-то вентилями с одного конца. Раньше на нем были нарисованы морда и уши, проволочная загогулина позади играла роль хвоста, а на боку красной краской выписано «Длинный кабанчик». Эту небольшую загадку разрешала висящая рядом табличка, гласившая: ШКОЛА АКВАЛАНГИСТОВ «ДЛИННЫЙ КАБАНЧИК». МЫ НАУЧИМ ВАС ПОДВОДНОМУ ПЛАВАНИЮ.

– Занятие вот-вот начнется, сэр, не хотите ли присоединиться?

Лоботряс, маячивший в дверях, произнес это приглашение по-английски; должно быть, северная родословная все еще очевидна.

– Я не захватил плавки.

– Ничего страшного. – Парень потянулся и перестал жевать зубочистку, радуясь возможности завлечь нового клиента. – Мы снабдим вас всем необходимым. Баллонами, маской, ластами, балластом, купальным костюмом, если пожелаете, подробными инструкциями, каких-то сто пятьдесят песо за все про все.

– Чуточку дороговато, – совершенно машинально заметил Тони.

– Для первого раза, только чтобы показать, как вам это понравится, мы дадим скидку до ста двадцати пяти песо. – Отступив в сторону, парень жестом пригласил Тони внутрь, и тот вошел, скорее ради возможности посидеть в тени, чем из желания насладиться подводными прелестями побережья.

– Я ни разу не занимался ничем подобным. Не знаю, понравится ли мне. – Мимо дверей, громко разговаривая, прошли двое полицейских. – Впрочем, вряд ли стоит упускать такой хороший шанс, так что попробую, пожалуй.

Здесь он пока что в безопасности, есть время отдышаться и подумать, что предпринять дальше. Где-то в глубине помещения заплакал младенец. С чего бы это? Тони огляделся. Стены увешаны полками с баллонами, масками и вспомогательным снаряжением, фотографиями самых неожиданных личностей, пожелтевшие газетные вырезки в рамочках, подтверждающие правдивость фотографий. Вице-президент Джонсон, Грейс Келли, сенатор Билбоу. Зов моря манит всякого. Тут из задней комнаты вышла полногрудая молодая женщина с длинными рыжими волосами, одной рукой застегивая блузку, а второй прижимая младенца животиком к плечу, чтобы не срыгнул.

– Под водой, – заявила она, – разговаривать невозможно. Поэтому мы общаемся жестами. Если мы хотим, чтобы вы поднялись, мы выставляем большой палец вот так кверху, а если хотим, чтобы вы спустились, поворачиваем большой палец книзу, вот так. Вам понятно?

Младенец булькнул, выпустив изо рта молочный пузырь.

– Вроде бы несложно. Но как я буду дышать?

– Вы уже заплатили? – Очевидно, бесплатная информация на этом исчерпалась.

– Нет. Извините. Вот. Тот человек сказал, что у вас есть плавки?

– Вот это вам подойдет. – Деньги отправились в переднюю часть ящика стола, из глубин которого появилось нечто вроде трикотажного осиного костюма с чередующимися черными и желтыми полосками и большими пуговицами спереди, по шею и с длинными штанинами.

– А у вас есть где переодеться?

– Пройдите вглубь, там ванная. Можете оставить свои вещи там. Они будут в целости и сохранности, тут всегда кто-нибудь есть.

В ванную вела небольшая комнатка, загроможденная инструментами и верстаками, с тарахтящим в углу компрессором и заваленными полками. Войдя в ванную, Тони запер дверь и уселся на ящик для белья в окружении кафельной белизны, гадая, что же делать дальше.

До сих пор он только улепетывал, чувствуя, как полиция жарко дышит в затылок. Он и не догадывался, что она настолько оперативна. Должно быть, власти крайне неприязненно взирают на трупы агентов ФБР, плавающие среди цветов и туристских лодок посреди их парка. Об аэропорте решительно не может быть и речи, если следят даже за автовокзалом. Равно как и о крупных отелях, где сорят деньгами жизнерадостные туристы; отели наверняка находятся под постоянным наблюдением. Остается только одно: залечь на дно. Сменить одежду, избавиться от «дипломата». Нельзя ли оставить его здесь? Нет, это наведет полицию на след. «Дипломат» должен исчезнуть. Открыв его, Тони вытащил измятый пиджак, и в глубине недобро сверкнул нож. Нож! Тони напрочь позабыл о нем. Пусть пока полежит в сторонке. Надо избавиться от него при первой же возможности. И с картиной надо что-то придумать, найти для нее безопасный тайник. Осторожно вынув футляр, Тони положил его на пиджак. Рассовал все документы по карманам вместе с именной табличкой с ручки «дипломата». Что теперь? Под потолком виднелось оконце. Встав на цыпочках на унитазе, Тони с трудом выглянул наружу. Тесный, сумрачный, пустынный переулок, высокая груда мусора у стены. «Дипломат» аккуратно вписался в проем окна, и кистевой бросок по дуге отправил его прямиком на кучу мусора. Долго он тут не пролежит, столь роскошные предметы в нищенствующей Мексике надолго не задерживаются; исчезнет без следа.

Как быть с ножом? Клинок холодно поблескивал, всем своим видом источая смертельную угрозу. Тоже швырнуть из окна? Несмотря на соблазн такого решения, на подобное Тони не осмелился, пока «дипломат» поблизости. От них надо избавиться по отдельности. На крючке над раковиной висело застиранное полотенце, и Тони завернул нож в него. Неподалеку целый Тихий океан, прекрасная могила.

Натягивая осиный костюм, обнаруживший ряд довольно неудобно расположенных отверстий, Тони ломал голову над более серьезной проблемой картины, висящей у него на шее, как золотой кирпич стоимостью в миллион долларов. Если спрятать ее в каком-нибудь надежном месте, передвигаться станет куда проще и приятнее. В банковский сейф? Сейф отеля… нет, и речи быть не может. Нужно будет давать какие-то пояснения, делать записи; не годится. Завернув футляр в одежду, Тони взял туфли и открыл дверь. Девушка укладывала ребенка в пластиковую коляску, стоящую под верстаком.

– Можете повесить вещи вон там, – указала она. В соседней комнате послышался гнусавый говор янки, и она вышла, чтобы принять новоприбывших клиентов.

Вешая одежду на крюк и пристраивая туфли под стеной, Тони обратил внимание на полки с ящичками над верстаком, по большей части сигарными; многие были покрыты толстым слоем пыли, видно, к ним давненько никто не притрагивался. Запчасти, всякие старые винтики-шпунтики. Да, конечно, коробка может пролежать тут не один год, не попавшись на глаза никому. Снаружи слышался оживленный гул голосов и шорох банкнот. Стараясь не шуметь, Тони приподнял пирамиду ящичков на верхней полке и сунул картину под нее. Футляр затерялся среди ящичков, как камешек, брошенный на галечный пляж.

Воздух за открытым окном трепетал от жары, пока Тони старался сосредоточить внимание на новом для него искусстве плавания с аквалангом. Указательный палец поперек горла: у меня кончается воздух. Чтобы освободить маску от воды, зажмите выпускной клапан ладонью, запрокиньте голову и выдохните через нос. Деревья и многоэтажные отели вытянулись вдоль всей бескрайней полоски песчаного пляжа, уходя к далеким холмам. У причала покачивались катера для спортивного рыболовства; синяя вода выглядела не очень-то манящей. Урок окончился, как только мокрые здоровяки в плавках внесли баллоны и снаряжение, чтобы сменить пустые акваланги на полные. Шестерых новых студентов собрали вместе: пару девиц, смахивающих на учительниц, гнусаво щебетавших между собой с акцентом Новой Англии, пару молодоженов, постоянно державшихся за руки с угрюмой решимостью, будто их разлучат навеки, стоит только потерять телесный контакт, прыщавого юнца и Тони. Неся свои загубники, маски, ласты, полотенца и балласт, студенты заковыляли вниз по лестнице вслед за работниками школы, несущими их акваланги. Тони шагал последним, вцепившись зубами в загубник и держа маску у лица, когда проходил мимо полицейской машины, стоявшей у обочины. На него не обратили никакого внимания. Подобные субъекты – неотъемлемая деталь повседневного пейзажа Акапулько. Идя вдоль края бетонной набережной, Тони вглядывался в мрачные глубины замусоренных вод. Место ничуть не хуже любого другого, а то и получше. Дальше пары-тройки футов вглубь ничего не разглядишь. Он пошел медленнее, поотстав от остальных, аккуратно, чтобы не уронить больше ничего, нашарил нож, укутанный в полотенце, и отпустил его. Серебристо сверкнув, нож с негромким всплеском исчез.

Позади послышались визгливые вопли и громкий плеск. Лягнув коричневыми ногами, парнишка нырнул с набережной и через миг вынырнул, улыбаясь и протягивая нож. Ужаснувшись, Тони взял нож и быстро спрятал его, неуклюже покивал в знак благодарности и отвернулся; сорванец тут же перестал улыбаться и сердито насупился, криками требуя вознаграждения за возвращение упущенного ножа. Тони разыграл целую пантомиму, показывая, что не взял денег, что было довольно затруднительно, поскольку в купальном костюме не имелось ни одного кармана, чтобы можно было его вывернуть, но мальчишка не уступал. Плыл рядом с Тони, воплями требуя награды, пока остальные ныряльщики не начали оглядываться на Тони. В конце концов путь парнишке преградило стоящее у причала судно, и крики его смолкли в отдалении. Остальные студенты то ли начали поглядывать на Тони с подозрением, то ли это лишь показалось. Он беззвучно чертыхнулся.

На кормовой доске потрепанной двадцатифутовой лодки был прикручен невероятно маленький навесной мотор. Выгоревший тент обеспечивал хоть какое-то укрытие от солнца, палящего, будто газовая горелка. Мальчонка кофейной банкой трудолюбиво отчерпывал воду, бьющую изо всех щелей днища. Ныряльщики заняли места, акваланги погрузили на борт, мотор затарахтел, и лодка медленно двинулась через гавань, раскачиваясь на волнах. Севший рядом с Тони прыщавый юнец явственно позеленел, и Тони, тоже чувствовавший себя отнюдь не лучшим образом, указал ему за борт.

– Далеко нам плыть? – поинтересовался Тони у инструктора, сидевшего у руля.

Тот с улыбкой покачал головой, а другой инструктор, сидевший на носу, закивал, демонстрируя такое же лингвистическое невежество. Не играет роли, под водой все изъяснения сводятся к перерезанию горла указательным пальцем и тыканью большим, а это и по-испански, и по-английски означает одно и то же. Лодку мерно раскачивало, Тони начал клевать носом, а рябой паренек давился и тужился, свесив голову за борт. Как только остальные смущенно отвернулись, Тони мгновенно пробудился, извлек нож из полотенца, подождал, когда очередной всхлипывающий стон скроет плеск, и разжал пальцы. На сей раз нож исчез окончательно, отчего Тони испытал немалое облегчение.

Утлой лодчонке потребовалось полчаса, чтобы обогнуть мыс и встать на якоре с подветренной стороны от скалистых стен Исла-ла-Рокета. Здесь, вдали от грязной, замусоренной гавани, вода оказалась лазурной и невероятно прозрачной. Один за другим новички вслед за инструкторами отправлялись за борт, присаживаясь на планшир и переваливаясь спиной вперед, в мягкие объятия моря. Тони изумился легкости, охватившей его под водой. Совершенно иной мир иных измерений с заново обретенной свободой. И совершенно безмолвный, если не считать посвистывания воздуха в загубнике, уютный и безмятежный.

Немного освоившись в новой среде, Тони нырнул поглубже вдоль веревки, уходящей на дно. Подплывший к нему инструктор сложил большой и указательный палец колечком, растопырив остальные, что на подводном языке означало: «Все ли у вас в порядке?» Тони ответил ему тем же жестом – дескать, в полном порядке. Мимо проплыла стайка рыб, вдруг повернувшись, как по команде. На дне среди камней что-то золотисто блеснуло. Может, золото, потерянные сокровища? Тони взмахнул ластами, устремляясь туда, но сокровище оказалось всего-навсего пивной банкой. В глубине все тревоги и заботы покинули Тони.

Но когда запас воздуха все-таки исчерпался и пришлось подняться на поверхность, воспоминания и реальность накинулись на него с новой силой. Что теперь? Он по-прежнему в бегах, да вдобавок, как подсказала грызущая пустота внутри, ужасно голоден. Кроме ночного пастрами, у него маковой росинки во рту не было уже… сколько же?.. не меньше суток. Бегство дело важное, но голод мало-помалу затмевал собой все прочие нужды, пока ветхая лодка неспешно тащилась к суше. И когда наконец коснулась земли, Тони выскочил на берег первым, еще до того как привязали фалинь, ринулся в помещение «Длинного кабанчика» и стремительно переоделся. Бумажник и документы были целы-целехоньки, рыжая и младенец все время были начеку, а открывая дверь ванной, Тони отметил, что картина надежно погребена под пирамидой ящичков на полке.

Еды! Солнце клонится к горизонту, зона поисков наверняка переместилась. Так что чем ближе искать пропитания, тем безопаснее, да и быстрее. Тони вскарабкался по ступеням до ближайшей поперечной улицы, где, как свет маяка, зазывно сверкала на солнце покачивающаяся вывеска «EL RESTAURANTO ITALIANO». В Акапулько есть немецкие, французские и китайские рестораны – так почему бы не обнаружиться и итальянскому? Желудок урчанием дал понять, что сейчас сгодится что угодно, и Тони устремился вперед, в сумрачный, прохладный ресторанчик. Клетчатые скатерти и непременные свечи в покрытых восковыми потеками бутылках. Как только Тони уселся за ближайший столик и постучал монетой по бутылке, из глубины заведения появился официант, принеся меню, и чиркнул спичкой, чтобы зажечь свечу. Не успел он покончить с этим, как Тони, открыв меню и бросив взгляд на первую строку, уже сделал заказ.

– Пожалуйста, спагетти с тефтелями, стакан красного вина сию же минуту и немного хлеба.

– Да, сеньор.

Прихлебывая вино, он опустошил целое блюдо хлеба, прежде чем принесли спагетти. Пожилой мужчина – должно быть, хозяин ресторанчика – вышел из кухни, протер за стойкой бара стакан-другой, мрачно кивнул в сторону Тони и снова исчез. Издали доносился звук радио, неустанно проигрывающего сплошную вереницу рекламных сюжетов, изредка прерываемых коротенькими музыкальными произведениями. Наконец прибыло спагетти, исходящее парком, утыканное шариками тефтелей, и Тони чуть не захлебнулся слюной. Набросился на еду, даже не обращая внимания на четверых мужчин, вошедших в ресторанчик и усевшихся в противоположном углу. Потом еще двое заняли другой столик. Уж больно хороша была трапеза.

Заморгав слипающимися глазами, Тони осознал, что ужасно устал и начинает клевать носом. Вернувшийся хозяин стоял за стойкой, скрестив руки на груди и глядя в сторону Тони. Вскоре официант составил хозяину компанию в молчаливом надзоре. Только повара не хватает! Он что тут, на обозрение выставлен, что ли?! Только безмерная усталость мешала Тони впасть в ярость. Да и сидящие за другими столиками тоже вроде бы таращатся на него. Они переговаривались между собой, но слова были какие-то странные – совсем не испанские.

Перед взглядом все поплыло, будто пленка в проекторе сорвалась с грейфера. Да эти люди вовсе не мексиканцы, а итальянцы!

Сразу вслед за этим открытием пришло еще одно, куда более тревожное. Голова Тони покоилась на столе. С невероятным усилием ему удалось приподняться, мотая головой из стороны в сторону. Он по-прежнему сжимал в руках вилку и вдруг в ужасе выронил ее в остатки блюда. Прохрипел:

– Спагетти… спагетти отравлено!

Снова уронил голову на усеянную хлебными крошками скатерть и уже не смог поднять. И мирно захрапел.

Глава 7

Разговор прибоем накатывал ему на голову, фразы разбивались о сознание, чтобы схлынуть пеной слов. Абсолютно невразумительных. Все собеседники были до крайности взбудоражены и говорили одновременно. Не открывая глаз, Тони разгадывал эту головоломку, пока не уразумел, что говорят по-итальянски, и это открытие вернуло ему память. Открыв глаза, он принялся изучать окружающую обстановку.

Прошло порядком времени, прежде чем присутствующие заметили, что он пришел в себя, так они были заняты дискуссией. Комната большая – видимо, какое-то общежитие, поскольку в поле зрения обнаружилось как минимум еще с полдюжины кроватей, не считая той, на которую уложили Тони. Окна отсутствовали; вернее, под потолком наблюдалось некое подобие окна, но убедиться в этом было невозможно, поскольку проем оказался заколочен толстыми досками. Вокруг стола сидело большинство наличествующих. Единственная дверь заперта. Два больших гардероба у дальней стены, в центре потолка висела на проводе единственная голая лампочка, несколько многокрасочных репродукций на религиозные темы – сияющие нимбы, потоки света, Иисус с радиоактивным сердцем – наклеены прямо на желтоватую штукатурку. Воздух был напоен сырой прохладой, будто в подвале или пещере, вдали от солнца Акапулько.

– Итак, вы проснулись, я гляжу, – сказал крепко сложенный пожилой мужчина, которого Тони поначалу принял за хозяина ресторанчика. Тот самый, кто нашпиговал спагетти.

– Яд в макаронах, – прохрипел Тони.

– Простое снотворное, безвредное, вы будете чувствовать жажду. Un bicchiero da vino qui! Вы опасный человек, мистер Хоукин, а мы не любим насилия.

– Вы ничего обо мне не знаете. Зачем вы это сделали?

Один из хмурых молодцев поднес Тони стакан вина, и Тони осушил его жадными глотками. Похоже, то же самое кислое красное, которое подавали ему на последний ужин, если это что-нибудь означает.

– Как раз напротив, мы знаем порядочно, о да, знаем. Мы имеем все ваши приметы, фотографию, весточку о вашей деятельности, так что лгать нам вы не можете, но доставите всем удовольствие, излагая просто правду. Как видите, мы, Агенция Терца, порядком знаем про вас.

– Ни разу не слыхал о вас.

– Я не удивлен. Всякому известно французское Бюро Дузьем и британский Сикрит Сервис, как вы бы сказали, их легенды лопнули, но Агенция Терца – дело другое, – с вызовом, будто оправдываясь, заявил старший; Тони решил не углубляться в тему.

– Вы раздели меня догола! – Он вдруг обнаружил, что из одежды на нем остались только белые семейные трусы, а вся остальная одежда и содержимое карманов разложены по столу.

– Предосторожность, вы опасный человек.

– Да не делал я ничего…

– Ничего?! – приподнял брови итальянец, расширив ноздри и чуточку закатив глаза. – Я бы не назвал это ничем, человек, которого вы убили, это ничем не назовет. Но это не наша забота. Я хочу, чтобы вы тотчас сказали мне, где поместили определенную собственность, принадлежащую итальянскому правительству.

– Даже не представляю, о чем это вы.

Снова та же пантомима – брови, глаза, ноздри, – означающая недостаток доверия к подобному заявлению.

– Если можно, обойдемся без игр. Я хочу челлиниевского «Святого Себастьяна».

– Эта картина погибла во время войны, больше я о ней ничего не знаю.

– Вряд ли. Мы собрали надежные доказательства, что уничтожена она вовсе не была, и более того, что она перешла в ваше распоряжение. Подавайте ее, или вам придется туго.

– Послушайте, мистер… Я даже не знаю, как вас зовут, как же к вам обращаться?

– Можете звать меня Тимберио.

– Тимберио, наверное, вы спутали меня с кем-то другим. Я пришел в ваш ресторан пообедать, ничего более. Как видите, никаких картин у меня нет. Остальное дело ваших рук.

– Не думайте, что мы не приняли этого во внимание. – Тимберио стремительно расхаживал взад-вперед, уперев одну руку в поясницу, а второй совершая хватательные движения, будто извлекал факты прямо из воздуха. – Вы весьма ушлый человек, о да, воистину. В то время, когда полиция всей страны разыскивает вас, вы небрежно входите на известную явку Ла Агенция Терца.

– Мне казалось, ваше существование – секрет.

– Не пытайтесь нас запутать! Во что мы должны были поверить – что этот безжалостный убийца пришел сдаваться, сделавшись кротким, как ягненок? Нет! Что он не знает, где находится? Смехотворное предположение! Знает. Тогда что? Ответ очевиден, потому что он желает предать собственное ФБР и посему хочет создать впечатление, будто был захвачен нами и местонахождение картины выпытали у него силой, хотя на самом деле он двурушник и намеревается продать нам упомянутую картину. Что ж, платить мы не будем, мистер Хоукин, мы не играем в ваши игры, мы не платим за то, что принадлежит нам по праву, и будем удерживать вас, пока картина не будет возвращена.

– А за десять миллионов лир?

– Слишком дорого.

– Тогда внесите встречное предложение.

– Я не уполномочен.

– Я хочу в туалет.

– Луиджи, Альфредо. Il prigionerio al' gabineto.[16]

Один из присутствующих отпер дверь, а двое других взяли Тони с двух сторон за руки и повели через комнату. Испытывать судьбу тут явно не собирались. За дверью оказался тускло освещенный коридор с застоявшимся запахом жира. Стражники крепко дернули Тони налево, но прежде он успел заметить справа лестницу, уходящую вверх, к двери, отороченной смутной полоской света. Выход? Его чуть ли не силком повлекли во мрак в противоположном направлении, к более жалкой дверце, за которой призрачно замаячил силуэт доисторического фаянсового предмета сантехники, деревянный ящик вверху и усеянный газетами и окурками пол внизу. Отпустив его руки, Тони подтолкнули вперед.

Бежать там было некуда, а больше всего Тони хотелось бежать. Это слово освежило в памяти услышанную в армии вводную лекцию – одну из тех немногих, на которых Тони удалось не уснуть – обо всех мыслимых способах бегства, если будешь захвачен в качестве военнопленного. Лектор неустанно подчеркивал одну мысль: чем раньше будет предпринята попытка к бегству, тем больше шансы на успех. Как сейчас?

С мыслью пришло и дело. Шагнув вперед, он внезапно всем телом бросился на открытую дверь, врезавшись в охранника, стоявшего рядом с ней. Не обращая внимания на пронзительный вопль второго охранника, он оттолкнулся от подавшейся двери, побежал по коридору назад, мимо распахнутой двери комнаты, и заскакал, как лань, вверх по ступеням.

Не успел он добежать и до половины лестницы, как шайка уже вскочила, ревя во всю глотку; сталкиваясь в дверях и сыпля проклятиями, преследователи затопали следом за ним. Но страх придал Тони прыти, движения его не сковывала ни одежда, ни обувь, так что он одним скачком одолел последние ступени, больно врезавшись корпусом в верхнюю дверь – к счастью, незапертую. Она с грохотом распахнулась от удара, и Тони ввалился в просторную кухню. Лишь мельком заметив белые колпаки, черные плиты, ошарашенные лица, он пронесся к открывающейся в обе стороны двери, и его прибытие в точности совпало с моментом появления безмолвного официанта, направлявшегося на кухню с подносом грязной посуды.

Инерция сделала свое дело, и Тони продолжал мчаться вперед, хотя и на заплетающихся после соударения ногах, зато для официанта столкновение кончилось куда более плачевно. Он попятился, испустив единственный писклявый вопль, и налетел на стол, рухнувший под его весом. Это неизбежно привлекло внимание всех посетителей ресторана, каковое тотчас же было вознаграждено видом почти голого мужчины, пулей промчавшегося через зал ресторана и выбежавшего через переднюю дверь, за которым по пятам неслась орущая толпа преследователей. Весьма впечатляющее зрелище.

Тони не оценил ни зрелища, ни впечатления, потому что почувствовал ужасную усталость, все еще не избавившись от последствий действия снотворного. Бездумно, чувствуя только пульсирующий жар, разгорающийся в висках, он пронесся обратно той же дорогой, какой пришел в ресторан, почти не замечая, что уже настала ночь и прохлада вечера повлекла на улицы прохожих. Вниз по улице, вниз по ступеням, теперь сила тяжести помогала набрать скорость, задевая изумленные парочки, слыша разъяренные крики преследователей. Вниз и вниз, мимо уже бездействующего «Длинного кабанчика» и еще действующей тортильерии, через улицу, в эту минуту чудом свободную от машин, – иначе Тони постигла бы мгновенная смерть, потому что остановиться он уже не мог, – по плитам набережной, чтобы броситься головой вперед в темные воды моря.

Влажный шок мгновенно отрезвил его, охладив и успокоив. Как ни пылали легкие, Тони не выныривал, пока мог терпеть, упорно выгребая прочь от берега. Когда же наконец вынырнул, жадно хватая воздух ртом, то находился уже за пределами освещенной зоны и мог немного подрейфовать, чтобы отдышаться. А заодно с восторгом полюбоваться суматохой на причале. Теперь к преследователям присоединилась толпа любопытствующих, и с каждой минутой прибывали все новые зеваки. Полицейский внимательно выслушивал вдохновенные объяснения одного из участников погони, пока двое других пытались отвязать от причала весельную лодку. Некоторые зеваки с криками указывали на плавающие в воде предметы, но в сторону Тони не указывал никто. Медленно, чтобы не выдать себя плеском, он поплыл прочь от этой суеты к ряду рыбачьих шхун, привязанных на ночь.

Бегство заняло массу времени, но оказалось довольно простым. Сзади мелькало все больше огней, но требовалось осмотреть слишком обширную акваторию, слишком много темных закоулков под причалами и между бортами теснящихся лодок. Дважды Тони приходилось нырять и плыть под водой, когда огни чересчур приближались, но мало-помалу он опередил их. К тому времени, когда он доплыл до торгового порта и темного силуэта сухогруза, большинство преследователей уже осталось далеко позади. Теперь на сухогрузе началась какая-то деятельность, на мостике появились люди, в конце концов включили прожектор и принялись обшаривать лучом поверхность воды. Однако Тони успел отплыть подальше в море, так что луч к нему даже близко не подходил. Повернувшись на спину, Тони поплыл, потихоньку шевеля ногами, вдоль береговых огней, неуклонно продвигаясь от центра города к башням туристских отелей, выстроившихся вдоль залива.

Что дальше? Времени на раздумья было хоть отбавляй, но поводов для ликования крайне мало. Бегство было спонтанным и нерасчетливым, одно действие естественно порождало другое, пока не завлекло его сюда. Но где он сейчас? Посреди залива Акапулько, в одних трусах, усталый и слегка озябший, без денег, одежды, друзей, помощи, убежища или цели. Весьма, весьма гнетущая ситуация. Что можно сделать? Мысленный запрос ушел по инстанциям, но ответ не пришел. Тони плыл дальше, понемногу забирая к берегу, чтобы не оказаться слишком далеко в море, когда усталость нанесет последний удар. А может, следует просто плыть в противоположном направлении? Навстречу закату и вечности, чтобы покончить с этим угрюмым фарсом раз и навсегда. Это решение казалось соблазнительным, пока волна не перекатилась через лицо, и Тони вынырнул, кашляя, отплевываясь и не испытывая ни малейшего желания продолжать это самопроизвольное погружение в темные глубины океана.

Мимо уже проплывали башни отелей, маня ярким светом окон. Но как туда проникнуть? Выползти на берег, как морское чудище, и вползти в вестибюль, оставляя за собой мокрую дорожку? Невозможно. Тони плыл дальше, все медленнее и медленнее, но неуклонно, пока в ночи не выросла еще одна башня, более высокая и темная, чем остальные, с волшебной каллиграфической надписью «ХИЛТОН», сияющей высоко над ней.

«Хилтон»… Как же Тони возжаждал его знакомых американских объятий! Будь на том свете какой-нибудь особый американский рай, то это большой «Хилтон» в небесах; можно ли желать лучшего? Тепло, роскошь, бифштекс с кровью и вода со льдом, жареная фасоль и ржаной хлеб, завтрак в постель и газета родного города на подносе, проворные официанты, коктейли в человеческий рост, гостеприимство и уют. Тони до боли захотелось в «Хилтон».

Радостные крики донесли до его отсыревших мозгов весть, что чаяние это может оказаться не столь уж тщетным. Под огромным оранжевым шаром только что взошедшей луны какие-то счастливые обитатели «Хилтона» резвились на пляже. По большей части дети, хотя и несколько половозрелых девиц скакали в полосе прибоя ради удовольствия своих партнеров. Тони медленно выбрался на пляж в отдалении от группы забавляющихся, неуверенно нащупывая ладонями и коленями ставшую непривычной твердую почву. Поначалу он был в состоянии лишь сидеть в воде среди пены волн, мало-помалу копя силы, чтобы встать и дойти, не покачиваясь, до желанного убежища в виде шезлонга, под грибовидной тенью раскрашенного под пальмовые листья зонта. В ночной тьме трусы вполне сошли за плавки, и появление Тони не привлекло вообще ничьего внимания. Рухнув в шезлонг, он начал понемногу набираться сил.

Роль агента ФБР быстро стала обузой, а не преимуществом. С невидимой во тьме презрительной ухмылкой он вспомнил собственные наивные упования… когда ж это было? – всего несколько дней назад. Потом он с нетерпением предвкушал восторг бесплатной поездки в Нью-Йорк в качестве искусствоведа. Но забрался чуть дальше Нью-Йорка, а восторги приобрели чересчур радикальный характер. Всего два дня как из Вашингтона, а уже разыскивается, как убийца, похититель произведений искусства, знакомый международных шпионов и воров, эксгибиционист, беспаспортный, безденежный и бездомный беглец. Придет ли этому конец? Может ли вообще эта неразрешимая ситуация разрешиться счастливым концом? Перед глазами у него проплывали картины внезапной смерти, пожизненного тюремного заточения, быстрого исчезновения с лица земли. Тони вздохнул во тьме, невероятно освеженный мгновениями потворства собственным слабостям и безудержной жалости к себе.

Ну, что дальше? Сдаться дело нехитрое. Надо лишь уступить изнеможению и теплой ночи и уснуть в шезлонге. Утром его необычное одеяние заметят, и Тони пробудится в окружении взвода полицейских, рвущихся засадить его за решетку. Он позволил векам на миг смежиться, чтобы разобраться, какие будут ощущения; ощущение просто замечательное, но после короткой паузы он вынудил глаза распахнуться снова. Идея кротко поднять лапки после всего, что довелось выстрадать, оказалась не столь уж привлекательной. Пока он еще свободен, остается хотя бы призрачный шанс отдать картину в руки нужных властей – кем бы они ни были – и очистить свое доброе имя. Последнее становится все более и более затруднительным по мере того, как список его преступлений растет, но хотя бы тень надежды все-таки остается. Итак, что же делать?

Стать преступником. Все считают его таковым – опасным и кровожадным агентом, весьма уважаемым зловещим подразделением итальянского правительства, Агенция Терца. Завоевавшего еще большее уважение своим впечатляющим бегством из отравительских объятий макаронников. А сейчас он тайком прокрался в тщательно охраняемую крепость «Хилтон», обитель счастливых, богатеньких американцев. Непременно должен найтись способ подняться над ситуацией. Более всего сейчас нужна одежда и немного деньжат, а тут его окружают роскошные вещи и кучи зеленых. Осталось лишь наложить на них лапу и отхватить кусочек. Небольшая разведка не повредит.

Первая кража была совсем ничтожной – полотенце, даже и не кража вовсе, если только он не покинет территорию отеля с гостиничным имуществом. Полотенце было небрежно брошено на столик, и Тони мимоходом прихватил его. Намотав полотенце в качестве набедренной повязки, он почувствовал себя куда уверенней, чем в трусах. Эффективность этой маскировки выявилась при встрече с парой, шагавшей по дорожке из отеля, – мужчина был облачен точно так же; проходивший мимо работник отеля даже бровью не повел, увидев всех троих. Однако дальше-то что? Утес отеля все надвигался, а план все не вылуплялся. Нет смысла входить в вестибюль, не имея на примете конкретной цели. Может, попросить ключ от номера? Этот номер может удаться, но может и провалиться с такой же легкостью – а вместе с ним прости-прощай свобода. Лучше сперва исчерпать прочие возможности.

Возможность представилась почти тотчас же: бассейн, проходящий и внутри, и снаружи здания. Тони присел на бортик, украдкой отбросив полотенце, и быстро соскользнул в воду. Медленно плывя брассом, чтобы иметь возможность оглядеться, Тони заскользил в полутемное помещение.

Бассейн являл собой сущую Венецию среди собратьев и был явно спланирован так, чтобы удовлетворить запросы Тони. Бассейн вился внутри отеля, огибая смахивающий на оранжерею обеденный зал, превратившись в канал с перекинутыми там и сям мостиками. Хотя зал освещался гораздо лучше, чем хотелось бы Тони, он поплыл вдоль канала, поглядывая на немногочисленных едоков и высматривая какую-нибудь возможность.

Ничегошеньки. Полностью обогнув зал, Тони выплыл наружу и вернулся обратно. В этот промежуточный час между дневными и ночными удовольствиями бассейн, как и столики, почти пустовал. Вечно это небольшое турне продолжаться не может, усталость снова стала брать свое, и Тони начал чувствовать, что совсем раскис от воды. Еще кружок, и назад, к полотенцу и новым планам. Может, на сей раз кто-нибудь оставит сумочку или ключ на бортике бассейна, и удастся совершить пиратский набег. За столиком у бассейна сидел новый посетитель – худой мужчина в темных очках, видимо надетых ради защиты глаз от мерцания свечей. Очки? Очки! Точно такие же очки Тони уже где-то видел прежде, и этот тонкий нос, и эти вымирающие остатки волосяного покрова головы, приклеенные к черепу. Знакомое сочетание, удивительно знакомое. Поднырнув, Тони появился на поверхности у кафельного бортика.

– Соунз, – прошептал. – Росс Соунз.

Агент ФБР посасывал соломинку, торчавшую из цельного кокосового ореха, и даже не поморщился, будто подобные водные встречи совершенно в порядке вещей. Лишь опустив орех, он позволил себе мимолетно сверкнуть глазами в сторону бассейна, тут же отведя взгляд.

– Я искал вас, Хоукин.

– Что ж, просто замечательно, потому что я вас тоже искал. Из чего это такого вы пьете, любопытно знать?

– Вы в беде, знаете ли. Это coco preparado, порой также называемый coco-fuerte. У неспелого кокосового ореха срезают верхушку, сдабривают кокосовое молоко ромом и охлаждают льдом.

– Похоже, как раз то, что мне надо. Пожалуйста, дайте-ка сюда.

– Вам известно, что…

– Мне известно, что я ничего не скажу, пока не выпью. Давайте.

Соунз небрежно огляделся, после чего поспешно сунул орех в протянутую ладонь Тони. Поставив орех на бортик, Тони сделал порядочный глоток. Чудесно. Пурпурный цветок, воткнутый в макушку ореха, чуточку развеселил, а ром с соком влили в его жилы новую жизнь.

– Когда я сказал, что вы в беде, Хоукин, я имел в виду большую беду. ЦРУ на очень высоком уровне запустило рапорт, что вы убили Дэвидсона. Да вдобавок превысили полномочия и завладели некой картиной. Предоставившие ее люди крайне огорчены, поскольку полагали, что вверяют ее нам.

– Минуточку, погодите-ка. Нам, мы, ФБР владеет ею, потому что, насколько мне известно, я пока что работник Бюро. А с убийством меня подставили.

– Есть свидетель…

– Да знаю я, он набил карманы и моими денежками. Но…

– Я вижу, вы уже допили, сеньор, так не желаете ли заказать еще? – беззвучно вынырнув из мрака, официант выжидательно замер.

– Что? Да, пожалуй. – На миг Соунз утратил хладнокровие, но тут же взял себя в руки.

– То же самое? А для вашего друга тоже принести?

– Да, несомненно, – подал голос Тони, с хлюпаньем втянув через соломинку последние капли напитка. – Я составлю компанию своему другу.

Кивнув, Соунз подождал, пока официант удалится, и лишь после этого продолжал:

– Картина у вас?

– Я знаю, где она. Но если меня уволили за убийство, я предпочту оставить ее у себя.

– Я не говорил…

– Нет, говорили. Послушайте, да разве у меня был хоть какой-нибудь повод для убийства Дэвидсона?! Идиотская мысль. Кто-то уже поджидал в номере, когда мы приехали, заколол его и вышел в дверь. Точка. Я этого не делал и больше ничего об этом не знаю. Этот двуличный цэрэушник Хиггинсон знает куда больше. Это он подставил меня, позаботившись, чтобы труп непременно нашли.

– Да, вполне вероятно. Мне ли не знать ЦРУ. Хотя остается вопрос о передаче вами сведений израильтянам.

– Каких сведений?! Они меня стукнули по голове и умыкнули. Я им ни слова не сказал из того, что они еще не знают. На самом деле их больше интересовал этот посредник Курт Робл. Еще Гольдштейн помянул фамилию Хохханде, которая мне ровным счетом ничего не говорит. Что же до картин, они все знают и не проявляют даже тени интереса.

– Требования секретности в этой операции соблюдались не слишком тщательно.

– Вот уж не говорите, это всем преуменьшениям преуменьшение. Кстати, к вашему сведению, секретная служба под названием Агенция Терца тоже вступила в игру.

– На вашем месте я бы не придавал ей особого значения. Она не из числа тех, кто представляет серьезную угрозу.

– Серьезную или нет, но лиха я с ними хлебнул предостаточно. К тому же они считают, что картины принадлежат им.

– В конечном итоге произведения будут возвращены в Италию, но в дар от американского правительства. Из-за этого дела Монте Капителло нам досаждали не один год, и мы хотим очистить свою репутацию раз и навсегда. Доставить доказательства, что весь бардак замыслили фрицы, что они подорвали музей и похитили картины, а мы возвращаем их столько лет спустя, чтобы все уладить. И когда будут раздавать почести, все узрят, что на самом деле парадом командовало ФБР.

– Великолепно. Что поднимает весьма важный вопрос. Ну же, говорите быстрей, я все еще пользующийся доверием служащий Бюро или нет?

– Приказа о перемене вашего статуса не давали.

– Вот именно. Картина-то у меня.

– Вы все еще в команде.

– Чудесно. Закажите еще парочку, напиток уж больно хорош. – Быстро осушив второй орех, Тони подобрал остатки, прильнувшие к мякоти. Роскошные ромовые воскурения вознеслись в мозг, и перед глазами в единой вспышке снова мелькнуло видение, идея, давно взлелеянная подсознанием и выпущенная из-под замка алкогольным ключиком. – Вот мой план. Встретимся, когда хотите, я принесу картину, и мы возобновим дружбу с того самого места, где она прервалась.

– За отелем бдительно наблюдают. Поэтому в городе…

– Не пойдет. Я вовсе не говорил, что это будет здесь. Дайте хотя бы сутки, и я доставлю картину в любую точку республики, куда только скажете. Но не в Акапулько. Я хочу вырваться из этого города, предоставив всем продолжать поиски здесь. Понятно?

– План сопряжен с риском. Сомневаюсь, что нам будет так уж легко вытащить вас из города.

– Сам выберусь.

– Будет лучше, если я возьму картину с собой.

– И это не пойдет, Соунз, старичок! И вы знаете, и я знаю, и оба мы знаем, что другие знают, что эта картинка – мой пропуск обратно. Боже, какой дивный кокос! – Тони потягивал коктейль из только что доставленного ореха, пока Соунз предавался безмолвным раздумьям.

– Ладно. Другого выхода не вижу. Встретимся в Куаутле, то бишь в Морелос к югу от Мехико. Поблизости есть курорт Кокойок. Мы в casita семь.

– Ни разу не слыхал о таком курорте.

– Он недалеко от Квернаваки.

– Что ж, о ней я слыхал, так что найду как-нибудь. Если повезет, буду там завтра же. В четверг, но только после сумерек. А Д'Изрения сказал, что мы должны вернуть картину в пятницу вечером, или вся сделка расстроится. А еще сказал, что выйдет со мной на связь в отеле в Мехико, куда я теперь не попаду из-за полиции. Так как же его найти?

– Это не проблема, фактически говоря, он уже связался с нами, весьма огорчившись тем, что картина у вас. Мы гарантировали, что она в пятницу будет доставлена в Куаутлу.

– Очень мило с вашей стороны, если учесть, что вы не имеете понятия о ее местонахождении. На доставку ее в Вашингтон для проверки подлинности и обратно остается совсем мало времени.

– Это мы тоже учли. Мы кооптировали специалиста из отдела живописи нью-йоркского музея Метрополитен. Я позабочусь, чтобы специалист встретил нас в Кокойоке. Все это, конечно, зависит от того, прибудете ли вы туда с картиной. Вам удастся?

– Не волнуйтесь, дело в шляпе. Но мне понадобится ваша помощь.

– Какая?

– Одолжите мне свои шорты и спортивную рубашку. Да не забудьте положить в карман рубашки хотя бы тысячу песо.

– Что вы собираетесь делать?

– Выпить еще кокосик, пока вы будете ходить, и держать свои планы при себе. Как вы сами сказали, секретность в этой операции соблюдают дерьмовенько.

Соунз поколебался, но, видимо, уяснил, что выбора нет. И ушел, не проронив ни слова, – Тони пришлось самому подозвать официанта и заказать еще порцию, – зато вернулся очень скоро, неся одежду, завернутую в полотенце.

– Деньги там? – уточнил Тони, в последнее время тоже заработавший привычку подозревать всех и вся.

– Тысяча, как вы и сказали.

– Ладно. Я поплыву на улицу, а вы за мной. Оставьте вещи у бассейна и ступайте. Увидимся в Кокойоке.

– Что вы собираетесь делать?

– Это мой секрет.

Тони с улыбкой прижал указательный палец к губам, сдержав отрыжку. Это и вправду его секрет, видит Бог, никто и не узнает.

Глава 8

Неся под мышкой завернутые в полотенце вещи, Тони двинулся вдоль берега моря. Вода прохладнее, чем в бассейне, очень приятно. Полицейские осадили аэропорт, автовокзал, «Хилтон», все на свете. Ха! А задержать его не смогли. Думали, что смогут, но не смогли. Тони двинулся вперед по колено в воде, дружелюбно помахав рукой охраннику отеля, стоявшему в конце пляжа, где изящный волнолом и отнюдь не изящная колючая проволока отделяли счастливую туристскую обитель от плебейского пляжа. Тот дружески помахал в ответ, потому что обязан предотвращать несанкционированное вторжение, и не его дело, если гость отеля намерен удалиться подобным образом. Небось из-за любви или отсутствия таковой эти гринго совсем не похожи на мексиканских жен; есть множество поводов, чтобы украдкой ускользнуть навстречу пьянящим радостям чудесного города.

Зайдя по пояс, Тони обогнул барьер, держа сверток над головой, чтобы не намок. На пляже парочки наслаждались прохладой вечера, и Тони шагал дальше, пока не нашел укромное местечко под прикрытием щита, возглашавшего о достоинствах пива Carta Blanca.[17] Тут он стащил с себя и выбросил мокрые трусы, натянув взамен чуточку мешковатые и не в меру красочные шорты. Рубашка оказалась им в тон – буйные цветочные джунгли, к счастью, во тьме почерневшие. Зато в кармане похрустывала пачка банкнот. Чудесно! Итак, метаморфозы начались. Выйдя на проспект, Тони затерялся в толпе прохожих, одетых в такие же и даже более экзотические наряды, и двинулся в сторону центра города.

Первым делом он приобрел пару сандалий у придорожного торговца. В пачке были только банкноты по сотне песо, и купчишка ворчал, что купюра слишком крупная, пока Тони не предложил удалиться без покупки, после чего торговец тут же сумел разменять деньги в магазине. Напоследок Тони выяснил, как дойти до рынка, где намеревался исчезнуть окончательно.

Асфальт еще источал дневной жар, только усугубляя жажду, иссушившую Тони горло и оседавшую мучнистым налетом на зубах. В попытке избавиться от этих симптомов, он задержался в забегаловке под открытым небом ради бутылки холодного пива. Оно очень помогло, но лишь на время. Старший шпион – как там его звали, Тимберио, что ли? – говорил, что после снотворного будет мучить жажда, и был, несомненно, прав. Подкрепившись на время, Тони покинул центральную улицу, нырнув в тесный переулок, ведущий к ярким огням и суете рынка.

Mercado central. Центральный рынок. Подобный есть в каждом мексиканском местечке, достаточно большом, чтобы претендовать на звание города. Каждый чем-то отличается от других, но в общем и целом все рынки похожи друг на друга. Открыты семь дней в неделю, хотя в определенные дни наплыв возрастает. Лотки, киоски, прилавки, навесы, закоулки, торговцы, побирушки, шум, музыка, уличные оркестрики – mariachi, нищие, что-нибудь для каждого, все на продажу. Фруктовые ряды, прилавки, сгибающиеся под тропически яркими грудами – желтые, зеленые и красные бананы, желто-оранжевые манго, лиловые плоды кактусов. Знахарь, разложивший сушеные ароматные травы, каждая аккуратно снабжена этикеткой, описывающей ее лечебные достоинства; вот этот порошок грубого помола от подагры и ревматизма; этот чудесный цветок от рака, а тот от хворей печени. Повсюду царит атмосфера суматохи и громадного оживления, мясные ряды источают запах парной говядины, свежезабитые туши разделывают и подвешивают на крюках, под ногами шныряют тощие псы с выпирающими ребрами, подхватывая ошметки мяса и уклоняясь от сердитых пинков. Чуть подальше, ради близости снабжения, закусочные и ресторанчики аль-фреско, шипящее на углях мясо, поджаривающееся на глазах у посетителей, громадные котлы с фасолью, горячие похрустывающие тортильи, посетители стоят и сидят на табуретах спинами к оживленной толпе.

Все на продажу: ножи, мачете, матрасы, мотыги, упряжь, кнуты, лифчики, велосипеды, все есть, все можно купить. А среди крупных лавочников одинокие торговцы – мужчина, сидящий на корточках с горсткой лаймов в протянутой ладони, женщина с деревянным лоточком, где разложены сигареты из одной-единственной пачки ради продажи поштучно, а рядом с ней – продавец, укладывающий в крохотные бумажные фунтики живые древесные личинки, так ценимые в качестве ингредиента соусов.

Тони ринулся в оживленную сутолоку, отираясь плечами и наступая на ноги другим и даже не пытаясь избежать подобной же участи. Первым делом торговец шляпами с бесчисленными ярусами темных сомбреро, проигрывающих на широких, загнутых кверху полях нескончаемый сюжет. Покупка – незатейливое белое соломенное сомбреро, и дальше в путь. Пиво, чтобы промочить горло. Белые штаны, белая блуза – повседневная одежда батрака или фермера. Вещи аккуратно завернуты в газету, мачете для большей достоверности, затем все вещи спрятаны в соломенный морраль – корзину, которую можно носить в руке или через плечо. Подмигнув непонятно кому, Тони запетлял среди рядов, чтобы убедиться в отсутствии слежки, в сторону бетонного бункера общественного туалета. Здесь, в кабинке с металлическими стенами, преображение завершилось. Вошедший в заведение турист-янки бесследно исчез, его вещи, завернутые в газету, отправились в морраль, и на улицу вышел человек из народа, какими мексиканская толпа кишмя кишит. Тони стал невидимкой.

Не помешало бы чуток отпраздновать это событие, и Тони повлекли к себе хлопающие двери кантины под названием «La Cucaracha». Лицо у него достаточно смуглое, волосы достаточно черные, испанский достаточно хорош для подобной маскировки. Полицейские его даже не увидят, не разглядят шпиона-гринго в простом фермере. Удача гарантирована. Нырнув в волны табачного дыма и громкой музыки, несущейся из музыкального автомата, Тони пробился к деревянной стойке и окликнул бармена:

– Пива!

– Пиво тут теплое, не советую.

Сказавший это – высокий, широкоплечий, одетый точь-в-точь как Тони – стоял рядом, сжимая в громадной ладони крохотный стаканчик, с видом безмерной скорби, лишь усугубляемым длинными обвисшими усами.

– А что посоветуешь? – поинтересовался Тони, заранее предвкушая ответ.

– Мескаль, – пробубнил тот мрачно, хотя сам наслаждался напитком вовсю; просто такова его обычная манера. – Который из Текилы.

– Очень славная мысль. Не составишь компанию?

– С удовольствием. Меня зовут Пабло.

– Антонио.

Неспешно, предвкушая удовольствие, каждый лизнул подушечку большого пальца, чтобы прилипла вытряхнутая из солонки соль, сжал ломтик лайма между указательным и соленым большим пальцем, другой рукой приподнял стаканчик с прозрачным дистиллятом даров сока агавы, после чего приступил к приятному ритуалу: лизнуть соль, отхлебнуть текилы, откусить лайма, смешивая все вкусовые ощущения во рту в неописуемо дивной комбинации, ибо, как утверждают знатоки, иным способом пить текилу просто нельзя.

– Теперь моя очередь покупать выпивку, – заявил Пабло.

– Не обижайся, но я не согласен. Недавно скончавшийся дядюшка моей жены оставил по завещанию небольшую сумму денег, и я их получил. Дядюшка был славным человеком, любил выпить, так что я куплю на дядюшкины деньги бутылочку, и мы выпьем за него.

– Очень верная и добрая мысль. Сразу видно, что человек был хороший. – Пабло громко постучал толстым донышком стакана о стойку, и бармен поспешил доставить заказ.

Когда уровень жидкости в бутылке заметно поубавился, под конец интересного анекдота о каких-то ворованных курах Тони упомянул о разыгравшемся аппетите. Угрюмо кивнув в знак согласия, Пабло снова постучал стаканом.

– Два сандвича!

Тони не без трепета смотрел, как бармен раскроил две булочки пополам, выудил из громадной стеклянной посудины два очень зеленых, длинных и исключительно жгучих перца и втиснул их в булочки. Затем, продолжая смаковать, полил хлеб из кувшина каким-то острым соусом, даже чуть более жгучим, чем сам перец, и уж тогда выложил готовый продукт на стойку. Пабло ел, мерно откусывая раз за разом, с тупой решимостью тщательнейшим образом пережевывая каждую порцию, а покончив с едой, слизнул с кончиков пальцев последние капли соуса. Тони тоже съел свой сандвич, наслаждаясь каждым укусом, хотя слезы струились из глаз ручьями; давненько он не практиковался. Потом они хлебнули текилы, чтобы питательные сандвичи лучше усвоились.

Чуть подальше у стойки вдрызг пьяный человек громогласно провозглашал, дескать, Халиско – лучший город в Мексике, а все остальные города построены из кизяка; словом, сущую неправду, и когда эти декларации стали чересчур назойливыми, ему съездили по физиономии и вышвырнули за порог, так что разговоры естественным образом обратились к родным пенатам. Пабло оказался родом из деревеньки Теноцтлан, здесь же, в штате Герреро, тут недалеко, и понял, поскольку всегда придавал значение подобным вещам, что Антонио не из Герреро, а более далекого штата.

– Правильно. Я из Калифорнии.

– Во куда забрался! Ну, хотя бы на том же берегу.

Разумеется, он решил, что речь идет о штате Баха-Калифорния, а не расположенном чуть повыше американском штате, но прежде чем Тони успел поправить его или хотя бы подумать, стоит ли это делать, как подал голос еще один человек, стоявший рядом:

– А я из деревни Куаиникульпа, которую неграмотные зовут Куихлой, и это сразу видать по моему виду.

Пабло кивком подтвердил его слова, но Тони, сколько ни щурился, так и не высмотрел оснований для подобного утверждения. Человек как человек, ничуть не отличается от остальных посетителей кантины, хоть и смуглей обычного, так что Тони был вынужден поинтересоваться, почему.

– Ты нездешний, так что твое невежество вполне можно понять. Много лет назад, когда сюда возили рабов из Африки, было одно гордое племя, которое не могли поработить, и звали его банту. Банту захватили корабль, в котором их везли, поубивали своих тюремщиков. Говорят, те померли ужасной смертью, но по заслугам. Потом банту высадились на сушу, скрылись и основали нашу деревню. Очень давняя история.

– В те дни они были чересчур задиристы, чтоб стать рабами, – заметил Пабло, когда все трое выпили в честь бежавших рабов. – В школах нас пичкают лажей. Испанцы обратили в рабство всех индейцев.

– А когда у них не было нужды в рабах, они убивали индейцев, – вставил Тони. – Мне ли не знать, я ведь индеец.

– Я тоже индеец.

– А я банту.

– Мое племя никто не поработил. Вы слыхали об апачах?

– Я слыхал. Живут далеко на севере, в Чихуахуа.

– Вот именно, и в Соноре тоже, и в штатах Северной Америки. Нас никто не обратил в рабство. Мы сражались и гибли, но рабами не становились.

– Но теперь мы рабы, – с бездонной горечью проронил Пабло, помрачнев еще более прежнего. – Говорят, революция еще идет, да только все враки. По правде нам надобна новая революция, чтоб скинуть старую революционную партию. Все деньги у них, а у нас шиш.

– Чтоб я тут не слыхал подобных речей! – прикрикнул бармен. – С подобными разговорами мотайте отсюда.

– Я говорю, что хочу. – Пабло стремительным движением схватил за горлышко почти пустую бутылку текилы и разбил ее о край стойки, добавив еще одну глубокую царапину к множеству подобных, видимо нанесенных тем же способом.

Однако бармен, прекрасно подготовленный к подобным инцидентам, поднял длинноствольный револьвер, который держал уже давно, и приказал ему убираться. Пабло с отвращением отшвырнул бутылочное горлышко – ничуть не унизительно отказаться от боя с обладателем пистолета – и вышел. Его друзья двинулись следом, прикрывая отступление градом отборнейших ругательств, в мельчайших подробностях описывающих бурную половую жизнь родственниц бармена. На улице Тони запнулся о какую-то кочку и ухватился за Пабло, неколебимого, как скала. Банту поступил точно так же, ведь теперь они братья. Так они и шли в обнимку, высматривая, где бы еще выпить. Вошли в «Sal Parado si Puedes», распевая «Гвадалахару», чтобы показать, что настроены по-революционному, а здешний владелец оказался то ли более терпимым, то ли разделял их политические симпатии, потому что их усадили за столик и принесли непочатую бутылку крепкого мескаля – настоящего, с червячком из авокадо на донышке, в качестве паспорта подлинности. Выпивка оказалась хорошей, да и червячок наверняка придавал ей особый смак, потом кто-то сказал, что в больших бутылках большие червяки, а в маленьких – поменьше. Остальные этого изумительного факта ни разу не замечали, поэтому послали за бутылками разных размеров, и действительно, в самой махонькой бутылочке, всего на одну порцию, червячок был не длинней ноготка на детском мизинчике. Раз уж бутылки принесли, Тони настоял, что снова заплатит, к ним подключились двое новых друзей; конечно же, содержимое бутылок надо прикончить. Примерно в это же время Тони начал смутно сознавать, что действительность перескакивает, как порванный и склеенный фильм. Крайне забавно. Попытался растолковать это банту, но время вдруг снова перескочило, и сидевший рядом уже мирно спал, положив голову на стол.

Прошло некое неизмеримое время, и они оказались в другом баре, хотя Тони не помнил дороги туда. Именно во время этого таинственного перемещения исчез Пабло, равно как и банту, наверняка оставшийся спать за последним столом. Однако уже появились новые друзья, было с кем разделить новую бутылку, и, когда у Тони возникли проблемы с розливом из нее, они прямо-таки горели желанием помочь. К тому времени он уже открыл, что сон на столе – отличная идея, и воспользовался ею, время от времени пробуждаясь, чтобы послушать дружескую беседу и снова проваливаясь в забытье.

Проснувшись в очередной раз, он был вынужден смахнуть разгуливающих по лицу мух, разбуженных низкими лучами восходящего солнца, вливающимися в распахнутую дверь. Приподняв веки, он тотчас же зажмурился, потому что свет раскаленной иглой пронзил глаза и вошел прямо в мозг. Сон боролся с дискомфортом, и дискомфорт победил. Тони залежал одну руку до онемения, а под ложечкой разливалась тупая боль. С немалым усилием ему удалось перевернуться и вытащить морраль, впивавшийся в бок. Но мухи и солнце вели себя чрезвычайно назойливо, и через некоторое время, испустив слабый стон, Тони открыл глаза в попытке понять, где находится. На полу. В баре. Один. Увидев, что он проснулся, хозяин заведения, прихлебывавший кофе за стойкой, пожелал Тони доброго утра. Тот смог выдавить в ответ лишь хриплый стон.

Чувствовал он себя хуже некуда. У сна свои физиологические законы – машинерия тела бездействует, а внутренние химические реакции происходят на пониженных оборотах. Теперь же, после пробуждения, тело начало посылать сигналы бедствия. Игла боли, через глаз вошедшая в мозг, оставалась на месте и даже язвила все сильнее, и в то же самое время – у него еще ни разу не было двойной мигрени – при попытке повернуть голову ее сжало, будто в тисках. Вдобавок к этой пытке внутренности раздирала мука, приходившая и уходившая с некоторой регулярностью. Не говоря уж о тошноте, всеохватной, сотрясающей мир тошноте, равной которой Тони еще не знал. С губ сорвался новый протестующий стон, полный чувства, продравшись сквозь пересушенное горло.

– Воды… – произнес Тони хриплым шепотом, и хозяин бара с пониманием кивнул.

– Вот, большой стакан, выпейте все.

Исхитрившись сесть, Тони взял запотевший стакан, но рука так тряслась, что вода начала расплескиваться, и ему пришлось крепко ухватиться за стакан обеими руками, чтобы сотрясения рук взаимно компенсировались. Усилие исчерпало всю энергию, имевшуюся в его распоряжении, и Тони привалился к стене, оставив стакан на полу рядом с собой, пытаясь составить связную мысль в парализованных алкоголем извилинах. Память неохотно возвращалась. «Хилтон», да, все началось там с этих чертовых крепленых кокосов, переполненных ромом. Покидая отель, он уже был на взводе, и последующее произошло вполне естественно. Испокон веку говорят, что индейцам пить не следует. Обычно он и не пил со времен армии, где алкогольное отупение вытесняло отчаяние. Он повел себя ужасно глупо, но, по крайней мере, все позади, и можно вернуться к воплощению плана, став слабей, бедней, но мудрей. Кстати, насколько именно бедней? Тони дрожащими пальцами обшарил карманы.

Какая там бедность, полное разорение. То ли его собутыльники обобрали его, то ли он все пропил, неважно. Деньги исчезли подчистую, без следа. Осталось лишь несколько медных сентаво, сущий пустяк. Пропали.

С этим открытием нахлынула ошеломительная депрессия, погрузившая Тони в бездны отчаяния, обрушив со вчерашнего Олимпа. Вчера он ходил этаким гоголем, искусным шпионом, вот как, суперагентом, способным на все. И совершенно опростоволосился за один-единственный день. Все пропало, все деньги без остатка, а вместе с ними и шанс на успех. Полнейший провал.

– После воды, – сообщил хозяин, – вы должны прихватить клок шерсти собаки, которая вас укусила. Это поможет избавиться от трясучки, telegrafista, как ее называют, потому что так работают с телеграфным ключом, это симптом питья текилы. Пройдет. Вот.

Почти под самым носом Тони появился стаканчик поменьше, до краев наполненный прозрачной и зловещей жидкостью, послужившей причиной его вчерашнего падения. Ноздри обжег острый, будто кактусовые иглы, аромат, и в тот же миг под горло подкатила желчь. Нет, никак.

– Выпейте, иного выхода нет. – Уж кому не знать, источник самый надежный.

Тони понял, что должен сделать это, протрезветь и поискать выход из тупика, выстроенного собственными руками, но заставить свою предательскую руку взять стакан – дело совершенно другое. Собрав жалкие крохи силы воли, он вынудил дрожащую конечность охватить стакан и опрокинуть содержимое в горло, пока тошнота не погнала его в противоположном направлении.

Текила устремилась по пищеводу, пылая, как лава, прожигая путь в желудок, где и взорвалась; Тони затрясся, как в лихорадке. Но пожар внутри угас, а вместе с ним и самые скверные симптомы, наконец-то дав дорогу некой толике вразумительных мыслей. Хозяин одобрительно кивнул. Еще бы ему не кивать, если изрядная часть финансов Тони теперь покоится в его допотопном кассовом аппарате. Выпивка, ночлег на полу и опохмел оплачены вперед. Пожалуй, с лихвой.

– Нельзя ли тут у вас умыться? – спросил Тони. От прикосновения ладони щетина на подбородке заскрежетала, как наждачная бумага. – А заодно побриться?

Полотенце и бритва были предоставлены ему относительно охотно, а твердый кусок желтого мыла сгодился и для мытья, и для бритья. Умыв, остудив и побрив измятое лицо и собравшись с мыслями, Тони не мог не признать, что чувствует себя получше. Теперь встал вопрос о деньгах. Куда более неохотно хозяин позволил ему сделать единственный телефонный звонок – должно быть, кредит исчерпывается; но звонок лишь принес очередной куда более неутешительный результат. Мистер Соунз выписался из «Хилтона» сегодня утром несколько ранее, несомненно, пока Тони храпел в пьяном ступоре, и теперь уже на полпути в Мехико.

Шаркая ногами, Тони побрел прочь из бара, жмурясь от яркого света; ноги сами собой понесли его вниз, к берегу. Найдя бетонную скамью под пальмой, он рухнул на нее, отчаянно пытаясь отыскать разрешение своей дилеммы, но в голову не приходило ничего путного. От берега с тарахтением отвалило зафрахтованное судно, издали донесся пароходный гудок. Тони погружался в черные глубины отчаяния, когда на скамейку рядом с ним кто-то сел. Тони даже не замечал новоприбывшего, пока тот не заговорил:

– Слушай, Джо, у тебя тут связи, ты смахиваешь на парня, знающего входы-выходы. Ежели наведешь меня на добрую травку, пару унций или побольше, то не пожалеешь. Ну, чего сказанешь?

Американец, увешанный фото– и кинокамерами, крикливо одетый и жаждущий удовольствий.

– Не говорить английски.

Рассерженный потенциальный крез пошел прочь, а Тони ощутил изрядное омерзение. Значит, вот как он выглядит? Как наркоман или что-то вроде. Вот уж действительно, докатился, дальше некуда.

Нет! Внезапно всколыхнувшаяся уверенность в собственных силах подбросила его, как пинок под зад. Никогда! Он просто отлично замаскированный иностранный агент, вот и все. Прекрасная маскировка, безупречная в мельчайших деталях, доведенная до идеала ночлегом на полу в пивной; может, он вообще пошел на это намеренно, ради большего правдоподобия. Иностранные агенты не переступают границ, когда дело доходит до работы. Ладно уж, он все-таки перебрал одну-две (одну-две чего? Бутылки?), но больше эту ошибку не повторит. Его легенда не лопнула, он по-прежнему относительно жив и здоров и занят своим делом. Разве что в карманах пустовато, вот и все. Сколько там было? Долларов восемьдесят, не больше, жалкая капля по сравнению с затратами правительства на эту операцию. Ему только-то и нужно, что еще немного денег, и он снова ринется в дело, скрестив шпаги в опасном поединке умов с лучшими из лучших.

Тогда-то у него и мелькнул первый проблеск идеи. Идеи далеко не лучшей, так что он отложил ее до поры до времени, чтобы поразмыслить над прочими, более надежными планами. Вот только складывались они с трудом, а если на то пошло, так и вообще не складывались. С большой неохотой Тони вернулся к первоначальному просветлению, вертевшемуся вокруг того факта, что единственными его знакомыми в Акапулько, кроме вчерашних собутыльников и уехавшего агента ФБР, были члены итальянской Агенция Терца. Нельзя ли обратить это знакомство себе на пользу? Опять же, на него работает тот факт, что там его считают опасным и умным агентом противника; если честно, то считают ошибочно, но эта вера укоренилась еще сильнее благодаря его впечатляющему бегству из их цепкой хватки. Теперь нужен только план, позволяющий воспользоваться преимуществами репутации, не подставляя себя под пули или отравленное спагетти. Тем более что они вовсе и не враги, поскольку в конце концов картины отправятся в Италию. Кряхтя от усилия, он включил мозг на все обороты.

Через полчаса Тони шагал прочь от скамьи, по дорожке, ведущей к успеху, как он надеялся; в любом случае, терять сейчас почти нечего. У берега в одиночестве жарился на солнце бетонный блокгауз общественного туалета, к нему-то Тони и направил стопы. Снова открывая дверь с табличкой «caballeros», он невольно подумал, что роль тайного агента вынуждает человека проводить в подобных заведениях массу времени. В сумрачном помещении не оказалось ни одного всадника,[18] вообще ни души, и Тони быстро переоделся, сунув пеона в морраль и вытащив на свет янки. Вещи после проведенной на них ночи чуточку помялись, но буйный растительный узор скрыл складки. Валявшаяся в углу газета могла очень пригодиться, хотя попавшийся на глаза заголовок отнюдь не вселял уверенности. «УБИЙСТВО В МЕХИКО: НАСИЛЬСТВЕННАЯ СМЕРТЬ». Он быстро пробежал глазами статью о незадачливом американском туристе, зверски убитом (больше никаких подробностей не приводили) соседом по номеру, сейчас скрывающимся от правосудия, однако полиция вот-вот настигнет его. Не очень утешительная статья. Разгладив газету проклятым заголовком внутрь, Тони завернул в нее одежду, мачете и шляпу, так что получился довольно аккуратный сверток. Пригладил волосы, смочив их, потом по очереди смыл под краном пыль и грязь с ног и сандалий. В зеркале отразился потрепанный гринго, но все-таки гринго. Настала пора второго этапа.

Дверь «El Restaurante Italiano» уже стояла нараспашку. Однако на сей раз Тони почти без труда устоял перед гастрономическими посулами заведения, уж слишком ярко стояли перед глазами воспоминания о прошлом визите. Не входя, он заглянул в дверной проем, подслеповато моргая в полумраке, пока не углядел официанта, сидевшего за столиком в глубине ресторана.

– Эй, ты! Скажи Тимберио, что я хочу увидеться с ним здесь. Сию минуту.

Услышавший голос официант поднял голову и выронил тарелку, вдребезги разбившуюся о пол, после чего подскочил с разинутым ртом и выпученными глазами. Тони, весьма удовлетворенный мнением итальянцев о себе, прервал паралич официанта, угрожающе махнув в его сторону свертком, так что официант шарахнулся и бегом припустил на кухню. Стремительно преодолев несколько футов, Тони встал возле угла, где мог просматривать улицу во всех направлениях, прислонился к стене и постарался напустить на себя зловещий вид. Вместо этого на лице представился похмельный синдром, и Тони изогнул губы, надеясь изобразить холодную усмешку.

Через считанные секунды из дверей выскочил Тимберио, не менее резко скрывшийся при виде стоящего неподалеку Тони. Во второй раз он осторожно огляделся и лишь после этого с опаской приблизился до расстояния шепота.

– Что вам надо?

– Поговорить о деле, как в прошлый раз. – Ухмылка. – Пока вы не забили тревогу, затеяв макаронное покушение.

– Извините, я был не прав.

– Надеюсь, вы говорите от чистого сердца. Я вернулся. И это ваш последний шанс – только потому, что время – деньги. У меня мало времени.

– Не сомневаюсь, что дело можно уладить.

– Назовите цифру.

– Пятьсот тысяч лир.

Сунув руку в сверток, Тони взялся за шляпу, после чего ткнул всем свертком в сторону Тимберио.

– У меня тут пистолет. Я стреляю без промаха, так что на сей раз без фокусов. Скажите «миллион».

Взмокший Тимберио отшатнулся.

– Да, миллион, это можно организовать.

– Так-то лучше. При мне картины нет.

– Оплата по доставке.

– Разумеется. Дайте мне тысячу песо сейчас, вычтете из платежа, когда я доставлю картину. Они нужны, чтобы заплатить человеку, приберегающему картину для меня, а также в качестве жеста доброй воли. – В этот миг из бурлящего котла внутренностей Тони кверху вознесся пузырь огненного газа, и Тони рассмеялся, чтобы скрыть звук отрыжки. Само собой разумеется, смех получился исключительно ненатуральный, с гулким отзвуком. Видно, приняв это за смех холодного убийцы, Тимберио снова попятился, не сводя глаз со свертка.

– Пистолет не понадобится…

– Смотрите же, если что. – Вынув руку, Тони сунул сверток под мышку.

– Я дам вам тысячу сейчас при одном условии. С вами пойду я и еще один оперативник.

Тони повертел заявление в голове так и эдак, но никакого выхода не нашел.

– Ладно, согласен.

Тимберио скрылся в ресторане, но довольно скоро вернулся в сопровождении крепкого молодца со шрамом через один глаз и бугрящимися под тонкой рубашкой мускулами, а также подозрительным брюшком – наверняка замаскированным пистолетом. Что ж, выбора нет. Тимберио с опаской огляделся, и только после этого передал Тони зеленую стопку банкнот. Пролистав их большим пальцем – вроде бы хватит, – Тони убрал деньги в карман.

– Пошли, – и зашагал вниз по холму, а его сторожевые псы следовали по пятам. – Ждите здесь, – распорядился он перед «Длинным кабанчиком». – Если я буду не один, сообщение о выдаче картины не передадут, таков уговор. Как видите, второй двери тут нет.

Неохотным кивком выразив согласие, Тимберио прислонился к противоположной стене, а его оперативник встал в очередь в тортильерию, откуда дверь прекрасно видна. Во всей красе своего образа гринго Тони вошел в заведение. Рыжеволосая с младенцем беседовала с потенциальным клиентом; подняв глаза на Тони, она кивнула.

– Пришли взять еще урок?

– Может быть. Но я хотел заглянуть в заднюю комнату. Кажется, оставил там полотенце.

Она апатично махнула рукой, пропуская его. В рабочей комнате не было не души, а из-за двери ванной доносился плеск льющейся воды. Там кто-то есть, так что управиться надо быстро. Футляр находился на прежнем месте под пирамидой ящичков. Приподнявшись на цыпочки, Тони вытащил его, в ужасе ухватился за раскачивающуюся пирамиду, грозившую обрушиться на него, восстановил равновесие конструкции и едва успел сунуть футляр с картиной в сверток, как дверь ванной распахнулась, и на пороге встал мужчина, в прошлый раз зазвавший его сюда.

– Вам что-нибудь нужно? – с подозрением поглядел он на посетителя.

– Просто хотел посмотреть, не забыл ли тут вчера полотенце. Нет, не похоже, так что до свиданья.

Тут же на выход, где к Тони почти сразу подключился почетный караул.

– Видели, как я передал сообщение? Все в порядке. Посыльный с пакетом встретит меня в условленном месте через десять минут.

– Где именно?

– Там, – указал Тони на знакомый побеленный блокгауз, вокруг которого в последнее время сосредоточилась изрядная часть его действий. – Встречаемся там.

Выбор точки рандеву не удивил ни одного из представителей Агенции Терца; быть может, это традиционное место действия шпионских игр. Однако оба тихо двинулись за Тони.

– Оставайтесь здесь, – велел Тони у дверей. – Связной будет в черном костюме, с плотно свернутым зонтиком под мышкой. – Господи, с чего это подобное взбрело в голову? Наверное, похмелье еще не выветрилось. – Пропустите его внутрь. Потом я вынесу картину.

– Я загляну. – Тимберио хотел было войти. – Может, он уже там.

– Нет, – громко, резким тоном отрезал Тони. Довольно одного взгляда внутрь, и весь план погорел. – Иначе все пропало. – Это уж точно.

Тимберио скрепя сердце отошел, заняв позицию в паре футов от входа, как и его помощник. Тони медленно вошел, но, едва скрывшись из виду, развил бурную деятельность. Если не преобразиться молниеносно, можно вообще ничего не делать. Через голову стащил рубашку, одна пуговица с треском оторвалась, затем шорты. Сзади послышалось ошарашенное ворчание единственного, кроме Тони, посетителя общественного заведения – старика, вышедшего из дальней кабинки.

– Чудесное утро, – проговорил Тони, подскакивая на одной ноге и натягивая белые штаны. Изумленно вытаращив глаза, старик смотрел, как Тони завершает преображение, нахлобучивает шляпу на голову, поспешно заворачивает картину и вещи в мятую газету, сует в висящий на плече морраль с торчащей кверху рукояткой мачете и направляется к двери.

Тони вышел, слегка приволакивая ноги, понурив голову, чтобы широкие поля шляпы заслонили лицо, и ссутулившись, чтобы выглядеть пониже ростом. В последний момент он даже слегка захромал, чтобы довершить метаморфозу. Затаив дыхание, он прошел мимо Тимберио, промелькнувшего в поле зрения в виде брюк и пары остроносых, отполированных до зеркального блеска туфель. Затем мимо второго агента… Все еще никаких тревожных криков. Оба высматривали облаченного в черное посыльного с зонтиком и не обратили никакого внимания на прошаркавшего мимо простого крестьянина. Десять футов, потом двадцать, тридцать, до угла рукой подать… И тут сзади раздался рев отчаяния. Мельком бросив взгляд через плечо, Тони увидел, что старик разговаривает с итальянскими агентами, и сорвался на бег. За угол и вниз по улице, не обращая внимания на грохочущие в голове молоты.

Топот ног позади лишь подстегнул его.

Глава 9

Тони растворился в толпе – всего лишь капля в океане мексиканцев, в своей неброской одежде и широкополой шляпе ничем не отличающийся от них. Поворот в боковую улицу, на небольшой рынок с прилавками, выстроившимися вдоль тротуаров и на дороге. Когда же Тони наконец перешел с бега на шаг, а там и неохотно остановился из-за свирепых ударов уходящего похмелья, преследователи уже исчезли. На ближайшем лотке торговали прохладительным коктейлем из фруктовых соков: ананасового, папайи и апельсинового с кокосовым молоком – на сей раз без рома! – взбитых миксером в пену. Тони заказал большой стакан и пока пил, увидел одного из итальянцев, с обезумевшим видом пронесшегося прочь, но видение длилось лишь миг, и полной уверенности не оставило.

Отдышавшись, промочив горло, взяв похмелье под контроль, Тони углубился на рынок, и чутье привело его в продуктовые ряды, где утренняя торговля была в самом разгаре. В ближайшей закусочной как раз освободился табурет, и Тони сразу занял его. От роскошных ароматов сразу слюнки потекли, под ложечкой мучительно засосало от голода. Парочка энчилада[19] с козлятиной, политых роскошной красной подливкой, в сопровождении солидной порции жареной фасоли весьма помогла избавиться от этих мук.

– Передайте приправу, пожалуйста, – попросил сосед по узкой стойке. Они сидели плечом к плечу, склонившись вперед, чтобы сумки толкущихся позади людей не задевали их. Тони подвинул к нему блюдо, переполненное свеженарезанными перчиками чили, помидорами, чесноком и луком, а потом и сам взял себе изрядную порцию.

– Я ищу местечко, где живет мой двоюродный брат, – сообщил он соседу, прилежно собиравшему последние драгоценные капли со своей металлической тарелки при помощи половинки тортильи, – сухопарому старику неопределенного возраста, где-то между пятьюдесятью и девяноста годами, с жиденькой седой бородкой. Тот кивнул, признавая столь занимательные сведения, предоставленные совершенно бесплатно, но желания отозваться не ощутил. – Он говорил, что оно под Акапулько по дороге на Чильпансинго.

– Должно быть, Лас-Крукес.

– Нет, название было другое.

Старик проглотил остатки тортильи, аккуратно вытер руки о штаны, после чего принялся считать на пальцах, мозолистых и скрюченных от тяжелого многолетнего труда.

– Это первое. Потом идут Эль-Квенадо и Эль-Трейнта.

– Вот, последнее, оно самое. Не знаете, где останавливается автобус, идущий туда?

– Два квартала вперед и один направо.

– Тысяча благодарностей за помощь.

Чувствуя себя не в пример лучше, Тони прошагал два квартала вперед и один направо и с радостью узрел то, на что и рассчитывал. Небольшая толпа фермеров, возвращающихся с рынка, держа над головами свертки, корзины и непроданных кур, медленно втискивалась в двери автобуса третьего класса – ржавого, помятого, с потрескавшимися стеклами и лысыми шинами почтенного старца, почти отслужившего ветерана с гордым названием «La Nave del Olvido». Тони вклинился в толпу, став ее частью, и вместе с ней поплыл к дверям машины.

Автобусы третьего класса – мексиканская палочка-выручалочка. Они ходят повсюду, где только есть мощеные дороги или хотя бы проселки, они связывают крохотные деревни с городами, давая фермерам возможность за ничтожную плату отвезти на рынок свою кукурузу, яйца, кур, свиней, фасоль и вернуться с мануфактурой, солью, ребосо,[20] кофе, гвоздями. Проявив старание и немалое терпение, а также полнейшее равнодушие к неудобствам, на этих автобусах можно проехать Мексику вдоль и поперек, потому что их маршруты проложены повсюду. Можно ли придумать более удачный способ покинуть Акапулько! Затерявшись в толпе, как простой фермер, тарахтеть из города на сумасшедшей скорости целых двенадцать миль в час, – мимо востроглазых служителей закона, высматривающих злокозненного североамериканца, – под скрежет трансмиссии, на самой нижней передаче вверх по склонам холмов и дальше с ветерком.

Через час автобус со скрипом остановился в Эль-Трейнта, и Тони на трясущихся ногах ступил наружу. Если выезд из города и охранялся полицией, Тони ее не видел со своего места между пуком бус, очумело таращившимися курами и двумя мужчинами, всю дорогу спорившими о местной футбольной команде и пытавшимися вовлечь в дискуссию и Тони. Предприятие рискованное, что и говорить, и Тони заплетающейся походкой побрел к ближайшей лавке у дороги. Внутри на полках выстроились аккуратные шеренги бутылок. Тони окинул мимолетным взглядом выставку мескаля и текилы, нет уж, довольно, спасибо, сыт по горло, и остановил выбор на агуардиенте – прозрачном, опасном дистилляте сахарного тростника, крепком сверх всякой меры. Выбрал бутылку среднего размера, запечатанную черной пробкой, заплатил и перед уходом снял пробу ее воспламеняющей способности; лавочник одобрительно кивнул, когда Тони со счастливым вздохом утер губы тыльной стороной ладони.

На улице апрельское солнце палило, будто уже настал август. Двумерное местечко вытянулось вдоль шоссе, обрамляя его с двух сторон двумя рядами домов. Сверкающие автомобили туристов и дизельные грузовики, изрыгающие черный дым, проносились мимо; дети безмятежно играли на утоптанной земле единственной в местечке улицы. Прилавок под кровлей из пальмовых листьев торговал яркими тропическими фруктами, и американская чета торговалась за манго, пуская в ход институтский испанский. Сильно сбив запрошенную цену, они победоносно укатили со своими приобретениями, а Тони тут же купил тот же фрукт за четверть уплаченной ими цены; словом, все стороны остались вполне довольны собой. Мачете нарезал манго сладкими ломтями, прекрасно сочетавшимися с агуардиенте. Ожидание автобуса прошло на славу, сам автобус оказался полупустым, так что Тони даже нашел свободное сиденье. Составивший ему компанию человек составил компанию и по части выпивки, в благодарность поделившись с Тони нашедшимися в котомке еще теплыми тортильями с фасолью. Вверх, вверх, скрежет трансмиссии на поворотах, с обеих сторон стена джунглей, сквозь облака, полосами липкого тумана пересекающие дорогу. Вскоре в бутылке не осталось ни капли, и оба путника мирно уснули, прислонившись друг к другу. Так прошло утро и порядочная часть дня. Горы, дорога, остановка в каждой деревушке, где дожидающиеся пассажиры махали автобусу руками. Наконец, машина перевалила через самый высокий перевал и начался неуклонный спуск в чудовищную чашу плоскогорья, к столице штата – Чильпансинго.

Именно здесь Тони решил, что сыт по горло этим архаичным способом странствий. Жаловаться не на что, он участвовал в массе занимательных бесед, опорожнил не одну бутылку, взамен отведав великолепные образчики домашней стряпни. Но ноги уже гудели, а пятая точка мучительно ныла, обратившись в сплошной синяк; подобный транспорт не рассчитан на длительные путешествия. Здешняя полиция наверняка не разыскивает его, а если и разыскивает, то проверяет автомобили и автобусы первого класса; зато автобусы второго класса достаточно комфортабельны и быстры. Поскольку до отправления нужного Тони автобуса на Куэрнаваку оставался целый час, Тони гулял по рынку, пока не настало время уезжать. Это дало ему возможность сделать несколько покупок: бритва с принадлежностями, большой красный носовой платок, сонник в бумажной обложке, суливший потрясающие откровения, пачка сигарет, коробок безопасных спичек и, наконец, пластиковая авиасумка для вещей – в прекрасном состоянии, почти не бывшая в употреблении. Бог знает каким ветром занесло этот сувенир Чехословацкого государственного аэрофлота в столь отдаленный уголок Мексики. Быть может, лучше не знать об этом, даже в соннике сказано, что многие тайны должны оставаться неразрешенными. Когда автобус тронулся в путь, Тони сидел на уютном местечке у окна, наконец-то вникая в истинный смысл появления в одном сне и змей, и зонтов.

Способ путешествия небыстрый, но безопасный. Из Куэрнаваки он поехал местным рейсом до Куаутлы, сойдя с автобуса в деревушке Кокойок вскоре после полуночи. Селение мирно спало, только перед входом в бар горел единственный фонарь, под которым сидел на стуле единственный человек, выпивая в одиночестве, зато чуть дальше в сторону манила путника россыпь огней «Асиенды Кокойок». В ее-то сторону и двинулся шаркающей походкой крестьянин Антонио – пока не скрылся из виду возможных деревенских наблюдателей. Вода на фермы подавалась по оросительному каналу, и дорога пересекала его темные воды по мостику. Под ним-то и укрылся Антонио, а вскоре оттуда вышел на дорогу турист-гринго Тони. Чистые ноги хлюпают в мокрых сандалиях, крестьянское одеяние, шляпа, мачете и картина спрятаны в авиасумку. Расправив плечи, Тони решительным шагом приблизился к узорчатой железной арке ворот, небрежно помахав рукой в ответ на салют охранника.

Внутри господствовала роскошь. Современный отель выстроили вокруг древней сахарной асиенды – ряда архаичных зданий с толстыми стенами, возведенными еще в шестнадцатом веке. Арочные акведуки по-прежнему несли над землей тихонько журчащую воду, на фоне темного камня стен сияли розовые цветы джакаранды, освещенные замаскированными светильниками. Тони выбрал дорожку, шедшую прочь от главного здания в окружении ровной травки и ароматов цветущего сада. Изрядную часть дня, пока транспорт нес его ближе и ближе к Мехико, находящегося в каких-то пятидесяти милях отсюда, Тони все отчетливее и отчетливее ощущал присутствие полиции и мрачную участь, которую та ему уготовала. Даже в своем пасторальном обличии он с опаской посматривал на любого блюстителя порядка, а уж снова превратившись в янки, проникся немалым страхом. Одна лишь мысль о ярко освещенных вестибюлях и рентгеновских взглядах клерков повергала его в трепет. Соунз сказал, что будет в каком-то там casita семь, так что Тони принялся исследовать обширную, запутанную территорию, высматривая нечитабельные номера на дверях. В конце концов неизбежное случилось. Когда Тони зажег спичку, чтобы прочесть крохотную табличку, из-за угла вышел человек в форме.

– Не могу ли я вам помочь, сэр?

Жаркая волна ужаса немного схлынула, когда Тони осознал, что форма принадлежит не блюстителю порядка, а служителю отеля, снова наклонился вперед, поскольку при неожиданном появлении качнулся назад. Спичка догорела, Тони выронил ее со сдавленным проклятием. Служитель все ждал. Покачивание и ворчание навеяли воспоминания о вчерашнем состоянии, и Тони сразу принял новую маскировку.

– Коман… комнату не могу найти… ходил вот в бар, а обратно никак. Хочу найти cashetta номер семь. – И снова покачнулся для большего правдоподобия.

– Будьте добры, следуйте за мной.

Отлично вышколенный, добрый и верный слуга; Тони затрусил следом за ним, выудив банкноты, чтобы дать щедрые чаевые, когда оба подошли к домику с позолоченной семеркой под лампочкой в решетчатом железном колпаке. Под шуршание денег и бормотание благодарностей Тони нажал на ручку двери, старательно отворачиваясь от света. К счастью, дверь оказалась незапертой, Тони протиснулся в темноту и принялся шарить ладонью по стене в поисках выключателя. Но тут же в его бок уткнулось что-то твердое, а высокий голос прошипел в ухо:

– Хоть пальцем шевельнешь, и ты покойник!

С трудом сдержав желание подскочить, порожденное этим заявлением, Тони замер абсолютно неподвижно. Жесткий предмет еще глубже вдавился ему в почки, а голос, видимо удовлетворившись подобной реакцией, пискляво позвал:

– Ладно, открывайте!

Тотчас же дверь в конце входного тамбура распахнулась и вспыхнул свет. Тони заморгал, а потом сквозь прищуренные веки поглядел на нападавшего. Твердый предмет, как и предполагалось, оказался пистолетом – очень большим, иссиня-черным и ужасно зловещим. Его обладатель – правда, розовый, а не черный – выглядел не менее зловеще: веснушчатый, рыжеволосый парень с бесстрастным лицом и квадратной головой, крепко насаженной на толстую шею тяжелоатлета. Рубашку распирали столь же громадные мышцы, а предплечье бугрилось такими узлами, что, казалось, нажми он на спусковой крючок, и пистолет будет раздавлен, как пластилиновый.

– Опустите, Шульц, он наш, – произнес знакомый голос. Агент ФБР Соунз поднялся из-за мягкого кресла, держа столь же впечатляющее ручное оружие.

– Я думал, меня ждут, – рассердился Тони.

– Лишняя предосторожность не повредит. Агент Шульц, это агент Хоукин.

– Зови меня Билли, – сказал агент Шульц своим удивительно тоненьким голоском, протягивая мускулистую ладонь. Тони осторожно пожал ее, опасаясь, что его собственная ладонь вот-вот превратится в жмых. Ощущение было такое, будто пожимаешь полено. – Наверно, ты тот самый Тони Хоукин, про которого мы столько слыхали в Бюро.

– Наверно, это я. – На Тони вдруг навалилась страшная усталость. Он с наслаждением плюхнулся в кресло, из-за которого выбрался Соунз, выпустив сумку на пол. Соунз поглядел на нее.

– Картина Челлини там?

– Там. Налейте мне выпить, большую порцию скотча с содовой, льда побольше, а я пока вытащу ее.

Они обменялись любезностями, причем каждый с большим удовольствием получал, чем отдавал. Пока Соунз разворачивал футляр, Тони основательно приложился к стакану.

– И не думайте, что привезти эту штуку сюда было легко.

– Ничуть не сомневаюсь. Как вам удалось проскользнуть мимо полиции?

– Профессиональный секрет. Куда важнее в данный момент, как вы собираетесь доставить ее в Вашингтон, проверить подлинность и доставить обратно к завтрашнему вечеру, чтобы вовремя вернуть Д'Изернии?

– Вы что, пили? Я же сказал вам в Акапулько, что мы привезем специалиста сюда.

– Да, конечно, как-то вылетело из головы в потоке событий. – Вернее, вылетело из головы в потоке спиртного. Соунз угодил почти в яблочко: вчерашний вечер так и зияет пробелами.

Осторожно вынув картину из футляра, Соунз поднес ее к свету, а Билли заглянул ему через плечо.

– Просто изумительный колорит, – пропищал мускулистый агент.

– А как дела с дальнейшими этапами? – Тони с наслаждением допил виски и принялся грызть кубик льда.

– Мы доставили специалиста сюда.

– И кто он? Билли Шульц?

Билли радостно улыбнулся подобному предположению, но Соунз отмахнулся от него:

– Нет. Он наш запасной оперативник. Специалист. Знаток живописи находится в соседней комнате.

– И ломает голову, когда его впустят, – прошелестел от двери вкрадчивый, хрипловатый голос.

– Входите, я как раз собирался вас позвать. «Святой Себастьян» здесь.

Она переступила порог – широкобедрая, длинноногая девушка в короткой юбке, с ниспадающими ниже плеч светло-русыми волосами. Круглое лицо привлекательно на славянский манер, грудь пышная, тоже по-славянски, настолько пышная, что верхняя пуговка блузки не выдержала напряжения и расстегнулась. Пришедшая бросила на Тони из-под длинных ресниц взгляд темных глаз, один из которых был прищурен из-за дыма от сигареты, вертикально торчащей из серебряного мундштука в виде курительной трубки, крепко зажатого между зубами.

– Я Елизавета Злотникова, – поведала она с русским акцентом, легким, но неустранимым.

– Тони Хоукин. – Слегка потрепыхался, будто хотел встать с кресла, но остался сидеть, протянув руку снизу-вверх. Сжав его ладонь, она дважды крепко, от локтя тряхнула ее, будто качала воду рычажным насосом.

– Мисс Злотникова – наш эксперт, – пояснил Соунз, вручая ей панель. – Кооптирована из нью-йоркского музея Метрополитен. Специалист по реставрации и датированию. Картина настоящая?

С огромным уважением взяв картину, девушка поднесла ее к свету, медленно поворачивая то так, то эдак. Потом, прищурив глаз от дыма, сквозь зубы, сжимающие серебряный мундштук, прошептала по-русски: «Боже мой!»

– Что вы сказали?

– Это всего лишь выражение восторга, вырвавшееся у меня непроизвольно.

– Значит, произведение подлинное?

– Окончательно утверждать не могу, пока не сделала химический и спектральный анализ проб дерева и краски. Кроме того, надо сделать рентгеновское просвечивание доски. Тогда можно будет говорить наверняка.

– Что нам и требуется. Но вы можете сказать хоть что-нибудь, вынести предварительное профессиональное суждение или что-нибудь вроде, на которое мы могли бы опереться?

– Могу. Потрясающий колорит, рука гения. Если это и подделка, то настолько потрясающая, что ее автор должен быть мастер.

– Недурно. Вы согласны, Хоукин?

– Да, целиком и полностью!

Елизавета Злотникова бережно уложила картину в футляр и обернулась к Тони, глядя на него поверх тлеющего кончика сигареты, словно через прицел дымящейся пушки.

– Я и не знала, что вы тоже эксперт, этого мне не сказали. Из какого вы музея?

– Это не так просто…

– В самом деле? Пожалуйста, растолкуйте.

– Довольно, – оборвал Соунз. – Незачем вам располагать сведениями о секретной операции. Не приступить ли вам к анализам?

– Час уже поздний.

– Сталин любил работать ночами, – радостно изрек Тони. – Говорят, в такие часы ему работалось лучше всего.

– Что за инсинуации?! – Мундштук снова нацелился на него, будто смертоносное пушечное жерло. – Вы что, хотите сказать, что я тайная сталинистка?!

– Нет, конечно, ничего подобного. Просто, знаете ли, мне казалось, что раз вы русская, то ночная работа, знаете ли… – Голос Тони упал до шепота и прервался под арктическим взором безжалостных черных глаз.

– Я приехала сюда не за тем, чтобы выслушивать оскорбления. Мне официально предоставлено политическое убежище от гонений на художников, теперь я жительница Соединенных Штатов. Вам следует извиниться.

– Извиняюсь, от всей души, я вовсе не хотел вас обидеть.

– Приступайте к анализам, будьте добры, – безапелляционно вклинился Соунз. Елизавета Злотникова поразмыслила над извинениями, в конце концов приняла их, надменно фыркнув, унесла картину в другую комнату и захлопнула за собой дверь.

– Зачем вы это сделали? – вопросил Соунз.

– Да не делал я ничего, просто отпустил реплику. И чего это все такие обидчивые?

– Она решила, что вы обвиняете ее в шпионаже в пользу Советов.

– Ну, вообще-то нет, у меня и тени мысли такой не было, раз нас сюда вытащило ФБР.

Наклонившись к самому уху Тони и прикрывшись ладонью, чтобы не дай Бог не подслушали, прошептал:

– Постарайтесь, чтобы подобное не повторилось. Не следует будить ее подозрений. Так уж выходит, что она и вправду советский шпион.

– И вы вовлекли ее в эту операцию?!

– Потише. Да, все было спланировано заранее. Мы не хотим, чтобы она знала, что ее легенда лопнула, так что позволим ей получить здесь сведения, не представляющие для Советов ни малейшего интереса.

– С чего бы это? По-моему, все остальные очень даже заинтересованы.

– Благодаря этому в следующий раз, когда мы передадим сведения через нее, их сочтут достоверными, хотя на самом деле пойдет дезинформация. Так что больше никаких реплик о Сталине, будьте так добры.

– А можно попросить еще стаканчик?

– Я принесу, – чирикнул Билли.

– Составишь компанию? – предложил Тони, вжившийся в роль радушного хозяина еще со вчерашнего вечера.

– Спасибо, никогда не пью на работе.

«Зато я пью, – мысленно отметил Тони, – похоже, без перерыва. А ведь не пил с самой армии». И сделал изрядный глоток. Сказано было просто так или со значением? Если и со значением, то он значения не уловил.

– А как я отвезу картину к Д'Изернии?

– Все согласовано. Завтра…

Сквозь закрытую дверь из другой комнаты отчетливо донесся звон разбитого стекла.

От внезапного шума Тони, сидевший ближе всех, подскочил, расплескав виски, и схватился за ручку. Распахнул дверь, тут подоспели двое других агентов, и все трое стали зрителями немой сцены.

Осколки оконного стекла рассыпались по полу, а Елизавета Злотникова стояла перед разбитым окном – протягивая картину на улицу.

С той стороны мелькнуло мужское лицо. Затем и картина, и лицо исчезли.

Глава 10

– Задержите ее, Хоукин! – приказал Соунз, разворачиваясь и бросаясь прочь, на ходу выхватывая пистолет, вслед за Билли Шульцем, уже выскочившим на улицу.

Оба стремительно выбежали, размахивая пистолетами, а Тони обернулся к Елизавете Злотниковой, не выказывавшей ни малейшего желания скрыться. Вместо этого она ломала руки, содрогаясь от обуревающих чувств, жадно переводя дыхание раз за разом, – настолько порывисто, что, вздымаясь, впечатляющая грудь вырвала из петли еще одну пуговку. А в уголках глаз девушки набрякли две громадные слезинки.

– Что стряслось? – спросил Тони, но она лишь тряхнула головой, отчего слезы наконец излились и медленно заструились по щекам. Так они и стояли, глядя друг на друга через комнату, пока не вернулся Соунз, закрывший за собой дверь, но не опустивший пистолет.

– Ушел вчистую, совершенно бесследно. Шульц еще ищет, но толку от этого не будет, – отчеканил он слово за словом, и каждое дышало гневом; Тони впервые узрел, как Соунз проявляет хоть какие-то эмоции. – Ну, ты, говори, кто он, зачем ты это сделала, говори!

Елизавета Злотникова яростно смахнула слезы, наверное рассердившись на столь явно выказанную слабость перед лицом американо-фашистской гадины, протопала к столу и закурила, прежде чем ответить.

– Этого человека я не знаю, и ваше предположение оскорбительно для меня. Когда я проходила мимо окна, стекло разлетелось – должно быть, он с улицы наблюдал за мной, поджидая, когда я подойду поближе с картиной в руках. И по-русски приказал мне отдать ее. У меня не было выбора.

– Ты могла отказаться, он бы тебя все равно не убил, потому что ничего бы этим не выиграл.

Она резко выпрямилась, сердито выдохнув из ноздрей две струйки дыма.

– Вы забываетесь! Я не задумываясь пожертвовала бы жизнью ради этой чудесной картины, но он сказал, что сначала прострелит Челлини, а уж после меня. Я же сказала, выбора у меня не было.

Пожевывая нижнюю губу, Соунз задумался. Вернувшийся Билли Шульц пропищал:

– Ускользнул.

Оба одновременно заметили, что до сих пор держат оружие, и убрали его с глаз долой, признавая поражение, – по крайней мере, временное.

– По-моему, она говорит правду, – подал голос Тони. – Во всяком случае, я узнал человека за окном.

Рука Соунза снова дернулась к пистолету, но тут же неохотно опустилась.

– Вы случаем не потрудитесь уведомить меня о его личности… нет, погодите. Пойдемте со мной.

Увлекая Тони в другую комнату, он коротко кивнул второму агенту, одновременно ткнув большим пальцем в сторону Елизаветы Злотниковой. Шульц кивнул в ответ, оставшись рядом с девушкой. Прежде чем возобновить расспросы, Соунз тщательно закрыл дверь и нетерпеливо ждал, пока Тони смешает коктейль взамен пролитого и снова усядется в кресло.

– Учтите, я видел его лишь мельком, но спутать не мог. Его зовут то ли Наан, то ли Наум, что-то вроде этого. Он сабра, работает с Гольдштейном.

– А вы откуда знаете?

– Откуда знаю? Сами знаете, откуда! – Усталость, алкоголь и угасающие отзвуки утреннего похмелья давали себя знать. – Он один из тех, кто меня сграбастал, небось он-то меня и шандарахнул по голове. Крутой парень. Обрабатывал меня, пока Гольдштейн его не остановил, потом сам же отвез меня обратно в отель. Еще бы мне его не запомнить!

– Зачем ему картина?

– Незачем, в том-то и странность. Я же вам говорил, Гольдштейна интересует какой-то там Хохханде, я вам все об этом выложил. Его люди захватили меня по ошибке, приняв за Курта Робла. Обстоятельства сделки с картинами были ему известны, мне не пришлось ничего рассказывать. Он охотник за нацистами, а не похититель музейных ценностей.

– Однако все-таки похитил картину, если только этот субъект не действовал по собственному почину.

– Нет, навряд ли. У них что-то другое на уме. Гольдштейну что-то нужно от нас, это очевидно. Челлини ему нужен в качестве орудия переговоров. Свяжитесь с ним и спросите. Телефон под рукой.

– Секретные вопросы ни в коем случае не решаются по гражданскому телефону. Кто-то должен связаться с Гольдштейном, в этом вы правы. Я в данный момент возглавляю операцию и засвечиваться не могу. У Шульца другая специализация. Остаетесь вы.

– Только не я! Стоит мне сунуть нос в Мехико, как полиция схватит меня, на том и кончится. Вы что, забыли, что на мне висит обвинение в убийстве?

– Способ обойти это препятствие всегда найдется. – Соунз бросил взгляд на часы. – Операция начинается в восемь ноль-ноль утра. Сейчас поспите, вон там есть еще одна спальня. Я хочу потолковать с девушкой еще малость.

Осушив стакан, Тони отправился искать постель. Что ж, поспать – мысль просто замечательная. В город его ехать никто не заставит, это чистейшее самоубийство, надо сказать об этом утром. Но первым делом поспать. С этой мыслью он стащил с себя одежду и с наслаждением упал навзничь, уснув еще до того, как голова коснулась подушки.

Казалось, не успел он смежить веки, как рука Соунза настойчиво затрясла его за плечо, вырывая из блаженных глубин забытья. За окном пылало солнце, громко распевали птицы. Когда Тони удалось проморгать слипающиеся глаза, часы показывали семь.

– Завтракайте. У вас десять минут.

Соунз вышел, а Тони мутным взором оглядел завтрак, который вполне потянул бы на добрый час. Кофейник, разрезанные надвое булочки с прослойками из фасоли и сыра, яйца в остром зеленом соусе чили, завернутые в салфетки тортильи с пылу с жару, гуава, арбуз, апельсиновый сок, уж больно много всего. Хотя набивать желудок все же не стоит. Однако Тони поел очень плотно, восполняя множество пропущенных трапез, трапез выпитых, а не съеденных. Подобрав последние крошки, он принял душ, побрился, оделся и вышел, чувствуя себя не в пример лучше, намереваясь заявить Соунзу, что ни в какое Мехико не поедет.

– Вы будете в гриме, никто вас не узнает. Вы говорили, что знаете испанский. Достаточно ли хорошо, чтобы сойти за мексиканца, а не американца?

– Возможно. – Нечего Соунзу знать всю подноготную.

– Лучше уж наверняка. Данная фаза операции ни в коем случае не должна провалиться, иначе все вылетит в трубу. Картина должна быть здесь к шести вечера. Д'Изерния свяжется со мной в это время, чтобы оговорить последние детали. Дайте мне фотографию, Шульц.

Тот открыл большущий чемодан, содержавший только выдвижные ящики и ящички. Вытащил из одного фотоснимок и вручил Соунзу. Заглянув через плечо, Тони увидел собственный портрет, сделанный скрытой камерой, чуточку в ракурсе снизу, зато очень четкий.

– Где вы его взяли?

– Там же, где и всегда, – у китайцев. У полиции такое же фото. Надо изменить вашу внешность, чтобы она походила на снимок как можно меньше. Раз вы мексиканец, пожалуй, для начала подойдут усы, как, по-вашему, Шульц?

– Да, сэр, – жизнерадостно чирикнул тот, выдвигая ящик, напоминающий выстеленное волосом гнездо. – Какие-нибудь тонкие и черные, вроде ваших.

– У меня усы американские. Ему же нужны иностранные.

– Как это у китайцев?! – встрял Тони. – Они-то тут при чем?!

– У них тут резидент, живет прямо напротив «Жареных кур полковника Гландерса Миссисипи». Снимает всех подряд, кто туда входит. Операции ЦРУ интересуют многих. Он продает фото всем заинтересованным. Мы сами регулярно снабжаемся у него. Вот почему вам не следовало даже близко туда подходить.

– Боюсь, Дэвидсона пришили до того, как он успел поведать мне об этом. Значит, у полиции именно это фото? А также у израильтян, итальянцев и всех прочих? Удивляюсь, что Китайская Народная Республика продает и им, и нам.

– Не они, а другая компания, Тайвань. Она всегда интересуется, чем занято ЦРУ. Вот, попробуйте вот эти.

Усы оказались чересчур косматыми. Однако в арсенале было много других, и вскорости Билли удалось отыскать усы, подходившие Тони под цвет волос и достаточно обвисшие на концах, чтобы удовлетворить националистические предубеждения Соунза. Как только эта важная бутафория нашла свое место, Билли, оказавшийся отличным гримером, позаботился о дальнейшей трансформации. Искусно употребленный карандаш подчеркнул морщины у рта, приклеенные во рту липучкой вкладыши изменили форму щек и губ.

– Курьезный вкус, – прошамкал Тони.

– Глазом не успеешь моргнуть, как привыкнешь. Давай-ка теперь я горячими щипцами чуток завью тебе волосы, а потом хорошенько набриолиним их.

– Ты не перебарщиваешь?

– Ни капельки. Расслабься, жди и смотри.

Итог и вправду превзошел ожидания, признал Тони, любуясь незнакомцем, во весь рост отразившимся в зеркале. Черные остроносые туфли, сам он таких ни за что бы не надел, полосатые брюки с пузырями на коленках, охватывающие обширное буржуазное брюшко, – любезность гостиничной подушки, приклеенной пластырем к талии. Одна из ацетатных спортивных рубашек деликатного оранжевого флуоресцентного цвета с зелеными инициалами «РС» на кармане. Лицо совершенно чужое – толстощекое, волосы набриолинены, ноздри раздуты от кольцевых вставок, улыбка незнакомца сверкает двумя золотыми зубами, глаза скрыты за зеркальными солнечными очками, а на поясе висит их футляр.

– Ладно, слушайте внимательно, вот вам инструкции.

В душе Тони вдруг всколыхнулась паника. Все уверены, что он идет на задание, и подавать протест теперь слишком поздно. Соунз вручил ему листок бумаги.

– Выйдете из ворот вот здесь. Там уже ждет машина с водителем, вот ее номер. Садитесь в машину и велите водителю отвезти вас в Мехико. Не называйте адреса, пока не въедете в город. Последнее число – телефонный номер, по которому вы сможете вызвать шофера, когда вам понадобится машина. Запомните информацию наизусть, затем смойте бумагу в раковину. При контакте с водой она растворится.

Тони затвердил цифры; увы, слишком быстро, и настало время выходить. Билли выглянул на улицу, чтобы убедиться, что за дверью не следят.

– Умоляю, постарайтесь, чтобы картину не повредили. Это настоящий подлинник, все анализы подтверждают, – с искренним чувством попросила Елизавета Злотникова. Тони почувствовал себя обойденным.

– Ничего, если меня тоже не повредят? Это ведь моя шея в петле, знаете ли.

– Пора, – пискнул Билли. – Вокруг чисто.

– Больше нас не подводите, – напутствовал Соунз.

Тони выскользнул из домика, ломая голову, когда это он подводил Бюро. Не в первый уже раз его потянуло в прохладу и безмятежность Национальной галереи. Эта мексиканская затея летит под уклон, как валун с горы, с каждым оборотом впутывая Тони все основательнее. Он вышел не замеченный никем, кроме охранника у ворот, отсалютовавшего ему и распахнувшего дверцу черного «Кадиллака» с заученным номером. Кроме того, охранник стоял достаточно близко, чтобы расслышать место назначения, откуда следует, как минимум, что Соунз свою работу знает. Машина стремительно катила по платному шоссе, с боков открывался чудесный вид на долину и горы вдали, впереди, поближе – на затылок шофера и перхоть на плечах форменного кителя. Но слишком уж скоро машина нырнула в самобеглое пекло Мехико и остановилась напротив многофункциональной деликатесной. За всю поездку оба не обмолвились ни словом, не считая двух распоряжений. Проводив взглядом отъезжающий автомобиль, Тони вздохнул и зашагал навстречу своей участи.

На витрине золотыми буквами было написано «TOLTEC KOSHER DELICATESSEN». За ней был отчетливо виден сидящий пожилой господин в черном костюме и широкополой шляпе, проталкивающий суп сквозь окладистую бороду. За более длинным столом по соседству целая семья поглощала пищу с тарелок разнообразнейшей величины, явно наслаждаясь трапезой, а в глубине пара туристов потягивала пиво, с предвкушением поглядывая на стеклянную стойку. Полная молодая дама в белом раскладывала по тарелкам картофельный салат, капусту и острый перец, а знакомый субъект складывал толстые сандвичи с копченым мясом. Поднял голову и дружелюбно кивнул, когда Тони нехотя подошел к двери.

– Buenos tardes, senor. Agui hay una mesa para ti.[21]

Тони кивнул, впервые оценив грим по достоинству, прекрасно помня, что у добродушного толстяка наметанный глаз охотника за шпионами. Сев за столик вдали от остальных, Тони с интересом прочел меню. Как ни обилен был завтрак, к этому времени от него не осталось и следа. Неся бутылку и стакан, Яков Гольдштейн с благожелательной улыбкой поставил их на стол.

– Сейчас подойду, Хоукин. А пока отведайте сельдерейного тоника за счет заведения. Грим недурен, учли абсолютно все.

«Недурен, – мрачно подумал Тони, потягивая странный на вкус напиток. – Сразу же расколол. Неужели полиция раскроет маскировку так же легко?» Вернувшийся Гольдштейн плюхнул на стол стакан чаю и опустился на стул напротив Тони.

– Очень мило, что вы пришли навестить старика, учитывая вашу занятость в последние дни. Ваши действия весьма уязвили наших итальянских друзей. Они даже твердят, что вы украли у них деньги.

– Ничего подобного! Они сами мне их дали… Кстати, вам-то откуда об этом известно?

– Сорока на хвосте принесла. Мы помогаем друг другу. На свете множество фашистов, к которым они тоже не питают любви. А еще я слыхал, что вы ухлопали этого Дэвидсона из-за междуусобицы между ЦРУ и ФБР!

– Неправда!

– Я так и подумал, у симпатяги вроде вас должны быть основания повесомее.

– Послушайте, Гольдштейн, давайте раз и навсегда проясним одну вещь. Я Дэвидсона не убивал. Его закололи, пока я был в другой комнате. Я даже не представляю, кто это сделал и почему. Меня подставили.

Гольдштейн благожелательно кивнул и отхлебнул чаю, едва не выколов себе ложечкой глаз.

– Вам было весьма недосуг, как я сказал.

– Хватит ходить вокруг да около. Я здесь из-за вас. Вы мне сказали, что не питаете к картинам ни малейшего интереса, но тем не менее отправили своего накачанного сабра утащить у нас картину. Зачем? Или вы будете все отрицать?

– Я, отрицать? Ни в коем случае. Очень красивая картина и находится в надежном месте.

– Верните ее, обманщик вы этакий.

– Обманщик – пожалуй, вернуть – не исключено. Это зависит от вас.

– Так я и предполагал. И чем же я могу вам помочь?

– В свое время мы к этому подойдем, но сначала я хочу рассказать вам одну историю.

– А нельзя ли рассказывать, пока я буду есть? Все-таки время ленча.

В воздухе витали роскошные ароматы пастрами, салями, солонины, пикулей, перца, салата, ржаного хлеба, лукового рулета «витали», подвергая обоняние Тони сладостной пытке. Понимающе кивнув, Гольдштейн отдал девушке короткое распоряжение и прихлебывал чай, пока не принесли большой сандвич, и Тони впился зубами в уголок, радуясь своему здоровому аппетиту. Тут посетители заняли еще столик, девушка позвала на помощь, и ко времени возвращения Гольдштейна тарелка была уже пуста, а Тони облизывал с губ последние крошки.

– Я рад, что вы сперва поели, ибо то, что предстоит вам услышать, аппетиту не способствует, несмотря на вашу молодость и здоровье. Это некрасивая история о человеке по имени Хохханде.

– Значит, это человек, это я об имени, а то я все гадал.

– Быть может, «человек» – не очень подходящее слово для Хохханде, судите сами, когда я закончу. Я попрошу вас мысленно вернуться в тот период, который для людей вашего возраста стал частью истории. Вот только не все действующие лица еще ушли со сцены. Мы называем его второй мировой войной, а англичане более персонально – гитлеровской. События происходят на юге Италии, в провинции Салерно. Там, под городом Сапри, находился концентрационный лагерь, каковым командовал капитан Ипполит Хохханде, или Гиппо для близких друзей, которых у него было крайне мало. Работа Хохханде в этом лагере была достойна такого восхищения, что под конец войны его спешно вызвал в Германию не кто иной, как сам фюрер, с которым они были слегка знакомы благодаря обоюдному интересу, и возложил на него грандиозную ответственность по управлению лагерем смерти. Вы слыхали о подобных лагерях? По лицу вижу, что слыхали. В Гельзенкирхене, как и в прочих лагерях, цивилизованные немцы из кожи вон лезли, сохраняя перед миром лицо культурной нации путем истребления тех, кто знал, что это не так. Хохханде, всегда отличавшийся дотошностью и энергичностью, отправил на тот свет свыше трехсот тысяч человек, прежде чем удрал от наступающих союзнических армий. Большинство убитых были евреями, чем объясняется, если вам любопытно знать, причина моего прибытия сюда, где я теперь работаю под личиной улыбчивого хозяина деликатесной. Работа во многих отношениях замечательная, если закрыть глаза на то, что я набираю вес куда лучше, чем в Аргентине, где я три года заправлял магазинчиком, торгующим сеном, зерном и фуражом.

– Извините, но что-то я не улавливаю связи между Гельзенкирхеном и Мехико.

– Мы уже подходим к этому. Обоюдным интересом, связывавшим Хохханде с Адольфом, было искусство. До войны Хохханде работал в Мюнхенской картинной галерее. Известно, что Хохханде фактически добыл ряд полотен для Адольфа, а также для Геринга. Также отмечено, что он неоднократно посещал Монте д'Капителло, чтобы полюбоваться тамошними картинами, ведь он находится всего в нескольких километрах от Сапри.

– Начинаю улавливать…

– Так я и думал. Музей уничтожен, картины исчезли, предположительно погибли вместе с ним. И вот начинают происходить странные вещи. Полотно Матисса из коллекции Гитлера много лет спустя вновь появляется на мировом рынке. Картины из Капителло тоже выплывают на свет. Я чую, тут наследил Хохханде. Я его вынюхаю.

– Но мне говорили, что все сделал Курт Робл. Он и есть Хохханде?

– Он шакал, а не человек, ставленник Хохханде, он в расчет не идет. Когда Хохханде отозвали в Германию, его пост во главе лагеря в Сапри занял Робл. Он мелкая рыбешка, как и многие другие, а мы ищем крупную рыбу. Но поскольку Робл – рыба-лоцман нужной нам акулы, мы взяли за принцип не упускать его из виду и подбрасывать информацию о его местонахождении ЦРУ и прочим, чтобы они тоже могли за ним следить. Так тянулось много лет терпеливого ожидания, и теперь наконец наше упорство вроде бы начинает приносить плоды.

– Вы собираетесь захватить Хохханде?

– Да, если он еще жив, а я чую, что жив. От этой сделки пахнет Хохханде. Его шакал недостаточно умен, чтобы проделать подобное, он просто шакал. У него не хватило бы ума отыскать для совместной работы человека с международной репутацией, подобного Д'Изернии, и организовать дела настолько хорошо, как сейчас. Его дергают за ниточки, я знаю, интуиция подсказывает, а мне нужен как раз кукловод. Вот мы и подошли к вашей роли в этой маленькой драме.

– Моей? Я тут ни при чем. Я искусствовед, ничего более. Я хочу только одного – получить картину.

– Терпение, вы ее получите. Но вы должны нам помочь. Ваша роль стала весьма важной и возрастет еще более. Вы будете работать на меня и поможете мне разоблачить Хохханде.

– Послушайте, Гольдштейн, будем же рассудительны. – Тони большим глотком допил остатки тоника, захлебнулся и энергично закашлялся. Не обращая на это внимания, утер навернувшиеся на глаза слезы салфеткой. – Как вы можете просить меня о подобном? Я федеральный служащий, завербован в ФБР, лояльный американец. Не могу же я в то же самое время работать на иностранную державу, стать израильским агентом!

– Терпение, мой друг, слушайте внимательно. Я не прошу вас ни о чем таком, что может войти в конфликт с вашей лояльностью. Вы уйдете отсюда с картиной и вернетесь к своей работе. Вас задействуют в трансакции по приобретению полотна «Битва при Ангиари», вы сделаете все, за что вам платят, и даже более того. Компрометация вам не грозит. В то же самое время вы будете докладывать мне обо всем происходящем, чтобы помочь нам перехватить Хохханде. Это никоим образом не помешает вашей работе, а то и поможет, поскольку в моем распоряжении имеются различные ресурсы, каковые будут к вашим услугам. Это поможет нам в осуществлении попытки привлечения колоссального преступника к ответственности.

– Очень жаль, но я просто не могу.

– Подумайте еще раз. Вы и сам член национального меньшинства, потомок кучки индейцев, переживших в прошлом веке геноцид. Вы говорите с потомком другого национального меньшинства, только истребление моих соплеменников состоялось недавно. Вам должно быть известно, каково оказаться в столь безвыходном положении. Поэтому я прошу вас присоединиться ко мне, помочь исправить причиненное зло, которого было там много.

Без всякого заказа у локтя Тони поставили стакан чаю, он отхлебнул и обжег рот кипятком. Должен же быть какой-то выход из этой невозможной ситуации.

– А если я откажусь от сотрудничества?

– Тогда картина останется у меня, вот и все. Я играю наверняка, мистер Хоукин, и вы не можете не понимать этого. – В его голосе еще раз прозвучала неумолимость охотника, более не скрывающегося под личиной добродушного старика. Тони поежился.

– Пожалуй, я на это пойду. Но если я заберу картину, какие у вас будут гарантии, что я помогу вам?

– Абсолютно никаких, кроме вашего слова. Когда играешь по-крупному, когда на кону человеческие жизни, приходится волей-неволей постигать людей и доверять лишь считанным единицам. Полагаю, вас я постиг. По сути вы мирный человек, сдерживающий слово, данное добровольно. Выбор за вами.

– Ничего себе выбор, – пробормотал Тони в стакан, потом с кривой усмешкой поднял глаза на Гольдштейна. – Вы великолепный шахматист, не так ли, Гольдштейн?

– Можете звать меня Яшей.

– Каждый ход продуман заранее, Яша, пешки ходят, как вы замыслили, мат не за горами.

– Бьюсь об заклад, вы и сами недурно играете, Тони. Итак, что же вы решили?

– Да разве у меня есть выбор? Перед вами первый американский индейский еврейский агент. Ох, что подумают мои друзья!

– Они никогда не узнают, если только вы им не скажете. Все строго между нами, одноразовая договоренность, даже никаких записей не будет, если только вы сами не захотите. Но поверьте, будет лучше, если вы позволите мне обмолвиться хоть словечком в совершенно секретных архивах. Тогда, если все уладится, как мы рассчитываем, и вы когда-нибудь поедете в Израиль, Боже, какой грандиозный прием вас будет ждать!

– Шолом, – широко улыбнувшись, Тони протянул руку для пожатия.

– Шолом.

– Даю слово. До тех пор, пока это не помешает работе, ради которой я сюда прислан, я буду помогать вам добраться до Хохханде всем, чем смогу.

– Я ни секунды в вас не сомневался, Тони. Сейчас, минуточку, допивайте свой чай, а я принесу из задней комнаты приготовленный для вас пакет.

Чуточку ошеломленный Тони сидел, недоумевая, каким образом вышло, что он настолько глубоко вовлечен в происходящее. Все было предрешено заранее, разыгрывалось как по нотам, но он до сих пор не мог представить себя ни агентом ФБР, ни израильским подпольщиком. Вернувшийся с толстой книгой «Путеводитель Терри по Мексике» Гольдштейн вручил ее Тони.

– Не пытайтесь открыть ее, все страницы склеены, а середка вынута. Намного удобнее, чем носить пакет, не так бросается в глаза. Чтобы вынуть картину, просто оторвите переднюю сторонку обложки. Должен отметить, весьма недурственный образчик живописи.

– По-моему, вы забыли одну вещь. – Перевернув книгу, Тони прочел: «Краткий туристический справочник по денежному обращению и общению в Мексике». – Что я скажу Соунзу, моему здешнему начальнику из ФБР? Что я просто вошел и вы тотчас же вернули мне картину? Или лучше сказать, что я затеял перестрелку и отобрал ее силой?

– Вам нужна легенда, и вот вам легенда. Соунз считает, что мы пытаемся захватить Робла, эту мысль мы внедрили через вас после первой же нашей встречи, на самом деле нам нужны были вы, а не Робл, мы знали, кто вы такой, а также через некоторых других людей. Так что скажите ему, что пообещали навести нас на Робла в обмен на выдачу картины, этому он поверит и, наверное, позаботится, чтобы вам помогли засветить Робла, как только дело с картинами будет закрыто. Он недолюбливает этого паразита и ведет с ним дела против воли. Эту идею он поддержит.

– Чем дальше, тем сложнее.

– Как всегда. Как вы вернетесь?

– Мне надо вызвать машину по телефону.

– Очень хорошо. Вы всегда сможете найти меня здесь, но поблизости у меня есть люди, которые за вами присмотрят. Если кто-то назовет вам пароль «krise»,[22] вы скажете отзыв «hilfen».[23] Затем передавайте послание или просите о любой необходимой помощи. Мои люди весьма талантливы.

– Несомненно. Ваша горилла по-настоящему напугала эту бедную русскую девочку Елизавету Злотникову.

– Эта бедная русская девочка – прошу прощения – докладывает о вашей операции прямо в Москву, разве вы не знаете?

– Конечно, знаю, – самодовольно заявил Тони, эдакий международный шпион, знающий все входы и выходы.

– Что ж, тогда, может быть, вы не знаете, что она перевербована албанцами, передающими вести прямо в Китай. В подходящий момент дайте знать об этом Соунзу и сразу продвинетесь, обеспечите себе карьеру.

Поездка обратно прошла почти так же, как туда: безмолвно и быстро. Крепко прижимая к себе книгу, Тони гадал, чем все это кончится. В Кокойок он приехал в задумчивом настроении, получил салют и отыскал дорогу к нужному домику – casita семь. Дверь не запирали, он толкнул ее и вошел прямо в гостиную.

Сидевший на диване Соунз поглядел на него и яростно сдвинул брови. Гость Соунза, расположившийся в кресле, обернулся и тоже поглядел на Тони. Знакомое лицо.

Лейтенант полиции Рикардо Гонсалес-и-Альварес собственной персоной.

Глава 11

Великолепная жанровая сценка, вполне можно озаглавить «Преступник угодил в западню» или, скажем, «Торжество правосудия». Свидетель – Соунз – скривился от мрачных предчувствий, вооруженный детектив уже приготовил наручники, а обмякшая жертва ждет своей участи. Тони замер на пороге всего секунды на три, его победоносная улыбка мало-помалу скисла, потом попятился, судорожно замахав ладонью, – дескать, извините, что помешал, уже удаляюсь, прошу прощения.

– Подойду через пару минут, – окликнул Соунз. – Пока что малость занят.

– Нет-нет, не беспокойтесь, – возразил лейтенант Гонсалес, не сводя с Тони холодного, хищного взгляда, пожирая глазами каждую деталь маскировки, внезапно ставшей невероятно прозрачной. – Я уже ухожу, пусть господин входит.

Выбора у Тони не оставалось. Вцепившись в книгу, он предельно неохотно вошел в комнату, лелея надежду, что эта неохота не читается на лице, и сверкнул двумя золотыми зубами в крайне натянутой улыбке. Взгляд Гонсалеса следовал за ним, будто орудийная башня.

– Знакомы ли мы с этим господином? – осведомился детектив.

– Наверняка нет. – Соунз заморгал при виде собственных инициалов «РС» на кармане одолженной Тони рубашки, но вовремя нашелся: – Мой коллега, мистер Рауль Санчес, только что прибыл. Санчес, познакомьтесь с лейтенантом Гонсалесом из городской полиции.

– Eres Mexicano?[24]

– Claro que no, Buey. Soy Puerto Riqueсo.[25] – Говоря это, Тони постарался убрать из голоса все назальные мексиканские звуки, заменив их на стаккато пуэрториканцев. На что похож пуэрториканский акцент? На миг запаниковав, Тони позабыл это напрочь. Послав сквозь Тони последний залп, крупнокалиберные пушки глаз полицейского наконец отвернулись.

– Итак, я уверен, что могу рассчитывать на ваше сотрудничество и сотрудничество вашего департамента, мистер Соунз?

– В любое время, лейтенант.

– Очень хорошо. Этот Хоукин – один из ваших сотрудников, хотя, конечно, в Мексике проводит отпуск, как и вы, и, полагаю, остальные ваши коллеги, в том числе присутствующий здесь Санчес. Хоукина надо схватить и допросить, так как он главный подозреваемый в убийстве еще одного вашего коллеги в нашей стране. Надеюсь, не происходит ничего выходящего за рамки. Мы с вами оба прекрасно осознаем, что ФБР не правомочно вне пределов собственной державы, а моя страна крайне неодобрительно воспримет любой выход за рамки.

– Я слуга закона, лейтенант, и не нарушаю его.

– Очень хорошо. Я еще свяжусь с вами.

Гонсалес удалился, послав в сторону Тони последний зрительный фугас. Соунз поспешно запер за ним дверь, приложив палец к губам и взмахом ладони послав Тони в дальнюю спальню, где в напряженном ожидании сидели Билли Шульц и Елизавета Злотникова.

– Думаю, он меня не узнал, – сказал Тони, как только дверь закрылась.

– Конечно, узнал, дурачина вы этакий! Войти подобным образом! Шульц, поработайте с М-35 над этим окном.

– Почему же он меня не арестовал, если разглядел под гримом?

– Картина вот в этой книжке, правда? – спросила Елизавета Злотникова.

– Да, она там, но почему…

– Почему?! Да потому, что он не хочет лично впутываться в щекотливые международные ситуации. Не пройдет и двух минут, как полицейские будут здесь ради рутинного паспортного контроля, они-то вас и схватят. Вам надо скрыться.

– До свидания, – Тони двинулся в сторону двери.

– Да не сюда, разумеется, за дверью следят. Уже открыто, Шульц?

– Вот-вот.

Вытащив из своего багажа массивный гидравлический домкрат, агент установил его в раме окна. Далее, подчиняясь толчкам могучих бицепсов, выдвигающийся плунжер начал беззвучно отодвигать стальную решетку от стены. Одобрительно кивнув, Соунз снова обернулся к Тони:

– Убирайтесь отсюда побыстрее, и из отеля тоже. Мы будем прикрывать вас сколько сможем, включим душ, пусть думают, что вы там, так что минут пять у вас будет. Отправляйтесь в Куаутлу и ровно в шесть вечера войдите в аптеку под вывеской «Farmacia los Volcanes» и попросите у провизора энтеровиоформ.

– По-испански или по-английски? Этот энтеровиоформ, специфическое лекарство против ацтекской диареи, известной также под названием «Месть Монтесумы»…

– Заткнитесь. О языке инструкции умалчивают. Там вас проинформируют, как выйти на контакт. – Во входную дверь резко постучали. – Ну, прочь, прочь!

Тони полез в окно. Домкрат убрали, и он довольно легко проскользнул в щель, приземлившись в колючие кусты. Елизавета Злотникова с видом безмерного сожаления протянула ему книгу и чехословацкую авиасумку, а Билли Шульц сразу же схватился за решетку и единым рывком мощных мышц отогнул ее на место. Больше Тони ничего не видел, пустившись наутек, аки тать в ночи, – а вернее, при свете дня.

Неспешной походкой, из опасения привлечь чье-либо внимание, он зашагал по зеленым аллеям территории к выходу. Мимо, держась за руки, ходили счастливые парочки, пораньше приехавшие на выходные; вокруг со смехом бегали дети, ослепительно сияло жаркое мексиканское солнце, но над Тони нависла личная черная туча. Впереди выросла долгожданная арка ворот, красиво обрамлявшая двух офицеров полиции, занятых разговором с лейтенантом Гонсалесом, по невероятно счастливому стечению обстоятельств стоявшему к Тони спиной. Не замедляя шага, Тони сделал по-военному четкий поворот направо, зашагав в противоположном направлении. Что теперь? Махнуть через ограду? Насколько видно, она довольно высокая и непреодолимая; в сумерках, пожалуй, можно было бы рискнуть, но ни в коем случае не теперь. Как ни обширна территория, прятаться тут весь день определенно не удастся. Дорожка вывела его ко входу в вестибюль «Асиенды Кокойок», где люди высаживались из такси и своих машин, щелчками пальцев подзывали посыльных и громко перекликались между собой. По дороге ехало пустое такси. Искоса оглянувшись, чтобы убедиться, что скрыт от ворот деревьями, Тони поднял руку, пустившись на отчаянную импровизацию.

– Да? – спросил таксист, останавливаясь.

– Машина свободна?

– Самым решительным образом.

– Я хочу поехать в Куэрнаваку, – нашаривая деньги, – но, как бы это сказать, столкнулся с семейными разногласиями. Тут замешана женщина… – С самым заговорщицким видом полуприкрыв веки, одновременно протягивая банкноту в сто песо. – Разумеется, это сверх счетчика.

– Приказывайте!

– Я просто хочу расположиться на полу вашего замечательного экипажа, пока отель не скроется из виду. Моя жена…

– Все понятно, пожалуйста, садитесь, едем в Куэрнаваку.

Тони проскользнул в открытую дверцу и вытянулся на полу, подогнув колени, положив голову на пустую пачку от сигарет «Алас». Машина рывком сорвалась с места и покатила к воротам, набирая скорость, но вдруг замедлилась, почти замерев, и сердце Тони с ней вместе.

– Твой засиженный мухами осел – бельмо у всех на глазу, того и гляди аварию вызовет! – жизнерадостно крикнул шофер невидимой личности.

– Проезжайте, не задерживайтесь, – официальным тоном сказали у окна, отчего сердце Тони едва не остановилось окончательно. Машина тронулась.

Удалось! Тони полежал на полу еще немного, приходя в себя, затем выкарабкался на сиденье.

– Проще некуда, – изрек таксист, резко бросая машину в сторону, чтобы обогнать телегу на автомобильных колесах, чудом избегнув сокрушительного столкновения с решеткой радиатора мчавшегося навстречу грузовика, причем оба водителя изо всех сил давили на клаксоны, бросая друг другу рыцарский вызов. – Вам надо по какому-то конкретному адресу?

– Да, но я предпочел бы выйти на городской площади.

– Мудрецу наставления не нужны!

Таксист восхищенно вскинул обе руки кверху, не обращая внимания на тот факт, что машина резко свернула к оросительному каналу, и перехватил управление в самый последний момент. В подобной атмосфере искреннего энтузиазма они добрались до Куэрнаваки, где Тони расплатился по счетчику, снова дав щедрые чаевые, потом отправился в ближайший бар, чтобы успокоить разгулявшиеся нервы большой стопкой бренди. В запасе было еще несколько часов. По пути в Куаутлу волей-неволей придется проехать мимо Кокойока, так что благоразумие требовало, чтобы Тони оставался здесь как можно дольше. Выполнить эту задачу оказалось совсем просто. Бармен выставил блюдо бесплатных cacahuates picantes – красного перца, фаршированного арахисом, сотворившего чудо жажды; чтобы залить пожар в желудке, тут же потребовалось пиво, да и бренди заодно. По мере того как солнце опускалось к окрестным горам, настроение Тони все поднималось, и когда наконец настало время садиться на автобус до Куаутлы, все страдания остались далеко позади. Поездка прошла приятно, выдалась даже минутка горьковатой утехи при виде суеты и сутолоки полицейских машин, когда автобус остановился в Кокойоке и Тони выглянул одним глазком из-за «Путеводителя Терри по Мексике». Должно быть, лейтенант Гонсалес ужасно огорчен.

В Куаутле царило оживление: сиеста закончилась, пробудившиеся люди хлынули на улицы, чтобы насладиться вечерней прохладой. Без излишнего труда Тони отыскал аптеку двух вулканов, как оказалось, рановато, времени вполне хватило еще на стопочку бренди. Ровно в восемнадцать ноль-ноль он вошел в широко распахнутые двери аптеки, обратившись к седовласой обладательнице лилового родимого пятна, сидевшей за кассой:

– Энтеровиоформ, будьте любезны.

Она мокротно кашлянула в ответ, не вставая, взяла с полки за спиной белый пакетик и завернула его в квадратик коричневой оберточной бумаги.

– Шесть песо пятьдесят.

Он нашарил деньги, только теперь уразумев, что речь идет о настоящей покупке, заплатил и ушел с крепящим трофеем. Отыскав дальше по улице подворотню, где можно было развернуть покупку, он даже не слишком удивился при виде надписи на бумаге.

ИДИТЕ НА СЕВЕР ПО АВЕНЮ ПЯТОГО МАЯ.

А раз он и без того находился на указанной магистрали и двигался в указанном направлении, то последовал дальше – с таблетками в кармане, сумкой в руке и книгой под мышкой, чувствуя, что взоры невидимых наблюдателей следят за каждым его движением. Так оно и оказалось. Двумя кварталами дальше он переходил улицу, перекрытую для движения автотранспорта свежевырытой траншеей и штабелем труб, когда грубая рука ухватила его за локоть, а еще более грубый голос прорычал прямо в ухо:

– В машину, schnell![26]

Они запрыгнули в черный «Паккард», рванувший с места еще до того, как дверцы захлопнулись. Ловко придумано, любой пеший преследователь отстал бы, а машине вообще не проехать. Тони искоса поглядел на знакомую бульдожью челюсть, шрамы на скулах, обритую голову.

– Картина там? – Робл ткнул толстым пальцем в сумку.

– Нет. Внутри этой книги. Хотите посмотреть?

В ответ немец лишь отрицательно хмыкнул. Под визг шин автомобиль вывернул за угол, оставив переулки позади, с возрастающей скоростью понесся по шоссе, по мосту, перекинутому через речушку, рассекающую широкий песчаный пустырь, и вырвался на окраину. Теперь, в окружении кукурузных полей, он пошел еще быстрее, свернув у развилки налево, по направлению стрелки с надписью «Агуа-Эдионда». Вонючая вода?! Затем Тони вспомнил о здешних серных банях, излюбленном месте паломничества ацтеков, затем испанцев, и по сей день ценимом туристами за грандиозную целительную силу, теоретически таящуюся в серных глубинах.

– Nummer?[27] – через плечо бросил шофер, повернув голову, посаженную на такой же бычьей шее и выбритой точь-в-точь как у Робла; вот только шрамы располагались в других местах.

– Drei.[28]

Шофер принял информацию, по-тевтонски хмыкнув, провел машину через общественную стоянку, выехал на стоянку поменьше, у высокой стены с нумерованными дверями. Щит с надписью «ALBERCAS PRIVADAS, CLIENTES SOLAMENTE» гарантировал посетителям частных купален привилегию удобной парковки. Выйдя у номера третьего, Робл подтолкнул Тони вперед, потом протянул руку поверх его плеча и громко постучал. Дверь чуточку приоткрылась, выглянувший в щелку темно-карий глаз осмотрел их с головы до ног, и лишь после этого дверь распахнулась.

Внутри находился отдельный бассейн, сдающийся внаем на почасовой основе личностям, брезгующим купаться в общей массе. Весьма подходящее местечко для игр в рыцарей плаща и кинжала. Впустивший их Д'Изерния спрятал свой блестящий револьвер в полотенце, переброшенное через руку, и с удобством расположился в шезлонге. Ради такой оказии он надел плавки с рисунком, изображающим разноцветные морские раковины; седые волосы на груди и ногах количеством ничуть не уступали его бороде и прическе.

– Присоединяйтесь ко мне, будьте добры, сеньор Хоукин. Со времени нашей последней встречи произошло столько событий! Дверь закрыта надежно, Курт? Хорошо. Ну-ка, садитесь рядом. Могу ли я полагать, что принесенная вами книга содержит работу Челлини?

– Да. Чтобы открыть, надо оторвать обложку, но только осторожно.

– Ваш нож, Курт.

Робл извлек из кармана брюк большой нож, от нажатия на кнопку раскрывшийся со зловещим лязгом. Начиная с уголка, самым кончиком лезвия, Д'Изерния аккуратно надрезал обложку по периметру, пока не смог открыть ее. Внутри на подстилке из мягкой ткани покоилась деревянная панель.

– Очаровательно, просто очаровательно. Я чувствую искреннее облегчение, узрев ее вновь, поскольку в течение некоторого времени боялся, что больше никогда не увижу ни ее, ни вас. Вы ведь были не совсем откровенны во время нашей последней встречи, не так ли, Хоукин?

– Я ничего не скрывал.

– Позвольте с вами не согласиться. – Робл у него за спиной фыркнул и холодно ухмыльнулся. – Как намекает наш друг, сокрытие факта, что вы убили своего коллегу мистера Дэвидсона, отнюдь не пустяк. Будь мне ведомо, что через считанные часы полиция объявит вас беглым преступником, я бы ни за что не доверил вам столь ценную картину.

– Послушайте, да не убивал я Дэвидсона, когда люди наконец перестанут валить это на меня? – Вытащив платок, Тони утер лоб. Хотя на площадке у бассейна царил полумрак, стены все еще источали дневной жар. – Опять же, я вернул картину, как и обещал, и к тому же вовремя.

– В обличии мексиканского буржуа? Впрочем, все это к делу не относится, а картина здесь, как я и упомянул. Долг отнюдь не повелевает мне стоять на страже мексиканских законов, а вы можете вырезать своим ножом в рядах ФБР хоть каждого десятого, мне и дела нет. Но прошу вас обождать до завершения нашей небольшой сделки. Пока вы играли в кошки-мышки с полицией, я вел переговоры с вашим коллегой мистером Соунзом, и мы пришли к соглашению об условиях. Он обеспечит миллион долларов бывшими в употреблении купюрами мелкого достоинства; в обмен за сие вы получите батальное полотно, изображающее героические события исторической битвы при Ангиари.

– А как насчет находящейся здесь панели, «Святой Себастьян» Челлини?

– Я придержу ее у себя, пока мы не покончим с предыдущими торгами. Назовем это залогом успеха, просто для вящей уверенности, что все пройдет должным образом. Тогда она также будет продана вашему правительству. Мы с Соунзом все еще обсуждаем цену, каковая будет немалой. Но в данный момент нас заботит только первая сделка. Вы осмотрите полотно, дабы заверить свое руководство в его подлинности.

– Это Соунз сказал, что этим должен заняться я?

– Скрепя сердце, уверяю вас. Вместо вас он хотел послать другого коллегу, Елизавету Злотникову…

– Rote Schweine! Kommunist![29] – Робл гневно врезал крепким кулаком в открытую ладонь, брызгая слюной на каждом слове. – Нам она не нужна!

– В определенных кругах ходит мнение, что она советский шпион, а мы считаем, что уведомлять СССР о нашей деятельности в текущий момент неблагоразумно. Однако мы позволим вам взять образцы краски и холста для проверки. Мы ведем дело честно, гордимся своим товаром и стремимся всячески удовлетворить клиента.

– Ладно, теперь что?

Д'Изерния махнул рукой в сторону двери. Робл забрал у него нож и принялся флегматично чистить острием ногти.

– Снаружи ждет машина, которая доставит вас в местный отель «Васко». Для вас забронирована комната на имя Джона Смита…

– О да, оригинальнее некуда!

– Ждите там, когда мы пришлем за вами. А пока будете ждать, свяжитесь со своими коллегами, чтобы выяснить, доставлены ли деньги, ибо мы и пальцем не шелохнем, пока не уверимся, что деньги здесь. Если все пойдет, как надлежит, завтра вы осмотрите картину, дабы завтра же вечером состоялся обмен. Вам понятно?

– Выглядит достаточно просто. – Тони изнывал от жары и жажды, все выглядело не так-то просто, а уж вид немца, обстругивающего заусенцы, и вовсе не способствовал хорошему самочувствию. – Можно идти?

– Как только пожелаете. Но не покидайте номер, пока мы не позвоним. Мне не хочется, чтобы полиция схватила вас в такой момент.

– Ваша забота о моем благополучии просто трогательна. До встречи.

На улице ждала та же самая машина, а круглоголовый тевтонский шофер по-прежнему сидел за рулем, будто прикрученный к сиденью болтами.

– Вам известно, куда меня везти?

– Ja.[30]

Замечательно, еще один краснобай. Что дальше? Надо изыскать какой-нибудь способ связаться с Соунзом, не угодив в лапы к полиции. Однако в голову ничего не приходило. Признаться в этом гостеприимным хозяевам Тони не решился, чтобы не ставить под удар операцию. Зато все отчетливее и отчетливее сознавал, что подобная работа не по нему; алкогольная приподнятость выветрилась, уступив место подавленности.

Машина с ворчанием поехала вверх по дороге, оставив курорт позади. Как только она вновь выкатила на шоссе, а в поле зрения не было ни одной другой машины, шофер обернулся, сурово поглядел на Тони и промолвил:

– Krise.

Глава 12

Внезапность этого откровения застала Тони врасплох, и он бессловесно вытаращился на шофера, пытаясь привести мысли в порядок. Шофер вел машину все медленнее и медленнее, нахмурившись больше прежнего.

– Krise, верно, – забормотал Тони. – Никаких имен, верно. Но сами знаете, кто сказал мне, что я должен ответить, секундочку… – Он лихорадочно рылся в памяти, пока отзыв наконец не всплыл на поверхность: – Hilfen!

– Правильно. Но вам следует проявлять больше бдительности, Хоукин, если вы рассчитываете сохранить жизнь в таком деле.

– Послушайте, я вообще не хочу больше заниматься такими делами! Но вы знаете пароль – значит, вы не фашистский ренегат вроде Робла?

– Где там! Ныне я израильтянин, но имел сомнительную честь родиться в Германии. Счастливо преподавал химию в Тель-Авивском университете, пока Гольдштейн не уговорил меня помочь ему здесь. Как и вы, я жду не дождусь, когда с этим предметом будет покончено и можно будет вернуться в лабораторию.

– Аминь!

– Согласен. Но покамест я Генрих. Приехал слишком недавно, чтобы оказаться в гуще дел здешних немецких экспатриантов, но достаточно хорошо знаком с некоторыми из них, чтобы меня нанимали на всяческие работы вроде шоферской. Пока я здесь, буду вашим связным. Вам есть что доложить Якову?

– Наверно, не больше, чем вам уже известно. Я вошел в контакт с Роблом и Д'Изернией. О Хохханде не поминали, да и вообще больше ни о ком. Я должен оставаться в этой гостинице до тех пор, пока они не свяжутся со мной снова, чтобы я мог осмотреть полотно.

– Ладно, теперь я отвезу вас в отель. Непременно дайте мне знать, как только у вас появятся новые сведения.

Машина снова набрала скорость.

– Погодите, притормозите, – окликнул вдруг Тони. – Вы можете связаться с Гольдштейном прямо сейчас?

– Несомненно.

– Отлично, тогда слушайте, скажите ему, где я остановился, и попросите передать весточку Соунзу в casita семь в «Асиенде Кокойок». Дайте Соунзу знать, где я, пусть сразу же свяжется со мной. Но телефон наверняка прослушивается, а с Соунза не спускают глаз, так что ему придется выйти на связь как-нибудь тайком.

– Как говорят у вас, яйца курицу не учат. Будет сделано.

Стоявший у дороги отель «Васко» являл собой образчик криптоколониальной архитектуры: красная черепичная крыша, пальмы вокруг. Под безразличным взглядом клерка Тони расписался в регистрационной книге «Джон Смит» и заполнил остальные графы сведениями, выдуманными по ходу. Комната оказалась большой, светлой, прохладной и удобной, а Яков Гольдштейн и в самом деле времени зря не терял. Слегка вздремнув, Тони обнаружил, что аппетит снова разыгрался, но, прежде чем заказать что-нибудь, надо было снять детали маскировки, начавшие причинять серьезные неудобства. Кольца, распиравшие ноздри, выскользнули довольно легко, но избавиться от подушечек за щеками и губами оказалось не в пример труднее. Липучка оказалась и вправду липкой, так что, когда Тони наконец выдрал все подушечки, во рту прямо-таки горело. Впрочем, пища это поправит. Он напрочь позабыл о неудобствах, как только заказал небольшой обед: салат-гуакамоле,[31] индейка под острым соусом, небольшая порция энчилада с курятиной и тако с говядиной, а также полбутылки красного вина «Санто Томас», а на десерт пирожные – настолько сладкие, что заломило зубы. Без труда умяв все это, Тони уже закуривал большую сигару «Ла Пруэба» из темного ароматного табака, растущего под Веракрусом, когда послышался негромкий, раболепный стук в дверь.

– Да?

– Я пришел за подносом, сеньор.

– Секундочку.

Едва Тони отпер, как в дверь протиснулся Соунз, прижав к губам указательный палец, яростно хмуря брови и подавая знаки не шуметь другой рукой. Отступив в сторону, Тони беззвучно охнул, когда порог переступил Билли Шульц, заговорщицки подмигивая и легко неся четыре огромных чемодана. За ним последовал незнакомец – рослый, неповоротливый мужчина в бугрящемся коричневом костюме, еще с одним чемоданом в одной руке и автоматическим пистолетом – в другой. Оба носильщика беззвучно поставили свои чемоданы на пол и сели на них верхом; Соунз с громким звоном погрузил посуду на поднос и выставил его в коридор.

– Спасибо, сеньор. – Он захлопнул дверь и запер ее изнутри, взмахом руки позвав Тони в ванную. Закрыв за собой и эту дверь, быстро осмотрел стены и электрическую проводку, затем нажал на рычаг смыва.

– Мы получили ваше сообщение, – шепотом сообщил он. – Не представляю, как вы это организовали, но то, как оно прибыло, выказывает отличную смекалку. Вы мало-помалу набираете форму.

Кивнув, Тони махнул рукой, молча приняв в свой адрес похвалы за работу Гольдштейна. Пора уж кому-нибудь похвалить его хоть за что-то, пусть даже незаслуженно.

– Чего это ради столько народу и багажа?

– Меняем базу. В Кокойоке теперь слишком пристальная слежка за нами. Останемся в этом отеле.

– А почему мы шепчемся в туалете?

– Из-за электронных «жучков», конечно. Вы меня удивляете, Хоукин. Сейчас Шульц проверяет остальные помещения.

Вода в бачке забурчала и смолкла. Соунз снова нажал на рычаг. Из унитаза повалил пар, и агент попятился от него с вытаращенными глазами.

– Я тоже недоумевал, – сообщил Тони. – Официант объяснил, что водопроводные трубы уложили неправильно, залили все бетоном, а потом было поздно. Краны исправить было несложно, просто поменять вентили, а вот туалеты…

– Ну ладно. Если тут есть «жучки», а в этом я не сомневаюсь, я выйду, снова войду и заговорю с вами, а вы мне подыгрывайте. Я хочу скормить им немного дезинформации.

Когда они вышли, незнакомец по-прежнему сидел на своем чемодане с пистолетом в руке, зато Билли стоял на кровати, указывая на потолочный светильник. Тони не увидел там ничего интересного, но Соунз встал на цыпочки, пригляделся и понимающе кивнул. Подошел к двери, постучал. Тут к нему подоспел Тони, чувствуя себя глуповато из-за этого спектакля, пока Соунз открывал дверь, тарахтел дверной ручкой и поспешно запирал.

– Привет, – ничего более путного в голову не пришло.

– Привет. Я получил ваше послание.

– Отлично. – Да подобной чепухой не проведешь и пятилетнего ребенка!

– Деньги из Вашингтона выслали, будут здесь к утру, сплошь потрепанными мелкими купюрами, непомеченными, как просили.

– Хорошо.

– Я снял номер чуть дальше по коридору. А почему вы выбрали для встречи именно этот отель?

– Я не выбирал. Они сами зарезервировали для меня номер.

– Что?! В записке вы этого не сообщили. В номере наверняка установлены «жучки»! Нельзя, чтобы нас подслушивали. Дайте-ка посмотреть… Ага! Вон он, вон там, на лампе. Сейчас отключу.

Он махнул рукой, Билли потянулся наверх, перекусил бокорезами невидимый проводок, извлек из осветительной арматуры что-то и отдал Соунзу. Тот одобрительно кивнул.

– Швейцарский, «Штайнхёгер-31», такой же, как наши. – На ладони у него покоилась невинная металлическая пуговка, не больше десятицентовой монеты. – Розничная цена триста восемьдесят семь долларов. Можем оприходовать, благотворно скажется на бюджете. Хоукин, это Стокер, из казначейства.

– Рад, – пророкотал Стокер, не сделав даже попытки привстать, протянуть руку или отложить пистолет. Во взгляде этого рослого, крепкого, подозрительного, непроницаемого субъекта таилось ничуть не больше тепла или человеческого чувства, чем во взгляде ящерицы.

– Рад познакомиться, – Тони опустил протянутую руку.

– Казначейство всегда посылает своих людей, когда речь заходит о подобных деньгах, – Соунз указал на чемодан, заменяющий Стокеру стул, – людей, поднаторевших в обращении с большими суммами и умеющими позаботиться о них. Стокер – специалист. В этом чемодане миллион наличными.

– А я за им приглядываю. – Стокер впервые улыбнулся, несмотря на всю свою холодность, вынул из кармана гранату и принялся весело подбрасывать ее на ладони. Так вот почему у него так оттопырены карманы! Что же может таиться в остальных? Тони непроизвольно попятился, отнюдь не горя желанием выяснять это.

– Итак, процедура такова, – сказал Соунз, снова беря командование на себя, – мы с Шульцем дальше по коридору, в номере четырнадцать, мы его сняли. Никто, повторяю, никто не знает, что Стокер здесь, им этого не узнать. Елизавета Злотникова в соседнем номере, пятнадцатом. Тяжелое снаряжение мы оставим здесь, а Стокер останется здесь с деньгами.

– Ну, я не против, – отозвался Тони, – но здесь только одна односпальная кровать.

– Я не сплю.

– Итак, этот вопрос улажен. Повесьте на дверь табличку «Не беспокоить» и не снимайте. Даже если уйдете. Когда захотите вернуться, это касается всех нас без исключения, постучите дважды, пауза, еще раз. Когда дверь откроется, скажите: «Слепень».

– Ежели не скажете, подлежите смерти.

– Правильно. Вопросы есть?

– Только один. Что произошло после того, как я уехал из Кокойока? Полиция там прямо роилась.

– Лейтенант Гонсалес ужасно рассердился. А из этого следует, что он рассердился и на нас и следит за нашей операцией. А это серьезная помеха.

– Ну, по-вашему, выходит, будто это я во всем повинен! Послушайте, не убивал я Дэвидсона, так что нечего возлагать вину на меня. Все неприятности из-за этого цэрэушника Хиггинсона, бросившего труп просто так.

– Рапорт на него отправится к его руководству, но проку от этого не будет. Они никогда не слушают, что говорим мы. Но пока убийца не будет обнаружен, вы единственный подозреваемый Гонсалеса. А вы его очень рассердили.

Тут уж возразить было нечего, и Тони запер за ними дверь в крайне сумрачном настроении. Чтобы развеять его, он заказал бутылку бренди «Мадеро» и лед. Стокер провожал каждое его движение ледяным взглядом прозрачных глаз.

– Хотите выпить? – предложил Тони, заливая лед янтарным обезболивающим.

– На посте не пью. – Стокер вообще-то пододвинул себе кресло, но приткнул чемодан между ног, а пистолет лежал под рукой у него на коленях.

– Ну, я-то не на посту, покамест, так что если вы не против…

– Валяйте. Я й сам иной раз не прочь вмазать дьяавольской росы.

Не ведая, что сулит завтрашний день, Тони отошел ко сну пораньше. Успокоительное действие дьявольской росы сотворило чудо, и почил Тони легко, хотя и просыпался несколько раз за ночь. И всякий раз видел темный силуэт хранителя сокровищ в кресле, блеск стали в его руке, блики в глазах – а может, только воображал себе все это. Рано утром его пробудили солнечный свет и трезвон телефона. Едва Тони схватил трубку, и в ухо ему прорычали:

– Машина будет у входа через тридцать пять минут. Выходите.

Не успел он даже слова сказать, как связь прервалась. Встал, зевая и почесываясь на глазах у Стокера, по-прежнему сидевшего в кресле и следившего за ним не менее пристально, чем вчера вечером.

– Вы и вправду не спите, да?

– Добираю свое меж работами.

Тони быстро принял душ и побрился, а затем не слишком охотно натянул ту же несвежую одежду, уже украшенную спереди несколькими пятнами от еды и напитков. Но еще денек поносить можно, и потом, тайная встреча с итальянским мошенником от искусства и экс-фашистом – отнюдь не дипломатический прием. Стокер уже стоял у двери – как всегда, держа пистолет на изготовку.

– Всё лишь запру опосля вас.

– До свиданья. Попробуйте поспать.

В ответ Стокер лишь холодно, надменно усмехнулся. Тони вышел, и замок тотчас же лязгнул у него за спиной. Тони отчаянно хотелось кофе, но первым делом надо было доложить Соунзу о происходящем. Какой он там номер называл? Четырнадцать? Или тринадцать? Надо было записать, но на записи в такой работе наложено строжайшее табу. Четырнадцать, должно быть, четырнадцать. Он постучал – тихонько, потом погромче, испытывая какое-то садистское удовольствие от необходимости разбудить Соунза. Наконец лязгнула дверная цепочка, и дверь открылась. Заспанная Елизавета Злотникова поглядела на него из-под упавшей на глаза пряди русых волос, заморгала от яркого света в коридоре и тепло улыбнулась.

– Тони! Я тревожилась о тебе, хорошо, что ты меня разбудил, входи же.

Протесты его замерли на устах, когда она распахнула дверь и втащила его в комнату, тотчас же закрыв за ним. На ней была одета тонкая шелковая сорочка и, очевидно, больше ничего, так что когда девушка вздохнула, сорочка приподнялась к Тони, тяжело заколыхавшись. С трудом оторвав взгляд от этого зрелища, он улыбнулся, кашлянул и схватился за дверную ручку.

– Надо идти, может, увижу холст, тебе первой расскажу…

– Какая чуткость! Как я волнуюсь за картины и за тебя волнуюсь, ты не такой грубиян, как остальные, ты человек искусства, по-моему. – Она подвинулась поближе, заговорив с придыханием: – Мы с тобой люди одного круга.

– Я должен доложиться Соунзу. Машина ждет…

– Я тоже буду ждать. Ждать здесь твоего благополучного возвращения. Приходи ко мне рассказать, что было. Возвращайся живым и невредимым. – Она охватила ладонями его затылок и запечатлела на его губах жаркий и страстный поцелуй, тянувшийся долго-долго, и в конце концов Тони из-за удушья пришлось отстраниться, как ни трудно было оттолкнуть девушку, не касаясь прикрытой шелком пышной плоти. Выскользнув из комнаты, он обнаружил, что весь взмок, несмотря на прохладу в коридоре. В каком же номере Соунз? Наверное, в пятнадцатом, рядом с номером Елизаветы Злотниковой. У нее чудесное имя, несущее в себе яркость и сочность. Да она и сама наделена яркостью и сочностью, на первый взгляд не бросающимися в глаза. Дверь перед ним внезапно распахнулась, напугав его, и в коридор выглянул Соунз.

– Чего стоите в коридоре?! Что вам надо?

– Доложить. За мной выслали машину, кто-то позвонил, по голосу вроде бы Робл, больше ничего не сказал. Она будет здесь, я не догадался посмотреть на время, она уже здесь.

– Тогда выходите – и не завалите дело на сей раз, Хоукин. От этого зависит очень многое. Уж лучше вам держаться лучше, чем до сих пор.

С этим бодрым напутствием Тони торопливо вышел в вестибюль и уже уклонялся в сторону ресторана, чтобы быстренько проглотить чашечку кофе, становившегося предметом все более и более страстных вожделений, когда увидел Генриха у входа, нетерпеливо тыкавшего большим пальцем в сторону дверей. Вздохнув при мысли об утраченном кофе, Тони изменил направление.

– Вы опоздали.

– Я думал, капелька кофе…

– Нет времени.

Перед входом виднелся черный силуэт «Паккарда», с заднего сиденья которого взирали на Тони Робл и Д'Изерния, оба в широкополых черных шляпах.

– Вы опоздали, – бросил Робл, как только Тони подошел.

– Ничего не мог поделать. Едем смотреть картину?

– Позже. Первым делом на мессу.

– Сегодня тридцатое апреля, – подхватил Д'Изерния, и оба мрачно кивнули. Оба были одеты в почти идентичные черные костюмы и, как только машина покинула город, извлекли и прикололи к рукавам траурные повязки. Что бы это значило? Тони выкручивал мозги в попытке припомнить какой-нибудь относящийся к делу праздник, но не припомнил ни одного – ни мексиканского, ни американского. Пасха уже закончилась. С какой же стати месса в субботу?

– Вы не будете любезны поведать мне, что все это значит?

– Позже поймете, – строго ответил Д'Изерния, прикалывая к кармашку черную бутоньерку.

– Но вы можете сказать хотя бы, куда мы едем?

– На асиенду Пантитлан. Она лежит в руинах, сгорела во время революции, но часовня сохранилась. Она вполне подходит для наших нужд.

Они свернули с шоссе на проселок, бегущий через плантации высокого сахарного тростника. Впереди показалась другая машина, Генрих сбросил скорость, чтобы поднятая пыль успевала оседать, а подальше сквозь пыль маячил как минимум еще один автомобиль. Скоро впереди показались обвитые плющом полуразвалившиеся кирпичные трубы асиенды. Генрих свернул на зеленую поляну и остановил «Паккард» обок уже стоявших – числом не менее полутора десятков – и продолжавших прибывать машин. Престарелые пассажиры – по большей части мужчины, хотя было и несколько женщин, все в черных одеждах, с траурными повязками на рукавах – медленно брели к часовне.

– Мы подождем, пока войдут остальные, – поведал Д'Изерния, поглядев на желто-зеленую рубашку Тони и укоризненно покачав головой. – Вам в подобном виде заходить не стоит. Оставайтесь тут вместе с Генрихом, можете понаблюдать издали. Там есть небольшая комната, куда вы зайдете после службы. Там мы к вам подойдем. Понятно?

Тони угрюмо кивнул, будто усмотрел в этом какой-то смысл, и в ожидании постарался напустить на себя такой же мрачный вид, как остальные. Приехал последний автомобиль, последняя группа похоронных старцев засеменила в часовню, затем следом направились Тони с Генрихом. Сумрак в храме разгоняли только трепетные огоньки свечей на алтаре, а воздух более благоухал козами и сеном, чем церковными благовониями. Шорох и шепот сразу прекратились, как только из публики поднялся старик в черном костюме и этаком ошейнике, дрожащим голосом заговоривший по-немецки. Генрих потянул Тони за рукав, и они отошли в сторонку, где могли наблюдать за происходящим, не мозоля глаза присутствующим.

– Вы не будете любезны растолковать мне, что тут происходит?

– Как видите, поминальная месса. – Генрих с чувством фыркнул и шумно сплюнул на пол. – Раньше испанцы проводили такие мессы в Мадриде, разумеется, в присутствии множества немцев и итальянцев. В этой стране подобное происходит впервые. Сегодня двадцать семь лет со дня смерти.

– Чьей?

– Nummer Eins. Номера один. Гитлера, Адольфа, урожденного Шикльгрубера.

– Шутите?!

Голоса собравшихся слились в общей молитве.

– Хотел бы. Воспоминания о былом умирают не сразу, и о плохом, и о хорошем. До сегодняшнего дня у меня и тени подозрений не было. Я оставил весточку Якову Гольдштейну и молюсь, чтобы он поспел сюда вовремя. Тут должны быть интересующие его люди.

– Хохханде?

– Кто знает. Надо выяснить, что за momsehrim[32] посещают подобную непристойность.

Мероприятие продолжалось недолго, будто присутствующие спешили разбежаться по закоулкам, из которых явились сюда. Возгласили много речей по-немецки, одну-две короткие литании по-латыни, истерический пеан по-итальянски, бубнящий спич по-испански о славных делах прошлого, недостижимых высотах, победах и поражениях, а затем все окончилось. Тони с Генрихом удалились ждать в указанную комнату, принюхиваясь к воздуху, еще более пропахшему козами, с хрустом давя подошвами козьи орешки. Дверь они оставили полуоткрытой, и подложный немец Генрих, он же израильский химик, горящим взором провожал каждого уходящего посетителя, отпечатывая лица в памяти. Д'Изерния и Робл шли последними, закрыв двери за хвостом процессии.

– Генрих, когда все остальные уедут, приведи машину, – приказал Д'Изерния. – Подай задом к двери, мотор не глуши. Вы идете с нами, Хоукин.

Их шаги глухо отдавались под заросшими паутиной сводами нефа. Луч солнца, пробившийся сквозь лишенное стекол оконце наверху, от густой пыли обрел буквально физическую ощутимость, в носу засвербело, и Тони с трудом удержался от желания чихнуть. Будто ради тайного обручения промаршировали они к пустому алтарю, затем обогнули его и направились к двери в стене по ту сторону алтаря. Открыта она или закрыта? Теперь, когда свечи задули, разобрать было невозможно. Шедший первым Робл налегал на тяжелую деревянную дверь, пока она не поддалась, распахнувшись с громким скрипом.

– Туда, – распорядился он, извлекая из кармана фонарик, чтобы осветить дорогу.

Тони вошел, двое других за ним. Его вдруг охватил трепет. Похищенные картины, выкуп в миллион долларов, заматерелые преступники… Если что-нибудь сейчас пойдет не так, за его жизнь нельзя будет дать и ломаного гроша. Пыльный пол испещрили мужские следы вперемешку с отпечатками узких шин.

– Там, – бросил Робл, осветив фонариком большой плоский сверток, прислоненный к дальней стене.

Полотно? Медленно приблизившись, Тони взялся за уголок и неуверенно приподнял толстый слой мешковины, открыв свету «Битву при Ангиари». Запятнанное и пыльное полотно, куда более грязное, чем на репродукциях в книгах, но, несомненно, то самое.

– Боюсь, о ней не заботились должным образом, – сказал Д'Изерния. – Но ничего непоправимого, просто грязь на поверхности и небольшое обесцвечивание, вроде бы и копоть тоже от какого-то дыма. Кто знает, где она была? Но реставраторы довольно легко справятся с этим, верно?

– Да, я уверен, справятся. Но вы должны понять, и дело вовсе не в том, что я не верю вашему слову, хотя картина действительно с виду та самая, для полной уверенности надо провести лабораторный анализ. Не могу же я вернуться и сказать, дескать, заплатите миллион зеленых, с виду все в порядке.

– Прекрасно вас понимаю, сеньор Хоукин, так что извиняться не за что. Я прихватил нож для палитры и целлофановые пакетики. Нож остер, как бритва. Позвольте предложить вам взять пробы краски и холста где-нибудь в незаметном месте, пожалуй, заодно и несколько стружек дерева. Возьмите пробы сами, чтобы знать, что мы не пытаемся обвести вас вокруг пальца. Пусть их проанализируют, а потом поговорим о деле.

– Поговорим, поговорим, и без того слишком много разговоров! – сердито рыкнул Робл, шагнув вперед с ножом в руке. Клинок со звоном открылся, Тони шарахнулся назад. – Кончать надо ходить вокруг да около. Вот вам образчик, возьмите его к своей рюсски, пускай поглядит, настоящая картина или нет!

Вскрикнув, Тони рванулся вперед, но Д'Изерния удержал его на месте.

Вонзив клинок в угол бесценного полотна, Робл с треском вспорол ткань, выкроив из угла треугольник. Потом, под надрывный треск рвущегося холста, содрал его с подрамника и бросил лоскут Тони в ладонь.

– Вот. Проверяйте.

Увидев ошеломленное лицо Тони, Д'Изерния кивнул.

– Я понимаю ваши чувства, сеньор Хоукин, и соболезную. Наш друг Робл малость импульсивен и, пожалуй, грубоват. Но он прав. Опытный мастер способен исправить последствия сего акта вандализма так, что от повреждения не останется и следов. Зато мы получаем прочный фундамент для переговоров. Передайте сей фрагмент на анализ, и если вы останетесь удовлетворены и приготовите деньги, мы проведем обмен. Уведомьте мистера Соунза, что я позвоню вам в четыре часа пополудни, дабы обсудить данный вопрос. Ну-ка, давайте завернем этот кусочек холста, чтобы уберечь его от дальнейших повреждений.

Вынув из нагрудного кармашка платок, Д'Изерния встряхнул его и накинул на открытую ладонь. Тони бережно уложил фрагмент на платок и завернул. Д'Изерния одобрительно кивнул.

– Так. С вводным этапом покончено, мы можем идти. Но прежде, пожалуй, вам доставит некоторое удовольствие знакомство с нашим патроном, владельцем полотна. Познакомившись с ним, вы, наверное, уясните, почему сегодняшняя церемония, по крайней мере для нам с Роблом, отчасти представлялась в юмористическом свете.

Круг света пропутешествовал по полу к алькову, вдоль колеи, оставленной узкими шинами, до оставивших ее колес. Там сидел в инвалидном кресле темный субъект, по пояс укутанный серым одеялом, сцепив на коленях старческие руки, похожие на птичьи лапы. Свет медленно двинулся вверх, по мешковатому коричневому пиджаку и пожелтевшей рубашке, неряшливо завязанному черному галстуку, тощей шее, торчащей из чересчур просторного воротничка.

К старческому лицу. Дряблому, морщинистому лицу, несмотря на возраст казавшемуся знакомым, напоминающим лицо более молодого человека.

Жидкая, седая прядь волос на лбу, над тонкой верхней губой смахивающие на зубную щетку усики, тоже седые… Но ведь раньше волосы были черными?

– Это?.. – выдавил из себя Тони. Голова склонилась.

– Это я.

Глава 13

– Как поживаете? – нашелся Тони спустя изрядное время, пока он раздумывал, стоит ли говорить «Рад познакомиться», если это отнюдь не так. Радостно кивнув, старик в инвалидном кресле взялся дотошно отвечать на риторический вопрос, заговорив по-английски с сильным немецким акцентом.

– Поживаю вполне хорошо, в самом деле, учитывая все обстоятельства, возраст, мне скоро исполнится восемьдесят три, вы только подумайте. Аппетит у меня не очень хороший, от мексиканской пищи чересчур пучит, да и ходить мне трудно, как видите. Возвращаются забытые беды, только теперь это называется парезом, детские неприятности. Но вы пришли сюда не за тем, чтобы беседовать обо мне. Картина, лучшая в моей коллекции, вам она нравится. Ja?

– Она превосходна, лучшая в своем роде, да Винчи не создал больше ничего подобного.

– Видите, конь полон боевого задора. Героическая сеча. Впрочем, очевидно, почему. Исследования доказали, что да Винчи – искаженное да фон Гизель, сиречь из семьи фон Гизель, готского семейства из Германии, так что он принадлежал к доброму арийскому роду.

– Я не слыхал, что…

– Вы сомневаетесь в моих словах? Вы считаете, что я лгу! – Старик замолотил ладонью по подлокотнику, пуская слюни на подбородок и даже не замечая этого. – Да что ты, американская дворняжка, можешь знать о великом искусстве?!

– Я знаю достаточно много, чтобы заплатить миллион долларов за полотно!

Мысль о деньгах оказала умиротворяющее действие. Старец откинулся на спинку кресла, потер губы и чуть ли не улыбнулся.

– Совершенно верно, миллион долларов. Меньше нельзя, гордость моей коллекции. Фактически говоря, заканчивайте с этим делом, и, может быть, я предложу вам сделку не менее ценную. Поглядите сюда. – Пошарив под одеялом, он извлек мятый рулон толстой бумаги и развернул его на коленях, открыв взорам акварель. – Я все еще пописываю помаленьку. Работа моей кисти, весьма ценится в определенных кругах, уверяю вас.

Робл осветил картину, и Тони увидел скверно, неряшливо написанный вид то ли баварской, то ли австрийской деревушки, выдержанный в наихудшем вкусе, с искаженной перспективой и грязными тонами. В уголке виднелись тоненько выписанные коричневые инициалы «А. Г.».

– Больше задерживаться нельзя, – подал голос Д'Изерния. – Это неблагоразумно.

Акварель снова скрылась под одеяло, и Тони, направляемый под локоть твердой рукой Робла, быстро покинул комнату и устремился через храм по проходу. Как и было приказано, «Паккард» с распахнутыми задними дверцами и работающим двигателем дожидался у ворот, тронувшись с места, как только пассажиры уселись.

– Вам невероятно повезло, – Робл дружески похлопал Тони по колену. – Обычно он не видится с чужаками, сами понимаете, почему.

– Да, разумеется, – других слов у Тони не нашлось. Бережно держа платок с фрагментом картины обеими руками, он невидящим взглядом смотрел на проносящиеся за окном горные пейзажи, извилистую дорогу, раз за разом пересекающую туда-сюда узкоколейку. В очередной раз он встрепенулся и с опаской оглянулся через плечо.

– Но мы ведь едем не в ту сторону!

– Можно сказать и так, – ответил Д'Изерния. – На самом же деле, если вы не возражаете, мы немного проедемся в сторону Амекамеки, чтобы наш общий знакомый мог спокойно удалиться. Небольшая предосторожность. Как вы наверняка понимаете, он нечасто выходит на люди, а если и выходит, то с трепетом и крайними предосторожностями. Не мог удержаться от посещения сегодняшней церемонии, так что мы одним выстрелом убили двух зайцев, заодно предоставив вам возможность познакомиться с ним.

Машина съехала на обочину, под сень высоких сосен. В ожидании выкурили по сигарете. Время от времени по дороге проносилась какая-нибудь одинокая машина, но чаще тишину нарушал лишь шепот сосновых крон на ветру. Через долину напротив пологие склоны вулкана Попокатепетль все круче возносились к вершине, увенчанной белым знаменем облачка. Робл сверился с часами, и машина наконец тронулась обратно. По дороге хранили молчание. Д'Изерния, глядя в окно, насвистывал мотив арии из «Мадам Баттерфляй», Робл сурово глядел прямо перед собой, Тони лелеял лоскуток картины. Наконец, машина затормозила в квартале от отеля «Васко».

– Выходите, – приказал Робл. – Пусть проверяют. Деньги здесь?

– Должны быть сегодня после полудня.

– Смотрите же. Помните, с вами свяжутся в четыре часа дня. Если все будет в порядке, обмен состоится нынче вечером.

Когда Тони вернулся, все ждали его в комнате Соунза – конечно, кроме Стокера, наверняка бессонно чахнущего над своим златом.

– Докладывайте, – распорядился Соунз.

– Я видел полотно, выглядит довольно подлинным. – С этими словами Тони развернул платок. – Я хотел сделать соскобы, но Роблу вздумалось поиграться в ножички. Он отрезал от полотна уголок.

Елизавета Злотникова воззрилась на фрагмент, будто на свежий труп, пронзительно взвизгнув.

– Звери, свиньи, – цедила она сквозь сцепленные зубы, бережно принимая кусочек холста, после чего последовали куда более сочные выражения на рокочущем русском языке. И покинула комнату, неся лоскуток, будто новорожденного.

– Они свяжутся с нами в четыре часа, чтобы убедиться, что деньги доставлены, я утаил от них, что деньги уже здесь. Если полотно выдержит экзамен, обмен состоится сегодня вечером. И еще одно… – Тони замялся.

– Что?

– Я встречался… с владельцем картины. Он сказал, что полотно из его коллекции. А еще с утра была поминальная месса, довольно забавно, потому что он не мертв и…

– Хоукин, вы что, пьяны?

– Нет, не выпил ни капли, даже кофе, если на то пошло. – От этой мысли в животе тут же громогласно заурчало. – Пойду закажу чего-нибудь поесть.

– Только после того, как объясните, о чем толкуете. Или о ком. Кто этот человек?

Тони стиснул кулаки.

– Адольф Гитлер, вот кто. Я говорил с ним. Картина из его коллекции, вы же сами говорили. Он жив и здоров, ездит в инвалидном кресле.

Воцарилось многозначительное молчание. Билли Шульц разинул рот. Соунз распахивал глаза все шире и шире, не сводя их с Тони, подошедшего к телефону и довольно быстро сумевшего дозвониться в обслуживание, чтобы заказать сандвич с индюшатиной, жареную фасоль на гарнир, большую порцию салата-гуакамоле с тортильями, полный кофейник кофе и бутылку эля «Богемия».

– Ну-ка, повторите, – потребовал Соунз, когда Тони повесил трубку.

– Адольф Гитлер. Я беседовал с ним о приобретении одной из его работ.

– Но он же покойник! – пискнул Билли.

– Эта новость преувеличена.

– Вы уверены, Хоукин? В Вашингтоне захотят знать все детали.

– Я ни в чем не уверен. У него седые усики и прядь волос на глазу. А еще он предложил продать одну из своих акварелей. Достаточно скверную, чтобы оказаться подлинной.

– Мне надо связаться с Вашингтоном.

– Знаете, в школе нам говорили, что он на том свете.

В дверь постучали.

– Надеюсь, это заказ. – Тони устремился к двери, сглатывая слюнки в предвкушении позднего завтрака.

– Абсолютно подлинное, – заявила вошедшая Елизавета Злотникова, промокая уголком платочка покрасневшие глаза. – Пигменты, холст характерны для периода. Мазки являются еще более ярким доказательством, выдают руку мастера, совершенно однозначно. Что же за тварью надо быть, чтобы испоганить подобное произведение искусства?!

Она снова поднесла к глазам насквозь мокрый платок. Тони едва сдержал желание утешить ее, прижать к своей мужественной груди, и воспоминания о ее прелестях внезапно нахлынули жаркой волной.

– Тогда встреча состоится. Возвращайтесь к себе в номер, Хоукин, и расскажите об этом Стокеру. И еще: на вашем месте я бы не стал говорить никому, повторяю, ни одной живой душе, с кем вы сегодня встречались.

Тони открыл было дверь, снова закрыл и обернулся. За утренней круговертью событий он как-то напрочь позабыл сказанное ранее.

– Извините, но какой нужен пароль, чтобы войти в номер?

– Два удара, пауза, еще один. Пароль «Слепень». Пора бы уж вам подтянуться, Хоукин, начать ориентироваться самостоятельно.

В коридоре ему встретился добрый вестник в образе официанта с подносом. Тони перехватил его, дал на чай и отослал, после чего прошел через ритуал допуска в собственный номер. Обладатель сверкнувшего в щелке двери холодного глаза принял пароль и впустил Тони. Шторы были задернуты, в комнате царил сумрак, постель не тронута.

– Хотите часть? – предложил Тони.

– На посте не пью. И не ем.

Получив этот щелчок по носу, Тони занялся истреблением завтрака сам, стараясь не обращать внимания на пристальный взгляд и взведенный пистолет.

– Подлинность полотна подтвердилась. Обмен, видимо, состоится нынче вечером.

– Завсегда готов.

За едой Тони так и эдак раздумывал об ответственности. В обмен на Челлини Якову Гольдштейну были даны определенные обещания. О Хохханде сведений пока нет, но у Тони сложилось впечатление, что возвращение Гитлера заинтересует тайную израильскую организацию ничуть не меньше. Да, надо непременно сообщить Гольдштейну, заинтересованному еще и посетителями поминальной службы. Покончив с остатками эля, удовлетворенно отрыгнулся и сообщил:

– Схожу вниз за сигаретами. Вам купить? – заранее предугадывая ответ.

– На посте не курю.

– Буду через пару минут.

Похоже, девизом всякого шпиона должна быть неусыпная бдительность или хотя бы всеобъемлющая подозрительность, как доказали события последних суток. Поскольку постой в этом отеле обеспечила противоположная сторона, можно без натяжки предположить, что среди служащих есть кто-то – если не все сразу, – связанный с Роблом или Д'Изернией, доносящий обо всех звонках, сделанных в стенах отеля, а то и подслушивающий разговоры. Когда Тони вышел из «Васко» и зашагал по авенида Реформа, солнце припекало, но воздух, как всегда, был чист и прохладен. Чуть дальше по улице зазывно красовался над дверью интернациональный символ – выгнутый из неоновых трубок абрис бокала. Войдя, Тони заказал коктейль «Маргарита», получил разрешение воспользоваться телефоном, все войдет в счет, с удовольствием, сеньор. На том конце ответили далеко не сразу – обеденное время, голодные посетители, надо порезать груды мяса, – но зато ответил сам Гольдштейн.

– Кошерные деликатесы «Толтек».

– Говорит агент Х-9.

– Хоукин, мне некогда, так что покороче.

– Эй, минуточку, я ведь не обязан звонить, сами знаете. У меня есть сведения для вас. Вам известно о поминальной мессе по Адольфу?

– Весточка долетела, но было уже поздно что-либо предпринимать. Вы там были?

– Был, и Генрих тоже. Он хорошенько присмотрелся ко всем и если не забудет лица, то найдет что вам порассказать.

– У него великолепная память, ученый все-таки, мы покажем ему фотографии. Что-нибудь еще?

– Только один пустячок. – И самодовольно: – Гитлер был там собственной персоной, я с ним говорил.

– Да будет вам, у меня масса работы, некогда с вами тут шутки шутить.

– Я серьезно, Яша, честное слово! Он был там с картиной, такой старик в инвалидном кресле, и даже предложил продать мне свою акварель.

– Опять этот! За него особо не тревожьтесь, это чокнутый по имени Якоб Платц, хотя, по-моему, он такой же идиот, как старый лис. Командовал эсэсовским танковым корпусом на восточном фронте, личность скверная, но бывают и похуже. Мы наткнулись на него лет несколько назад. Очевидно, он был недостаточно большой шишкой, чтобы утащить много денег, так что прикидывается Гитлером, продает правдивые биографии журналистам, им всегда не хватает чего-нибудь жареного. Всякие такие байки из серии «жив и здоров» исходят от него. Что еще?

– Пожалуй, ничего, не считая того, что передача картины может состояться сегодня вечером.

– Желаю удачи. Не очень-то доверяйте этим шалопаям. Держите меня в курсе.

– Пока, – проговорил Тони в умолкшую трубку и повесил ее. Ну ладно, доложил, долг выполнил. Липовый Гитлер. Что ж, иначе и быть не могло. Но было бы здорово, если бы он оказался настоящим. То есть не здорово, но любопытно. Надо бы сказать Соунзу, но как объяснить, где взял информацию? Второй бокал «Маргариты» ответа не принес, так что Тони купил сигарет, заплатил по счету и направился обратно в номер. Тук-тук, тук, «Слепень» и неотступный взор неусыпного стража.

Ровно в четыре зазвонил телефон.

– Вы установили подлинность полотна? – поинтересовался голос Д'Изернии.

– Да.

– Деньги у вас?

– Да.

– Сейчас же выносите их ко входу в отель, где получите дальнейшие инструкции. – Связь прервалась, но едва Тони положил трубку, как телефон зазвонил снова. На сей раз это был Соунз.

– Мы все слышали. Ничего не предпринимайте, ждите нас.

Тони даже не взял на себя труд поинтересоваться, что за хитроумную электронику напихали в телефон, а просто наклонился, чтобы надеть туфли.

– Оно? – встрепенулся Стокер.

– Несомненно. Пора.

В номер набились буквально все, отчего возникла такая толкотня, что Стокер забеспокоился и отодвинулся к стене, спрятав чемодан за спину, держа пистолет наготове и пока обстреливая окружающих глазами. Билли Шульц направился прямиком к одному из тяжелых чемоданов, вмещавшему, как оказалось, целый арсенал – пистолеты, гранаты, шанцевый инструмент, гранаты со слезоточивым газом, термитные заряды, ножи и противопехотные мины. При их виде Стокер похлопал себя по карманам – наверняка желая убедиться, что сам снарядился не в пример лучше.

– Тридцать восьмой или сорок пятый? – осведомился Соунз у Тони.

– Вообще-то снайпер из меня плохой.

– Тогда берите сорок пятый. Чтобы остановить противника, достаточно просто попасть в него куда угодно.

– Мне оружия не надо, – заявила Елизавета Злотникова.

– Я и не собирался вам ничего предлагать.

Билли Шульц и Соунз ухитрились разместить на своих особах изрядную часть содержимого чемодана. Застегнув пиджак, чтобы скрыть округлившуюся талию, Соунз принялся по-военному четко отдавать приказания:

– Шульц, пойдете в авангарде. Я прикрываю левый фланг Стокера, чтобы не мешать его правой руке. Хоукин, тыловая застава. Дама остается здесь, но сперва я хотел бы осмотреть вашу сумочку, если вы не против.

– Против, – отрезала девушка. – Я безоружна.

– Верно, безоружны. – Не обращая внимания на протесты, Соунз быстро обыскал ее немаленькую дамскую сумочку. – Выходим.

Ради приличия Стокер спрятал пистолет в карман пиджака, не выпуская его из руки, но с первого же взгляда было ясно, что там таится. Правду говоря, их четверка излучала ауру такой враждебности, стремительно продвигаясь по коридору и вестибюлю, подобравшись, будто для броска, не упуская из виду ни единой мелочи, что все присутствующие тут же почуяли в воздухе запах грозы. В Мексике, а в штате Морелос особенно, насилие не в диковинку, так что гости поспешно удалились, а клерки вдруг обнаружили, что их ждут срочные дела в кабинетах за закрытыми дверьми. За считанные секунды в вестибюле не осталось никого, кроме Д'Изернии, с праздным видом покуривающего сигарету у входа.

– Как видите, ради успеха предприятия я предоставляю себя в качестве заложника. Если можно, давайте сядем в ваш автомобиль, и я оглашу дальнейшие инструкции.

– Шульц, машину, – одним уголком рта проговорил Соунз, ни на миг не отрывая взгляда от Д'Изернии.

Вскоре подкатил «Кадиллак». Елизавета Злотникова и Билли сели спереди, а Д'Изернию втиснули на заднее, между зловещими фигурами Стокера и Соунза. Тони досталось сомнительное удовольствие занять откидное сиденье, и он всю дорогу отирался коленями с остальными. Чемодан Стокер крепко сжал между коленей, а пистолет достал снова, нацелив его на Д'Изернию.

– На юг из города по дороге на Оаксаку, – сообщил итальянец, с виду ничуть не смущенный этой угрозой. – Надеюсь, вы не сочтете меня излишне нескромным, если я попрошу возможности ознакомиться с содержимым чемодана. Обязательная прелюдия к любым переговорам, разве вы не согласны?

– Шульц, «хвоста» за нами нет? – осведомился Соунз.

– Нет, сэр.

– Ладно. Откройте, Стокер.

С крайней неохотой представитель казначейства убрал пистолет в карман, а взамен извлек ключ с четырьмя бородками крайне сложной формы. Положив чемодан на колени, отпер его и откинул крышку Тони под нос, открыв взорам плотно перевязанные пачки зеленых банкнот. В тот же миг большущий автоматический пистолет Стокера появился снова; под его прицелом Д'Изерния вытащил одну пачку, пересчитал купюры, порылся среди других пачек, проверяя, нет ли ближе ко дну фальшивок, затем втиснул пачку обратно в денежное гнездышко.

– Все самым надлежащим образом, – провозгласил он. Стокер закрыл чемодан намного охотнее, чем открывал. – Ключ останется у меня, если вы не возражаете.

– Отдайте, – распорядился Соунз, силой приказа преодолевая явное нежелание представителя казначейства подчиниться.

Ехали целый час, то петляя и сдваивая следы, то мчась по проселкам, будто проверяя рессоры на прочность, отчего «Кадиллак» раскачивался на ухабах, будто корабль в штормовом море.

– Я лишь хочу удостовериться, что за нами нет преследования, – пояснил Д'Изерния. – А также желаю, чтобы мы оказались в назначенном месте в назначенное время только с этим автомобилем, без полиции, вертолетов или чего-нибудь наподобие.

– Нам такое и в голову не приходило, – возразил Соунз.

– Мне бы на вашем месте пришло, так что не будем лицемерить. Уже скоро.

Пыльный оранжевый диск солнца уже коснулся горизонта, когда они подъехали к небольшому местечку – «Йекапистла», как гласил знак у дороги, увековечивая память об ушедших ацтеках. Тут по дороге шествовало огромное множество мужчин в широкополых сомбреро, а их жены покорно следовали в двух шагах позади, укутавшись в ребосо, ведя больших детей за руки и неся младенцев. Машина притормозила, двигаясь в том же направлении, что и растущая толпа, – к небольшой трибуне вокруг обнесенной оградой арены.

– Провинциальная коррида, – прокомментировал Д'Изерния. – Простое зрелище, доставляющее радость простым людям. Вон там, по той колее сверните направо. Теперь остановитесь. Пожалуйста, разверните машину и сдайте задом к той изгороди, где стоят ослы.

Сельское население Йекапистлы медленно обтекало машину с обеих сторон; большую черную машину посреди толпы замечали только дети, взрослые же упорно хранили суровое безразличие. Один из ослов испустил долгий, громкий рев, после чего умолк, подозрительно кося на машину черным глазом.

Уже смеркалось, но по ту сторону изгороди из колючей проволоки отчетливо виднелась вторая машина, тоже сдающая задом к месту рандеву.

– По местам, – приказал Соунз. – Шульц, правый фланг. Хоукин, левый. Стокер, если придется, стреляйте через заднее стекло. Переговоры поведу я. Пошли.

– Нельзя ли мне перейти в другую машину?.. – осведомился Д'Изерния, но не тронулся с места, пока не получил одобрения в виде короткого кивка Соунза.

Они вместе подошли к изгороди, где Д'Изерния осторожно приподнял проволоку и пролез на ту сторону. Елизавета Злотникова залегла, из-за спинки переднего сиденья блестели только глаза. Агенты ждали, не вынимая рук из оттопыривающихся карманов, и взглядам немногочисленных местных жителей, еще не идущих мимо, представлялась вполне мирная картина.

Робл выбрался из задней дверцы вражеского «Паккарда», где виднелся некто укутанный по самые глаза, в широкополой шляпе. Судя по крепкому затылку, за рулем сидел Генрих, но полной уверенности Тони не испытывал. Робл с Д'Изернией обменялись парой слов, после чего итальянец вернулся к изгороди, представ перед Соунзом.

– Вот что я предлагаю. Ваш человек вынесет деньги из машины. Тогда Робл вынесет картину. Мы оба подойдем к изгороди одновременно. Поосторожнее с пистолетами, как видите, вокруг много невинных людей. Давайте проведем обмен честно. Далее опускаем деньги и картину на землю. Проводим обмен. Расходимся в противоположных направлениях. Договорились?

– Действуйте.

Началась медленная, будто нарочитый брачный танец, процедура обмена. Вот появился носильщик с чемоданом, грузчик с картиной последовал его примеру. Пальцы лежали на спусковых крючках. Сближались шаг за шагом, друг другу навстречу, ни на миг не отводя глаз, медленно положили драгоценные ноши на землю, снова выпрямились.

– Стойте! – крикнул женский голос, и тотчас же в руках оказалось шесть пистолетов, а за стеклом «Паккарда», кажется, блеснул седьмой. К изгороди спешила Елизавета Злотникова. – Я хочу взглянуть на картину.

– Она права, – сказал Соунз. – Как насчет этого?

На миг замешкавшись, Робл изъявил согласие, хотя и не слишком охотно. Остальные скрепя сердце спрятали пистолеты, и Елизавета Злотникова вышла вперед. Напряжение буквально пронизывало воздух, как атмосферное электричество перед грозой. Все взгляды без исключения были прикованы к девушке, опустившейся на колени перед картиной. Откинув мешковину с угла, Робл подвинул холст под изгородь.

Неспешными, точными движениями Елизавета Злотникова извлекла из сумочки плоский пакет и развернула его, вынув драный лоскут. Приложив его к подрамнику, достала большую лупу и фонарик и склонилась над картиной.

– Быстрей! – велел Робл. – Не терять же на это весь день.

– Разорванные нити сходятся, чешуйки краски тоже…

– Довольно! – рыкнул Робл, набрасывая мешковину на полотно. – Давайте заканчивать!

– Давайте, только без спешки. Подождите, пока девушка вернется в машину, – ответил Соунз. – Хорошо. Теперь двигайте картину вперед – медленно – без резких движений. Вы тоже, Стокер. Не отпускайте чемодан, пока не возьметесь за картину.

Оба глядели друг другу в глаза, как два гладиатора на арене, в любую секунду готовые ринуться в бой. Вперед, вперед, Стокер неохотно спрятал пистолет в карман, чтобы схватиться за картину. На мгновение ситуация превратилась в безмолвное перетягивание каната – каждый тянул на себя и картину, и чемодан, затем отпустил свою сторону. Обмен состоялся.

– Отлично, до свиданья, – бросил Робл, подтащив к себе чемодан, как только Стокер выхватил картину. Нырнул в открытую дверцу машины, Д'Изерния запрыгнул в другую, и «Паккард» сорвался с места, подняв тучу пыли, когда их ноги еще торчали наружу, посылая фарами во мрак конуса желтого света. Стокер с картиной в руках бросился под защиту «Кадиллака», снова выхватив пистолет, как и все остальные.

Толпа рассеялась, вроде бы никакой опасности, «Паккард» скрылся за поворотом, напряженные агенты расслабились, хотя и не держа пистолеты наготове.

И тут Елизавета Злотникова пронзительно завизжала, потом еще и еще; пистолеты тотчас же появились снова.

Откинув мешковину, девушка светила на картину фонариком, крича:

– Подделка! Липа! Фальшивка!

Туча пыли осела; второй автомобиль скрылся.

Глава 14

– Шульц, разворачивайте, сносите изгородь, что значит липа?! – вопил Соунз, напрочь утратив хладнокровие. Билли запрыгнул в машину, а остальные сгрудились вокруг Елизаветы Злотниковой, положившей картину на землю и стоявшей рядом на коленях, светя фонариком.

– Смотрите, теперь, без обертки, это само бросается в глаза. Соскребаю краску вот здесь, и ясно видно, что уголок настоящего полотна был прилажен к этой подделке. Видите, тут край оригинала был срезан, затем приклеен. Сплошная липа. И не только это, но настоящий искусствовед, – испепеляющий взгляд в сторону Тони, – сразу же разглядел бы, что это ничтожная фальшивка.

Внезапно подноготная событий последних дней развернулась перед Тони как на ладони. Одно мало-помалу громоздилось на другое среди треволнений, недоговорок и интриг, в чужой стране – и отказ допустить к осмотру картины настоящего эксперта, и тщательно подгаданный момент, чтобы завлечь его на поминальную мессу, и темное помещение, и человек в инвалидном кресле – только бы выбить его из колеи, не дать сосредоточиться на деле. Далее следовал небольшой спектакль – несомненно, хорошо отрепетированный – утонченный итальянец, немецкий варвар, блеск ножа, отхватившего почти весь оригинальный фрагмент картины для анализа и одобрения. Провели, надули, превосходно втерли очки – всем им без исключения, на высочайшем профессиональном уровне.

Тут его вырвал из бездны мрачных раздумий какой-то назойливый звук, одновременно дошедший до сознания всех присутствующих. Подняв головы, они поглядели на автомобиль, послушали вжик-вжик-вжик стартера, безрезультатно проворачивающегося раз за разом. Двигатель не заводился.

– Свет! – рявкнул Соунз, вырывая фонарик из руки Елизаветы Злотниковой и поднимая капот. Даже не разбираясь в механике, каждый понял бы, что с мотором неладно. Блестели концы порванных проводов, половина кабелей зажигания болталась как попало, перепутавшись между собой. Сунув руку вглубь, Соунз выудил загнутый крючком толстый арматурный прут. – Пока все мы смотрели в другую сторону, кто-то подполз к нашей машине спереди и вырвал провода этой штуковиной. Чините, Шульц.

– Есть, сэр.

– Казначейству это не понравится.

– Да никому это не нравится, Стокер. – Едва сдерживаясь, Соунз повернулся к Тони, и тот загородился руками.

– Только не набрасывайтесь на меня, Соунз. Я виноват ничуть не более остальных. Нас провели, но ловко. Так что теперь нам надо нагнать этих людей и вернуть деньги.

– Другого пути нет.

Потратив добрых десять минут, Билли Шульц сумел кое-как срастить достаточно проводов, чтобы мотор завелся, хотя как минимум два цилиндра то и дело пропускали такты и стреляли, зажглась только одна фара, да и та лишь на ближний свет.

– Поехали, – сквозь зубы, как все последние приказы, процедил Соунз.

И поехали. «Кадиллак» прорвался сквозь преграду из тонкой колючей проволоки и загромыхал по проселку, вьющемуся вдоль околицы местечка по направлению к гравийному ответвлению шоссе.

– В какую сторону? – спросил Билли. Никто не ответил. Тони заметил людей, сидящих у стены дома неподалеку и открыл дверцу.

– Спрошу у них.

Подавив желание сорваться на бег, Тони вынудил себя двинуться вперед неспешной походкой, лопатками чувствуя буравящие, прожигающие взгляды. Но торопиться просто нельзя; в Мексике события развиваются в ином темпе. Подходя, он увидел, что женщина и дети отступают под защиту глинобитных стен домика. С места не тронулся только мужчина, прислонившийся к жерди, подпирающей кровлю. Во мраке лицо его, вдобавок затененное широкими полями шляпы, казалось лишь неясным пятном.

– Добрый вечер, – начал Тони.

– Добрый вечер.

– Ночь будет приятная.

– Как всегда.

– Сигарету?

– С удовольствием.

Они закурили, и Тони указал в направлении, откуда они приехали.

– У нас случилась небольшая авария, и возле арены порвали проволочную изгородь. Если я дам вам деньги на ремонт, не будете ли вы добры передать их по назначению?

– Почему бы и нет.

Заплатив, Тони двинулся прочь, – чтобы тут же окликнуть через плечо:

– Минут пять назад тут проехала другая машина. Вы случаем не видели, в какую сторону?

– Видел. Вон туда, на юг.

– Adios.[33]

– Adios.

– Ну? – Задержка повлияла на настроение Соунза отнюдь не лучшим образом.

– На юг.

– Вы уверены?

– Есть только один способ выяснить.

Они помчались сквозь ночь, обметая путь единственным тускло-желтым лучом света фары, среди обступивших дорогу темных силуэтов кактусов. Впереди мелькнула фигура одинокого пешехода, обернувшегося и поднявшего руку в надежде остановить попутку. Билли резко объехал его, даже не притормозив.

– Стой! – крикнул Тони, и Билли инстинктивно ударил по тормозам, машина под визг шин пошла юзом и остановилась поперек дороги.

– Я жду объяснений, Хоукин, и без дураков.

– Тот человек – он их шофер.

Все ринулись из машины очертя голову, размахивая пистолетами, а Стокер даже приготовил гранату со слезоточивым газом. Обступили пленника со всех сторон, тыча в него пистолетами, а он лишь стоял, вытянув руки по швам.

– Я простой шофер, – неспешно выговорил он. – Нанятый, наверное, за немецкую нацию, чтобы водить машину. Делаю, как велено. Мне велено выйти из машины и пешком возвращаться в город. Я выхожу из машины и возвращаюсь в город.

– Говори правду, а то!..

– Дайте мне его на десять минут!

– В сумке есть пентотал натрия.

Тони потянул Соунза в сторонку. Тот нехотя, но последовал за ним.

– Я могу разговорить его, – сообщил Тони.

– Как?

– Довольно просто, если вам надо знать. Видите ли, он, ну, связной между мной и израильтянами. Выяснив что-нибудь о Робле, я должен был передать весточку Генриху.

– Kraut![34]

– Он еврей, химик. Позвольте мне отвести его в сторонку, чтобы другие не слышали.

– Вы ему доверяете?

– А разве у нас есть выбор? Не забывайте о миллионе…

– Давайте побыстрей, давайте же, – скрипнул Соунз зубами.

В сопровождении лучей фонариков и явственно поблескивающих под ними пистолетов Тони отвел Генриха на обочину.

– Пожалуйста, расскажите мне, что произошло.

– В точности то, что я рассказал, кроме того, что вдобавок я проголосовал вашей машине. Мне велели сойти с дороги. Они ударились в бега. Заплатили мне и сбыли с рук.

– Вам известно, куда они направляются?

– Нет. На сей счет они были весьма немногословны. Быть может, мне удастся вам помочь, но сперва я должен телефонировать Якову Гольдштейну. Не спрашивайте! – Он загородился открытыми ладонями. – Больше ничего я вам сказать не могу, пока не переговорю с Яковом.

Тони взмахом руки подозвал Соунза.

– Быть может, этот человек сумеет нам помочь, но сначала ему надо позвонить.

– Не нравится мне это, Хоукин.

– У вас идея получше? Что еще мы можем сделать – разве что подвергнуть его пытке?

Всю дорогу до Куэрнаваки Соунз упорно раздумывал о чем-то, а Генрих невозмутимо сидел между агентами, не обращая внимания на пистолеты, упирающиеся ему в ребра с обеих сторон. Как только впереди замаячили городские огни, Соунз выпрямился и огляделся, затем постучал Билли Шульца по плечу, указав на знак «TALLER MECANICO».

– Поезжайте туда, надо починить машину, прежде чем двигаться дальше. – И бросил последний испепеляющий взгляд на Генриха. – Вы, ступайте к телефону, но мы все время будем рядом.

– Не нравится мне это, – уныло пророкотал Стокер, лаская пистолет.

– А мне нравится. Это моя операция. Если хотите вернуть груз в казначейство, делайте, как я сказал.

Тони набрал номер собственноручно, а остальные обступили Генриха плотным кольцом. На звонок ответил знакомый голос.

– У нас неприятности. Генрих здесь, хочет поговорить с вами.

– У всех неприятности. Давайте его.

Разговор проходил на гортанном, невнятном иврите, что пришлось Соунзу совсем не по вкусу. Тони отправился поговорить со старшим механиком, качавшим головой при виде обширных повреждений, и дал ему стимул к быстрому и безупречному ремонту. Елизавета Злотникова сидела на заднем сиденье с поддельным полотном, изучая его и бормоча под нос.

– Его еще можно было бы восстановить. – У нее в глазах стояли слезы. – Если только удастся получить остальную часть полотна. Зачем они пустились на подобное?!

– Даже не представляю. Может, хотят провернуть этот номер еще три раза в трех других уголках мира с тремя остальными уголками картины. – При этой мысли оба содрогнулись. – А может, кроме уголка, у них ничего и не было.

– Но это же бессмысленно!

– Да во всем случившемся за последнее время особого смысла не просматривается.

Тут Соунз окликнул его, и Тони присоединился к группе, сгрудившейся в тесной конторе мастерской. Настенный календарь годичной давности расхваливал достоинства шин «Генерал Попо», подкрепляя свои утверждения фотографией самого генерала с туловищем из покрышек. Ему категорически возражал календарь текущего года, где добродетели шин «Эскади» сопровождал снимок девушки, одетой только в ацтекский головной убор. Высморкавшись в большой красный платок и осмотрев результат, Генрих остался им доволен и заговорил:

– У меня сообщение от Гольдштейна. Он говорит, что с радостью поможет ФБР и министерству финансов США выследить машину и ее пассажиров. Он будет здесь не позже чем через час.

– И что же эдакое он может сделать? – спросил Соунз, не снимая пальца со спускового крючка спрятанного в карман пистолета.

– Много чего. Согласно его указаниям я установил под днищем автомобиля устройство, подключенное к радио. Насколько я понимаю, это мощный передатчик, дающий очень сильный сигнал.

– Длину волны знаете?

– Тут мои сведения исчерпываются. Мне известно лишь, что он включен. Об остальном поинтересуйтесь у Гольдштейна.

Все прямо извелись от ожидания, кроме Генриха, преспокойно уснувшего на заднем сиденье. У Тони от голода засосало под ложечкой; в Мексике он стал ужасно много есть, должно быть, из-за горного климата, так что, сходив в ближайший ресторанчик, он вернулся с пакетом сандвичей. Остальные отнеслись к еде без энтузиазма, но отказываться не стали. Закончили ремонт, подробнейшим образом обсудили счет, уплатили, Генрих все спал, тихонько похрапывая; по улице подкатил автофургон, перегородив выезд с автостоянки. Фургон был украшен колоритным портретом орла, несущего в когтях краюху хлеба, будто ягненка. Из кабины выбрался Гольдштейн.

– Итак, джентльмены, – он оглядел медленно обступивших его обладателей стальных взоров, – полагаю, не мешало бы представиться, но сперва позвольте мне догадаться самому. Тони я знаю, славный паренек. Вы, должно быть, Соунз, руководитель операции. А вы, наверное, Стокер из казначейства. Вы славно обработали тех двух господ во время либерийского обмена.

– Выбора не было, коротышка хватанулся за пистолет.

– Довольно об этом, – оборвал Соунз. – Вы отслеживаете упомянутый автомобиль?

– А с какой стати мне вам признаваться? – Руки метнулись к спрятанным пистолетам. – Только поймите меня правильно, я не ищу неприятностей. На самом деле мне нужна правда, редкий товар в нашем с вами ремесле. А уж тогда будем сотрудничать. Мы заинтересованы в одних и тех же личностях, но по разным поводам. Работая вместе, мы выиграем обоюдно. Если вы поведаете мне обо всем случившемся до сих пор, только будьте откровенны, мне ведь и без того известно немало, то я с радостью открою вам все, что знаю, и помогу вам найти машину вместе с ее пассажирами.

Все посмотрели на Соунза, снова заскрипевшего зубами, взвешивая все факторы.

– Миллион долларов, – мягко напомнил Тони.

– Ладно. Расскажем.

– Мудрое решение. Радиоаппаратура в грузовике. Мы триангулируем из Мехико и отсюда. Машина находится южнее, на расстоянии не менее шестидесяти миль, и все еще движется. Либо по шоссе 95-Д, либо по старой дороге на Таско.

– Шульц, заводите.

– Минуточку, пожалуйста. Предлагаю пустить легковую машину вслед за грузовиком с пеленгатором. Также предлагаю теперь отпустить моего коллегу Генриха. Эта операция не по его части. Я могу поехать с вами, поболтаем по пути.

– В нашей машине русская девушка.

– Это не проблема, она может поехать в грузовике, чтобы мы могли насладиться обстановкой полнейшей откровенности.

– Отправляйтесь с ней, Хоукин. Не спускайте с нее глаз.

Начался запутанный обмен местами, сопровождавшийся легкой неразберихой и частым хлопаньем дверец. Зевающий Генрих выбрался на улицу, и Тони помахал ему.

– Желаю удачи. Надеюсь, вы скоро вернетесь к преподаванию.

– И вам того же. Нам с вами обоим. После знакомства кое с кем из этих даже арабы кажутся ангелами. Знали бы мои студенты! Они-то думают, что я повышаю квалификацию в Массачусетском технологическом. Ха!

Тони помог Елизавете Злотниковой, по-прежнему не выпускающей полотна из рук, забраться в грузовик, и тут ее будто громом поразило.

– Ты! – крикнула она.

Подняв голову от радиопеленгатора, Наум, агент-сабра, с улыбкой махнул рукой в сторону лавки.

– Располагайтесь. Преследуемая машина все еще в пути. Добрий вечьер, товаришч оче чорныйа.

– Свинья! – на том же непонятном языке прошипела она в ответ. – Что тут затевается? Кто эти люди? Что происходит?

– Терпение, терпение. – Тони, внезапно ощутив ошеломительную усталость, сел и взял у нее полотно. – Знаешь, все еще не очевидно, что это подделка. Быстрый осмотр еще ничего не доказывает, когда картина покрыта таким слоем грязи. Мазки…

– Забудь о мазках. – Она метнула в сторону улыбающегося израильтянина последний испепеляющий взор и ткнула пальцем в полотно: – Фальшивка, прямо клеймо ставить негде. Мушиные погадки – кофейная гуща. Холст состарен чаем. Картина больше смахивает на меню дешевой забегаловки, чем на живопись.

Грузовик внезапно дернулся, и она мягко навалилась на Тони.

Очень скоро возбуждение сменилось усталостью; день выдался ужасно долгий и трудный, и даже мысль о миллионе долларов не могла избавить Тони от сонливости. Голова его сама собой склонилась на плечо спутницы, та не стала протестовать, с чем он и заснул. Время от времени остановки и выкрикиваемые приказания ненадолго пробуждали его, затем мерное покачивание мчащейся машины укачивало снова. Окончательно разбудил его лишь яркий свет утра, вливающийся в распахнутую заднюю дверцу фургона. Моргая заспанными глазами и чмокая губами, Тони мало-помалу обнаружил, что лежит в обнимку с еще спящей Елизаветой Злотниковой.

– Сладко почивали, надеюсь? – поинтересовался Яков Гольдштейн из дверей.

– Где мы? – спросил Тони, глядя на зелень деревьев, затянутых рассветной дымкой, и солнце, проглядывающее сквозь листву.

– Подъезжаем к Акапулько. Ваш друг Соунз – весьма милый человек, когда утихомирится, – хочет повидать вас. Есть новости, Наум?

Сабра покачал головой:

– Прямо впереди, сигнал сильный.

Он всю ночь не смыкал глаз за пеленгатором, но выглядел ничуть не менее бодрым и бдительным, чем обычно.

Выпутав пуговицы рубашки из длинных светлых волос, Тони выскользнул из сладостных объятий. Зевая и потягиваясь, направился к «Кадиллаку», стоявшему на обочине позади грузовика. Слева, за рядом крашенных белой краской камней, заменяющих защитное ограждение, склон горы круто уходил вниз, к петляющей в джунглях речушке и крышам селения; над растопленными поутру очагами стояли вертикальные столбы дыма. Из полутемной кабины на Тони глядели три пары налитых кровью глаз.

– Садитесь за руль, Хоукин, – распорядился Соунз. – Шульц выдохся.

– Та машина еще там?

– Прямо впереди, сигнал громкий и четкий.

Перебравшись на пассажирское место, Билли Шульц скрестил руки, закрыл глаза и мгновенно уснул. Тони завел мотор и выехал на дорогу, как только автофургон тронулся. Сидевшие позади хранили молчание – то ли уснув, то ли предавшись мрачным раздумьям, выяснять Тони даже не пытался. Он и сам еще толком не проснулся, и ему требовалась полнейшая сосредоточенность заторможенного сознания, чтобы удерживать машину на дороге, предательски петляющей и извивающейся, как змея, да вдобавок местами попадались валуны, скатившиеся ночью со скал.

Огибая резкий поворот с нулевым обзором, он вдруг обнаружил, что грузовик замер прямо посреди дороги, с перепугу ударил по тормозам, колеса заблокировались, «Кадиллак» под вой стирающейся резины пошел юзом и остановился, легонько врезавшись в тыл фургона. С заднего сиденья послышались сдавленные проклятия, но зазвучать в полный голос не успели, потому что задняя дверь фургона распахнулась, и оттуда высунул голову Гольдштейн.

– Радиосигнал пропал. Совершенно. По-моему, мы их потеряли.

Глава 15

Тони вошел один, неся поддельное полотно, а остальные остались ждать у машины. Официант, дотоле бесстрастно мывший пол, бросил на вошедшего один-единственный взгляд и моментально скрылся на кухне. Почти сразу же оттуда ринулась толпа вооруженных людей в майках, занявших оборону по всему залу, за стульями и столами, и по одному с каждой стороны двери, устремив на Тони сердитые взгляды черных глаз. Как только они заняли боевые позиции, явился сам Тимберио, небритый и взбешенный, в свисающих с пояса подтяжках, в полосатой рубашке без ворота, измятой, будто в ней спали. Опершись костяшками о стол, он оглядел Тони с головы до ног.

– Вы в большущей беде, сами знаете. – Его дыхание источало крепкие ароматы чеснока и вчерашнего ужина.

– Сожалею, если причинил вам какие-либо неприятности, Тимберио, признаю, что был не прав…

– Неприятности, деньги и похищение итальянских национальных сокровищ.

– Пожалуйста, дайте же мне сказать. Деньги вы получите обратно. Опять же, давайте не забывать, что у вас остался мой бумажник со всеми документами, а также с авиабилетами.

– Они остались в качестве залога вашей честности и будут возвращены, когда вы вернете тысячу песо.

– Ладно, отлично, деньги вы получите, обещаю, просто в текущий момент я не прихватил их с собой. Но есть дело поважнее. Вот «Битва при Ангиари» да Винчи. Это подделка.

– Что это значит? – Вытаращив глаза, Тимберио осмотрел картину, пощупал отрезанный уголок. – Липа.

– Целиком и полностью. На случай, если у вас имеются сомнения, со мной тут эксперт. Где находится оригинал, не знаю, зато прямо сейчас в Акапулько находятся люди, которые знают. И челлиниевский «Святой Себастьян» тоже у них. Ну, будете слушать?

– Слушаю, слушаю. Но лучше расскажите историю получше, чем в прошлый раз.

– Даю вам слово, а также слово моего начальника. Мне пришлось попотеть, убеждая его, что вас тоже надо взять в дело. Или вас, или полицию!

– Никакой полиции!

– Именно так он и сказал, точно таким же тоном. Сейчас мы по одну сторону баррикад, должны работать рука об руку, чтобы вернуть картины в Италию, с этим он согласился. Можете оставить их у себя. Эти люди прихватили и кое-что наше, мешочек деньжат, ха-ха.

– Начните сначала, изложите все по порядку, вы меня совсем запутали.

– Начало вам известно. Человек по фамилии Д'Изерния предложил продать нам эти картины.

– Карло Д'Изерния? В Италии он разыскивается по обвинению в ряде преступлений.

– Послушайте, если вы будете то и дело перебивать, как же мне изложить все по порядку? Нельзя ли чашечку кофе? Что-то спугнуло Д'Изернию, и он перенес операцию в Мексику. Далее выясняется, что в деле замешан Курт Робл. Как вам известно, мне дали картину Челлини – для проверки подлинности. Она настоящая. Но мы должны были вернуть ее, чтобы завершить сделку. Далее последовал обмен, во время которого мы выложили кругленькую сумму наличными за да Винчи. К тому времени, когда выяснилось, что это подделка, те уже скрылись, но мы проследили их путь досюда при помощи потайного передатчика, установленного в их автомобиле.

– Неплохая демонстрация наличия здравого смысла.

Предпочитая умолчать, кто именно продемонстрировал здравый смысл, Тони отхлебнул черного «эспрессо» из принесенной чашки; скривился от горечи и насыпал туда несколько ложек сахара. – Да уж, мысль была вполне здравая, мы следовали за ними до Акапулько, но передатчик вырубился. Меньше часа назад. Потому-то мы и нуждаемся в помощи. Нам не хватает людских ресурсов и людей, знающих город.

– И кого же, позвольте спросить, вы подразумеваете под словом «мы»?

– Ну, ФБР да еще министерство финансов США.

– Без ЦРУ?

– Теперь. Оно было в деле, но возникли неприятности, и оно стушевалось. Зато нам помогают израильтяне.

– Часом не Яков Гольдштейн со своей командой?

– Да, а вы знакомы?

– Надо было раньше сказать. У нас с Яковом имеются общие интересы. И где же вся эта компания?

– На улице, в машине.

– Приводите их сюда, поговорим.

Тимберио что-то быстро прокричал по-итальянски, и оружие исчезло из виду. Тони сходил за остальными, и пару минут спустя все уже сидели вокруг стола, потягивая крепчайший кофе и глядя, как Тимберио с Гольдштейном обнимаются и хлопают друг друга по плечам.

– Теперь за дело. – Тимберио присоединился к американцам за столом. – Сколько человек вы разыскиваете, кто они, на какой машине?

– Черный «Паккард», – сообщил Соунз. – Трое. Карло Д'Изерния, Курт Робл, Адольф Гитлер.

Поднимая брови все выше и выше, Тимберио небрежно опустил руку к карману; Соунз и Стокер поступили точно так же.

– Спокойствие, – встрял Гольдштейн. – Мы еще не начали, а вы уже хотите все закончить. Этот липовый Гитлер на самом деле известный нам Якоб Платц. Так что давайте продолжать. Мы проследили за ними до города, затем потеряли. Наум, мой человек, находится в аэропорту на случай, если им вздумается покинуть город этим путем. Он славный паренек и сумеет их задержать, так что одну дыру мы заткнули. Как еще можно выбраться из города?

– Обратно той же дорогой?

– Водитель на грузовике присматривает за ней. Мы поддерживаем связь по радио.

– Юг. Дорога на юг вдоль побережья ведет в никуда, пара деревушек, и дорога обрывается. Север. Имеется хорошая дорога на Сиуатанехо, где есть аэродром, на котором у меня работает свой человек. Его предупредят. А еще, конечно, порт и целый Тихий океан.

– Вы угадали мои мысли. – Соунз отхлебнул кофе и поморщился. – Если бы им нужен был просто аэродром, они могли бы направиться в Мехико, до которого от места обмена не более часа пути, и давно бы покинули страну. А вместо этого они ехали в Акапулько всю ночь. В Мексике на подобное можно решиться лишь при наличии веских оснований. Что же отсюда следует? Отсюда следует, что они спешили, раз ехали всю ночь. Отсюда следует, что они стремились попасть в порт. Из этих двух аргументов вместе следует, что они хотели быть в порту к определенному часу, а отсюда, в свою очередь, следует, что они приехали на отплывающий корабль. – Он улыбнулся, откровенно довольный собственной безупречной логикой. – Итак, встает следующий вопрос: какой корабль отплывает сегодня? На нем-то и надо их искать.

– Никакой, – ответил Тимберио, одной рукой прикрывая рот, а второй орудуя зубочисткой. – В ближайшие три дня не отплывает ни один корабль.

Улыбка Соунза погасла, он снова насупился.

– Довольно теорий, – Гольдштейн постучал по столу, будто призывая собрание к порядку. – Сначала схватим их, а теоретизировать будем после. Давайте найдем машину, и она приведет нас к этим мошенникам. Тимберио, можешь взять это на себя?

– Без особого труда. Получу ли я картину Челлини, когда мы их схватим?

– Свободно и бесплатно, – согласился смирившийся Соунз. – Хотя нам хотелось бы, чтобы было сделано заявление о том, что американское правительство оказало помощь в ее возвращении. И чтобы обязательно упомянули ФБР.

– И министерство финансов.

– Я не против, ребята. – Тимберио бросил ледяной взгляд в сторону Тони. – Остался еще вопрос о тысяче песо, которую задолжал мне Хоукин.

– Это ваши с ним дела, – отрезал Соунз. – Операция и без того перекрыла бюджет.

– Вы ее получите, – заверил Тони. – Обещаю, сердцем клянусь.

– Смотрите же, – Тимберио скептически поглядел на Гольдштейна. – А ты делаешь это по доброте душевной, Яков?

– Куда там! Меня интересует Курт Робл и его приспешники. С нетерпением жду возможности поболтать с ними.

– По мне, так забирай их с потрохами. Остальные согласны?

Соунз только рукой махнул.

– Тока деньги, – прогудел Стокер.

– Итак, договорились. Я посылаю людей. Тут по соседству агентство «Ламбретта», действуем оттуда. Прошу прощения.

Только он повернулся отдать приказания, как за дверью возникла какая-то суматоха, и тотчас же не меньше двадцати револьверов, появившихся невесть откуда, нацелились на ее проем. Затем в дверь втолкнули высокого морщинистого мужчину в черном парике набекрень. Билли Шульц держал пришельца сзади, завернув ему руки за спину.

– Шнырял тут, вынюхивал, – доложил Билли.

– Велите этому дураку отпустить меня… Ой! – Пленник скорчился от боли, когда Билли принялся выкручивать ему руки. С омерзением поглядев на него, Соунз укоризненно покачал головой.

– А вы нам тут не нужны, Хиггинсон. Отпустите его, Шульц. Он хочет уйти.

– Нет, не хочу, Соунз, ни за что в жизни. – Отряхнув помятые рукава, шпион поправил галстук. – За пределами страны работает ЦРУ, а не ФБР. Ваши полномочия кончаются на границе.

– Мои полномочия кончаются там, где я скажу. Вон. Дверь у вас за спиной.

Тут из-за упомянутой двери послышался нарастающий рев моторов, и мгновение спустя мимо пронесся целый эскадрон мотороллеров «Ламбретта», осиным жужжанием моторов заглушив все разговоры.

– Вы ничем не можете мне помешать, Соунз. Может, вы забыли, что это совместная операция? Работаем вместе. Я могу вам помочь.

– Так же, как мне? – с горечью бросил Тони.

– В жизни всякое случается, Хоукин, меня тут винить не за что.

– Как раз есть за что…

– Джентльмены, – перебил Гольдштейн, – в этой игре найдется место каждому. Садитесь, Хиггинсон, садитесь. Не будете ли так любезны открыть нам, каким образом тут очутились?

– Следил за вами. Сидел у вас на хвосте с тех самых пор, когда вы стукнули Хоукина по голове перед моим заведением.

– Достойная сожаления ошибка, из-за которой я лишился сна…

Раздался долгий и резкий звонок телефона, в зале воцарилось молчание, все взгляды устремились на Тимберио, припустившего к аппарату.

– Pronto.[35] – Немного послушав, он опустил трубку на рычаг и с тихой улыбкой обернулся к остальным. – Один из моих. Видел машину. Проехала за ареной.

– Где это? – хором вопросили несколько голосов разом.

Тимберио выкрикнул еще несколько приказаний, потом, покопавшись в захламленном буфете, выудил карту города, с шелестом развернул ее и ткнул пальцем в северный конец.

– Арена вот здесь. Как видите, город вытянулся вдоль пляжа, напоминающего рыболовный крючок, острие которого загибается вправо в виде полуострова. Если машина и дальше будет двигаться к острию, то окажется в ловушке, потому что другого пути оттуда нет. Разве что морем. Разумеется, со стороны гавани расположены многочисленные частные пристани. Если же их цель не полуостров, то остается только две дороги. Вот эта тянется несколько миль до небольшого курорта Пи-де-ла-Куэста, но она упирается в армейскую авиабазу, так что дальше им не проехать. Но зато здесь, на этом повороте, начинается дорога на Сиуатанехо и на север.

– У вас есть человек на том перекрестке? – осведомился Хиггинсон.

– Ну конечно! Я ведь не вчера родился.

– А если они сменят машину? – поинтересовался Тони, о чем тут же пожалел, получив полдюжины ледяных взглядов. Тимберио широко развел руками.

– Будем уповать, что не сменят. Во всяком случае, я разослал людей в агентства по найму автомобилей и велел прослушивать полицейские частоты на случай сообщений об угоне машин. Мы делаем все возможное. Еще я разместил людей здесь у причалов, наблюдать за желающими выйти в море.

Проследив за указательным пальцем итальянца, Тони тут же мысленно узрел причалы, где сперва садился в моторку, чтобы понырять с аквалангом, а ночью плыл мимо лодок и катеров. И спросил:

– Тут стоят на причале моторные катера. Чем они занимаются?

– Возят туристов ловить рыбу в открытом море, по большей части рыб-парусников.

– И далеко в море они заходят?

– Миль на пятьдесят-сто, смотря где рыба.

И тут, в этот самый миг, Тони озарило. Фрагменты головоломки с громким щелчком встали на свои места, он с кристальной ясностью понял, что у драпающих жуликов на уме.

– Посмотрите, послушайте, – чувствуя нарастающее волнение, он подтянул карту к себе. – Давайте попробуем поставить себя на место преследуемых мошенников. Они провернули дельце и ударились в бега крайне поспешно, чтобы мы не схватили их и не потребовали вернуть деньги. Но как только они скроются, спешить им некуда, точнее, незачем. Достаточно лечь на дно, и мы никогда их не найдем. Но они продолжают ехать, едут всю ночь, и это в стране, где ездить по ночам крайне опасно. Полет мы отвергли, чтобы сесть на самолет, нет никакой нужды ехать именно в Акапулько. Но они направляются сюда, причем крайне поспешно, хотя до момента прибытия в город даже не догадываются, что их преследуют. Автодороги кончаются в Акапулько тупиком, выбираться отсюда надо либо по воздуху, либо тем же путем, каким приехал. Самолет исключен…

– И море тоже, – подхватил Соунз. – В ближайшее время отсюда не отплывает ни один корабль.

– Минуточку, дослушайте. Смотрите, вот город, а вот весь Тихий океан, битком набитый самыми разными кораблями. Что мешает судну остановиться за пределами территориальных вод и принять на борт пассажиров с катера? Воды нейтральные, никакие законы не нарушены. А эти рыболовные катера могут без труда сходить туда и обратно.

– Возможно, но…

– Это единственная возможность. Но послушайте, планы приходится менять, они бьют тревогу, нашли радио и знают, что их преследуют. Но они профессионалы, они не паникуют. Меняют машину. Не садятся на катер в гавани, потому что не знают, сколько там наблюдателей, зато договариваются, что их подберут где-нибудь за городом. Может, на севере?

– Нет, – возразил Тимберио. – Неподходящий берег.

– Значит, на юге. Уединенная бухта, быстрая погрузка и в море, никаких свидетелей, обхитрили всех. Скрылись без следа. Как, по-вашему?

– Вздор, – хрюкнул Соунз. – Пустые теории.

– Но если это так, то зевать нам некогда. Если мы упустим момент, если не отправимся на юг, чтобы обыскать побережье, после будет поздно.

– Нам нельзя рассеивать силы. Засядем здесь, пока не поступят новые сведения.

– А по-моему, не лишено смысла. – Хиггинсон задумчиво дергал складку кожи на жилистой шее. – По-моему, ваш чистильщик прав, Соунз.

– Да не убивал я…

– Остаемся здесь.

– Ваше право. Я же не вижу, что мне мешает отправиться туда и маленько поразнюхать, что к чему.

– Я с вами, – тотчас же заявил Тони.

– И я, – подхватил Стокер.

Соунз с сугубой подозрительностью оглядел их одного за другим.

– Давайте не будем забывать, что это совместная операция. Шульц, отправляйтесь с ними.

– Возьмите одну, – Тимберио выудил из буфета две рации гражданского диапазона. – Дайте нам знать, если что-нибудь найдете. А мы будем ставить вас в известность о развитии событий с этой стороны.

– Что происходит? – окликнула Елизавета Злотникова, когда они проходили мимо. – Мне ничего не говорят.

– Некогда, – отозвался Тони. – Спроси тех, что в ресторане.

За углом стоял ярко-красный «Линкольн-Континенталь» с портретом бородатого старца на дверце и надписью «CORONEL GLANDERS MISSISSIPPI FRIED CHICKEN» сусальным золотом. Хиггинсон включил зажигание, двигатель взревел, машина сорвалась с места, под визг шин сделав крутой разворот и устремившись на север.

– Вон знак, – указал Тони. – На шоссе номер 200!

Они ехали все вверх и вверх, прочь от порта, через жилые районы на склоне холма; игравшие на обочинах дети, разинув рты, провожали взглядами большущую красную машину, пронесшуюся у них под носом. Проскакав по смахивающим на кратеры рытвинам, выехали на асфальтированное шоссе и прибавили газу.

– Когда опять съедем к берегу, помедленнее! – крикнул Тони.

Хиггинсон кивнул, не отрывая глаз от дороги. Машина алой молнией со свистом срезала углы, чудом не врезаясь в повозки, запряженные медлительными волами, и не сбивая ослиных всадников. За деревьями слева замелькала изумрудная гладь, затем взорам открылся крохотный пляжик с выдающимися в море мысами.

– С виду место идеальное, – заметил Тони. – А вот, кажется, дорога, ведущая к морю. – Он указал на пыльную колею среди деревьев.

– Но тут никаких катеров, – пискнул Билли.

– Едем дальше, – решился Хиггинсон, нажимая на педаль акселератора.

Как только машина покатила дальше, Тони с сожалением оглянулся. Если его теория верна, это идеальное место. Рукой подать от города, но достаточно уединенное для тайной высадки или отправки. Надо бы посмотреть поближе, но времени в обрез. Машина свернула, и он в последний раз мельком увидел пляж, прежде чем тот снова скрылся за стеной деревьев.

– Остановите! – гаркнул Тони.

Хиггинсон ударил по тормозам, гидравлика заблокировала колеса, машина заметалась из стороны в сторону, почти не подчиняясь рулю. Хиггинсон отчаянно сражался с красным китом, пока тот не замер на противоположной обочине, зарывшись носом в бурую землю и пышный мох насыпи. Медленно обернувшись, Хиггинсон отлепил скрюченные пальцы от руля и холодно воззрился на Тони.

– И с какой это стати?

– Перед самым поворотом я заметил, как что-то приближалось к пляжу, нос какого-то судна.

Задние колеса буксовали, резина дымилась, но Тони, Билли Шульц и Стокер совместными усилиями все-таки вытолкнули машину на дорогу. Едва они развернулись и преодолели подъем, как стало видно, что в бухту действительно вошел катер. Быстроходное, с высоким мостиком, от мачты до киля спортивное рыболовное судно развернулось и бросило якорь, показав выписанное на широком борту название «Тибурон». Затем деревья снова перекрыли обзор. Билли что-то кричал в рацию. На сей раз свернули на лесной проселок, с грохотом подскакивая на гибельных для рессор колдобинах. Длинная машина мчалась вниз, обдирая бока о кусты, срезая углы на резких поворотах, а перед глазами людей стоп-кадрами мелькали разыгрывающиеся в бухте события.

Человек спускается с катера в шлюпку.

Шлюпку отталкивают от борта.

Шлюпка скользит к берегу.

Затем дорога вырвалась из леса на увитый лианами утес, пологим склоном сбегающий к пляжу. Весельная шлюпка быстро скользила к берегу, где стояли три человека рядом с грудой багажа.

Глава 16

Пока они ехали среди деревьев, плотная растительность джунглей глушила рев мотора, но с утеса звук легко докатился до берега. Все трое повернули головы как по команде, воззрившись на внезапное явление. Один из них отчаянно замахал шлюпке, второй схватился за багаж, а третий, опиравшийся на костыли, заковылял к кромке воды.

– Спускайтесь! – заорал Тони. – Это они!

В подсказках агент ЦРУ вовсе не нуждался. Громадный автомобиль уже летел вниз по склону, подскакивая на песчаных трамплинах, с жутким хрустом обогнул последний поворот, за которым начинался прямолинейный отрезок, ведущий к пляжу. У выезда на пляж стоял розовый джип, перегораживая дорогу, и объехать его было негде. Почти не замедляясь, жареный цыпленок полковника Гландерса врезался в джип под ужасающий звон стекол и скрежет рвущегося металла. Стоящий на ручном тормозе джип скакнул вперед и заелозил по песку под напором ревущих лошадиных сил. Как только он оказался на пляже, Хиггинсон вывернул руль и стремительно обогнул препятствие.

Не считая пары брошенных чемоданов, на берегу было пусто. Шлюпка, глубоко осевшая в воде под тяжелым грузом, находилась уже на полпути к катеру, ослепительно сверкая веслами на солнце.

– Надо остановить катер! – крикнул Тони.

– Ежели позволите, буду рад, – ответил Стокер, выудивший из внутреннего кармана длинноствольный револьвер и пластиковое ложе из кобуры под мышкой. Язычок ложа со щелчком вошел в паз на рукоятке револьвера, превратив его в короткую, но грозную винтовку.

Выпрыгнув из машины, Стокер на ходу открыл барабан и вогнал в него патрон с остроносой пулей.

– Бронебойная, – пояснил он, упираясь локтями в капот. Кто-то из пассажиров шлюпки уже начал палить по преследователям из пистолета, но пули летели куда попало, кроме цели. Правда, одна врезалась в песок довольно близко, срикошетила и улетела неведомо куда. Не обращая на это ни малейшего внимания, Стокер выдохнул, прицелился и выпустил пулю.

Без видимого эффекта. Шлюпка почти добралась до рыбацкого катера, матросы уже протягивали руки пассажирам, когда он выстрелил снова. И снова.

Послышались гневные вопли, зато тарахтевший мотор замедлился и совсем смолк. Но Стокер еще не закончил. Добыл из недр другого бездонного кармана банку размером с пивную и насадил ее на ствол. На сей раз он упер оружие прикладом в песок и, прикинув дистанцию, направил ствол почти в зенит. Глухо рявкнув, банка взмыла в небо по высокой дуге и плюхнулась в воду по ту сторону катера. Раздался куда более громкий взрыв, вода вздыбилась гейзером; катер опасно закачался.

– Малек перебор. Приберем на волосок.

– Вы что, собираетесь взорвать их? – вытаращился на него Тони.

– Первей тряхнуть. Теперь малек слезоточки, утихомирятся.

– Но как же мы завернем их? Смотрите, они начали грести.

– Вон мысок, где камни! – крикнул Билли, указывая. – Позади катера. Мы можем подплыть с той стороны и завернуть их.

– Я не умею плавать, – возразил Хиггинсон.

– Хватит и нас с Тони. Пошли.

– Рукопашка, – отметил Стокер. – Нате.

Добыл боевой нож – треугольным клинком, невероятно острый, с кастетной рукояткой, утыканной шипами – и вручил его Тони, потом еще один Билли Шульцу.

– Пускайте свой слезоточивый газ, прикройте нас, – распорядился Хиггинсон, заводя мотор.

– Одежду долой, – велел Билли, и оба принялись бороться с одеждой на манер Лаокоона с отпрыском на заднем сиденье «Линкольна», заскакавшего по берегу. Хиггинсон безжалостно гнал машину на полной скорости по гравию и булыжникам, объезжая только валуны, так что пассажиры на заднем сиденье валились друг на друга, путаясь в полуспущенных штанах, размахивая рубашками, роняя револьверы. В конце концов «Линкольн» издал последний скрежет, напоровшись на скальный клык и застряв окончательно.

Билли двинулся первым, скача с камня на камень, как безумный горный козлик, со вкусом одетый в оранжевые эластичные трусики и вооруженный ножом-кастетом. Тони последовал за ним, с кислым видом наступая на острые камни и на ходу разоблачаясь до своих более пролетарских белых семейных трусов. На борту катера было много шума и беготни, даже затрещали выстрелы, и несколько пуль просвистело довольно близко. Еще один взрыв окатил катер водой, а заодно укутал белым облаком. Взяв нож по-пиратски в зубы, Билли нырнул, проскользнув в каком-то дюйме над подводными камнями. Тони на подобную удаль не решился, сполз в воду, стиснул зубами нож, тотчас же порезавший уголок рта, и поплыл, ориентируясь на мускулистую спину и машущие руки Билли.

Подплыв поближе, они расслышали на катере дружный кашель и разноязычные проклятия, потом лязг металла и вслед за тем визг электростартера. Мотор дважды чихнул и заглох. Над ними вырос высокий деревянный борт катера, Тони следом за Билли поплыл к корме, где имелся трап. Билли Шульц взмыл по ступеням, но сразу же плюхнулся в воду, как только в транец врезалась пуля, выхватив изрядную щепку.

– Оставайся здесь для отвлекающего маневра, – прошептал он Тони. – А я поплыву кругом и влезу через борт. Мне главное дотянуться до планшира, а там уж подтянусь. – В доказательство Билли напряг массивный бицепс и устремился прочь, гоня перед собой пенный бурун.

Отвлекающий маневр? В каком это смысле? Скорее уж тут состоится стрельба по неподвижным мишеням. Поежившись, Тони задрал голову, ожидая в любой момент увидеть пистолет, метящий вышибить ему мозги.

Ветер пронес над водой клочок слезоточивого облака, оставивший по себе резь в глазах, тут же наполнившихся слезами. Тони нырнул, чтобы промыть их, вдруг подумал: «А, чем черт не шутит!» – и стремительно вскарабкался по трапу.

Единым взором вобрал в себя всю картину: кокпит лежит в руинах, палубный настил поднят, и темнокожий человек копается во внутренностях двигателя; подальше съежились Робл и Д'Изерния, держа на изготовку жуткие «люгеры». Тони метнул нож, испустив невразумительный вопль, тот заскользил по палубе и стукнул Робла по ноге, не причинив ни малейшего вреда. Изрыгнув проклятие, немец вскинул пистолет, прицелился в Тони, с такого расстояния – верная смерть. Позади него выросла мускулистая фигура – слишком далеко, чтобы успеть на помощь.

Д'Изерния тоже вскинул пистолет – и уткнул ствол в шею Робла сбоку.

– Не стреляй. Нас поймали, так хотя бы обойдемся без убийств.

Робл с криком замахнулся на итальянца рукояткой пистолета, но ударить не успел: протянувшаяся у него из-за спины могучая рука без труда вырвала пистолет, а пальцы другой клещами впились в шею, придавив к палубе. Тони выбрался на палубу окончательно, увидел матросов, сгрудившихся в дальнем конце кокпита, и закрытые двери каюты. Не задумываясь, повинуясь импульсу, пронесся к дверям, распахнул их и нырнул внутрь.

В тесноте кабины два выстрела прогрохотали оглушительно, как канонада, пули впились в доски на месте, где он находился мгновение назад. Чисто инстинктивно Тони рыбкой бросился вперед, всем телом врезавшись в сидящего за столом человека и опрокинувшись вместе с ним. Пистолет полетел кувырком, старик, жалобно чертыхаясь по-немецки, забарахтался на полу. Тони встал, энергично моргая от дыма и слезоточивого газа, и завладел пистолетом. На боковой койке лежал очень знакомый чемодан. Незапертый, открылся от первого же прикосновения. А внутри – деньги, доллары, зеленые, в плотных банковских упаковках, источающие сочный аромат богатства. Одна пачка вскрыта – ах, жадность, жадность! – но далеко уйти купюры не могли. Закрыв чемодан, Тони прихватил его вместе с пистолетом и вернулся на палубу. Билли Шульц времени зря не терял: Д'Изерния с Роблом сидели у заглохшего мотора под дулом пистолета, а двое матросов гребли к берегу.

– Деньги здесь, – сообщил Тони. – Адольф тоже здесь, в каюте.

– Лучше и быть не может. Почему бы тебе не поднять чемодан, чтоб его увидали с берега, пока Стокер не сбросил нам на голову еще пару своих надкалиберных гранат.

Тони поднял чемодан над головой, и с берега, где народу явно поприбавилось, донеслось радостное «Ура!». На песке стояла целая шеренга мотороллеров «Ламбретта», с каждой минутой все прибывавших, а вниз по дороге мчался «Кадиллак», подскакивая на ухабах. Тони крикнул и помахал в ответ, но тут сквозь затуманивший голову восторг наконец пробилась важная мысль, и сердце у него ушло в пятки.

– Стойте, чуть не забыл, все произошло как-то сразу. Где работа Челлини?

– Позвольте, – под недреманным оком Билли Шульца и его пистолета Д'Изерния медленно сунул руку во внутренний карман пиджака, вытащил плоский деревянный ящичек и передал его Тони. – Все, как положено. Прекрасная картина.

Заглянув в ящичек, Тони вздохнул с облегчением.

– Полный порядок. По-моему, все в порядке.

Встречающие с энтузиазмом толкали катер к берегу, пока днище не заскрежетало по песку; едва пленники выглянули, на них нацелилось множество пистолетов. Адольфа Гитлера, иже Якоба Платца, вынесли на берег и снова поставили на костыли. Стокер ринулся на чемодан, как гончая на зайца, но после краткой инспекции поднял голову, холодно взглянув на Тони.

– Деньгов не хватает!

– Расслабьтесь, – откликнулся тот, по успешном завершении миссии ощутив полнейшее умиротворение. – Обыщите пленных, наверное, деньги у них. Беспокоиться не о чем.

– Отлично проведенная операция ФБР, – провозгласил Соунз.

– Без ЦРУ вам бы нипочем не справиться, – парировал Хиггинс.

– А вы не забываете об Агенции Терца, – тут же оскорбился Тимберио, – куда вы пришли за помощью, когда все рухнуло?

– Господа, прошу вас, не надо, – вмешался Тони. – Славы хватит на всех. Не будем портить радость победы мелкими сварами. Взгляните на Якова Гольдштейна – его команда заслужила ничуть не меньше похвал, чем всякая другая, а он не предъявляет никаких претензий. – Гольдштейн молчал, не отводя ледяного взгляда от пленников. – Как говорится, все хорошо, что хорошо кончается. Мы справились, свели все концы с концами, так что волноваться больше не о чем.

– Совершенно верно, – подхватил новый голос. Детектив лейтенант Рикардо Гонсалес-и-Альварес выбрался из кустов в сопровождении двух полицейских в темных очках, вооруженных автоматами. – А сейчас я закрою занавес этой маленькой драмы, арестовав вас, Антонио Хоукин, за убийство своего коллеги по ФБР Дэвидсона.

Он угрюмо двинулся вперед, приготовив наручники.

Глава 17

– Эй, минуточку, подождите, – попятился Тони. – Все это ошибка.

– Бросьте пистолет. Не сопротивляйтесь.

Лишь тут Тони заметил, что все еще держит в руках трофейный «люгер», и поспешно отшвырнул его, внезапно ощутив себя ужасно голым, выставленным напоказ в своем промокшем белье.

– Я не убивал Дэвидсона! – запротестовал он.

– Мы считаем иначе.

– Но у вас нет улик. Однако настоящий убийца сейчас среди нас, а раз уж наручники у вас наготове, предлагаю вместо меня арестовать его.

Остановившись, Гонсалес обвел взглядом пляж и собравшихся; оружие мгновенно исчезло из виду, будто по мановению волшебной палочки.

– В самом деле. Не будете ли вы любезны назвать этого убийцу и привести доказательства, подкрепляющие ваши утверждения?

– Буду. Очень немногие люди знали, что Дэвидсон заколот, и уж тем более не могла этого знать широкая публика, потому что в газетах упоминалась только насильственная смерть без каких-либо подробностей. Правда?

– Да. Мы из кожи вон лезем, чтобы не давать будущим убийцам уроков мастерства.

– Итак, ясно. И все же один из здесь присутствующих прекрасно владеет этим мастерством. Не так давно он сказал мне что-то вроде того, что ему нет дела, если я заколю хоть все ФБР. – Тони с видом обвинителя ткнул пальцем в сторону Карло Д'Изернии. – Это ведь вы сказали, не так ли?

– Вполне возможно, – безмерно устало вздохнул Д'Изерния.

– Звучит логично, – подхватил Соунз. – Нож – традиционное итальянское оружие.

– Попрошу без этнических оскорблений! – вскинулся Тимберио. – Нож – оружие интернациональное, и никто не давал вам права подобным образом клеветать на итальянцев!

– Пожалуйста, позвольте мне сделать заявление. – Д'Изерния не только ссутулился от усталости, но и на глазах постарел. – Хотя Дэвидсона убил и не я, но знаю, кто. И в каком-то смысле чувствую себя ответственным за смерть этого человека. Убийца…

– Schwein! – выкрикнул Робл, молниеносно выхватывая из кармана нож – мощная пружина выбросила громадный клинок, со щелчком вставший на место – и по рукоятку всаживая его Д'Изернии в спину. Все разыгралось за долю секунды – воткнутый нож, изумленно распахнутые глаза Д'Изернии, еще не отзвучавший крик.

Гонсалес бросился вперед в тот же миг, хотя был слишком далеко, чтобы помешать. Зато перехватил Робла сразу же после удара, резким, коротким кистевым рывком швырнул его в воздух, обрушив ничком на землю, скрутил руки за спиной и надел наручники.

– Карате-шотокан как минимум, – одобрительно отметил Соунз.

Осунувшийся, посеревший Д'Изерния боком повалился на песок с торчащей из спины рукояткой ножа. Криво усмехнулся склонившемуся над ним Тони и заговорил голосом слабым, но чистым и внятным:

– Видели, как он собственной рукой подписал себе приговор? Правда, не чернилами, а моей кровью. Но на сей раз он нанес удар чересчур рано, несправедливо… впрочем, достаточно справедливо. Я не против. Нет!!! Не трогайте нож. Лучше слушайте меня, пока я еще могу говорить. Полицейский, вам меня слышно?

– Слышно. – Гонсалес опустился рядом на корточки, пока его патрульные занимались Роблом. Остальные сгрудились вокруг. – Весь этот план, от начала и до конца, родился у меня в голове, моих рук дело. И убийство тоже, хотя и косвенно. Мы с Роблом следили за аэропортом, когда сюда прибыл самолет с Хоукином и другим агентом ФБР – Дэвидсоном. Я его узнал. Он работал в бригаде по борьбе с жульничеством, и несколько лет назад мы с ним схлестнулись. Он знал меня под другим именем, но, главное, знал, что я замешан в разнообразнейших махинациях с поддельными полотнами. Если бы он узнал, что за данной сделкой стою я, он мигом подумал бы: «Подделка», и все было бы кончено, едва начавшись. Я сообщил об этом Роблу, сказал, что придется изменить план. Но он жаден и ждать не хотел. Сразу же покинул аэропорт, оказался в отеле раньше всех, спрятался в номере и убил Дэвидсона, как только тот остался в одиночестве. Крайне жестокий человек. После бахвалился передо мной подробностями убийства.

Робл изрыгал проклятия по-немецки, пока его не заставили умолкнуть.

– А где остальная часть полотна да Винчи? – спросил Тони.

– Погибла. В войну. Теперь оно существует лишь в сложной фабрикации, сотворенной мною. – Д'Изерния кашлянул, в уголке рта показалась капля крови. – Слушайте внимательно, – шепнул он, – потому что повторить этот рассказ на бис я не смогу. Перед войной я был уважаемым, весьма респектабельным торговцем живописью. После войны – контрабандистом, фальсификатором и похитителем. Мне было наплевать. Мне и теперь наплевать. С того времени моя жизнь утратила ценность и смысл, семейство мое погибло, все до последнего человека, ужасной смертью, не могу описать. И все же я рассчитывал наконец пустить в ход свою преступную репутацию, хоть как-то отплатить тому, кто уничтожил все, что было мне дорого. Его зовут Гиппо, так я с ним и не встретился, Ипполит Хохханде, Саприйский Палач.

Ошарашенный Тони вскинул глаза и встретил взгляд безмолвствующего Гольдштейна.

– Я изучал биографию этого человека, пока не решил, что знаю о нем все. Его так и не поймали. В последние дни войны он скрылся. Но я знал, что произведения искусства попадали к Гитлеру не без его посредства, и знал, какие картины прошли через его руки. И когда Робл продал Матисса, я решил, что напал на след. Это была одна из картин, к которым Хохханде имел отношение. Зная об этом, я состряпал байку о разбомбленном музее и разыскал Робла. Он принял ее за чистую монету и поверил. Подобное вполне могло произойти на самом деле. Однако, подчеркиваю, это мистификация от начала и до конца. Сразу же после войны я вернулся в Сапри, чтобы разыскать следы семьи. Все умерли в лагере. Один крестьянин, прослышав, что я разбираюсь в искусстве, принес мне «Святого Себастьяна» Челлини, подобранного среди руин музея. И угловой фрагмент полотна да Винчи – единственный уцелевший после налета. Я купил их и щедро ему заплатил. Но мог лишь любоваться ими, не находя иного применения, слишком уж обе картины были широко известны, чтобы выставить их на продажу. Челлини очень помог мне в самые тяжкие времена. Но они сыграли свою роль, когда я разыскал Робла и открыл ему свой план. Был написан поддельный да Винчи, работа Эльмира, очень искусного мастера, хотя и весьма дорогого, фрагмент настоящего полотна вмонтировали в угол. Остальное вам известно. Я проиграл. Вы захватили Робла, заурядного убийцу, да его сообщника, лже-Гитлера Якоба Платца, если он хоть чего-нибудь стоит. Но в главном я проиграл. Все это затевалось, чтобы выкурить из норы Хохханде, но план не преуспел. Я проиграл.

– Напротив, мой добрый друг, вы самым восхитительным образом выиграли, ваш план сработал просто безупречно, – улыбнулся умирающему Гольдштейн.

– Что… что вы хотите этим сказать? Не надо мучить меня в последний час.

– Я сказал чистейшую правду. Вы выкурили его, он здесь, – Гольдштейн обернулся к безмолвствующим зрителям. – Ну же, Хохханде, говори. Я знаю, кто ты. Отпечатки пальцев это докажут. Сделай шаг вперед и признайся, что существуешь, – или признание из тебя надо вытягивать клещами?

Воцарилось гробовое молчание; никто не шелохнулся. Песок ослепительно сверкал под жаркими лучами солнца. Потом песок сдвинулся с места, зашуршав под подошвой. Нога шаркнула вперед, за ней другая.

– Надоело мне прятаться, – навалившись на костыли и натужно продвигаясь вперед, проговорил Якоб Платц-Адольф Гитлер. – Вам потребовалось много лет, чтобы меня отыскать. Дурачье. Этот итальянский воришка умней вас всех, вместе взятых. Я ни разу его не заподозрил, ни на миг. – Он подтянулся, насколько сумел, пытаясь встать навытяжку. – Я капитан Ипполит Хохханде. Увы, недуг не позволяет мне щелкнуть каблуками.

– Наконец-то… – улыбнулся Карло Д'Изерния – и умер.

– Не будет ли кто-либо из присутствующих любезен объяснить, что это значит? – осведомился лейтенант Гонсалес.

– Позвольте мне, – ответил Яков Гольдштейн. – Теперь история зверств и жадности подходит к концу. Этот Хохханде заправлял концентрационным лагерем в Италии – очевидно, тем самым, где убили семью Д'Изернии. Д'Изерния придумал, как вытянуть Хохханде на свет при помощи этих произведений искусства. Американцев винят в разрушении музея, где находились означенные произведения, и он сыграл на их чувстве вины, запросив громадную сумму за возвращение картин. К сожалению, им придется и дальше носить это чувство вины, лишь частично смягченное возвращением одной из картин в Италию. Итак, все становится по своим местам. Италия получает картину.

– В целости и сохранности, – подхватил Тимберио. – Она вернется на родину, и помощь американцев получит самую высокую оценку.

– Дэвидсон убит, и теперь полиция арестовала убийцу.

– Так точно, – Гонсалес усмехнулся угрюмому Роблу. – Правосудие свершится.

– Выкуп возвращен, казначейство Соединенных Штатов будет довольно.

– Никто отсюда не уйдет, покуда я не пересчитаю.

– На том и кончается. Д'Изерния умер счастливым, насколько это возможно. Все встало на свои места.

– А как насчет этого? – Гонсалес указал на Хохханде.

– Как насчет меня?! – брызгая слюной, вскричал тот. – Да ничего вы со мной не сделаете, руки коротки, мои документы в полном порядке, я не совершил в Мексике никаких преступлений, кроме того, что приехал под чужим именем. Только в целях самозащиты, ради собственной безопасности, это не преступление. У меня имеется паспорт на мое настоящее имя, официально выданный в Аргентине, так что валяйте, можете выслать меня туда. Вы не посмеете даже пальцем меня коснуться. Все вы дурачье, с мозгами у вас слабовато, чтобы меня разглядеть, хотя я все время был на виду у всех. Небольшое хирургическое вмешательство для сходства с фюрером, необходимое для получения картин, хранившихся в здешнем банке, потому что Робл поместил их туда на его имя. Мы их получили, а получив, обратили в капитал. Как же я над вами смеялся! Никому даже и в голову не пришло, что маскарад может быть двойным! Как только вы докопались до личности Якоба Платца, погибшего много лет назад на русском фронте, если хотите знать, вы тут же успокоились. Я жил среди вас и смеялся над вами. Я бы и сейчас смеялся, если бы этот пустоголовый итальяшка не соблазнил идиота Робла своим грандиозным планом.

Покачнувшись, он едва не упал. Гольдштейн бросил на него взгляд, до краев полный многовековой скорбью.

– Очень хороший вопрос, лейтенант. Как нам быть с этим жалким старикашкой? Ничуть не сомневаюсь, что документы у него вполне легальные, позволяют ему остаться в Мексике, равно как и его паспорт, хоть и пероновский, но, несомненно, действительный, каковой позволит ему вернуться в Аргентину, где он снова исчезнет. Итак, как же нам быть? Насколько мне известно, он мексиканских законов не нарушал. Он для вас ничего не значит, так ведь, лейтенант? Если вас волнует его благополучие, я с радостью позабочусь о нем от вашего имени. Как только мы удалимся отсюда, я прослежу, чтобы он отправился куда следует.

– Не давайте ему, лейтенант, это ваш долг! Он хочет похитить меня, отвезти в Германию, как увез этого болвана Тхаслера, контрабандой вывезет меня на самолете «Эль-Аль», замаскировав под ящик с кошерными пикулями. Nein! Вы не имеете права допустить подобное!

Гонсалес неспешно повернулся спиной к Хохханде и угостил Гольдштейна сигаретой.

– У этого человека английский хромает на обе ноги, как и его тело. Я не понимаю ни слова. Вы уж позаботьтесь, чтобы он добрался домой в целости и сохранности. По-моему, человек вы отнюдь не мстительный.

– Пожалуй, что так, – устало проронил Гольдштейн, глубоко затягиваясь. – Месть, вендетта – разве их удовлетворишь? Поглядите на бедного Д'Изернию. Надо положить конец убийствам. Но не закону. Эти звери истребили миллионы человек, убийство горстки оставшихся в живых не возродит мертвых и не свершит никакой мести. Но каждый суд – своего рода победа, хотя бы в качестве напоминания о том, что одни люди сотворили с другими, и предупреждения, что подобное не должно повториться. Но, пожалуй, эта операция станет для меня последней. В мире все меньше живых нацистов, а у меня все меньше сил. Если мы по сей день не научились жить в мире, то уже никогда не научимся.

– Аминь. Мы с вами оба блюстители мира и закона. Вы займитесь своим последним нацистом, а я займусь своим. Без них обоих мир наверняка станет лучше.

– Ну, все улажено, – потирая руки, подытожил Соунз. – Успешная операция.

– Я еще не досчитавши.

– Одно маленькое неоконченное дельце, – Тимберио увлек Тони в сторонку. – Может, и пустяковое в свете картин Челлини, миллионных выкупов, убийств и нацистских преступников. Но наше агентство работает не на деньги вашего американского бюджета, как вы прекрасно понимаете, так что вопрос о сумме в тысячу песо по-прежнему на повестке дня.

– Огромное спасибо за одолжение. Дайте-ка сообразить, тысяча песо – это около восьмидесяти долларов, вот вам сотня; считайте, что лишняя двадцатка идет на покрытие процентов, а также износа ваших мотороллеров.

– Благодарю. Вот ваш бумажник, билет, документы, все в целости и сохранности.

– Никому не уходить! Даже с деньгами с ихних карманов ста долларов явно мало!

– Да ладно вам, Стокер, не будем мелочиться, – сказал Соунз. – Наверное, они их потратили, нанимая катер, спишите в графу убытков.

– А как насчет моей посудины?! – крикнул человек в полосатой рубашке. – Кто заплатит за ущерб?!

– Вы, – холодно отрезал лейтенант Гонсалес. – Или предпочтете, чтобы я заинтересовался вашими делами с преступниками, попыткой встретиться с кораблем в нейтральных водах, попыткой…

– С удовольствием отремонтирую все своими руками, teniente. Извините, пожалуйста.

– А как вам удалось выследить меня здесь? – поинтересовался Тони у полицейского по пути к машинам.

– Вынужден признать, что случайно. Мы прослушиваем диапазон Агенции Терца, как они прослушивают наш. Я приехал просто поглядеть, что тут за суета, и ваше присутствие стало для меня приятным сюрпризом. Что ж, как ни приятно мне ваше общество, надеюсь, вы скоро уедете из Мексики. Похоже, неприятности к вам просто липнут, мистер Хоукин.

– Лейтенант, клянусь, как ни люблю я Мексику, улечу отсюда первым же самолетом.

Как только они дошли до машин, Соунз отозвал Тони в сторонку.

– Послушайте, как быть с русской? Нельзя же, чтобы весть об этом фиаско просочилась в Москву.

– На сей счет не волнуйтесь, она двойной агент, поставляющий информацию албанцам, и все ее сведения идут прямиком в Пекин. Вы можете использовать ее, чтобы подсовывать Китаю любую дезинформацию.

– Откуда вы знаете?

– Выудил из нее!

– Из вас получится хороший агент, хоть вы и не убийца, Хоукин. – Соунз поспешил прочь.

Тони втиснулся в машину, с удобством расположившись рядом с Елизаветой Злотниковой, все еще державшей поддельное полотно.

– Челлини в целости и сохранности возвращается в Италию. У тебя в руках все, что осталось от да Винчи. Остальное на самом деле погибло при бомбежке. Похоже, до него никому нет дела, так почему бы тебе не оставить картину себе?

– Это очень любезно с твоей стороны, Тони. Фрагмент, анализы, невероятная ценность. Извини, что я говорила про тебя плохие вещи. Будешь в Нью-Йорке – непременно заходи в гости ко мне в музей.

– Я сделаю лучше. Я приглашу тебя куда-нибудь. Ты играешь в пинг-понг?

– Что?..

– Ничего. На обед, в театр, поедим вместе.

Он пожал ей руку, и она ответила крепким пожатием. Тут поднялся рев, будто их окружал рассерженный рой чудовищных ос, – это заводилась шеренга мотороллеров, напрочь заглушив жалобы матросов, на веслах выводивших неуклюжий катер в море.

Глава 18

– Вы получите благодарность в приказе, – сообщил Соунз.

– Да не нужна мне никакая благодарность, – возразил Тони. – Я хочу только одного, спокойно удалиться. Нет, сынок, уж я-то знаю, что большие золотые значки ФБР продаются по доллару девяносто восемь. За свои двадцать центов все, что ты можешь приобрести, это шоколадную ручную гранату.

– Это не так-то просто, Хоукин, вам бы следовало это понимать. Вы весьма осведомлены о работе ФБР, вы опытный полевой агент, и, кроме того, Сам считает, что вы проделали великолепную работу.

– Чудесно, так почему бы Самому не отпустить меня?

– Тсс!– одним уголком рта прошипел Соунз. – Не годится, чтобы она вас слышала.

– Вот и еще причина, чтобы уйти. Что, Софи, отличный долгий перерыв на ленч, затянувшийся на четверть часа дольше положенного?

– Вы не поверите, обслуживание такое скверное, что я едва дождалась, и не надо меня обвинять, а?

– Да не обвиняю я никого. Распоряжайся здесь, я буду у себя в кабинете. – Шагая по коридору прочь, Тони ткнул большим пальцем в сторону массивной фигуры Софи Файнберг, трудолюбиво торгующей раскрашенными портретами, дактилоскопическими наборами, карамельными патронами. – Пусть она занимает мое место, а я лучше вернусь в Национальную галерею. Дело известно ей ничуть не хуже, чем мне. А может, и лучше, поскольку она читает мою почту раньше, чем я.

– Она не может. Она внедренная, двойной агент, мы за ней присматриваем.

– Так я и знал! Держу пари, она работает на ЦРУ?

– Она хочет, чтобы вы так думали, но на самом деле она первым делом доносит обо всем в казначейство. Знаете, там все еще расстраиваются из-за тех ста долларов, я видел приказы, которые они ей передали.

– Готов спорить, она даже не еврейка.

– У вас острый глаз настоящего агента, Хоукин, я говорил Ему. По-настоящему ее зовут, мы полагаем, Мэри О'Брайан, а второе – из легенды, с которой она внедрялась в Б'най Брит.

– Куда мы идем? Мы только что прошли мимо моего кабинета.

– Секрет. Я не могу ничего сказать, пока мы не перейдем в секретную часть здания.

– Но хоть намекнуть-то можете? Я иду на расстрел?

– Обычно чувство юмора для агента недостаток, однако в вас я это качество ценю. Больше я ничего сказать не могу. Ваш ранг на государственной службе будет повышен на одну ступень…

– С соответствующей разницей в зарплате?

– Естественно. А еще вы получите личную похвалу за работу, проделанную вами во время операции «Лютик». Хоть мы и потеряли Дэвидсона, операция признана успешной, его убийца отбывает заключение в мексиканской тюрьме, а ЦРУ до сих пор расхлебывает последствия своей провальной работы по устранению тела Дэвидсона. Хиггинсона перевели. Он открывает новый филиал «Коронел Гландерс» в Сантьяго, Чили. Там очень холодно.

– Все это мило, но что тут такого секретного, чтобы это нельзя было сказать внизу? – Они вышли из совершенно секретного лифта и быстро пошли по звуконепроницаемому коридору.

– Я не мог вам сообщить подробности, а еще, мой мальчик, я вам завидую. Я же сказал, личная похвала, вы слышали? Личная. Теперь вы воистину член семьи.

Они остановились перед большими золочеными двустворчатыми дверями, медленно распахнувшимися перед ними. Излившийся оттуда луч золотого света охватил их своим сиянием.

С поднятыми головами они шагнули вперед, навстречу пению далеких фанфар.

Примечания

1

Hawk Brother– откуда и фамилия Хоукин (haw, kin – родственник, ястреб). – Здесь и далее прим. пер.

2

Молотобоец (идиш).

3

Куда едем, хозяин? (исп.)

4

Да, хозяин, но постой там очень дорогой. Лучше я отвезу вас в другой отель, где не так дорого и все есть (исп.).

5

Да, конечно, «Текали», цены там кусаются. Если спросите… (исп.).

6

Послушайте, у нас в «Текали» забронирован номер, нам ни к чему насекомые и зараза вашего борделя (исп.).

7

«Жареные куры полковника Гландерса Миссисипи». Что желаете? (исп.)

8

Побеседовать с Хиггинсоном (исп.).

9

С шефом? Секундочку (исп.).

10

Кто это?

11

Проклятом (нем.).

12

Сабра – израильтянин, рожденный на территории Израиля.

13

Перекус (идиш).

14

Копченая говядина с пряностями (идиш).

15

Жест доброй воли (лат.).

16

Проводите заключенного (итал.).

17

Сорт пива (исп.).

18

Дело в том, что в буквальном переводе «кабальеро» означает «всадник».

19

Энчилада – свернутая трубочкой тортилья с мясной или сырной начинкой, политая соусом чили.

20

Ребосо – накидка, род длинного шарфа, который мексиканские женщины носят, покрывая голову и плечи.

21

Добрый день, сеньор. Можете сесть за тот столик (исп.).

22

Кризис (нем.).

23

Помогите (нем.).

24

Вы мексиканец? (исп.)

25

Ясно же, что нет, фараон. Я пуэрториканец (исп.).

26

Быстро (нем.).

27

Номер (нем.).

28

Три (нем.).

29

Красная свинья! Коммунист! (нем.)

30

Да (нем.).

31

Пюре из авокадо, часто сдобренное помидорами, перцем и прочими приправами, обычно подаваемое в качестве соуса.

32

Негодяи (идиш.).

33

До свидания (исп.).

34

Квашеная капуста, пренебрежительное прозвище немцев, эквивалент русского «фриц».

35

Слушаю (итал.).

Content

Гаррисон Гарри Месть Монтесумы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания