Мария Брикер

Шарф Айседоры

От автора:

Настоящая история является вымыслом от начала до конца. Сходство персонажей с реальными людьми случайно, как и возможное совпадение фамилий и имен героев.

У каждого человека три характера: тот, который ему приписывают: тот, который он сам себе приписывает; и, наконец, тот, который есть в действительности.

В. Гюго

ПРОЛОГ

Прежде чем сдавать свою квартиру незнакомцу, подумайте как следует. Может оказаться, что вместо оплаты за жилье вы получите не деньги, а свежий труп.

– Петь, они мертвая… – женский голос прозвучал в комнате глухо.

– Вижу, не слепой. – Петя щелкнул выключателем, и по спальне, словно разбавленные водой чернила, разлились сумерки.

Супруга отлетела от кровати к стене и вжалась в нее спиной.

– Господи! Что делать-то? – запричитала она. – Как теперь с оплатой за квартиру быть? Денег-то нет, все проели. На что Новый год справлять будем? Ленка из Мурманска обещалась приехать погостить. Тетя Вера, баба Нюра – подарки же покупать не на что! В милицию надо позвонить.

– Овца! Какая ты овца! Ты хочешь, чтобы нас за убийство повязали? – разъярился муж.

– Но мы же не убивали! Мы же приехали, а она – уже…

– Она уже, – передразнил супруг. – Кого это волнует? Хочешь Новый год в кутузке встретить? От тела надо избавиться срочно. Выкинем ее в окно. Снег валит, заметет к утру, найдут ее не скоро, – Петя подхватил тело под мышки, резко сдернул с кровати и потащил к окну. Ноги покойницы громко стукнулись об пол, окоченение уже началось. – Сумку ее возьми, в прихожей она висит. Овца тупая, какая же ты овца! И шмотки. Шмотки собери.

Супруга заметалась по спальне, бросилась в прихожую, долго там возилась, вернулась с сумкой и курткой.

– Красивые какие вещи. Дорогие.

– Кидай в окно. Кидай, пока никого нет.

– Жалко.

– Дубина! Дай сюда – я сам! – Петя вырвал из рук жены куртку и распахнул окно. В комнату влетели снежинки и морозный воздух, разбавив удушливый запах смерти. – Жалко ей, бабье тупое. Только шмотки на уме.

Петя кинул вниз женскую куртку.

– А за квартиру она нам заплатит, как договаривались. – Супруг пошарил по сумке, вытряхнул все из нее на пол. – Черт! Кошелька нет, – он со злости швырнул сумку в угол спальни и пихнул покойницу ногой – раздался какой-то булькающий звук.

Супруга осела на пол. Петя снова подхватил тело под мышки, с ненавистью глядя на жену.

– Что уселась, дубина? – заорал он. – Бери ее за ноги. Мне одному не управиться.

– Петя, одумайся! Под окнами иногда собачники гуляют. Вдруг убитую быстро найдут? Соседи опознают и скажут, что она в нашей квартире жила. Что тогда?

Петя замер, бросил покойницу, захлопнул окно и уставился на жену.

– Оказывается, ты иногда бываешь не такой уж и тупой. Звони ментам. – Супруга засияла от комплимента и бросилась к телефону. – Порыдай в трубку малость. Вроде как ты очень расстроена, – посоветовал он вдогонку и услышал из кухни душераздирающий вопль: супруга, театрально рыдая, орала как резаная, что обнаружила в своей квартире труп неизвестной женщины и понятия не имеет, как эта женщина в ее квартире оказалась.

«Умница», – подумал Петя, столкнулся с немигающим взглядом покойницы, раздраженно перевернул тело на живот и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 1. СЮ

– Это ужасно, Шахов! Это конец! Я превращаюсь в старуху! Сделай что-нибудь, я тебя умоляю!

– Да не ори ты, Сю! – Сергей Шахов отодвинул трубку от уха и поморщился. У Сю – Ксюши Копыловой по паспорту – голосок всегда был басовитый, а сейчас, когда она говорила на повышенных тонах, тембр ее речи просто оглушал. Слава богу, находился он сейчас дома, а не на работе, иначе свидетелями их разговора стали бы все сотрудники клиники. Психопатка! Неврастеничка! Кретинка несчастная. Черт его дернул зарегистрироваться на сайте одной из социальных сетей. Черт его дернул зайти на страничку к бывшей возлюбленной. Черт его дернул написать ей личное сообщение и пригласить в ресторан! Черт! Черт! Черт! Говорят же, что прошлое должно оставаться в прошлом. Нельзя его трогать, рискуешь остаться без приятных воспоминаний, которые иной раз будоражат душу и греют своим теплом. Особенно весной, когда все вокруг оживает. Да и осенью, когда все вокруг затухает. И летом, в тени липовых аллей. Ну и, ясен перец, – зимними тягучими вечерами.

Сергей посмотрел на потрескивающие поленья в камине. Любил он посидеть в кресле перед огнем, расслабиться после напряженного рабочего дня, выкурить сигару и посмаковать обжигающий виски со льдом. Дом из кедра в Звенигороде Сергей отстроил не так давно, но уже успел прикипеть к нему душой. Теплое дерево дарило ощущение покоя и вечности, и казалось, что обитает он здесь всю жизнь. Правда, пока Сергей добился от архитекторов и строителей желаемого результата, нервных клеток он потерял порядочно. Но это того стоило – душа просто пела, песни Бабкиной голосом Кобзона, когда он переступал порог.

За витражными окнами блестела в свете фонарей припорошенная снегом дорожка, ведущая к беседке и барбекю. Новый год он, пожалуй, здесь отметит. К черту шумные компании, пафосные вечеринки в элитных клубах, модные курорты и прочий светский каламбур. Дома куда как приятнее, в спокойной обстановке. У него и елка в наличии имеется, чудесная елка, лохматая и взбалмошная, совсем как Сю…

Как же он мечтал о Сю! Всю жизнь мечтал, идиот. Даже заполучив в жены одну из самых ослепительных девушек Москвы, светскую львицу Сашку Мартынову, по которой сох весь столичный бомонд, он так и не смог ее забыть. Поразительно, не мог забыть эту клюшку! Увидел фото на сайте и снова поплыл. Даун. На фото Ксюша казалась такой же привлекательной, как и двести лет тому назад. Глаза сияют, кожа гладкая, аккуратный носик, греческий, без единого изъяна. Именно за подобным носом являлось к нему в клинику большинство клиенток. Правда, осчастливить удалось далеко не всех и не сразу. Страшно вспомнить, сколько ему пришлось практиковаться, прежде чем он добился такой идеальной формы, такой простой, совершенной красоты. А когда получилось, пациентка его озолотила, а потом долго пыталась снискать его расположение, вилась вокруг, но ответных чувств так и не дождалась. Пустое. Сережа Шахов был пластическим хирургом от бога, из глыбы необработанного «мрамора» легко высекал Венеру или Галатею, но своих богинь не воспевал, предпочитая в жизни петь оды восхищения натуральным женским прелестям. Не прельщала его и стандартная, эталонная красота. Насмотрелся он за годы работы на моделек, готовых платить любые деньги, чтобы стать такими же, как все.

Когда Шахов только начинал свою практику, он пытался некоторых девушек отговаривать от операций, но потом плюнул – надоело. Хочешь исправить прелестные лопоухие ушки, которые только добавляют привлекательности, – пожалуйста; грудь четвертого размера, чтобы затем иметь проблемы со спиной и прочие радости остеохондроза, – без проблем; греческий нос – получай. У Ксюши Крыловой греческий нос был с рождения, перешел к ней по наследству от армянки-бабушки.

Впервые этот восхитительный нос и саму Сю Сережа Шахов увидел 1 сентября на школьной линейке. Ксюша стояла в сторонке, небрежно покачивая букетом розовых георгинов, и с интересом поглядывала по сторонам. В кругу одноклассников возникло оживление, все поняли, что высокая девица с веником – новенькая, и принялись активно ее обсуждать, острить и хихикать. Копылова осталась невозмутимой, усердно делая вид, что ничего не происходит, а Сергей почему-то смутился. Неловко ему вдруг стало за дебилов-одноклассников. Вымахали за лето, а ума не прибавилось. Но подойти к ней и как-то поддержать он не решился, довольно было того, что он мысленно осудил происходящее.

В коллектив новенькая, однако, влилась легко и быстро. Жизнерадостная, смешливая, отзывчивая, но не робкая и способная дать сдачи – она сразу понравилась одноклассникам. Мальчики воспринимали ее как рубаху-парня. Девочки не ревновали. Очень скоро она стала своей в доску. Позже выяснилось, что Ксюша перевелась из соседней физико– математической школы, потому что не тянула серьезную нагрузку. Трояки по спецпредметам расстраивали Сю ужасно, она постоянно пребывала в состоянии психоза, родители не выдержали и забрали документы. Правильно сделали, потому что в новой школе, где математикой учителя грузили ребят не слишком сильно, Сю в мгновенье ока стала отличницей, и от ее психозов не осталось и следа.

Сереже Ксюша не просто нравилась, она превратила его сердце в вечный месяц май с грозовыми ливнями. На уроках он разглядывал ее совершенный профиль и млел, не в силах оторвать от нее взгляда. В остальном Копылова совершенством не отличалась и гордо носила прозвище – Кобылка Сю. Несмотря на восточную кровь, которая текла по венам Ксюши, телосложение девушка имела скорее скандинавское – она была рослая, плечистая, с узкими бедрами и длиннющими ногами. Лишь смуглая кожа, темные глаза и копна тяжелых смоляных кудрей говорили о ее происхождении. Волосы Сю убирала в хвост, скрепляя их на макушке пластмассовой заколкой– ракушкой или лохматой резинкой. Из-за этого она казалась еще длиннее. Ноги, надо сказать, совсем не стройные, она, не стесняясь, демонстрировала окружающим, укорачивая подол школьной формы до минимальной длины, за что нередко получала нагоняй от директрисы. Грызла ногти, когда нервничала, и гоготала, как лошадь Пржевальского.

Все равно, по мнению Сергея, прозвище «кобылка» Сю не подходило. Ксюша была похожа скорее на большого неуклюжего кузнечика. Она вечно натыкалась на разные предметы, входила в закрытые двери, стукалась острыми локтями о парту и, потирая руку, орала на весь класс, что получила смертельный электрический разряд. Походка Ксюшина тоже не отличалась девичьей грациозностью, она шагала по жизни, сметая все на своем пути. Но Сю была так мила в своей неловкости, что Сережа Шахов воспринимал недостатки девушки, как достоинства. К сожалению, Сю на него особого внимания не обращала, а он не старался его привлечь, лишь милостиво разрешал ей списывать домашние задания и подсказывал во время ответов у доски. Сю списывала с удовольствием и умела читать ответы по его губам. В благодарность помогала Сергею во время контрольных и самостоятельных по физике и математике. На взаимовыручке их отношения и строились. Глупо было рассчитывать на большее. Мало того, что Сережа Шахов был ниже Сю на две головы, так еще вырастил к пятнадцати годам на своем мелком лице большой курносый шнопак, на котором активно гнездились веснушки в любое время года. Успехом у противоположного пола Сережа в школе не пользовался – его попросту не замечали. Он держался от всех в стороне, в школьных тусовках не учувствовал, после уроков исчезал, во дворе не болтался. Некогда было, все дни были расписаны по часам – секции, кружки, подготовительные занятия в медицинский. Подобное положение вещей его не особенно расстраивало, плевать ему было на то, как к нему относятся в классе, не занимали его школьная жизнь и проблемы внутренних коммуникаций, как теперь модно говорить. Но когда в их классе появилась Сю, Шахов сильно пожалел, что в свое время не стал школьным авторитетом. Сергей страдал от неразделенной любви, но свои чувства тщательно скрывал. Получалось с трудом: когда Сю случайно ловила его взгляд, оказывалась рядом, задевала его рукой или, не дай бог, коленкой, Сережа заливался краской и сильно потел. Жуткое было время. Никаких тебе антиперсперантов и дезодорантов, шампуней от перхоти, бальзамов, гелей, отбеливающих зубных паст, пенок для умывания, кремов от прыщей – мыло хозяйственное, мыло детское, мыло взрослое, шампунь, тальк и зубная паста «Чебурашка». Вот и ходили по улицам сплошные Чебурашки, вонючие, с перхотью, прыщами и желтыми зубами. Шахов не сомневался: бытующее в то время утверждение, что голову надо мыть раз в неделю, потому что чаще – вредно, придумали коммунисты специально, чтобы народ не возмущался по поводу тотального дефицита шампуней и моющих средств.

Шахов мучился от своего несовершенства. Перхоти у него не было, но, помимо большого носа и веснушек, которые портили ему «фасад», Сергею приходилось прятать под темно– рыжей девчачьей челкой россыпь мерзопакостных красных прыщиков и щедро поливать себя «Шипром», втихаря приватизируя одеколон у своего дедули – заслуженного врача– кардиохирурга. Дед скоростное исчезновение одеколона из хрустального пузырька с синей грушей быстро просек, но грешил на своего сына, отца Сережи, периодически устраивая ему допрос с пристрастием и требованием дыхнуть.

Родители Сергея тоже были врачами. Мама работала в районной поликлинике терапевтом, отец трудился хирургом в травмпункте при одной захудалой больничке. Мама вечно пропадала на работе, которую ненавидела, возвращалась домой уставшей и нервной, ругалась на вредных старух, доканывающих ее своим нытьем, на симулянтов, желающих получить больничный, на низкую зарплату и отекающие ноги. Отец работал сутки через двое, молчаливый и равнодушный ко всему, в свободное от работы время он тихо попивал и постепенно деградировал, поэтому претензии деда носили вполне закономерный характер.

Сергей отца ненавидел, а маму жалел, но, как бы ни сложилась судьба родителей, разговоры о медицине велись в доме постоянно, и при выборе профессии Шахову долго думать не пришлось. Ориентировался он на деда, всегда подтянутого, авторитетного, сильного, полного достоинства – ну просто образец для подражания. Сергей, недолго думая, решил пойти по его стопам и стать настоящим врачом, чтобы не рецепты и направления на рентген выписывать, а жизни спасать. Лишь спустя годы Сережа понял, почему спивался папа. Когда-то он тоже мечтал походить на своего отца, но таланта и знаний не хватило, чтобы добиться в медицине тех же успехов, и он попросту сломался. А мама была слишком слабой, чтобы как-то этому противостоять.

Светлым пятном в жизни Сергея была бабуля, самый близкий на земле человек. Ее любви хватало на всех: на измотанную невестку, непутевого сына, вечно отсутствующего мужа и на внука. Она была в семье солнцем – всегда полная оптимизма, излучающая веру в то, что все будет хорошо. Всю жизнь она посвятила кастрюлькам, очередям и заботам о семействе и была счастлива своей долей. Она улыбалась так, как была бы неспособна улыбнуться Джоконда. От нее шло магическое тепло. За сына она тяжело переживала, но старалась не показывать своей боли, поэтому и угасла рано. Страшно было ее потерять. Дед впал в глухую депрессию, начал делать ошибку за ошибкой, для хирурга это смерть, пришлось уйти на покой. Вскоре дед отправился вслед за ней, он так и не смог пережить потерю. Отец вдруг решил, что он – глава семейства, принял на себя обязанности деда, но быстро устал и спился окончательно. До потери человеческого облика, до крайности, до безумия. Все случилось очень быстро. Благо, мама не успела настрадаться, наблюдая окончательную деградацию близкого человека. Белка, черти, психушка, апельсины в сеточке, куриный бульон в стеклянной банке, бессмысленный взгляд, тихое забытье и смерть на казенных накрахмаленных простынях. Удивительно, как жизнь целой семьи держится на одном человеке, как вращается вокруг него. И странно, что этого никто не понимает, пока стержень не ломается, и все рушится, как карточный домик. Сергей остался вдвоем с мамой, она все так же вела прием пациентов, все так же ругалась на надоедливых старух и симулянтов, все так же выписывала рецепты и ненавидела свою работу. Она стала очень мнительной, дерганой и теперь следила за каждым его шагом, волновалась, переживала. Это был ад. Сергей не привык, что мать контролирует каждый его шаг, и злился. Не надо было злиться, надо было понять. А потом она заболела, и – никакой надежды. Она хотела жить, она пыталась сопротивляться, но понимала, что сделать ничего невозможно. Сергей, как мог, постарался облегчить ее страдания. Жутко было столкнуться с системой и унизительно выклянчивать обезболивающее. Тухлое государство даже рецепты строгой отчетности зажимало, тухлому государству было плевать, что человеку больно. С тех пор Сергей ненавидел государство, эту неповоротливую, бездушную машину. Он ненавидел медицину, хотя служил именно ей. Он стал циником. И до сих пор не понимал, как сам не сломался. Видно, бабуля стержень в него вложила железобетонный. В период душевной рези, когда от боли непроизвольно слезились глаза, он почему-то вспоминал не отца с мамой, не деда, а бабулечку.

Бабуля, милая, славная бабуля, она стала для Сережи идеалом женщины, хранительницы семейного очага. Может, поэтому у него с Сашкой и не сложилось? Жена оказалась страшной эгоисткой, с утра до вечера холила себя, любимую, требовала постоянных признаний в любви и подтверждений ее неотразимости, вела себя, как королевна, подай-принеси. Заботиться о Сашке было приятно. Особенно первое время. Он легко нацепил на себя роль мужа и балдел от гордости, что каждую ночь обнимает богиню. Вскоре выяснилось, что богиня любит развешивать на спинках стульев свои лифчики и чулки, бреет ноги, выщипывает брови, ковыряет в носу и никогда не закрывает дверь в туалет, когда садится на унитаз. Впрочем, неважно, он готов был терпеть маленькие недостатки и дурные привычки, сам не ангел, но хотелось и взамен что-то получать, а Саша лишь брала и ничего не отдавала. Даже в постели она вела себя, как пластмассовая кукла, бесчувственная и холодная. У Шахова после года совместной жизни комплекс неполноценности развился из-за того, что он не может ее расшевелить. Оживала она лишь на вечеринках и светских раутах, куда в обязательном порядке таскала и его. Зачем таскала? Сергей так и не понял. Как и не понял, почему она согласилась выйти за него замуж. Не расчета ради, точно. Денег у Сашки было достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать. Отец позаботился и обеспечил дочурку на всю оставшуюся жизнь. Любви тоже особой не было, а ради престижа можно было подыскать себе мужичка посолиднее, нефтяника какого– нибудь или банкира. Да и посимпатичнее. Скорее всего, Саша просто страдала в глубине души страшным комплексом Мэрилин Монро, поэтому и выбрала себе в мужья такого субъекта, как он, чтобы блистать на его невзрачном фоне. Поблистать ей удалось года три, больше Сергей не выдержал и подал на развод. Саша развод восприняла болезненно, билась в истерике, кидалась в него антиквариатом. Откуда столько эмоций взялось и энергии? Угомонилась Сашка, лишь когда разбила свой красивый лобешник о деревянную спинку кресла, случайно, но довольно сильно. Пришлось срочно вести ее в клинику и принимать меры, чтобы не осталось шрама. Конечно, Сашка обвинила в своем увечье его, стала угрожать судом, но в последний момент одумалась, не захотела шумиху вокруг развода поднимать. Не сошлись характерами, таково было официальное объяснение причин расставания для прессы. После этого брака Сергей зарекся жениться на красавицах, но семью создать хотелось, он мечтал о детях, поэтому к выбору супруги подошел с другой стороны, как к будущей матери своих чад. И выбрал милую и приятную во всех отношениях девушку Ванессу, кроткую блондиночку с большим ртом и глазами цвета незабудок.

Ванесса явилась к нему на прием с просьбой об увеличении груди и пожаловалась, что личная жизнь не складывается, потому что, по ее мнению, у нее нет фактуры. Сергей приложил все усилия, чтобы отговорить ее от операции, и доказал опытным путем, что с фактурой у нее все в порядке. Роман развивался стремительно. Кроткая хрупкая Ванесса оказалась в постели демоном, ее кровь вскипала от любого прикосновения. Шахов только диву давался. Казалась, тело ее напичкано эрогенными зонами, как атомная подводная лодка ракетами. Ванесса хотела всегда и… везде. После вынужденного «ледникового периода» Сергей воспарил в небо от счастья. В буквальном смысле этого слова – они занимались любовью не только на земле, в ванной, в лесу, в гостях, машине, но и в воздухе, в тесной, неудобной кабинке туалета самолета. Через полгода активных кувырканий в постели Шахов подустал и сбавил темп. Ванесса восприняла снижение его сексуального интереса как страшную трагедию и впала в депрессию. Каждый вечер она названивала бесчисленным подругам, жаловалась и ныла, что Серж (она так отвратительно его называла) остыл к ней, потому что у нее нет фактуры. Как Шахов ни пытался ее переубедить, даже виагру принимал, чтобы лишний раз доказать свою любовь, ничего не вышло. В один прекрасный день Ванесса уехала якобы навестить родителей, а вернулась счастливая, с грудью четвертого номера. На этот раз впал в депрессию Шахов: на хрупком тельце Ванессы шары смотрелись ужасно, и выглядела она теперь, как дешевая шлюха. У Сергея опало все окончательно, даже виагра не помогла. Развелись они, однако, мирно. Мало того, на развод подала сама Ванесса. Сразу после операции женушка стала пользоваться бешеной популярностью у противоположного пола и быстро нашла ему замену. Получив новую грудь и избавившись от комплексов, она почувствовала себя желанной и стала увереннее в себе. У нее появился призывный блеск в глазах, изменилась походка и появилась аура, привлекающая самцов. На Сергея чары Ванессы не действовали, поэтому развод он воспринял как освобождение и некоторое время не то что думать о браке не мог, а и вовсе смотреть на женщин. Лишь Сю являлась к нему во сне и возбуждала желание. Он часто вспоминал детство, прокручивая эпизоды из прошлого.

* * *

Сю жила в доме напротив. По вечерам, испытывая страшные угрызения совести, Сережа доставал телескоп, подаренный дедом за отличные отметки, и подглядывал за Сю в окно. Сквозь тюль в электрическом свете ее фигурка казалась божественно привлекательной. Дома она носила линялый ситцевый халатик в мелкий цветочек, скручивала волосы у лба в дурацкий пучок, как единорог, любила поваляться с книжкой на диване, закинув босые ноги на спинку, вечно что-то жевала, совала в карманы халата огрызки от яблок, подолгу мешала ложечкой чай и некрасиво чесала свой идеальный нос. Была у Сю еще одна странная привычка. Ксюша обожала целоваться со шкафом, подходила к нему близко и чмокала. Тайная страсть Сю к предмету мебели так навсегда и осталась загадкой для Сергея Шахова. Он даже немного ревновал, но в то же время ему льстило, что он знает о своей возлюбленной такие интимные подробности.

На выпускном бале Ксюша неожиданно пригласила его на танец. К концу обучения Сережа подрос, вытянулся, стал ниже Сю всего на одну голову, а его курносый нос зрительно уменьшился в размерах. Поэтому Шахов решился и на негнущихся, как Буратино, ногах провел свою даму в центр зала. «Вы шумите, шумите, надо мною березы»… – завывали «Сябры». Со стороны их пара смотрелась забавно, ехидные смешки сыпались отовсюду, но Сю на насмешки не обращала внимания. Она наслаждалась танцем и, не смущаясь, прижималась к нему своим длинным и таким желанным телом. Ее уверенность передалась Сереже, нижним конечностям вернулась гибкость, и он осмелел. Приятно было держать ее за тонкую талию, сжимать хрупкую горячую руку, вдыхать аромат ее блестящих волос, переливающихся в свете мигающих ламп цветомузыки и крутящихся зеркальных шаров. По ее лицу скользили разноцветные зайчики. В честь выпускного бала Ксюша надела полосатое мини-платье с блестящими лосинами, сделала убийственно яркий макияж, на ушки повесила здоровенные пластмассовые клипсы, а волосы распустила и начесала. Сю походила на экзотическую райскую птицу, и пахло от нее необычно, чем-то сладким, похожим на фруктовую импортную жвачку.

Несмотря на свою внешнюю неуклюжесть, Ксюша танцевала на удивление хорошо. Она тонко чувствовала музыку и не сопротивлялась, когда Сергей ее вел. Как же ему не хотелось, чтобы медленная песня закончилась, но все оборвалось. Диджей врубил Пугачеву, «Волшебник-недоучка». Народ взревел хором: «Даром преподаватели время со мною тратили»… – и ломанулся на танцпол. Вокруг все закружилось и завращалось, но они, словно ничего не замечая, стояли посреди зала и смотрели друг на друга. Сю очнулась первая, поцеловала его куда-то в висок и шепнула на ухо что-то нежное. Сережа с трудом устоял на ногах, он вдруг понял, что Сю все знает о его тайной любви и тоже испытывает к нему чувство. Шахов перепугался. Страх был таким сильным, что Сергей просто сбежал с выпускного вечера. Ночь была теплой, влажной и скорбной, он болтался по улицам Москвы до утра, курил и ругал себя последними словами, что так смалодушничал и упустил свое счастье.

Телескоп он на следующий день запрятал подальше на антресоль – понял наконец-то, что подглядывать за любимой девушкой некрасиво. Ломало страшно, до тех пор, пока Сергей не узнал от одноклассника, что Ксюша переехала в другой район. Ломки прекратились. Он спрятал свои чувства глубоко в душу и настроился на другую, новую жизнь.

Медицинский институт, ординатура, кафедра, работа на «Скорой», бессонные ночи, первая смерть пациента на операционном столе, запой, долгая депрессия, нищие больнички, благодарности от пациентов, институт пластической хирургии, своя клиника, деньги, женщины, два неудачных брака. И вот наконец-то снова замелькало впереди возможное счастье…

Реальность оказалась ужасной. Фотография на сайте была явно десятилетней давности, да и без фотошопа не обошлось. От прежней Сю не осталось и следа. Он, разумеется, тоже не помолодел, но выглядел, по крайней мере, на свои сорок три. Ксюша же предстала перед ним женщиной далеко «за». Не все, конечно, было безнадежно. Фигурка у Сю осталась прежней, стройной. Ноги… Ноги Сю нельзя было спутать ни с чьими другими: кривизна, которая вовсе ее не портила, а, напротив, придавала очарования. Наверное, поэтому Сю никогда не пыталась ее скрыть, а всячески подчеркивала, в юности – короткими юбками, сейчас – узенькими стильными джинсами и выпендержными светлыми сапожками на шпильке. Новая стрижка ей была к лицу, жемчужный свитерок под горло оттенял смуглое лицо, на нос Сю нацепила большие дымчатые очки. Издали она казалось девочкой, но, когда присела рядом, Сергей внутренне содрогнулся. Косметики на лице было так много, что страшно стало – вдруг она осыплется, как некачественная штукатурка. Сю сняла очки. Сеточку морщин и синяки под глазами не могли скрыть даже самые дорогие тональные кремы. Ксюша почувствовала его растерянность и немного смутилась, но быстро взяла себя в руки и попыталась отшутиться, списать все на армянскую кровь, которая очень рано ее превратила в прекрасный цветок, но отвела ему слишком короткий срок для цветения. Да, возможно, это сыграло свою роль. Одно радовало – нос ее остался прежним, разве что теперь между бровями залегла небольшая вертикальная морщинка.

* * *

– Шахов, ты уснул, что ль, там? Отвечай, когда с тобой разговаривают. Ты поможешь мне? – заорала Сю, вернув его в настоящее.

– Ты не разговариваешь, а вопишь! – огрызнулся Сергей. – Я же тебе сказал, что помогу! Приезжай в клинику, сдавай анализы и милости прошу на стол. Сделаю тебе пластику, без проблем, будешь, как огурец.

– Шахов, ты идиот? Я же все тебе объяснила: в клинику я не могу лечь. Меня же конкуренты вычислят с полпинка. Представляешь, какой шум поднимется? Владелица косметического концерна, производящего омолаживающие кремы для морды лица, – и легла под нож. И все – я разорена! Кто мои кремы будет покупать? Конкуренты не дремлют, Шахов! Они на пятки наступают и только и ждут, когда я ошибку сделаю.

– А я тут при чем! – заорал Сергей. – Я не могу тебе сделать пластику вне клиники. Я хирург, а не подпольный акушер! Не проси. Как решишься на операцию, звони. А так – прошу меня не беспокоить. У меня своих проблем до фига.

Шахов нажал отбой и раздраженно отбросил трубку. Дура! Ведь уговорит какого-нибудь шарлатана, который на дому ей физиономию поправит. В антисанитарных условиях. А если вдруг осложнения начнутся? А если инфекцию занесет? Дура, идиотка несчастная! Шахов снова взял телефон и набрал номер Ксюши.

– Так я и знала, что ты передумаешь, – радостно прощебетала Сю. – Я тебя обожаю, Шахов. Когда начнем?

– Я не передумал, – буркнул Сергей. – Операция пройдет в клинике.

– Но…

– Не перебивай! У меня есть идея, как все организовать, чтобы об этом никто не узнал.

– Серый, ты прелесть! – мурлыкнула Сю. – Какая у тебя идея?

– Скажу, если ты просветишь меня, зачем целовалась со шкафом.

– С каким шкафом? – растерялась Ксюша.

– С тем, который стоял у тебя в комнате на старой квартире, на Дубнинской. Я за тобой подглядывал пару раз в телескоп. Каждый вечер ты подходила к шкафу, разговаривала с ним и нежно чмокала. Колись, подруга, чем шкаф был лучше меня?

– Дурак, что ли, совсем! Ни с каким шкафом я не целовалась. У меня зеркало было в шкафу, во весь рост. Я подходила к нему, собою любовалась и прыщи на лбу давила. Мама меня за это ругала сильно. Или рожи строила своему отражению, – Сю расхохоталась.

– Невероятно! – Шахов потрясенно вздохнул. – Позвоню, как только все улажу, – пообещал он, отключился и озадаченно потер трубкой лоб. – Невероятно! – повторил он, не в силах переосмыслить то, что сообщила ему Ксюша. Оказывается, у нее еще и прыщи были! – М-да… Любовь слепа, – вздохнул Сергей, хлебнул виски и поплелся в кабинет, к компьютеру, чтобы выйти в Интернет.

ГЛАВА 2. ГЕНИЙ

О режиссере Иване Аркадьевиче Варламове Шахов узнал от пациентки, известной актрисы Марины Гольц. Актриса с жаром поведала ему историю о том, как Варламов устроил судьбу одной вертихвостки и ее папаши, придумав оригинальный сценарий реалити-шоу, который воплотил в жизнь [1].

В шоу были вовлечены профессиональные актеры и обычные люди, которые и не подозревали о своем участии. Марина уверяла, что Варламов – гений и просто творит чудеса. В финале, дескать, все персонажи истории получили то, о чем мечтали. Сергей рассказу не придал особого значения, развлечения других людей его мало интересовали, но вчера вдруг вспомнил о режиссере и решил встретиться с этим уникальным человеком. Звонить Марине он не стал, слишком болтлива и любопытна была эта женщина, умучила бы его потом вопросами и начала бы трепать языком, а дело, с которым он собирался обратиться к Варламову, носило сугубо конфиденциальный характер.

Выйти на режиссера оказалось просто, стоило лишь забить его имя в поисковике. Из информационных источников Сергей узнал, что знаменитый режиссер находится в данный момент в Москве, а не в Дании, где в последние годы живет, и остановился в гостинице «Метрополь». Это была настоящая удача. С номером режиссера его соединили без проблем, Сергей представился хорошим знакомым Марины Гольц и тактично попросил о встрече. Варламов охотно согласился.

Договорились пересечься на Патриарших Прудах, в гламурном ресторанчике «Павильон». Сергей выбрал это место, чтобы произвести впечатление на Ивана Аркадьевича, предположив, что Варламов непременно должен вписаться в интерьер заведения и остаться доволен. Творческая богема все– таки. И она, богема, очень привередлива в выборе мест для жрачки и бесед. Сам Сергей предпочитал что-то более неформальное, где кормили не понтами, а нормальной едой. «Елки-палки» или «Белое солнце пустыни». А в заведениях такого рода он немного комплексовал. Хотя вроде бы с чего ему, одному из лучших пластических хирургов Москвы, комплексовать? Опыт у него был впечатляющий. Сашка протаскала его по всем пафосным заведениям столицы, куда вход для простых смертных был закрыт. Но Сергей так и не смог привыкнуть к пафосу. Детство в Бескудникове оставило свой отпечаток. Однако, когда Шахов приехал в «Павильон», дискомфорта он не ощутил. В ресторане было уютно и стильно: мягкие красные диванчики, лепнина на потолке, огромные окна-витрины с видом на пруд, приятная аура старины.

Посетителей в ресторанчике почти не было: воркующая на диванчике парочка влюбленных, задумчивый бизнесмен, явно завсегдатай, скучающая гламурная блондиночка и двое тихих стильных молодых людей. Атмосфера располагала к неторопливой беседе.

К сожалению, с выбором места он в итоге просчитался. Варламов ресторан не оценил, о чем заявил Шахову в лоб. Ивану Аркадьевичу, видите ли, не понравилось, как на него посмотрели при входе секьюрити.

Явился режиссер без опоздания, в меню даже не взглянул, заказал себе кофе и уставился на Сергея пристальным взглядом, от которого кровь в венах застыла. Сергей на мгновенье даже забыл, зачем приперся в это заведение. Совсем не таким он представлял себе этого человека, вернее, он вовсе его себе не представлял, но все равно удивился. Гений оказался неприятным типом преклонного возраста, щуплым, с длинными седыми волосами, собранными в хвост. Одет он был довольно скромно, в черную кожаную куртку, подбитую мехом, молодежные джинсы и серый облегающий свитер под горло, но обувь и аксессуары ясно говорили о его материальном достатке. На орлином носу поблескивали очки в тонкой золотой оправе, а на запястье Сергей заметил скромные с виду, но очень дорогие швейцарские часы «Breguet».

Почему-то захотелось встать и уйти. Ощущение возникло, что он влез туда, куда лезть совсем не следует. Варламов уловил его настроение и улыбнулся. Лучше бы не улыбался, от этой улыбки у Сергея мороз по коже пошел. Да что с ним такое? Вроде он никогда не страдал идолопоклонничеством. Спокойно знаменитостям морды и сиськи правил, и ничего. И вдруг оробел ни с того ни с сего. Подумаешь, известный режиссер! Подумаешь – гений. Шахов внутренне выдохнул, чтобы успокоиться.

– У меня мало времени, молодой человек, – не выдержал Иван Аркадьевич. – Что Марина вам про меня натрепала? Наверняка, что я вершитель чужих судеб? И вы явились, чтобы попросить меня о конфиденциальной услуге. Хотите, чтобы я влез в вашу жизнь и решил все ваши проблемы? – Варламов прикурил сигарету и насмешливо на него посмотрел. – Идите лучше домой, молодой человек. Не слушайте глупых баб. Вечно они болтают всякую ерунду.

Шахов молчал, разглядывая сухие, но ухоженные пальцы Ивана Аркадьевича, в которых тлела сигарета. Варламов явно затеял какую-то игру и проверял его. Нет, Марина говорила о нем чистую правду, даже, возможно, недооценивала его. Этот человек был способен на многое и на встречу согласился неспроста, но открываться перед Сергеем не торопился, за своего не признал. Пока не признал. Надо было что-то предпринять, чтобы дело сдвинулось с места. Но что? Любая ошибка, и он пойдет домой ни с чем, а возвращаться ему отчего– то резко расхотелось. Шахова даже охватил азарт. Деньги режиссера явно не интересуют, размышлял хирург, поэтому предлагать ему презренный металл бессмысленно. Уговаривать его тоже бесполезно. Сергей твердо посмотрел в глаза режиссеру и сухо улыбнулся.

– А я ведь в какой-то мере ваш коллега, Иван Аркадьевич. Тоже судьбы меняю, – сказал он, и в глазах Варламова вспыхнул жадный огонек.

– И как вам? – спросил Иван Аркадьевич, глубоко затянулся и выпустил струйку дыма к потолку.

– Страшно, – признался Сергей, он понял, что юлить перед этим человеком нельзя.

– Рассказывайте, – попросил Варламов. Рассказ занял немного времени. Сергей наблюдал, как менялось выражение лица режиссера, жадный огонек в его глазах потух, и Варламов скукожил такую скучную физиономию, что Сергей понял – заинтересовать режиссера у него не получилось. – Из-за этой ерунды вы меня побеспокоили? – подтвердил его предположения Иван Аркадьевич, когда Шахов посветил его в суть дела. Сергей напрягся, но Варламов поспешил его успокоить: – Вы мне симпатичны, поэтому я помогу вам. Это дело не стоит и выведенного яйца. Даже скучно. Фото вашей одноклассницы у вас с собой? И адресок ее мне черкните.

Шахов кивнул, достал портмоне, извлек оттуда фотографию Сю и положил на стол перед Варламовым.

– А адрес вам зачем?

– Хочу посмотреть на нее воочию, на походку, мимику и характерные жесты, – объяснил Иван Аркадьевич, с интересом взглянул на карточку, некоторое время разглядывал ее внимательно и морщил лоб. – Дело дрянь, – сказал режиссер, снял очки, протер их салфеткой, нацепил на нос и снова уставился на фото. Шахов вновь напрягся, сожалея всем сердцем, что приехал в ресторан на машине. Порция вискаря бы ему сейчас не помешала. Варламов своими заявлениями его нервировал.

– Почему дело дрянь? – раздраженно спросил Сергей: режиссер, похоже, не собирался ничего ему объяснять.

– Внешность у вашей одноклассницы нестандартная. Я не знаю актрис с такими внешними данными и сомневаюсь, что мы найдем похожий типаж.

– Отказываетесь? – спросил Сергей. Варламов посмотрел на него так, словно он спросил абсолютную глупость. И Шахову захотелось режиссера придушить или сделать ему принудительную пластику морды, чтобы навсегда стереть со лба Ивана Аркадьевича эту идиотскую мимическую морщину на лбу, выражающую усталость от несовершенного мира, неспособного его, гения, понять.

– Раз я обещал помочь, обещание выполню, – отчеканил Варламов. – Это вы, молодежь, распоясались – дальше некуда. Ответа за свои слова не несете. Слова для вас – пустой звук. Пообещать и не сдержать свое слово для вас в порядке вещей. Эгоисты! Живете только для себя, лишь бы хапнуть от жизни побольше благ и устроить свою задницу покомфортнее. Ни морали, ни принципов, ни креатива. Даже кумиры у вас полуфабрикатные.

– Ну, знаете ли! Попрошу не обобщать! – возмутился Сергей и отчего-то покраснел. В чем-то Варламов был, конечно, прав, но какого хрена он морали ему читает и еще оскорбляет, называя молодежью! Нашел мальчика, старпер несчастный, заносчивый сноб. Ему сорок три года, у него своя клиника, у него клиентура из высшего света, и он добился всего сам.

– Ладно, не злитесь и извините меня, – словно прочитав его мысли, проворчал Варламов. – Старею и становлюсь невыносимым, сам знаю. Сегодня еще и не с той ноги встал, – пожаловался Иван Аркадьевич. – Не люблю гостиницы, а приходится в них останавливаться, когда приезжаю в Москву по делам. Свою квартиру я по горячности продал, когда отбыл в Данию, новой все никак не обзаведусь. Да и смысла не вижу, в Копенгагене у меня вилла, и умереть хочу там, на родине Андерсена. Съемные квартиры и вовсе ненавижу, в них нездоровая энергетика, а я к этому делу, признаться, довольно чувствителен. Я периодически у своей знакомой останавливаюсь, но, как назло, ее сын с женой поссорился и к ней переехал. Друзья…

– Переезжайте ко мне, у меня дом из кедра, – неожиданно для себя брякнул Шахов и ужаснулся. Не дай бог, режиссер согласится! Тогда капут придет его спокойной жизни, запарит нравоучениями.

– Спасибо за приглашение, – улыбнулся Иван Аркадьевич, Сергей собрался было вздохнуть с облегчением, но… – С удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством, – «обрадовал» его Варламов. – Полагаю, так будет удобнее для нашего совместного предприятия.

– Э-э-э… – сказал Шахов.

– А банька у вас есть? – поинтересовался режиссер.

– Угу, – криво улыбнулся Сергей.

– Русская?

– Русская, – сказал Шахов обреченно.

– Отлично, – Иван Аркадьевич заметно оживился, – тогда поехали. Я только по дороге заберу вещи из гостиницы. Кастинг тоже у вас будем проводить, так безопаснее, и вам не придется мотаться по киностудиям.

– Кастинг? – пискнул Шахов. – Какой кастинг?

– Кастинг на роль вашей одноклассницы. Без вашей помощи мне не обойтись. Нам ведь после отбора придется с актрисой поработать и обучить ее характерным манерам вашей Сю. Вы мне в этом деле подсобите. Да, не вздумайте со своей бизнес– леди на людях светиться, завалите все дело. Вас наверняка конкуренты засекли вместе в ресторане и сейчас наблюдают за ней с удвоенной силой.

– В таком случае, кастинг у меня в доме опасно делать, – предпринял еще одну попытку отвертеться от мероприятия Сергей.

– Вы им без надобности, – утешил его Варламов. – Не исключено, что они клинику проверяют, но какой им резон следить за вашим домом? Уверен, информацию о том, что дома вы не практикуете, они уже получили и на этом успокоились.

– Вы думаете, что все так серьезно? – спросил Шахов. – Мне казалось, что Сю несколько преувеличивает.

– Судя по тому, что ваша Сю – владелица не овощной палатки, а концерна, лидирующего на рынке, то серьезнее не бывает. На кону огромные деньги. Ваша одноклассница не зря волнуется. Если информация об операции просочится в прессу, репутации ее придет конец, и ситуацию ничем уже не поправишь. Поэтому надо действовать крайне осторожно. Попросите вашу Сю забронировать путевку на горнолыжный курорт, на свое имя. Пусть сообщит, что едет отдыхать, как можно большему количеству человек. Желательно интервью в прессе дать. Наверняка у нее знакомые журналисты есть из светской хроники, достаточно черкнуть небольшую заметку из серии, как проводят отдых и встречают Новый год российские бизнес-леди.

– Курорт?

– Иначе не получится. Я постараюсь типаж похожий подобрать, но вряд ли удастся найти актрису со стопроцентным сходством, поэтому двойника придется сильно гримировать. Чтобы не случилось провала, – вдруг она с кем-нибудь из знакомых в Москве столкнется, – отправим двойника за границу на время операции, – Варламов хихикнул, – и послеоперационного периода. Подменим женщин в аэропорту. Потом Сю отправится к вам в клинику, а ее двойник поедет на горнолыжный курорт. Завтра я на студию отправлюсь, картотеку просмотрю, найду похожий типаж и привезу девушку к вам. Медлить нельзя. Время больно подходящее, отъезд в период новогодних праздников не вызовет подозрений, и слежка будет минимальной, скорее, для проформы.

– Да, Новый год… – вздохнул Шахов и почему-то загрустил. – А почему горнолыжный курорт? А не Тунис, допустим?

– Дополнительные меры предосторожности не помешают. Двойник периодически должен показываться на людях, не можем же мы запереть актрису в номере. Очки, шапка, горнолыжный костюм сгладят непохожесть, а еду она может в номер заказывать, и видеть ее будут только официанты и горничные.

– Как все просто, оказывается, – поразился Шахов.

– Не зарекайтесь, молодой человек, – усмехнулся Варламов. – Жизнь такая штука, каждый раз преподносит сюрпризы, и не всегда приятные. Ну что, поехали в баньку? Я только вещички по дороге из гостиницы прихвачу. Не волнуйтесь, молодой человек, я сильно не обременю вас и обещаю больше нотаций не читать, – улыбнулся Иван Аркадьевич, глядя на кислое выражение лица Сергея, но почему-то Шахов режиссеру не поверил.

Варламов как в воду глядел, неприятный сюрприз их поджидал уже на следующий день – подходящей актрисы на роль Сю в картотеке не оказалось.

* * *

– Попробую картотеки актерских факультетов прошерстить, – пообещал Варламов и поддал из ковшика на раскаленную печь. В парилке запахло жареным солодом. – Я, признаться, больше люблю поддавать эвкалиптом или мятой, а не пивом, – доложил Иван Аркадьевич, сдувая каплю пота с носа. Сергей молча медитировал на полке, иногда поглядывая на голого режиссера в банной войлочной шапочке. Сейчас Варламов, мокрый от пара и пота, отнюдь не казался монстром, а выглядел даже потешно. Люди без одежды вообще, по большей части, выглядят смешно, а голые знаменитые режиссеры – вдвойне, размышлял Шахов, хихикая в душе. За наезд Валаамова в ресторане он Ивану Аркадьевичу уже отомстил, несколько раз пройдясь по спине гения кинематографа березовым веником. Варламов, правда, мужественно выдержал экзекуцию и даже спасибо сказал, крепким старикан оказался, но хотя бы на время из него вредность получилось выбить, и то хлеб.

Они проживали совместно уже четыре дня. Сергей старался появляться дома как можно реже и больше времени проводить на работе, приезжал лишь к ночи, а уезжал рано утром. К счастью, Варламов утром спал сном младенца, но по ночам колобродил по дому, смотрел телевизор, слушал музыку, гремел кастрюльками и хлопал дверцей холодильника. Сумасшедший режиссер, видите ли, питался по ночам, и это выводило Сергей из себя. Но больше всего его раздражало то, что дело не сдвигалось с места. Новый год приближался, путевка на курорт была приобретена, Ксюша растрезвонила о своем отъезде всем, кому могла, и дала интервью парочке журналистов светских хроник, а найти подходящую актрису на роль Сю никак не получалось.

– А может, я сам копию Сю сделаю, – постанывая от жаркого пара, сказал Шахов. – Найдем какую-нибудь подходящую девицу по росту, уговорим ее…

– Идея хорошая, но бесперспективная.

– Почему это? – лениво спросил Шахов, сам понимая абсурдность своего предложения. Если с этой стороны к делу подходить, то мероприятие отложится минимум месяца на два. Вопрос он задал, скорее, по инерции, Варламов пробуждал в нем подростковый дух противоречия.

– Потому что, при всем уважении к вашей подруге, ее внешние данные заинтересовать могут лишь такого эстета, как вы, – ответил Варламов.

– А при чем тут…

– При том, что уговорить другую женщину стать похожей на Сю у нас вряд ли получится. Разоримся.

Сергей зачерпнул из кружки ковшом и снова плеснул на печь. В помещении поднялась плотная стена пара, Варламов заохал и выскочил из парилки.

– Стрекозел, – буркнул Шахов и мстительно улыбнулся, он нарочно подал неправильно, чтобы проучить наглого старикана, который снова ухитрился испортить ему настроение.

ГЛАВА 3. ОНО

На работу Шахов приехал в дурном расположении духа, рявкнул на администратора Галину, что позволял себе крайне редко, и хмуро удалился в кабинет, громко хлопнув дверью. Козел Варламов снова всю ночь колобродил, не дав ему выспаться, а к утру выяснилось, что гений кинематографа, как саранча, сожрал все, что было в холодильнике. Оставил лишь кусок масла в масленке, которое мазать было не на что – хлеб режиссер тоже сожрал, сволочь прожорливая. В морозилке продуктов было много: пицца, пельмени, вареники, лазанья, еще какая-то замороженная полуфабрикатная лабудень, но приготовить еду Сергей не успевал – опаздывал. Впервые в жизни не услышал будильника и проспал, потому что уснуть получилось лишь под утро, когда Иван Аркадьевич угомонился и лег почивать. Завтракать пришлось овсяной кашей, запарив ее водой. Овсянку Сергей с детства ненавидел, но стабильно покупал ее, лелея надежду когда-нибудь приучить себя к здоровому образу жизни. Пока не получалось, на завтрак он предпочитал бутерброды или яичницу с беконом. Варламов, очевидно, предпочитал те же продукты на ужин. Злодей! Придется сегодня вечером в супермаркет пилить, расстроенно думал Сергей. Да, он предложил Варламову кров, но ведь в прислуги-то ему не нанимался! Одному Сергею многого не нужно было. Обедал и ужинал он либо в клинике, либо в городе. Дома только завтракал. Именно дома, потому что голодным он даже за руль сесть не мог, руки тряслись, словно с перепоя. Кашка утолила голод, но руки унять не удавалось, они все равно тряслись – от злости на Варламова. Гад! Еще имел наглость на их поколение баллоны катить, эгоисты, дескать, все. А сам? Хотя бы одно яйцо оставил, нет же – все два сожрал! И сырок «Дружба», и три ломтика бекона, и помидор, и два огурца. Все, что было, схряпал подчистую. Сгрыз даже подсохший пучок укропа. Салат он, видите ли, себе ночью делал! Салат! Одну луковицу ему оставил, папа Карло, блин. Да, и молоко тоже допил! Шахов точно помнил, что четверть пакета там точно было. В общем, Сергей был очень зол.

Радовало, что операций на сегодня у него не планировалось, только прием пациентов. Однако для приема посетителей определенный психологический настрой тоже нужен. Работа у него с живыми людьми, а не с бумагами. Бумагу порвать можно в клочки, а человека не порвешь, даже если он, человек этот, тупой, как пробка.

Сергей с тоской посмотрел на дамочку, похожую на табуретку, сидевшую на стуле напротив него, и вздохнул. Случай был запущенным, во всех отношениях.

– Лелик мне и говорит. Лелик – это муж мой, – чирикала женщина. – Так вот, Лелик мне и говорит: «Когда у тебя талия будет пятьдесят сантиметров, то я тебе права водительские подарю». Представляете, доктор, какое условие он мне выставил! Знает, гад, как я мечтаю права получить, и ради этого на все пойду. Еще предупредил, чтобы не вздумала сама себе права покупать. Говорит, что мне, с моими куриными мозгами, обязательно фальшивку подсунут. И тю-тю, посадят потом. А кому сидеть хочется? Мне не хочется, совсем. Он это знает и меня шантажирует. Я уже обруч крутила, пресс качала, салоны обегала, все, какие могла, массаж делала, но талия моя почти не уменьшилась. Помогите, доктор!

– Вы хотите талию пятьдесят сантиметров? Или права водительские? – уточнил Шахов.

– Права, конечно! – обиделась дама. – Лелик мне заявил, что, когда у меня права будут, то он мне машину купит. А без прав…

– Идите домой, запишитесь в школу вождения, сдайте сами на права. Всего доброго, – Шахов захлопнул карту пациентки, дав понять, что аудиенция закончена.

– Как это? – растерянно уточнила дама. – Как это – самой сдать на права?

– Обыкновенно, как все сдают, – мило улыбнулся Сергей. – Докажите вашему Лелику, на что вы способны! Ишь, что удумал, понимаешь, такую прелестную женщину шантажировать!

– А ведь правда, если я сама на права сдам, меня же не посадят, и диетами мучить себя не придется, – пришла к выводу посетительница и поднялась со стульчика.

Сергей махнул даме ручкой на прощанье и искренне посочувствовал несчастному Лелику, а заодно и инструктору по вождению.

В кабинет заглянула Галина, и Шахову стало стыдно, что он на нее нагавкал. Женщина она была чудесная, светлая, преданная и ничем не заслужила такого обращения. Сколько раз он убеждался, что не зря выбрал ее из всех претенденток, несмотря на то, что у Галины опыта не было. Трудилась она до этого преподавателем в университете, но то ли устала, то ли просто захотела нормальные деньги за свой труд получать – Сергей уже не помнил, но ни разу не пожалел, что заключил с ней договор. Однажды между ними чуть не случился роман. Была корпоративная вечеринка на теплоходе. Теплый ветер, сияние звезд и много шампанского с виски приблизили их друг к другу настолько, что они оказались в какой-то подсобке, среди швабр и прочего инвентаря, но в последний момент Галина опомнилась и заблокировала к себе доступ. Мудрая женщина, обернись все иначе – не было бы у него сейчас преданного администратора, а у Галины – заботливого шефа. Нет, Сергей, естественно, никогда бы ее не уволил из-за того, что с ней переспал. Но он по опыту знал: женщины устроены так, что не прощают даже тех любовников, от которых уходят сами. Ванесса, к примеру, сама ушла, расстались без скандалов, по обоюдному согласию, но в прессе вскоре появилась гадостная статейка, что Сергей Шахов – импотент. Он разве виноват, что Ванесса после операции, к слову, у бездарного хирурга, стала походить на резиновую грелку? Пришлось в срочном порядке найти женщину, которая восстановила бы его честь. Марина Гольц помогла исправить положение, одного перепихона было достаточно, чтобы пресса подробно узнала о его мужских способностях. Правда, пресса еще много чего о нем узнала, что знать ей совсем не следовало, например, что на ягодице у него родимое пятно, но это уже издержки. Главное, справедливость была восстановлена. Воспоминания о прошлых неприятностях снова перевернули его настроение, уже почти наладившееся, когда удалось быстро отфутболить даму без талии и водительских прав.

– Что? – спросил Шахов, хмуро взглянув на Галину, которая топталась у двери и не решалась его о чем-то спросить.

– Там один парень на прием рвется, без записи пришел, – доложила администратор. – Хотела его записать на другой день, но в очереди неожиданно окно образовалось. Одна клиентка не явилась. А тот, что с ушами мается, позвонил и сказал, что в пробку попал. Говорит, надолго. Может, примете парня?

– Гони его в шею, – буркнул Шахов. – И кофе мне с бутербродами организуй.

Администратор испарилась и через пять минут появилась вновь с подносом, на котором дымилась чашка кофе и стояла тарелочка с тремя крекерами.

– Издеваешься? – зарычал Сергей. – Что ты мне приволокла?

– Буфет на плановую санобработку закрыли, в стационар я завтрак заказала, но вы же никогда не завтракаете, – объяснила Галина. – Печенюшки от сердца оторвала. Так что не выпендривайтесь, Сергей Владимирович, и жрите, что дают. А на меня кидаться не надо! Я не виновата, что у вас в личной жизни проблемы.

– Да нет у меня никаких проблем! – взвился Шахов, но понял, что перегнул палку, и выдавил скупое извинение, которое Галина милостиво приняла и мгновенно подобрела. Чудесная женщина! Мудрая! Жену бы такую иметь, отходчивую и всепрощающую. Жаль, что жен таких в природе не существует, только администраторы.

– Так, может, парня примете? – уловив перемену в его настроении, снова переспросила Галина.

– Да что тебе этот парень-то дался? – усмехнулся Шахов.

Галина пожала плечами:

– Жаль пацана. Думаю, он намеревается себе член увеличить.

Шахов сунул в рот печенье и закатил глаза к потолку.

– Почему ты так решила?

– С лицом у него все в порядке, не голливудский красавчик, конечно, но совсем не урод. Я бы сказала, очень симпатичный типаж. А ведет себя так, словно только что кого-то убил. Мечется, переживает, потеет, куда руки девать не знает. Наверняка с любовницей осечка вышла. Примите мальчонку.

– Ладно, уговорила, сердобольная ты моя, – сдался хирург. – Зови его сюда, будем проводить сеанс психотерапии. Но это в последний раз, Галина! Запарился я уже мужиков от мнимой импотенции лечить и внушать им, что жить счастливо с женщиной можно и вовсе без члена.

Галина послала ему воздушный поцелуй и скрылась за дверью. Удивительная женщина, любую проблему, с которой являлся клиент, она мгновенно угадывала. Сергей не сомневался, что парень, рвущийся на прием без предварительной записи, обратится к нему именно с той просьбой, которую озвучила его проницательная администратор. Сомневался он в другом. Возможно ли в принципе быть с женщиной счастливым? Пока у него не выходило, что, впрочем, вовсе не мешало Сергею Шахову убеждать своих пациентов в обратном. А если не получалось убедить, тогда в ход шел скальпель, который уже кардинально решал проблему клиента относительно утраченной уверенности в себе.

Он запихнул в рот второй крекер, запил его кофе и настроился на долгий разговор. Однако он даже предположить не мог, что Галина окажется настолько проницательной, вынеся посетителю предварительный диагноз.

– Сергей Владимирович Шахов? – с порога поинтересовался парень.

– Он самый, – улыбнулся Сергей. – Садитесь. Чем могу быть… – Шахов умолк на полуслове, ошеломленно глядя на парня. Он не верил своим глазам: к лицу этого молодого человека прирос нос Сю, точная и безупречная его копия!

– Вы должны изменить мою внешность, и немедленно! Не-мед– лен-но!

– Что так? – усмехнулся Шахов.

– Я все о вас знаю! Все! – заявил парень, подошел к столу и уселся на стул, чуть не промахнувшись мимо сиденья, сложил руки на груди. В такой позе сидеть ему было явно неудобно, поэтому он придвинул стул ближе к столу, положил руки на столешницу, как ученик, и через мгновенье снова спрятал их под стол.

Сергей наблюдал за этими действиями с замиранием сердца.

– А ну-ка, пацан, – неожиданно попросил Шахов, – пройдись по комнате и встань в нескольких шагах от стола.

– Зачем?

– Делай, что тебе говорят! – потребовал Сергей.

Парень неуверенно поднялся, чуть не уронив стул, походил взад– вперед и застыл у стены, напротив Шахова, одернул свитер по– пионерски и чуть приподнял подбородок.

– Невероятно! – воскликнул хирург, запихнув в рот третий крекер. – Садись, – Сергей кивнул на стул. – Садись, кому говорю, и рассказывай, что ты натворил.

– Я?

– Ну не я же! – хмыкнул Шахов. – О себе я сам все знаю, так что можешь не утруждаться.

Парень вернулся за стол и уронил голову на руки. Некоторое время он молчал и сопел, Сергей не торопил, ждал, пока он созреет.

– Я должен деньги, – тихо сказал парень. – Очень крупную сумму.

– Игрок? – уточнил Сергей.

– Нет.

– Наркошка?

– Не наркоман я, – обиделся парень. – Подстава! Автомобильная авария, подрезали на «мерсе», счетчик включили, я и опомниться не успел. Меня убьют, если я долг не отдам, – он поднял на Шахова глаза, в них было отчаяние и удивление.

– Черт, – выругался Шахов. – Знаю, бывает такое. У меня похожий случай был. Машину страховать надо.

– Не моя была машина. Я ее взял у приятеля на время, в «Ашан» съездить, затовариться.

Парень врал, Шахов это сразу почувствовал, прочитал по лицу, по глазам. Похоже, мальчишка натворил нечто более серьезное, поэтому пытается изменить внешность. Сергея терзали противоречивые эмоции. Темными делишками Шахов в своей клинике не занимался, хотя иной раз его просили об услуге криминальные товарищи, мечтающие скрыться от правосудия. Сергей решительно отказывал. С первого раза, правда, не все понимали. У дома караулили, по телефону звонили с угрозами, но Шахов стоял насмерть, и ребятушки, как правило, отлипали. Один особо настырный гражданин не отлип и машину ему спалил, хорошо, она застрахована была, но мороки прибавилось. Ненужную суету Сергей Владимирович не любил, поэтому очень сильно разозлился, позвонил поганцу и твердо пообещал, что, если он так хочет, то Шахов операцию сделает и пришьет ему то, что находится в его штанах, к лицу. Больше товарищ его не беспокоил. Здесь был другой случай, но тоже явно криминальный.

– Врешь, – впрямую сказал Шахов. Молодой человек отрицательно покачал головой, похоже, собираясь с духом все выложить начисто. Но Шахов жестом остановил парня. Подробности Сергею слушать не хотелось, не нужны ему были подробности эти, меньше знаешь – крепче спишь. Решение он уже принял, вряд ли лучший шанс представится, и нельзя им не воспользоваться. – Как тебя зовут? – спросил Сергей.

– Так я вам и сказал, – нахохлился парень. – Предупреждаю, я все о вас знаю! – добавил он застенчиво и густо покраснел. Таких стеснительных шантажистов Сергей Владимирович в своей жизни еще не встречал. Любопытно, что же он такого крамольного нарыл? – лениво размышлял Шахов. И откуда получил информацию? В Инете хрени всякой начитался? Шахов поморщился. Что только про него не писали в этом поганом Инете! Каких небылиц не выдумывали! Последняя новость – что он «пользует» хорошеньких моделей и актрис во время своих операций. Маразм, тупизм, идиотизм, но есть категория людей, которые от таких сообщений возбуждаются, им лишь бы информационный повод был кого-нибудь грязью полить и обтявкать. В итоге собирается толпа неадекватов и выпуливает во Всемирную паутину поток негатива и агрессии. Спорить и что-то доказывать – бесполезно. Робкие попытки вменяемых людей высказаться в его защиту тонут в потоке дерьма. Во всем Сашка виновата, зараза! За каким хреном таскала его по тусовкам? Засветился с ней в глянце, и теперь его воспринимают, как светского персонажа. Нашли, блин, забаву! Он же просто хирург, а не поп-звезда! К слову, откуда ноги росли у этих идиотских сплетен, Сергей примерно представлял. Вовсе не Сашка этому способствовала, некогда ей было за компом торчать, ее занимали куда более важные дела – бутики, салоны и тусовки. Очевидно, это Ванесса ему таким макаром мстила… в перерывах между сексом с многочисленными любовниками. Сплетни сплетнями, но мальчишка не выглядит дауном и вряд ли стал бы пытаться шантажировать его доступной всем инфой из Интернета. Сомнительно также, что он полез во Всемирную паутину на сайты, которые, стоит лишь имя любого человека ввести, через пять минут выдают сведения о компроматах или об их отсутствии. Выходит, парень знал раньше какую-то компрометирующую информацию о нем, знал, а когда петух жареный клюнул, то информация в голове всплыла, и он двинул прямиком сюда, в клинику пластической хирургии, решив изменить свою внешность до неузнаваемости. Можно подумать, это ему поможет скрыться. Ясно с одного взгляда, что у парня за душой ничего нет. Достаток средний или чуть выше среднего. Работает, скорее всего, клерком или менеджером среднего звена, без особых перспектив выбиться в топы. На что он рассчитывает? Чтобы жизнь новую с нуля начать, нужен, как это ни печально, стартовый капитал. Впрочем, не его эта забота, раздраженно подумал Сергей и вернул мысли к вопросам о степени просвещенности молодого человека, вернее, о его просветителях. Шахову неожиданно пришла забавная мысль: а не с Ванессой ли этот мальчик кувыркался в постели? Не она ли ему в уши лила всякий вздор? Шахов тихо всхлипнул и отхлебнул кофейку, пытаясь не рассмеяться, так забавно все это выглядело в его воображении. Сергей Владимирович вздохнул и решил не выяснять, откуда пацан почерпнул сведения о нем и какие именно. Причина была банальна: Сергей попросту смалодушничал. Решение по поводу этого юноши, которое он принял, пойдя на компромисс со своей совестью, было настолько хлипким, что любая мелочь могла его изменить, назови он имя просветителя, которое Сергею Владимировичу может не понравиться. Придется посылать пацана лесом. А Шахову этого не хотелось. Шантаж к тому же стал отличным предлогом, чтобы совесть перестала вопить благим матом, а возмущалась лишь шепотом.

– Так как тебя зовут? – еще раз спросил Сергей. – Нам с тобой придется долго работать, но я же не могу постоянно к тебе по имени Никто обращаться. Только не ври мне, парень! В клинику я тебя оформлю по паспорту, так положено, но не боись, информация о твоем нахождении здесь никуда больше не просочится. К тому же ты достаточно мне уже рассказал. Ты спал с одной из моих бывших пациенток, от нее получил какие– то сведения обо мне, поэтому и приехал сюда – правильно?

Парень уставился на него во все глаза и нервно дернул плечом, словно у него свитер был колючим.

«В точку», – удовлетворенно подумал Шахов и улыбнулся.

– Я…

– Подробности меня не интересуют! – оборвал парня Сергей. – Клади паспорт на стол, живо.

– Меня зовут Левон, Левон Минасян, – после паузы сказал молодой человек, достал паспорт из брюк и положил перед Шаховым. – Значит, вы согласны изменить мою внешность? – с надеждой и ужасом спросил он.

– Согласен, – пролистнув странички документа, кивнул Сергей. Не женат, детей нет, родился в Ереване, в Москву переехал в возрасте 18 лет, очевидно, поступать в вуз.

– А-а-а… как? – заикаясь, уточнил парень.

– До неузнаваемости! – пообещал Сергей Владимирович. Левон вздрогнул и побелел, машинально потрогав свое лицо.

– И я буду на себя не похож? Совсем?

– Абсолютно! Начнем с ушей: сделаем их оттопыренными, нос – курносым, губы – пухлыми, особенно нижнюю, подбородок… укоротим чуть-чуть, лоб… уменьшим, а кожу отбелим кислотами. Не волнуйся, пацан, будешь как новенький. Никто тебя никогда не узнает, – пообещал Шахов, сдерживая очередной позыв заржать. Забавно было наблюдать за переменами выражения лица парня, Шахову даже жаль мальца стало на минутку.

– А нельзя как-нибудь… Что-нибудь… Э-э-э… – Левон снова машинально схватился за свою физиономию, с трудом удерживая равновесие на стуле.

– Нет! – рявкнул хирург. – Иначе – никак! Или так, или вали отсюда на хрен, по долгам платить. Пусть тебя пришьют, меня это мало волнует.

– Я согласен, – обреченно промямлил Левон, глаза его увлажнились, парень держался из последних сил, чтобы не разрыдаться.

– Вот и славненько, прием через час закончу и начнем, инструменты подготовим, скальпель и трепанатор, посиди пока в соседней комнате, – улыбнулся хирург, – каталог посмотри с картинками.

– Трепанатор? – сглотнул Левон.

– Угу, это такая штучка, которой кости черепа пилят, – Шахов достал из стола тяжелую папку и передал Левону. Тот кивнул, засунул каталог под мышку и поплелся в другую комнату.

Шахов замер, вытянув шею и прислушиваясь к звукам за стеной. Шуршание страниц, хлопок – книга упала на пол, еще хлопок – на пол упал Левон.

Сергей Владимирович вздохнул, достал нашатырь с ватой из ящика стола и отправился приводить несчастного в чувство. Да, послеоперационные фотографии пациентов – это зрелище не для слабонервных: отеки, желто-фиолетовые синяки под глазами… Бедный, бедный Левон…

Приводить парня в чувство не пришлось, когда Шахов зашел в комнату, Левон уже сидел на полу и хлопал ресницами, на которых блестели слезы.

– Не хочу, – пожаловался он.

– В таком случае, у меня к тебе другое предложение. Я помогу тебе изменить внешность без всяких операций и исчезнуть на некоторое время из страны, но взамен ты должен будешь оказать мне одну услугу. Не знаю, правда, как ты к этому отнесешься…

– А что надо делать? – икнул Левон.

– Да, в общем-то, ничего особенного. Стать на время… женщиной.

ГЛАВА 4. УРОКИ МАСТЕРСТВА

Варламов, приподняв бровки, смотрел на молодого человека и молчал.

– Ну как? Похожа? – не утерпел Шахов, подтолкнув Левона поближе к режиссеру. Парень одернул свитер, пригладил волосы и чуть приподнял подбородок, замерев в позе статуи Зои Космодемьянской, что в деревне Петрищево. Иван Аркадьевич откашлялся, снял очечки, протер и снова нацепил на нос.

– Он – не женщина, – тактично намекнул Варламов.

– Женщина, не женщина, – разозлился Шахов. – Какая, на фиг, разница? Подключите уже ваше хваленое креативное воображение! Смотрите внимательнее! Он – просто копия Сю! – Шахов схватил Левона за подбородок и повернул его влево, потом вправо, чтобы режиссер смог как следует рассмотреть его профиль.

– Действительно похож, только…

– Не занудничайте, – оборвал режиссера Шахов. – А ну, Левон, пройдись! Покажи дяде-режиссеру, на что ты способен. – Так как Левон продолжал изображать монумент, Сергей отпихнул парня от себя, и тот неуклюже засеменил по комнате, неприлично вихляя бедрами.

– Кошмар, – заключил Варламов.

– Научим! – оптимистично заявил Сергей. – А по поводу лица не волнуйтесь. В лице ведь что главное – нос! Остальное доведем до совершенства. Пара уколов в губы… Все рассосется потом! – успокоил он Левона, вознамерившегося хлопнуться в обморок. – Легкий татуаж, брови пощиплем, эпиляцию сделаем… – доктор скользнул по своему протеже взглядом и уточнил: – Везде. – Левон снова покачнулся, Сергей его придержал. – Ну, и химическую завивку, у Сю волосы вьются, у него прямые, не крутить же ему космы на бигуди каждый день? Правда, Левон? Зачем нам трепанатор? Не нужен нам никакой трепанатор, обойдемся, – обратился он к парню, и тот обреченно кивнул. Загадочное слово действовало на Левона магическим образом. Женщиной горячему армянскому парню быть претило, о чем он заявил Шахову еще в клинике, но вступать в контакт с инструментом, которого в природе не существовало, пугало Леву гораздо больше.

Варламов молчал.

– Грудь сделать – тоже не проблема, – радостно продолжил уговоры Шахов. – У меня клинике отличные имплантаты…

– Нет! – закричал Левон, и крик его разнесся по дому эхом.

– В лифчик их вставим! – успокоил Сергей, похлопав Леву по плечу.

– В лифчик?.. – Левон беспомощно посмотрел на свою грудь, приложил к ней ладони, застонал и выругался по-армянски.

– Непрофессиональный актер! Мужик! Тьфу! – Иван Аркадьевич выругался по матери и скривил такую рожу, что Шахова тоже непроизвольно передернуло. – Никогда принципиально не снимал мужиков в роли баб, – пробурчал он. – Все гениальные фильмы на эту тему уже сняли, ловить здесь совершенно нечего.

– При чем тут фильмы? – Шахов закатил глаза к потолку. – Мы же не голливудскую комедию «В джазе только девушки!» снимаем! Нам клон Ксении Копыловой нужен, а не Дастин Хоффман!

– Дастин Хоффман снимался в фильме «Тутси», – влез в беседу Левон.

– Заткнись! – хором попросили мужчины. Левон обиженно засопел и потопал к окну.

– Видели! – оживился Шахов, невежливо тыча пальцем в сторону Левона. – Он даже ходит и двигается, как Сю, когда задницей не крутит. Рост, фигура, телосложение. Ну совершенно такая же клюшка, как и Копылова.

– Попрошу не оскорблять! – вякнул Лева, споткнувшись на ровном месте и размахивая руками для равновесия.

– Во! – поднял указательный палец Шахов. – Манеры – один в один. Да что я вас уговариваю! – махнул он рукой и уселся на диван рядом с Варламовым.

– Еще раз пройдись, – попросил режиссер. Выглядел он все еще недовольным, но в глазах появился проблеск интереса. Левон неуверенно вышел на середину гостиной и застыл. – Подобралась и пошла, – скомандовал режиссер.

– Тебе еще надо ноги во время ходьбы чуть кривить, – дополнил комментарии Варламова Сергей. – У Сю такие ноги, что… Боюсь, даже лыжный костюм положение не спасет.

– Ну, двигай ластами, – поторопил Варламов. Левон состроил недовольную физиономию и поплыл в сторону выхода из комнаты.

– Опять задницей крутишь, как шалава! Подобралась, я сказал! – заорал Варламов.

– Ноги скриви, идиот! – завопил Шахов. – Криви ноги, я сказал!

Левон попытался сделать из ног колесо, прошел пару шагов, запутался и чуть не рухнул на пол. Похож он был при этом на пьяного орангутанга, а вовсе не на бизнес-леди.

– Подберись, зад не отклячивай! Пузо в себя!

– Ноги колесом сделай!

– Плечи опусти!

– Да не смотри ты на ноги, подбородок выше!

– Зачем губу отвесил? Все подбери! – Иван Аркадьевич не сдержался и запулил в Левона подушкой с дивана.

– Сами ходите! – завопил Левон, пнув подушку ногой в сторону Ивана Аркадьевича.

– Наконец-то! Садись, пять, – улыбнулся Варламов. – Запомни, женщина, которую ты будешь изображать, – это мужик в юбке, а не кисейная барышня. Она харизматичная личность, у нее в подчинении тысячи человек, большинство – мужчины, и она всех их строит. А ты размазался соплей по паркету. Так дело не пойдет, чтобы изобразить достоверно эту женщину, тебе надо изнутри стать сильнее. Она только с виду неловкая, а внутри – кремень. Понял? – Левон коротко кивнул. – Ладно, завтра купим тебе бабские шмотки, обувь и аксессуары, так легче будет в образ вжиться. А сейчас, Левон, садись в кресло перед телевизором. Кино смотреть будешь, – распорядился Иван Аркадьевич и нажал на пульт. Шахов почему-то вздрогнул, глядя на экран. Вот, оказывается, чем Иван Аркадьевич занимался, пока Сергей пропадал на работе: он пас Сю и снимал ее на видео. Надо заметить, что кадры вышли очень профессиональные. Сю выходит из дома, садится за руль машины, крупным планом видно ее лицо, мимика. Сю едет на работу, пакуется у своего офиса, выходит из машины, разговаривает с каким-то мужчиной на стоянке, судя по мимике, ругает его. Сю в магазине, примеряет обувь, прохаживается у зеркала, садится на пуф, вытянув ножку, разглядывает туфельку. Сю в кафе, задумчиво пьет кофе, курит дамскую трубку и пролистывает журнал. Снято через окно, сквозь приоткрытые жалюзи. Сю в офисе, сидит за столом, видно только ее профиль, на носу очки, она то грызет карандаш, то чешет им голову, то пометки какие-то делает. Кажется, он погорячился, притащив Левона домой. Такое неповторимое создание, как Сю, изобразить невозможно. Сергей посмотрел на парня, тот снова, отвесив губу, пялился в экран, пожирая Ксюшу глазами.

– Мы и правда с ней очень похожи, – с удивлением отметил Левон. – Только она такая… Такая… необычная. Не, мне никогда не стать такой же, как она, – добавил он с сожалением.

– Придется, – жестко сказал Варламов.

– Мы тебе поможем, – мягко сказал Сергей, а сам подумал, что так и есть: такой, как Сю стать невозможно, как ни старайся, она уникальна.

Кассету с кадрами из жизни Сю прокрутили раз тридцать, Варламов дал отбой, но Левон так увлекся, что забрал у него пульт и упрямо гонял эпизоды, делал паузы, шевелил мускулатурой лица, пытаясь воссоздать мимику Копыловой, вставал и репетировал походку. Выглядело это со стороны ужасно. Иван Аркадьевич долго морщился, не выдержал и направился в кухню. Сергей потянулся следом, прикидывая, что сварганить на ужин из замороженных полуфабрикатов. В супермаркет по дороге с работы Шахов, конечно же, забыл заехать, и ему даже стыдно стало перед гением кинематографа – заморил его голодом, болезного. Оказалось, Варламов сам позаботился о провианте. Когда Сергей вошел в кухню, Иван Аркадьевич деловито метал из холодильника на стол какие-то свертки. От аппетитных запахов у Шахова закружилась голова: окорок, буженинка, сыр, колбаска, рыбка по имени севрюжка, севрюжечка любимая, сосиски венские, сосиски баварские, хлеб, свежий, с хрустящей корочкой, масло сливочное… Варламов грохнул в раковину кастрюльку, налил воды и поставил ее на огонь. Засуетился у разделочного стола, грамотно нарезая деликатесы и хлеб и раскладывая их на тарелки. Какой же славный, оказывается, он – режиссер, просто гений, подумал Шахов и сглотнул слюну.

– Жениться вам надо. Живете, как беспризорник, – с усмешкой сказал Иван Аркадьевич.

– Обойдусь как-нибудь без ваших советов, – буркнул Сергей. – В наше время жена вовсе не обязательна, достаточно иметь помощницу по хозяйству, она обходится дешевле.

– Что ж не заведете? – полюбопытствовал Варламов.

– Почему это? Есть у меня помощница, она просто в отпуске, – соврал Шахов, чтобы наглый Варламов от него отвязался. Не объяснять же ему, что у Сергея с некоторых пор аллергия на женщин, а на тружениц этой профессии – вдвойне. Катенька, первая его помощница, статная брюнетка с горячим взором, приехавшая когда-то покорять столицу из Молдовы, в дом к Сергею попала по рекомендации знакомых, которые уезжали за рубеж. За дело она взялась с азартом, холостяцкое жилище засияло чистотой и заблагоухало аппетитными ароматами домашней выпечки. Шахов балдел, наслаждаясь уютом, вкусными домашними обедами, выглаженными рубашками и хрустящим постельным бельем. Освоившись, Катенька вдруг переключилась на него, решив Сергея захомутать. Забавно было наблюдать, как она пытается поймать его в ловушку. Наивная искусительница не предполагала, что все эти женские штучки он выучил уже наизусть и видит представительниц слабого пола насквозь. Катенька к тому же работала топорно, с каждым днем ее макияж становился ярче, укорачивалась длина юбки, углублялось декольте и взгляд приобретал призывную томность. Наблюдать за ее перевоплощениями можно было бы и дольше, если бы Катя не забыла о главном: оплетая его своей паутиной, она уже не утруждала себя снимать реальную паутину со стен. В общем, хорошей была Катя девочкой, но пришлось с ней расстаться.

Потом была Анна Вениаминовна, строгая, как училка французского, предмет, который Сергей в школе так и не одолел: оторопь брала от одного вида преподавательницы, и все выученные слова вылетали из головы. Анна Вениаминовна походила на училку не только по характеру, но и внешне: очкастая, худая, с балетной осанкой, лебединой шеей и аккуратным пучком – классический образец домработницы из хороших домов Лондона. На ее чопорность Сергей и повелся. После возомнившей о себе Катерины, донимавшей его своими приставаниями, Анна Владимировна казалась ему идеалом домработницы. Он решил, что такая мамзель исправно будет выполнять свои обязанности и не станет лезть к нему в койку. Так и вышло, охмурить его Анна Вениаминовна не пыталась, у нее, кажется, и органа такого, отвечающего за женское начало, не имелось. Все вышло гораздо хуже: не успев смахнуть пыль и паутину с мебелей, оставленную Катенькой на прощанье, она начала учить Сергея хорошим манерам и превратила его жизнь в кошмар. «Стакан следует ставить на подстаканник. Грязные носки не следует разбрасывать по квартире, тем более в гостиной. Я не слышала, чтобы вы вымыли руки после туалета, вымойте немедленно. Кухня предназначена для приготовления еды, принимать пищу следует в столовой», – ровным, убийственно-холодным голосом наставляла она несчастного Шахова. И он почему-то терпел! Анна Вениаминовна сумела каким-то немыслимым образом подчинить его свой власти, в ее присутствии он робел и безропотно выполнял все команды. С каждым днем Анна Вениаминовна все больше и больше наседала на него со своими наставлениями, она повелевала надевать к ужину рубашку, а по утрам галстук, напоминала ненавязчиво, что всегда следует говорить «спасибо», «пожалуйста», «будьте добры», «приятного аппетита», «очень вкусно», «спокойной ночи» и «доброе утро». В одно такое доброе-предоброе утро, солнечное и благостное, когда в саду пели птички и жужжали пчелки, Сергей Владимирович снял со своей шеи галстук, надел его на лебединую шею Анны Вениаминовны и крепко затянул. Боже, как она визжала, не без удовольствия вспомнил Шахов и покосился на Варламова. Галстука у него при себе не было, но с каким наслаждением он сейчас придушил бы режиссера! У Ивана Аркадьевича была поразительная способность портить ему настроение. Одно радовало, что режиссер решил поесть перед сном. Может, не будет шляться ночью по дому и мешать ему спать, с надеждой подумал Сергей.

Ужинали в кухне, за небольшим столом, без всяких церемоний, накрахмаленных скатерок и особой сервировки – с тех пор как Шахов простился с последней домработницей, он принципиально не желал есть в столовой. Варламов тоже не утруждался этикетом. Из гостиной подтянулся Левон, смотреть на него было неудобно, он, не переставая, гримасничал, репетируя роль, и Сергею приходилось себя постоянно одергивать, потому что он несколько раз поймал себя на том, что непроизвольно копирует рожи Левона. И у Варламова тот же рефлекс срабатывал. Если бы сейчас их снимали на пленку, то кадры получились бы феерические – трое дебилов за одним столом.

Сосисок Варламов не пожалел, все, что купил, сварил, и теперь они дымились в большом блюде на столе, посыпанные за каким– то хреном укропом. Эстет, блин, выругался Шахов. Укроп Сергей терпеть не мог, приходилось теперь тщательно счищать ножом ненавистную траву с каждой сосиски перед тем, как отправить ее в рот. Главное, сам Варламов к сосискам даже не притронулся! Режиссер гонял по тарелки помидорчик черри и ковырял вилкой кусок ветчины.

– А что вы так мало кушаете? Ешьте, Иван Аркадьевич, – обеспокоено подбадривал Сергей Варламова, подлец лишь кивал и продолжал с маниакальной увлеченностью волтузить томат по тарелке. Левон, напротив, с аппетитом наворачивал одну сосиску за другой и трескал их с такой скоростью, что Шахов за ним не поспевал.

– Когда нервничаю, ем много, – поймав взгляд Сергея, объяснил Лева, и воткнул вилку в последнюю сосиску. Сосиска брызнула соком в физиономию Шахова. Сережа вытер лицо салфеткой и поспешно вылетел из-за стола, чтобы избежать искушения воткнуть нож в жадную руку Левона.

Спать Сергей отправился в подавленном состоянии: мало того, что сам толком не поел, накормить до отвала гадкого режиссера и уложить его баиньки не получилось, Варламов лишь перекусил, выпил крепкий кофе и уселся в гостиной смотреть телевизор. Левона он определил на втором этаже, в комнате для гостей, рядом со своей спальней. Варламов гостевал на первом, в комнатушке, которую Шахов предназначал для прислуги. Гостевые помещения Ивану Аркадьевичу не приглянулись.

В окно заглядывала полная луна. Полнолуние на мозги Шахова действовало не самым лучшим образом. В это время Сергей всегда чувствовал необъяснимую тревогу и в то же время душевный подъем. Он даже стихи пытался писать однажды, нелепые…

Скоро осень, Листья бросил Давно уж дворник подметать, Они желтеют и опять Летят, С деревьев опадая. Листва седая…

Это он сочинил, когда лень дорожки было мести, сидел в беседке с метлой, смотрел на луну и фигней страдал. Сегодня луна вновь пробивала его на стихоплетство. Рифмы какие-то дурацкие лезли в голову:»кровь – любовь – морковь», но закрывать гардины было лень, так и смотрел он на желтый насмешливый диск, отражавшийся в зеркале шкафа. В памяти снова всплыла Сю, та далекая и недоступная Сю из прошлого, ее загадочные поцелуи со шкафом, разноцветные зайчики на ее лице во время дискотеки на выпускном балу, сладкий запах ее волос. Шахов уже пожалел, что ввязался в эту авантюру. Что он знал об этом мальчишке, который явился к нему в клинику, – ничего не знал, кроме имени. В нелепый рассказ о долгах он категорически не верил, но возврата назад не было, не мог он подвести Сю. Сергею хотелось вернуть Сю молодость. Конечно, он не волшебник, но сделает все возможное, чтобы продлить этому необыкновенному экзотическому цветку жизнь. Операцию он проведет перед Новым годом и бесплатно – это будет подарком Ксюше. Настроение улучшилось, на душе стало легко, и Сергей Владимирович не заметил, как провалился в глубокий сон. Проснулся он странного шороха: кто-то дергал ручку двери в его комнату. Сергей сел на постели – дверь распахнулась, и пороге возник Левон. Лицо его было отрешенным, глаза в серебристом свете луны казались стеклянными.

– Парень, ты, кажется, дверью слегка ошибся, – попытался пошутить Шахов. Выражение лица Левона не изменилось, он молча вошел в комнату и направился прямиком к кровати Сергея, в левой руке его что-то блеснуло.

– А что это у нас в руке, Левушка? – откашлялся Сергей Владимирович.

– Трепанатор, – прошептал Левон и поднял над головой столовый нож.

ГЛАВА 5. ПУСТЯЧНАЯ ССОРА

«Дураки какие-то», – ворчала про себя следователь Елена Петровна Зотова, разглядывая скромный интерьер квартиры, обставленной дешевой мебелишкой прошлого века. Квартира была запущенной: желтый потолок, подоконники облезлые, затертый паркет, засаленные выцветшие обои времен расцвета социализма, красные с золотыми завитушками (такие лет тридцать тому назад клеили). Вероятно, с тех пор ремонт и не делали, но ругалась Зотова вовсе не на безалаберных хозяев, которые первыми обнаружили тело потерпевшей и теперь пили валерьянку с валокордином в лилипутской кухне. Да, у нее самой примерно такая же разруха царит в квартире, и мебелишка похожая: кресла и диван, с деревянными подлокотниками и ножками, вошедшие снова в моду; горка с прессованным хрусталем и чайными сервизами. Купила когда-то в Минске. Сын давно предлагал ей ремонт сделать и мебель обновить, заманивал в любимую народом ИКЕЮ. Елена Петровна отказывалась, не любила она перемен, привыкла к своему жилищу, потолочек побелить и подоконники покрасить – другое дело, чтобы живенько было. В ИКЕЮ сын в итоге ее затащил, но единственное, что Елене Петровне в магазине понравилось, – это тефтели с пюре и брусничном соусом. Ну не способна она оценить дизайнерские разработки шведов, лучше уж со своей затрапезной стенкой жить, чем с безликим ширпотребом. Шило на мыло менять! Только кухня у Елены Петровны другая была – просторная, светлая, уютная, с яркими занавесками и ухватками в цветочек, с большим столом и часами с кукушкой. Там она и обреталась бульшую часть своей жизни. В этой квартирке кухня глаз не радовала: кафель отвалился от стен в некоторых местах, линолеум на полу пузырился, из крана капала вода, круглый холодильник «Зил» рычал, как голодный тигр. Единственное достоинство – чисто. И эта чистота никак не вязалась с хозяевами. Удивительные люди, больше всего они переживали не из-за смерти другого человека, а из-за того, что теперь их могут за неуплату налогов под суд отдать, потому что квартиру они нелегально сдавали. Спасибо, что не стали факт убийства скрывать, тело дотащили до окна, чтобы вниз скинуть и избавиться от трупа, но в последний момент одумались и позвонили в милицию. В то, что одумались, – слабо верилось, скорее, испугались, что кто-нибудь увидит их черное дело, и тогда от ответа не уйти. Раскололись не сразу, сначала заявили, что понятия не имеют, как в их квартире оказалась эта женщина. Дескать, уезжали на дачу, приехали – труп. Упорно стояли на этой версии, пока добрые соседи их не заложили. Оказалось, квартиру они сдают уже три года, сначала сдавали азербайджанской семье, а месяца два тому назад семья съехала, и в квартире появилась новая жиличка. Кто такая и чем занимается, никто не знал. Загадочная дама появлялась на квартире два-три раза в неделю. Соседи предположили, что дама замужем и квартиру сняла для интимных свиданий с любовником. Уж больно, по словам соседей, она свою внешность маскировала, словно боялась, что ее кто-нибудь узнает, зимой ходила в больших темных очках, как актриса, опускала голову, когда с кем-нибудь встречалась в подъезде, и никогда не здоровалась. Сами хозяева жили на приусадебной фазенде в Подмосковье и приезжали на квартиру только за оплатой. Самое печальное, что владельцы квартиры понятия не имели, кто их жиличка! Мельком взглянули в паспорт, деньги взяли и вручили незнакомому человеку ключи. И вот результат! Лежит на полу в спальне возле окна. По их словам, девушка внушила им доверие. Зотова думала иначе: доверие им внушила сумма, которую им выдала жиличка, заплатила она сразу за два месяца вперед. Поразительная безалаберность! Навесили на них лишние заботы – теперь придется выяснять личность погибшей. Сумка на месте, кошелька и документов нет.

– Вспоминайте, как девушку звали? – рявкнула Елена Петровна, заглянув в кухню.

– Мария Иванова вроде, – неуверенно прогундосил хозяин, сухопарый усатый мужик лет шестидесяти с сальными волосами, в спортивном костюме и зимних кожаных сапогах. Хозяйка всхлипнула и закивала.

– Да, кажется, Иванова. Иванова она, – подтвердила женщина.

Она была похожа на мужа, как близнец, худая, жилистая, спортивный костюм, сапоги, даже усики у нее имелись, только маленькие. Теория о том, что супруги, прожившие в браке много лет, часто так притираются, что становятся похожими друг на друга, в очередной раз подтвердилась. Какое счастье, что она замуж не вышла, подумала Елена Петровна, а то в ее квартире сейчас бы обитал некий субъект с бульдожьим выражением лица, морщиной на лбу, мешками под глазами и избыточным весом. Хватит с нее собственного отражения и ее тени – сына. К слову, на сына она и ругалась, и на невестку, а не на этих убогих людей. За годы службы еще и не с такими субъектами приходилось общаться, привыкла она к проявлениям людского скотства. Сын и невестка в эту минуту Зотову волновали гораздо больше. После семи лет совместной жизни у них в семье вдруг случился разлад. Павел вернулся в «гнездо», взял отгулы на работе, от еды отказывался, худел и просиживал штаны с утра до вечера за компьютером, играя в какие-то дурацкие стрелялки. Невестку Полиночку она любила, как дочь. Милая, обаятельная блондинка понравилась ей сразу, как только Павел привел ее в дом. И все было замечательно! Жили душа в душу – и вдруг разбежались. Что? Что могло произойти? Как ни пыталась Елена Петровна выяснить причину ссоры, так и не смогла. Павел не посчитал нужным ей все объяснить, Полина молчала, как партизан. Зотова переживала. Влезать в их семейные разборки Зотова не собиралась, но, если бы она знала причину, возможно, совет какой-нибудь смогла бы им дать.

– Дураки какие-то! – в очередной раз возмутилась Зотова, не заметив, что произнесла свою мысль вслух.

– Мммм, – сказал хозяин квартиры.

– Мы не хотели, – заныла хозяйка. – Мы испугались.

– Кошелек вы взяли? – спросила Елена Петровна, слегка сконфузившись, но извиняться не стала. Обойдутся! Всю картину происшествия нарушили. Следы затерли, сами натоптали. Дураки какие-то! Слава богу, труп в окно не выкинули.

Хозяйка отрицательно замотала головой, так, что, казалось, она сейчас отвалится.

– Нам чужого не надо, – насупился хозяин, пряча от Зотовой маленькие глазки. Хозяйка, напротив, вылупилась на Елену Петровну, как на статую Давида. Врут, решила Елена Петровна.

– Сейчас сверим отпечатки на сумке, и если…

– Не брала я кошелек! Не брала! – завопила хозяйка. – Сумку трогала, а кошелек – нет.

– Зачем?

– Мы хотели от нее тоже избавиться, в окно ее выкинуть.

– В сумку лазили?

Хозяйка потупила глазки в пол, залилась краской и часто задышала.

– Отвечай, что взяла из сумки? – прикрикнула Елена Петровна.

– Косметичку. Но в сумку я не лазила. Она сама выпала, когда я сумку на пол уронила. Косметичка отрыта была, все по полу рассыпалось. Духи такие маленькие, помады, тушь, пудра, румяны, карандашики. Много всего. Я собрала все с пола и с зеркала. Там одна помада лежала. Ей все равно теперь это без надобности! А у меня сроду такой не было.

– Дубина! – похвалил жену супруг и замахнулся на нее кулаком, вознамерившись двинуть ей по пустой головушке.

– Сидеть! Привлеку! Обоих! – гаркнула Елена Петровна, мужик вздрогнул и спрятал руку в карман олимпийки. Женушка с перепугу чуть не сползла с табуретки на вздутый линолеум.

– Я все верну, – залепетала она. – У меня там это, в пальто. Принести?

– Вова! – крикнула Зотова в другую комнату. – В пальто хозяйки косметичка потерпевшей. Посмотри, может, что интересное внутри найдешь. Документы, может, там?

– Кошелек и документы, наверное, в куртке были, – сообщила хозяйка и, предугадывая вопрос Зотовой, добавила: – Мы куртку в окно выкинули. Из окна спальни, – уточнила женщина. – Блестящая такая куртка, из болоньи. Молодежная такая, очень модная.

Зотова отправила Трофимова во двор, зафиксировала показания в протоколе, вернулась в комнату и присела за стол, разглядывая книжные самодельные полки. Подборка фолиантов у нее была примерно такая же. А еще говорят, что человека можно узнать по книгам. Неверная теория. При социализме книги у всех были примерно одинаковые. Батюшки, сколько она макулатуры за эти книжки в пункт приема перетаскала! На санках возила зимой, а Пашка плелся позади, в кроличьей шапке и валенках, и орал, роняя на цигейковый полушубок слезы. Не нравилось ему, что не он на санках едет, а гора газет и журналов. Успокоился только, когда ему в пункте приема выдали клубничную жвачку. Как время изменилось: макулатуру раньше собирали интеллигенты, сейчас – бомжи и нищие. В Союзе платили за кило 20 копеек, сейчас платят, кажется, 80. Сколько же надо перетаскать газет в приемные пункты, чтобы хоть что-то заработать? Елена Петровна остановила взгляд на газете, лежавшей на журнальном столике.

– Володь, рекламное объявление, которое карандашом обвели, сфотографировал? Могу я газету пролистнуть? – спросила она у криминалиста Владимира Рыжова, ткнув ручкой в газету.

– Йес, оф коз, Леночка Петровна, – ответил Владимир.

Леночкой Петровной следователя звали многие коллеги и, что показательно, – опера. Сыскари Зотову любили, потому что своей была в доску. Проработала опером на Петровке пятнадцать лет, но пришлось уйти, начались некоторые проблемы со здоровьем, тяжело стало по свидетелям бегать, да и несолидно это в ее возрасте. Но у Рыжова всегда получалось обзывать ее Леночкой Петровной как-то особенно ласково. Даже оперу Венечке Трофимову, местному Бреду Питту, которого она обожала и ценила за нестандартное мышление и общую эрудицию, это не удавалось. Впрочем, Венечка ее так называл редко, когда случайно с языка срывалось, а потом он дико смущался, потому что всегда хотел выглядеть холодным и неприступным. Но в глубине души Венечка был ранимым и мягким, и Зотова частенько над этой деланой серьезностью потешалась, любила потрепать Трофимова по кучерявым русым волосам и веселилась, глядя на его недовольную физиономию. Рыжов был полной противоположностью Трофимова, как внешне, так и по характеру: темноглазый брюнет, вертлявый, шебутной дуракаваляльщик. Циничные шуточки спались из его уст, как горох из дырявого пакета, что вовсе не мешало ему состоять в браке, иметь двоих детей и быть профи в своем деле, особенно, если его подбадривали.

– Работай, Вова, работай, – по привычке сделала трудовой посыл Елена Петровна.

– Йес, оф коз, – по привычке ответил Владимир.

Рыжова Елена Петрова тоже любила, но иногда он ее раздражал своими выходками. Зачем, к примеру, первого апреля ее так кретински разыграл? Позвонил и сообщил, что песок, который он изъял как образец для исследования с одежды, волос и с подошвы обуви последней жертвы преступления, соответствует по своему составу песку пустыни Сахара. Следовательно, незадолго до смерти потерпевшая побывала в Африке, сделал вывод Вова и положил трубку, пообещав прислать ей экспертное заключение в течение дня. У Зотовой от этого заявления реально мозги вспучило. Откуда в волосах и на одежде убитой песок из пустыни Сахара, если она – бомж и нашли ее тело в подвале одного из московских домов? Полдня Елена Петровна мучила извилины, пытаясь проанализировать полученную информацию, но ни одной логичной версии так выстроить и не удалось. Владимира она потом чуть не убила, когда выяснилось, что песок был из подмосковного карьера, который закупило домоуправление для детской песочницы во дворе. Там, приняв на грудь, бомжиха отдыхала незадолго до смерти, пока ее местные мамашки не прогнали. Полдня впустую! Предупреждала ведь, что с чувством юмора у нее плохо. К тому же, она не девочка уже, чтобы с ней такие шутки шутить. Сорок восемь лет скоро. Сорок восемь лет – поверить невозможно! Невозможно в это поверить! Елена Петровна мельком взглянула на свое отражение в стекле горки, поморщилась и взяла газету. С некоторых пор на свою физиономию она смотреть без содрогания не могла. Вроде никогда себя особо не любила и всегда поражалась, что женщины ради красоты и молодости готовы лечь на стол хирурга. В последнее время все изменилось. Она стала лучше этих женщин понимать, особенно с утра, когда из маленького зеркала над раковиной на нее таращилась незнакомое помятое и опухшее созданье с мешками под глазами и морщиной на лбу. Потерпевшая, вероятно, тоже подумывала об этом. Клиника пластической хирургии доктора Шахова. Доктора Шахова… Где-то она уже слышала эту фамилию, вероятно, по телевизору рекламу пускали. Клиника доктора Шахова… Современные методы омоложения. Ринопластика, маммопластика, SMAS-лифтинг, эндоскопический лифтинг лица, флефаропластика, ментопластика…

– Ментопластика, – вслух прочитала Елена Петровна и хихикнула. – Прелесть какая!

– Все дружно записываемся к доктору Шахову на прием, пущай всем нам ментопластику делает, – влез Рыжов и заржал. Понятые, притихшие в уголочке, тоже издали некий звук, похожий на эмоцию радости. Лишь судмедэксперт, Сергей Павлович Веснин, остался невозмутимым.

– Это пластика подбородка, отсталые вы люди, – объяснил он лениво. – К слову, потерпевшая ее делала. Она вообще, похоже, со стола не слезала операционного. Совсем девки одурели, под скальпель лезут, вместо того, чтобы не жрать, что попало, и спортом заниматься, – пробурчал он.

– Ага, ты, Палыч, верно говоришь, не надо жрать, что попало, – радостно уточнил Рыжов и выразительно зыркнул на судмедика.

– Я не баба, – пафосно заявил Веснин и гордо унес свое пузо в спальню. Палыч стройностью фигуры не отличался и походил на Карлсона, круглого и добродушного. Хлопнула входная дверь.

– Нашел! – радостно проорал Трофимов из прихожей и ворвался в комнату, румяный от мороза. – Она на дереве повисла. Пришлось макаком поработать. Кошелек в кармане, а в нем водительские права и документы на тачку. Тачки во дворе нет. Похоже, она действительно шифровалась, поэтому парковалась где-нибудь в соседнем дворе. А теперь приготовьтесь не упасть, Елена Петровна. Наша Маша Иванова оказалась Мариной Ваниной. Чума какая! Просто чума!

– Ошиблись чуть-чуть хозяева, созвучная фамилия, – не разделила эмоций опера Елена Петровна.

– Да нет! Не о том я. На фото взгляните, – Вениамин сунул под нос следователю водительские права. – Плохо снято, но это она! Точно, она!

– О господи! Ну почему, почему это случилось со мной? – запричитала Зотова. – Лучше бы она была Машей Ивановой. Ванина – это же настоящая фамилия актрисы Марины Гольц!

– Ага, Марина Гольц – псевдоним, а Ванина – это ее настоящая фамилия. Палыч, где были твои глазырки, когда ты труп осматривал?

– А где ваши были глазырки, когда вы рядом крутились? – огрызнулся Палыч. – К слову, я не в курсе, кто такая Марина Гольц.

– Дикий ты человек, Палыч! Даже Леночка Петровна знает, – поддел ее Рыжов.

– Что значит – даже? – возмутилась Зотова. – Я очень даже смотрю сериалы! И реалити-шоу… с некоторых пор. И вообще, я люблю кино, всякое-разное!

– Особенно то, которое режиссер Варламов снимет? – подколол ее Трофимов.

– Все, довольно глупостями заниматься! Смерть – не самое приятное украшение, неудивительно, что актрису в убитой никто не признал, – перевела разговор на другую тему Елена Петровна, пытаясь скрыть смущение.

Гады какие, все-то они знают, все-то подмечают! Лучше бы улики понимательнее искали. Фильмы Варламова она любила, но ведь их связывала только дружба! Они даже спали в разных комнатах, когда Варламов оставался у нее на ночлег. Ну да, она его оставляла на ночь! Такого попробуй выстави. Варламов являлся к ней с чемоданом, нагло заявлял, что терпеть не может гостинцы, поэтому будет у нее жить, и требовал пельменей со сметаной, которые, как выяснилось позже, он ненавидит. Спал режиссер на диване, а с утра подавал ей завтрак и кофе в постель, как какой-то барыне. Невозможный, невозможный человек! Когда же наконец Пашка с Полиной помирятся? Дураки какие-то.

– Да, смерть – не самое лучшее украшение, тем более такая, – согласился Палыч. – Размазанная по лицу косметика – тоже.

– Да уж, красивая ведь баба! – Рыжов сокрушенно вздохнул.

– Была, – поправила криминалиста Елена Петровна и тоже сокрушенно вздохнула.

– Ей, оказывается, тридцать девять лет, – озадаченно сказал Трофимов. В отличие от Рыжова красивые женщины его занимали мало, как и все прочие. Он являл собой образец женоненавистничества и женщин презирал как вид. Недуг этот он приобрел не с рождения, а в процессе жизненных обстоятельств. Обломала Веню сумасшедшая любовь, которая завершилась предательством подруги сердца. Простить подругу Трофимов так и не смог, мало того, вину за случившееся бывшая пассия разделила поровну со всеми представительницами слабого пола разом. – Хорошо тетка сохранилась, – пренебрежительно заметил он.

– Я же говорю, не без активной помощи пластических хирургов, – влез судмедэксперт. – Грудь, бедра, живот, ягодицы, пластика верхних век и подтяжка лица, шея. К слову, неплохой доктор ее оперировал, настоящий мастер, чистая работа. Ну и погорячился я: судя по состоянию волос, кожи и зубов, питалась она правильно и за здоровьем следила. Как я уже говорил, незадолго до смерти у нее был половой контакт с мужчиной. Следов сексуального насилия на теле нет. Смерть наступила вследствие первичной остановки сердца, раздражения рефлексогенных зон нерва шеи. Асфиксические признаки резко выражены в виде синюшности и одутловатости лица, множественных кровоизлияний в кожу лица, слизистые оболочки глаз и рта. Странгуляционная борозда имеет горизонтальное направление, охватывает всю окружность шеи, выражена равномерно на всем своем протяжении. Узел расположен на задней поверхности шеи, выделяются две небольшие борозды. Что я могу сказать – ее удавили петлей. Петля из полужесткого материала, судя по тому, что выделяются две небольшие борозды, это сдвоенный шнур. На спине небольшая гематома, скорее всего, давили коленом на позвоночник, чтобы удержать.

– Похоже, что шнур от подзарядки телефона, у «Моторолы» такой. Я думаю, что сначала ее пытались задушить подушкой, уже потом додушили шнуром, – сообщил Рыжов. – На подушке следы косметики. Феноменальная женщина, она, похоже, даже любовью занималась с макияжем! Так вот, сначала ее пытались придушить подушкой, но это сложно, она – не хилая старушка, а сильная женщина, фитнесом наверняка занималась. А чтобы таким способом удушить женщину, имевшую неплохую физическую форму, надо иметь силу и выдержку.

– Выходит, убийца хилый? – предположила Зотова.

– Может, хилый, а может, просто сдали нервы, и он завершил начатое, накинув ей удавку на шею. Так как Палыч говорит, что узел расположен на задней поверхности шеи, то она, скорее всего, перевернулась на живот, тогда петлю и накинули, придавив ее коленом к кровати, чтобы лишить ее возможности сопротивления.

– Внешних признаков удушения с помощью наложения предметов на лицо я не вижу. Во рту перышко нашел, так что – вполне может быть, точно смогу сказать после вскрытия, – подтвердил Палыч. – Одно замечу, что с таким случаем двойного удушения впервые в своей практике сталкиваюсь. Обычно преступник душит жертву каким-то одним способом. Если жертва сильно сопротивляется, то ее чаще всего вырубают ударом по голове или в челюсть, а потом довершают свое черное дело. Или сначала вырубают, а потом душат, а тут преступник пошел по другому пути. Вы это учтите.

– Учтем, – поблагодарила Зотова. – Шумихи в прессе будет, – тоскливо протянула она и созвонилась с прокурором, чтобы поставить его в известность о происшествии районного масштаба.

Разговор с начальством оптимизма не прибавил, а убавил.

– Так, ребятки. Марина Гольц, оказывается, – любимая актриса жены прокурора, он очень расстроен. Скоро на нас будут давить так, что мало не покажется. Поэтому сосредоточьтесь на работе, ребятки. Давайте раскроем это дело, пока нас самих не удавило начальство. Первое: зачем звезде Марине Гольц понадобилось эту квартиру снимать?

– Леночка Петровна, что же тут непонятного? С любовником она на этой хате встречалась, – усмехнулся Рыжов. – Замки в квартире в порядке, либо потерпевшая сама убийцу впустила, либо у него был ключ. Шмоток в шкафу немного, в основном постельные принадлежности. Бельишко, кстати, шикарное, натуральный сатин и шелк. В этом плане она не поскупилась. В ванной два халата, две зубные щетки, станок бритвенный, кое– какие вещички мужские и женские есть, но так, по минимуму. В спальне на трюмо пустая бутылка из-под шампанского, два бокала, клубника, сыр – романтический ужин. Перекусили – и «у койку», занялись любовью, а потом между любовниками случилась ссора, и он ее замочил.

– Версия убедительная, тем не менее – почему она эту помоечную квартиру снимала?

– Я же объяснил.

– Не о том речь. Почему она не сняла приличную квартиру? Насколько я знаю, Марина Гольц была не обременена семейными узами, прекрасно зарабатывала и застенчивостью не страдала. Обо всех своих романах, не стесняясь, рассказывала прессе, со всеми интимными подробностями. Поэтому писали о ней часто и такое, что читать неприлично. Вы статью про родимое пятно на заднице у одного из ее любовников видели? – спросила Елена Петровна и откашлялась, поймав на себе ироничный взгляд Трофимова. – Интервью вызвало широкий общественный резонанс. Все СМИ обсуждали задницу этого несчастного, даже слепой прочитал бы, – попыталась оправдаться Зотова.

– Видели, – успокоил ее Венечка. – Кстати, этим несчастным был как раз доктор Шахов, – доложил он, ткнув пальцем в объявление. – Какое интересное совпадение, вы не находите, Елена Петровна? Может, доктор Шахов ее и замочил, чтобы языком поменьше трепала? Типа, месть!

– Ну да, типа, отомстил, а потом подчеркнул объявление в газете с рекламой своей клиники, чтобы мы знали, кто это сделал, – хмыкнула Зотова. – Что там с косметичкой? – поинтересовалась она у Рыжова.

– Ничего особенного, косметика, – махнул рукой криминалист.

– Интересно, доктор Шахов женат? – подал голос Трофимов.

– Узнай, – дала указание Елена Петровна. – Хотя сомневаюсь, что звезда на этой квартире встречалась с доктором. К чему ей шифроваться, если она всему миру растрезвонила про их роман? Впрочем, не исключено, что Шахов в этой истории каким-то боком замешан. Газета свежая, вчерашняя, значит, объявление подчеркнули либо сегодня, либо вчера. Сомневаюсь, что это была Марина Гольц. Она у Шахова оперировалась, с ним спала, не может быть, чтобы в ее сотовом не нашелся его номер. Кстати, что там с телефоном?

– Разряжен, а подзарядки нет, – сообщил опер Андрей Лысенко. – Как зарядим, выясним ее контакты, пробьем всех мужиков и вычислим любовника.

– Ох… боюсь, работы предстоит море! – усмехнулась Елена Петровна. – Ладно, шут с ним, с телефоном, скоро у нас будет расшифровка телефонных номеров. Возвращаясь к теме об объявлении. С какой целью его подчеркнули? Если это сделал убийца, как-то очень уж это демонстративно выглядит.

– Прямая наводка на доктора Шахова, – предположил Трофимов.

– Молодец, Вень. У меня такое же ощущение. Итак, подводим итоги. Марина Гольц снимает квартиру, чтобы встречаться в ней с любовником, которого она не хочет афишировать. Либо любовник Марины Гольц женат. Либо у звезды есть влиятельный поклонник, меценат, которого она не хочет терять, но и в приятном себе отказывать не желает. Поэтому она так тщательно маскируется, снимает убогую квартиру на окраине города, хорошую вряд ли получится снять без агента, а светиться звезда не хочет, даже паркуется в другом дворе, носит темные очки и прячет лицо, чтобы никто ее не узнал. Вечером, накануне убийства, Марина Гольц приезжает на съемную квартиру, чтобы встретиться в очередной раз с любовником. Легкий ужин, постель, а дальше… Дальше случается беда, между любовниками происходит ссора, которая заканчивается трагедией. Мотивом может быть ревность. Любовник делает ноги и исчезает.

– А если это не любовник? Любовник уехал, а вместо него пришел убийца, какая-то женщина. Способ убийства – очень женский. Она подчеркивает объявление…

– И Марина Гольц встретила эту добрую даму в постели обнаженной.

– У дамы могли быть ключи, – настаивал Вениамин. – Она вошла, пока Марина Гольц спала, допустим, положила подушку ей на лицо. Гольц проснулась, стала сопротивляться, удержать ее не получилось, и тогда преступница схватила шнур и накинула его на шею актрисы.

– Молодец, Венечка. Эту версию тоже отработать надо будет. Работаем, ребятки. Работаем!

– Бог в помощь, – заглянул в комнату следователь Андрей Лысенко.

– Ты что здесь делаешь? – удивилась Зотова.

– Буду оказывать вам, Леночка Петровна, посильную помощь в раскрытии этого серьезного дела. Меня прокурор к вам направил-с. Я, кстати, не с пустыми руками. Со мной администратор потерпевшей прибыла-с, – идиотская манера следователя говорить, как лакей, Зотову бесила, как и сам Лысенко. Жеманный, как девица, скользкий, с сальным взглядом тип. Словно в протест своей фамилии Андрей Витальевич носил длинные волосы, усы и модную бородку. Следаки величали его Котом. Почему Котом, а не Ужом, Зотова не понимала. Лысенко она не доверяла, не исключено, что Андюша постукивал начальству, иначе невозможно объяснить трепетное отношение к нему со стороны высшего руководства и частые поощрения. В общем, Лысенко был не самым приятным человеком, но пришлось смириться, лишняя голова в любом случае не помешает, подумала Елена Петровна и услышала душераздирающий вопль и звук упавшего на пол тела. – Администраторша – ее родная сестра, – пояснил Лысенко с ухмылкой. – Алика Зильберштейн. Была Ванина, стала Сусанина, – пошутил он. – Сами с ней поговорите, или…

– Сама, – коротко сказала Елена Петровна. – Как только в себя придет. А ты пока сними свидетельские показания у соседки со второго этажа. Опера говорят, что она просто кладезь информации, – попросила Зотова и отправила Лысенко из квартиры, чтобы не путался под ногами.

* * *

– Я ее ненавидела, – тихо сказала Алика, с ужасом и удивлением глядя на Елену Петровну. Откровенное признание, слетевшее с губ хрупкой, похожей на девочку-подростка женщины с мальчишечьей стрижкой и большими темными глазами, казалось, поразило не только Зотову, но и саму Алику.

Алика отвернулась и потерла лицо ладонями: характерный жест человека, не жалеющего верить в происходящее. Движения у сестры Марины Гольц были плохо координированы, заторможены, она все еще находилась в глубоком шоке, но успокоительные немного блокировали ее истеричное состояние.

Они сидели в гостиной. Алика на диване, чуть привалившись на подушку, которую ей подсунули под спину. Елена Петровна в кресле, напротив дивана. Тело погибшей увезли, но тяжелый запах смерти проникал даже сюда даже сквозь закрытую дверь. Хотелось открыть окно, проветрить, но Алику колотил озноб, даже завернувшись в пушистый плед, она стучала зубами, поэтому Зотова воздержалась. Удивительно, Алика совсем не походила на свою сестру, они были очень разными, отличались друг от друга, как… луна с солнцем, подумала Елена Петровна и скривилась. Что-то ее в лирику понесло ни с того ни с сего. Совсем обалдела, но если уж брать для сравнения образы небесных светил, то Алика, без сомнения, была луной, вернее, луноликой, только вряд ли ее за это сходство могли бы воспевать поэты – Марина Гольц, без сомнения, сестру затмевала по всем показателям. Впрочем, некрасивой Алику никак нельзя было назвать: милая, симпатичная барышня, которая по какой-то причине, будто нарочно, не желает демонстрировать окружающим свое женское начало и кажется бесполой, неброской и неяркой.

– Что же теперь делать? Я с продюсерами договорилась. Отличный проект, полнометражный фильм, главная роль как раз для Маринки. Как же теперь с новым фильмом быть? – Алика вопросительно посмотрела на Зотову, словно спрашивая у нее совета. – Простите, я немного… – смутилась Алика, поежилась и плотнее завернулась в плед.

– Ничего, я все понимаю, – участливо сказала Елена Петровна. – Как вы себя чувствуете? Может, разговор на завтра отложим? – предложила она.

Алика отрицательно покачала головой.

– Ужас какой-то. Какой-то ужас! Я весь день ее искала, звонила, ругалась, что трубку не берет. Марина вечно забывает телефон заряжать. Я ругаю, а бесполезно. Весь день на нее ругалась, а она, оказывается, уже была мертва. Я на мертвую ругалась! Это плохо, да? Нельзя плохо о мертвых говорить.

– Вы же не знали, – успокоила ее Зотова.

– Да… не знала. Когда мне позвонили, я не поверила. Поехала, а сама думаю – как это так? Ведь этого не может быть! Это ошибка, розыгрыш. Вы знаете, она такая живая всегда была. С детства, очень живая, ее бесенком родители называли. Хулиганка страшная, по заборам лазила, по лужам шлепала, вечно в синяках и царапинах, дралась, дразнилась, за это тумаки все время получала. А потом вдруг решила стать актрисой, супер– пупер-мега-звездой, – усмехнулась Алика. – Серьезно так решила, начала готовиться, рожицы корчила, стихи учила, репетировала – мы смеялись. Зря, выходит, смеялись, ведь Марина стала тем, кем хотела. Жаль, что мама этого так и не узнала. Гордилась бы. Маринка на маму очень похожа. Я в отцовскую родню пошла, а она все от мамы забрала. Мама умерла, когда Маринке шестнадцать было, мне – двадцать два.

– А отец?

– Отец? Был отец, да весь вышел. У него другая семья сейчас, мы не общаемся. Ему до нас, как до фонаря. Все, больше у меня никого не осталось, – Алика отвернулась к окну, сдерживая слезы.

– Поплачьте, легче, когда плачешь, – посоветовала Елена Петровна, но Алика неожиданно повернулась и так зло посмотрела на следователя, что Зотовой стало холодно.

– Не надо меня жалеть, – сказала Алика. – Обойдусь как-нибудь. Думаете, я не понимаю, почему вы такую добренькую из себя строите? Вы же меня подозреваете в убийстве и пытаетесь втереться мне в доверие своими сочувственными вздохами и охами! Я читала о вас в газете, вы – циничная сука и не способны на сопереживание. Довольно комедию ломать! Задавайте свои вопросы, и давайте покончим с этим.

– Что, простите? – Елена Петровна впала в ступор, редко с ней такое случалось.

– Довели до самоубийства редактора программы «Чудеса света» и отправили в камеру актрису Марию Леви, которая была тяжело больна. Скажете, не было этого? [2]

Внутри все заболело от неприятных воспоминаний. Да, год тому назад в ее кабинете покончила с собой неадекватная женщина: приняла таблетку от язвы, в которой был яд, Елена Петровна не успела ее остановить. Шизофреничка к смерти готовилась, планировала умереть именно в ее кабинете, разыграла сцену с приступом язвы, попросила таблетки, которые лежали у нее в сумочке… кто же мог предположить, что в капсуле окажется цианид! С актрисой Леви, которая проходила по делу об убийстве своего мужа, вышла роковая случайность. Леви спрятали в камеру, чтобы вычислить настоящего убийцу, и актриса подписала бумаги о своем согласии с этой акцией, но внезапно скончалась в камере. Газетчики тогда караулили Зотову у прокуратуры и у дома, обвиняли во всем, особо зверствовал один журналист, Филипп Панкратов, из желтой газетенки, представив следователя по особо важным делам Елену Петровну Зотову просто исчадием ада. Плевать ему было на результаты служебного расследования и на то, что актриса по доброй воле в камеру пошла. Зотовой в то время было все равно. Она чувствовала свою вину, потому что не заметила признаков опасного заболевания у актрисы, но сейчас упрек в циничности и бессердечности больно хлестнул по лицу, словно пощечина. Захотелось ответить тем же, урыть хамскую сестру Марины Гольц, ведь Елена Петровна искренне ей сочувствовала и в данный момент занималась расследованием смерти актрисы. Похоже, она ошиблась, предположив, что сестры не похожи, – они определенно стояли друг друга. Сейчас, когда Алика зыкнула на нее с ненавистью и оскорбила, проявился ее характер, такой же сволочной, как и у супер-пупер-мега-звезды Марины Гольц.

– Алика, зря вы так. О вашей сестре Марине тоже много писали в прессе, – ровным голосом заметила Елена Петровна, решив с «укрытием» сестренки Гольц повременить. Главным в данный момент было добыть показания, чтобы продолжить работу.

– Извините. Извините меня, ради бога! – опомнилась Алика. – Я скурвилась, работая в шоу-бизнесе. Пардон за мой французский. Не хотела вас оскорблять, защитная реакция сработала. Вижу в людях только акул, готовых сожрать, и непроизвольно обороняюсь. Простите меня! Я в эту сферу влезла из-за Маринки. Если бы не Маринка, давно ушла бы, устроилась в офис какой-нибудь администратором, но не могла ее оставить, маме обещала о ней позаботиться. Она же только с виду стерва, а в душе – маленький ребенок, шлепающий по лужам босиком. Показное все, понимаете? Все эти ее выкрутасы идиотские, понты, любовники, красивые тряпки, побрякушки, косметика. Она так и не выросла, как была дразнилкой, так и осталась. Глупенькая девочка, дурочка. Иногда я ее не выносила, ненавидела, я готова была ее убить! Марина ходила по лезвию бритвы, провоцировала всех. Да, я знала, что когда-нибудь все это закончится именно так. Господи, но почему?! Я не понимаю, что она делала в этой квартире?

– Как раз хотела у вас на эту тему поинтересоваться. Вы разве не были в курсе, что Марина снимала эту квартиру? Насколько я знаю, вы – самый близкий для Марины человек.

– Она ее снимала? – ошеломленно перепросила Алика. – Зачем она это сделала?

– Полагаю, чтобы встречаться здесь с любовником. Марина рассказывала вам о своей личной жизни?

– Она всем рассказывала о своей личной жизни. У нее хобби было такое: завлечь мужика в постель, а потом обсудить с журналистами все его мужские достоинства. Вообще-то… Да, самым сокровенным Марина делилась только со мной.

– Последний роман с кем у нее был?

– С Сергеем Шаховым, ее пластическим хирургом. Но они давно расстались.

– Больше ни с кем?

– Говорю же, ни с кем у нее не было романа! Я бы знала. Она все рассказала бы мне. Знаете, а она какая-то странная в последнее время была, замкнутая, но и счастливая одновременно. Я даже испугалась, что ее какие-нибудь сектанты снова заманили в сети.

– Были прецеденты?

– Были, давно. Отделались легким испугом. Она решила проверить, как работают сиентологи, ради прикола. Вдохновилась проповедями одного симпатичного сектанта, хорошо, что Марина быстро к нему охладела и к его проповедям тоже.

– Вы уверены, что ваша сестра все связи с сектой порвала?

– Уверена! Иначе они меня звонками с угрозами бы не доставали. Марина, добрая душа, на меня стрелки перевела. Дескать, я строго-настрого запрещаю ей вступать с ними в контакт.

– Поверили?

– Не поверили, пришлось в срочном порядке все имущество Марины переоформлять в совместную собственность, а счета в банках переводить в совместное управление. Она без моей подписи не могла снять деньги и переписать на кого-нибудь квартиру и дом. Как только все оформили, они и отвязались. Черт, – выругалась Алика. – Кажется, я подкинула вам мотив.

– Мотив и без ваших подсказок лежал на поверхности. После смерти Марины вы в любом случае получили бы все ее имущество, так как ваша сестра не замужем и детей у нее нет.

– У меня нет алиби, – задумчиво сказала Алика. – Вы говорили, что Марину убили ночью. У меня нет алиби и есть мотив. У вас все основания меня подозревать. Я хочу адвоката! Без адвоката я больше ни слова не скажу.

– Прошлую ночь ваша сестра провела с мужчиной, и у нас есть все основания подозревать, что именно он ее убил.

– Кто – он?

– Мы это выясняем. По нашим предположениям, эту квартиру ваша сестра сняла, чтобы с ним встречаться. По каким-то причинам Марина не желала афишировать свои отношения с этим человеком и не хотела, чтобы кто-то знал о том, что она снимает эту квартиру. Хозяева даже не предполагали, что сдают квартиру известной актрисе. Соседи тоже были не в курсе.

– Глупость какая-то! Марина всегда все делала демонстративно. И она мне обязательно рассказала бы, что у нее роман. Погодите… Я, кажется, вспомнила. Месяца два-три тому назад Марина мне призналась, что у нее наклевывается забавный романчик.

– С кем?

– Не знаю, – Алика снова посмотрела на нее удивленно. – Я как– то не расспрашивала особо. Марина сказала, что поклонник не из тусовки, а самый обыкновенный парень, но молодой и безумно строптивый. Еще она сказала, что хочет его приручить. И все, больше мы с ней к этой теме не возвращались. Господи…

«Приручить не вышло», – подумала Елена Петровна, похоже, строптивый мальчик так и не поддался на дрессировку Марины Гольц и «перегрыз дрессировщице горло».

ГЛАВА 6. СОМНАМБУЛА

– Да приведите вы его в чувство уже! Доктор вы или нет! – Варламов, как всегда, был недоволен.

– А кто вас просил бить его по голове «Большой медицинской энциклопедией»? У меня отличная библиотека, могли бы Толстым его шарахнуть, – хмыкнул хирург. В отличие от Ивана Аркадьевича он был бодр и мрачных настроений режиссера не разделял.

– А кто вас просил психов с улицы в дом приводить? Я сразу понял, что с этим пацаном что-то не в порядке. И вообще, вместо того, чтобы гундеть, лучше бы спасибо сказали – не подоспей я вовремя, неизвестно, чем бы все обернулось.

– Спасибо! – поблагодарил Шахов. – Но этот мальчик – не псих.

– Не псих. Замечательно! А что он делал в таком случае с ножом в вашей спальне?!

– Спал, – объяснил Шахов. – Слышали когда-нибудь о сомнамбулизме? Сомнамбулизм, говоря простым языком – снохождение. От латинского somnus – сон, ambulare – гулять. Форма сложного, внешне выглядящего целенаправленным, но неосознаваемого поведения, которое осуществляется при переходе от сна к гипнозоподобному состоянию, – процитировал Шахов энциклопедию. – Эпизоды снобулизма случаются после засыпания во время «медленного сна», через час– полтора после засыпания. Человек поднимается с постели и совершает какие-то действия с открытыми глазами, потом возвращается к нормальному сну, а когда просыпается – ни фига не помнит. Да, действия могут носить антисоциальный характер, но ответственности он за них не несет. Невероятно! Впервые видел эпизод сомнамбулизма своими глазами! В данный момент – он спит. Бедный, когда проснется, голова у него будет слегка болеть, – Шахов хихикнул и еще раз взвесил томик Большой медицинской энциклопедии, подняв его с пола.

– Отлично, только лунатиков нам не хватало для полного счастья! Вы хоть понимаете, что теперь все придется отменить!

– Почему? Я уверен, что он не собирался меня убивать. Он пришел показать мне трепанатор. Вчера у него был очень тяжелый день, он много нервничал, поэтому ночью мозг дал сбой. Лунатики не каждую ночь бродят, чаще всего – после какого-нибудь сильного нервного перевозбуждения. Так что нет причин паниковать – продолжаем игру. Вы не имеет права отказаться! Все уже зашло слишком далеко. Он чересчур много знает о нашей затее, в то время как мы не знаем о нем почти ничего. Нельзя его выкидывать из проекта, это опасно. Пацан может ненароком нас заложить. А когда Левон пересечет границу по чужим документам и нарушит закон, наше положение выправится. Он будет молчать, потому что у самого рыльце в пушку. И не надо на меня спускать всех собак, на нем же не написано, что он лунатик. С таким же успехом лунатиком могла оказаться любая актриса, которую вы пригласили бы на роль.

– Надеюсь, это не единственный сюрприз, который нас ждет. Дело ваше, но если он кому-нибудь на курорте покажет этот трепанатор в действии, то мы все окажемся за решеткой, и ваша Ксюша Копылова в том числе.

– Чтобы этого не произошло, придется вам поехать на курорт вместе с ним. Будете контролировать ситуацию, по вечерам привязывать его к постели, с утра развязывать. Ну и ненавязчиво координировать его действия во время шоу. Я бы сам поехал, но не могу, в это время я буду колдовать над Ксюшиным лицом.

К удивлению Шахова, Варламов возражать не стал.

– Вижу, что другого выхода действительно нет. Давно собирался покататься на горных лыжах, да все недосуг было. Но так и знайте, я поеду не один, а с дамой. Для отвода глаз. Так что вашей Ксюше придется раскошелиться на две путевки, – подмигнул он. – Свою поездку я сам организую, от вашей Ксюши лишь потребуется потом ее профинансировать. Что еще требуется от госпожи Копыловой? Она должна попросить туристическое агентство, через которое оформляла свою путевку, отменить бронь и зарезервировать для нее другой отель. Только пусть сделает это тихо.

– Зачем?

– Пришло время немного усложнить задачу конкурентам. В любом случае, люди конкурирующей стороны найдут новое место пребывания интересующего их объекта, но замена места дислокации перед самой поездкой избавит нас от лишних глаз. Да и честно скажу, ехать в шумный Сант-Антон у меня нет желания. Название отеля я скажу.

– Пользуетесь своим положением в личных целях? – рассмеялся Сергей, от души у него отлегло.

– Привык совмещать полезное с приятным, – сказал Варламов и улыбнулся, на этот раз улыбка была теплой и светлой. Иван Аркадьевич словно сиял изнутри. Шахов слегка обалдел, он не ожидал, что этот зануда способен на светлые чувства. Он даже предположить не мог, что у режиссера может быть личная жизнь, таким сухарем Варламов ему показался. Выходит, он ошибся? В памяти всплыл эпизод из беседы с Варламовым в первый день знакомства, когда Иван Аркадьевич с досадой заметил, что ему приходится жить в гостинице, так как у знакомой, у которой он часто останавливался прежде, какие-то проблемы с сыном. Удивительно: у самого Сергея нет никакой личной жизни, а у старпера-режиссера – есть!

Тем временем, пока Сергей Владимирович размышлял над превратностями своей судьбы, Варламов названивал по телефону какой-то Леночке и уговаривал ее начинать собирать чемодан. Интересно, как выглядит эта Леночка, ухитрившаяся завоевать холодное сердце Варламова? Гламурье какое-нибудь сисястое или, напротив, интеллигентная дама, усохшая от высокодуховности? Впрочем, кто знает, какие страсти бушуют в груди этого человека, ведь с глыбой льда в душе невозможно снимать такие гениальные фильмы и стать культом для ценителей настоящего искусства.

Может, Сергея в свое время Сашка Мартынова тоже выбрала из всех, потому что он стал культом для многих женщин, а не из-за своего комплекса Мэрилин Монро? В своей области он один из лучших, легенда, можно сказать. И она таскала его по тусовкам, потому что гордилась? И истерику закатила, когда он на развод подал, потому что на самом деле не хотела его терять? Может, зря он вычеркнул Александру из своей жизни? Шахов прокрутил в голове их совместную жизнь и сомневаться перестал. Что это на него нашло? Если бы любила, то отдала бы ему себя целиком, а не всего лишь один пальчик, на которое он надел платиновое колечко от Cartier.

* * *

– Да никуда я не поеду! Работа у меня! Дел по горло! Ну и что, что Новый год! Я елку уже нарядила, – пыталась отбиться Елена Петровна, ткнув пальцем в стену, за которой, растопырив пластиковые иголки, стояло чудо советской промышленности времен расцвета социализма.

В прошлом году Варламов уже заманивал ее в Швейцарию, на престижный курорт Санкт-Мориц. Опять двадцать пять! Да что он, издевается! В последний раз она каталась на лыжах, еще когда в институте училась. Нормативы ГТО сдала на отлично, но с тех пор прошло сто лет, и у нее выросла такая задница, что любой спуск грозил сходом всех снежных лавин в радиусе нескольких километров. А если она упадет? Если шею сломает? Поцелуется с деревом? Задавит кого-нибудь? Если… «Если» – их было так много, но Елена Петровна поймала себя на мысли, что справить Новый год в горах вместе с Варламовым ей очень хочется. Может, согласиться? Когда еще такой случай представится? Только, как обычно, надеть ей совершенно нечего. Вечернего платья нет! И лыжного костюма у нее нет, только пуховик. Брюки она почти не носит, а рейтузы, наверное, не подойдут. Или подойдут? Елена Петровна, зажав трубку между плечом и щекой, распахнула шкаф, выкинула оттуда половину вещей, нашла рейтузы, натянула их на себя, задрав домашнюю юбку, любимую, под джинсу, с рюшами и машинной вышивкой. Когда-то юбка была не домашней, а вполне себе рабочей, и пару лет она из нее не вылезала, пока не порвала. Глупо, конечно, было на забор в ней лезть. Но разве она могла спокойно смотреть, как за забором один из ее коллег пытается скрутить бандита и орет благим матом, чтобы она (Елена Петровна) оставалась на месте, так как преступник вооружен. Все равно полезла. Заборчик хлипким оказался, рухнул под тяжестью ее веса, вместе с Еленой Петровной… как раз на бандита, который, скинув с себя милиционера, вскочил на ноги и вытащил финку. Бандита с финкой потом долго из-под забора выковыривали и отскребали от грунта, а на юбку пришлось поставить заплатку, она за гвоздь зацепилась.

– Лен, ты почему так тяжело дышишь? – поинтересовался Варламов.

– Мебель двигаю, – чуть не плача, сообщила Зотова, повернувшись к зеркалу спиной и разглядывая свои выдающиеся округлости. Не думала она, что все запущено до такой степени.

– Приеду, помогу.

– Не вздумай! – заорала Зотова, чуть не выронив трубку. – Сын торчит все время дома. Что он о нас подумает?

– Что я приехал тебе помочь двигать мебель, – хихикнул Варламов. – Кстати, почему он тебе не помогает?

– Радикулит у него, – брякнула Елена Петровна.

– Тем более я должен приехать помочь! Заодно ты меня с ним познакомишь. Давно пора. Я ведь не просто хахаль, а мужчина с серьезными намерениями. Предложение сделал, так что имею законное право к тебе заехать на пельмени.

– Не ври! Ты терпеть не можешь пельмени!

– Я обожаю пельмени! Короче – выезжаю. Приготовь документы, мне надо срочную визу тебе организовать. Только не надо мне сказки рассказывать, что у тебя загранпаспорта нет. Я знаю, что в прошлом году ты собиралась в Болгарию по профсоюзной линии, но не смогла поехать, потому что грохнули кого-то из публичных персон.

– И сейчас не могу! Вчера тоже грохнули публичную персону.

– Все, хватит упираться, как ослица. В Новый год никто не работает. Забудь ты о своих убийцах, подумай хоть раз обо мне. Считай, что поездка будет моим новогодним подарком.

– Это слишком дорогой подарок! Я не могу его принять, – пролепетала Зотова: последняя фраза Варламова словно взорвала Елене Петровне мозг. «Подумай хоть раз обо мне». Ничего себе заявление!

– Путевки мне на халяву достались, так что не волнуйся. Уютная гостинца, полный пансион, камин, глинтвейн, альпийский пейзаж за окном, пушистый плед на коленях, горячий тирольский хлебушек с хрустящей корочкой, тиролен шпеккнёдель, шинкенфлекерлн. Ну, соглашайся, Лена! Сделай мне приятное, составь компанию несчастному одинокому путнику. Я тебе говорил, что моя приемная дочь с мужем уехали в Штаты. Ненавижу Америку! И потом, должны же мы получше друг друга узнать перед свадьбой.

– Говорил… Какой еще свадьбой?! – воскликнула Зотова. – Я тебе пока не ответила на твое предложение! Самоуверенный болван! Думаешь, если ты известный режиссер, то все женщины штабелями должны к твоим ногам падать! Я не такая! – Елена Петровна развернулась к зеркалу и посмотрела на свое отражение, словно чтобы удостовериться, что она не такая, и увидела в отражении сына, стоявшего на пороге ее комнаты. Зотова вздрогнула, развернулась лицом к двери и спрятала трубку за спину.

– Мам, ты что орешь на всю квартиру? – хмуро спросил Павел.

– По работе, начальник звонил, – скупо объяснила она, послушала короткие гудки в трубке и положила ее на столик трюмо.

Сынуля состроил скептическую мину. Елена Петровна сотворила аналогичную в ответ, оглядывая отрока: выглядел сын, словно после перепоя, небритый, опухший, помятый и с красными глазами. Ничего удивительного, если сутки напролет за компьютерными стрелялками и пукалками время проводить, можно в зомби превратиться.

Некоторое время они молча пялились друг на друга.

– Какие у тебя штанишки прикольные, – хмыкну Павел, почесывая небритый подбородок.

– Думаешь, ничего? – с сомнением переспросила Елена Петровна.

– Ага, только цвет какой-то… поросячий. И ноги у тебя похожи в этих штанцах на волосатые сардельки. А так ничего, гламурненько, – сообщил сын и поплыл на кухню.

Елена Петровна с раздражением стянула розовые волосатые рейтузы, засунула их в дальний угол шкафа, одернула пышную домашнюю юбку и потопала за сыном. Желание у нее было одно, оттаскать его за уши и нашлепать. Разозлил, взбесил, вонючка такая! Она сама знала, что рейтузы ей не идут, но настроение Павел ей все равно испортил. Ведь у нее к рейтузам кофточка такая же была, которую она тоже планировала взять на курорт. Выходит, и она поросячьего цвета, а если Елена Петровна это все на себя наденет, то станет похожа на окорок! В общем, Елена Петровна пришла к выводу, что кататься на лыжах ей решительно не в чем, а значит, никуда она не поедет, будет справлять Новый год дома, с пластмассовой елкой, украшенной старомодной красноармейской звездой, с шоколадными конфетами «Белочка», «Красная Шапочка» и «Мишка на Севере», с разноцветными колючими лампочками, опутанными дождиком, и вредными, но красивыми фосфорными шарами. Ничего, она прекрасно время проведет, будет слушать одним ухом любимого Шопена, смотреть одним глазом скучный «Голубой огонек», есть салат «Оливье», заливную рыбу и холодец, заедать это все марокканскими мандаринами и пирожками с капустой, вместо этих… шпеккнёделей с шинкенфлекерлнами! Ничего, всю жизнь она так справляла этот праздник, и в этом году – переживет. Все будет прекрасно и замечательно, водку попьет вместо глинтвейна, а «нарезной» ничем не хуже тирольского… с хрустящей корочкой, если его в духовке разогреть. И плед у нее есть, правда, не пушистый, свалялся, как бродячий кот, но теплый, и расцветка у него ого-го-го какая, ласкающая глаз бешеная клетка. Чем больше Елена Петровна уговаривала себя не ехать, тем сильнее хотелось!

– К нам гость скоро заглянет, один мой знакомый, – Зотова включила чайник и облокотилась о разделочный стол спиной, сложив руки на груди. – Сходил бы побрился и умылся ради приличия. И рубашку свежую надень, как чучело огородное выглядишь.

– Знакомый? – иронично поинтересовался Павел. – Ты, мать, что – мужика себе завела?

– Как с матерью разговариваешь? – взвилась Елена Петровна и покраснела, но не от смущения, а от раздражения – внутри все вдруг возмутилось, завибрировало, заходило ходуном. Мало того, что сын рейтузы забраковал, так еще и в ее личную жизнь лезет! Она к нему не лезет, такт проявляет, а он!

– Ты что, мам? – вытаращился на нее сын.

– Да, завела! И вообще, я замуж выхожу. А на Новый год еду в Альпы на лыжах кататься, – сообщила она с пафосом. – Не знаю, что у вас там с Полинкой случилось, и как ты будешь с ней мириться, но, когда я вернусь, чтобы тебя и твоих шмоток здесь не было! Я тебя грудью вскормила, на ноги подняла, вырастила, теперь имею право и о себе подумать.

Пока сын пытался вернуть отвисшую челюсть в первоначальное положение, Елена Петровна унеслась в спальню, хлопнула дверью и плюхнулась на кровать. Посидела так минутку, схватила с тумбочки стакан и приложила его к стене. Дедукция ее не подвела: сынуля ябедничал на нее по телефону Полине, что было определенно хорошим знаком.

– Поль, ты представляешь – мать, похоже, сбрендила! Она замуж собралась! Что значит – хорошо! Она меня из дому гонит. Говорит, собирай манатки, я тебя грудью вскормила, и пошел вон отсюда. У меня, мол, теперь личная жизнь, а ты мне мешаешь. Ты представляешь, Поль? Сына родного из дома гонит! Грудью она меня вскормила, понимаешь! Не знаю, за кого. Сейчас жених припрется, на смотрины. Что делать, Поль? Как это – уважать выбор мамы? Ну ладно, постараюсь, если ты… Можно, я вернусь, Поль? Понимаю, мы решили пожить отдельно, чтобы освежить наши отношения. Да, это была моя тупая идея. Я идиот. Прости меня, Поль. Я не могу без тебя! Я – дурак. Ты только не подумай, что я обратно прошусь, потому что мама меня выставляет. Ты же знаешь, я могу снять квартиру, деньги, слава богу, есть. Просто я очень тебя люблю.

– Слава богу, – прошептала Елена Петровна и отлепила стакан от стены.

Дураки какие-то! Освежить они отношения захотели, а у нее чуть инфаркт на нервной почве не случился. Впрочем, если сын не успеет сбежать до приезда Варламова, то сердечного приступа ей избежать вряд ли удастся. Елена Петровна приложила ладонь к груди: сердце билось о грудную клетку и пыталось выпрыгнуть через горло. Она чувствовала себя девочкой перед первым свиданием. Знакомить Варламова с Павлом было страшно. Забракует сын режиссера, что она тогда будет делать? Замуж за Ивана Аркадьевича она выходить не собиралась. Что путного может получиться из брака следователя и знаменитого режиссера? Ничего хорошего. Потому что – мезальянс. Да, он не молод, но его весь мир знает и боготворит, а она не красавица Юлия Высоцкая. Обычная баба, уставшая от бытовых проблем, с большой попой, утренними отеками, мелкими морщинками под глазами и глубокой – на лбу. Из всех достоинств у нее только грудь, но на груди не женятся. Не подходят они друг другу, не подходят! Сын прав – она сбрендила. Сбрендила. Сошла с ума! Одурела. Он живет в Копенгагене, она – в Москве. Ему много лет, ей… тоже много лет. Она уже забыла, как заниматься… Дойдя в рассуждениях до этой деликатной темы, Елена Петровна оборвала ход своих порочных мыслей и уставилась в зеркало, пристально разглядывая свое лицо. Кикимора, пришла к выводу Елена Петровна, взялась ладонями за щеки и чуть-чуть натянула кожу. Да, неплохо было бы что-нибудь с собой сотворить эдакое, чтобы сбросить визуально несколько годков. Варламов, как всегда, не вовремя решил ее навестить. Вечно он застает ее врасплох! Знала бы заранее, маску бы огуречную сделала, освежающую, макияж, прическу… Елена Петровна вытянула ногу в желтом велюровом тапке и поболтала ею в воздухе. Хорошо хоть, душ после работы приняла и ноги побрила. К слову, ноги у нее только в рейтузах похожи на сардельки, а так – вполне ничего себе, не кривые. В молодости она даже мини носила, пару раз, и никто в обморок не упал. В молодости… Как быстро утекло время, она и оглянуться не успела, как ее стали назвать на «вы», а недавно в транспорте уступил место рыжий пацан лет десяти, с комментарием – «Садитесь, бабушка». Ноги у Елены Петровны в тот момент подкосились, и она плюхнулась на освободившееся местечко с каким-то старческим кряхтением. По идее, она должна была пацана придушить, язык ему отрезать и на дыбу его посадить, чтобы он медленно умирал, в муках. Именно так поступила бы Марина Гольц, если бы оказалась на ее месте. Но Елена Петровна не была Мариной Гольц, поэтому она лишь скромно отдавила доброму мальчику ногу, когда выходила через две остановки. Впрочем, вряд ли Марина Гольц оказалась бы на ее месте. Даже в сто лет никто не обзывал бы ее бабушкой, она до старости оставалась бы дамой или леди. Да, Марина Гольц была ослепительно привлекательна. Однако Елена Петровна все равно не могла понять мужчин, которые лезли к звезде в койку, – они же ведь заведомо на эшафот шли! Как можно спать с женщиной, которая впоследствии растреплет о твоих интимных привычках и физиологических особенностях всему свету. Ладно еще, актеры и музыканты, им пиариться надо, любое упоминание в прессе, да еще рядом с такой особой, как Марина Гольц, работает «на имя». К примеру, живописный рассказ звезды о маленьком члене солиста группы «Тусклый свет» сделало никому неизвестную группу популярной в один миг. Но каким образом в липкой паутине Марины оказался доктор Шахов? К чему ему эта дешевая популярность? Зачем ему это надо было? Ославился по полной программе. Надеялся, что звездулька его помилует и не поступит с ним так же низко, как с другими своими любовниками? Шахов не производил впечатления наивного, на прожигателя жизни и любителя попозировать перед камерой он тоже был не похож, несмотря на то, что был когда-то женат на светской львице Александрой Мартыновой и мелькал в центре гламурной московской тусовки. Сразу после развода он ушел в тень, женился во второй раз на девушке попроще, некой Ванессе Толоконниковой, снова развелся. Не везло что-то знаменитому доктору – пациентам своим жизни налаживал, судя по благодарным отзывам от женщин в Интернете, а свою пока не получилось. Дерьма о докторе Шахове Елена Петровна в Интернете нарыла тоже прилично, но ковыряться в этих кучах и выуживать оттуда крупицы истины не было желания. Зотовой очень хотелось пообщаться с хирургом лично. Вызывать доктора в прокуратуру Елена Петровна считала преждевременным, решив съездить к Шахову в клинику, поговорить и заодно осторожно обстановку разведать. Она была уверена на девяносто девять процентов, что рекламное объявление в газете подчеркнули не случайно и доктор с убийством Марины Гольц каким-то боком завязан. Очень хотелось эту ниточку зацепить, а если не получится, то, в любом случае, разговор не окажется бесполезным. Звезда была постоянной пациенткой Шахова, он с ней работал, а значит, сможет нарисовать ее точный психологический портрет не хуже любого психоаналитика. Показаний сестры недостаточно для создания объективной картины. Если, конечно, доктор будет объективен после истории с родинкой на заднице, которую озвучила добрая Марина Гольц.

Марина Гольц… Необычная женщина, чем больше Зотова узнавала подробностей о звезде и анализировала черты ее характера, тем сильнее удивлялась. Сплетница, склочница, дебоширка, снобка – это то, что лежало на поверхности. Гольц постоянно устраивала скандалы в ресторанах, придиралась к официантам, к служащим гостиниц и пансионатов, где останавливалась; «строила» продавцов в магазинах; устраивала истерики агентам, продюсерам, режиссерам, которые имели смелость пригласить ее в свой сериал; гримершам, костюмерам, операторам, администраторам… Марина Гольц оставляла свой грязный отпечаток на всех, с кем когда-то по жизни соприкасалась. Интервью Марины, кроме подробностей, которые так волновали читателей, кардинально отличались от подобных же откровенных высказываний других публичных персон тем, что в них беззастенчиво обнажались пороки общества. Гольц была ходячим демонстратором этих пороков, но в тоже время – диагностом гнили, в разлагающем круге которой сама же Марина вращалась. Она не лицемерила, и каждый ее поступок был вызовом. Намеренно ли она это делала, подсознательно ли, – Зотова не знала, но теперь поднимала, почему Марина Гольц носила почетный статус звезды – и носила его по праву, потому что на мир смотрела трезвыми глазами и видела все его патологии. И теперь, когда Елена Петровна проанализировала все интервью Манины беспристрастно, было понятно, почему журналисты, которых Гольц тоже не жалела и высмеивала, вьются вокруг нее, как мухи. Привлекало мух не варенье и не дерьмо, их интриговал кажущийся нестандартный, провокационный взгляд на жизнь, – кажущийся, потому что при ближайшем рассмотрении он был вовсе не провокацией, а правильной, откровенной и тонкой точкой зрения. Возможно, сыграл свою роль и тот факт, что Марина не отбрыкивалась от жизни, в которой жила, а, напротив, принимала ее такой, какая она есть, и пыталась ей соответствовать. Она не отождествляла себя с жизнью «вне», она была своей в тусовке, которая ей претила. Возможно, поэтому она была так агрессивна к социальной среде. Марина жила на грани. Ее ждала громкая смерть в объятиях какого-нибудь крутого актера, режиссера или женатого олигарха, но умерла она поразительно бездарно для актрисы. Акулы пера уже атаковали прокуратуру, искали в смерти актрисы сенсацию, но Зотова не спешила подкидывать им факты. Да и вряд ли то, что она отрыла в ворохе грязного белья актрисы, можно было назвать сенсацией для любителей жареного. Без сомнения, Марина Гольц так тщательно прятала своего поклонника потому, что он не вписывался в ее стаю. Амбиции, безусловно, сыграли здесь свою роль, но – не только. Скорее всего, ею двигал другой мотив: Марина Гольц нашла наконец-то настоящую любовь и не захотела делиться ею ни с кем.

Косвенными доказательствами этой версии служили показания сестры Гольц и свидетельницы, которая нашлась после опроса местного населения операми. Любопытная старушка, Надежда Захаровна Воротникова, проживавшая на втором этаже в подъезде, где случилось преступление, оказалась поистине ценным экземпляром: от скуки она следила за всеми, кто входил и выходил из подъезда. На квартирантку с третьего этажа старушка обратила внимание сразу же, как та заселилась. Женщина так старательно маскировалась, что вызвала у Надежды Захаровны подозрения. На преступницу квартиросъемщица не походила, поэтому старушка заподозрила адюльтер и с азартом принялась за дамочкой следить. Вскоре ее подозрения подтвердились. Квартирантка с третьего этажа выходила из подъезда всегда через пять-семь минут после ухода молодого мужичины, который в их подъезде тоже не проживал, но являл собой подозрительное лицо кавказской национальности. Закономерность эта показалась Надежде Захаровне значимой, поэтому она не поленилась, выползла из укрытия и проследила за квартирой номер 147. Молодого парня, с которым встречалась на квартире Марина, старушка запомнила хорошо, в отличие от Гольц он не слишком таился. Высокий, худой, темноволосый, темноглазый, с римским профилем, похож на благородного кавказца. Засветился парень и в день убийства: утром, около семи часов, его видела выбегающим из подъезда другая свидетельница, дама с четвертого этажа, которая возвращалась с прогулки с собакой, парень чуть не сбил с ног гражданку. Все улики указывали на любовника Марины Гольц. Одна странность была в деле, не дававшая Зотовой покоя: по заверениям эксперта, смерть потерпевшей произошла между тремя и пятью часами утра. Что же так задержало убийцу на месте преступления? Что он делал два с лишним часа в квартире, рядом с трупом? Заметал следы? Не проходит – следов осталось в квартире достаточно. Он не потрудился даже бритвенный станок выкинуть, халат и тапочки, отпечатки пальцев наляпал везде – почему он все это оставил? Пребывал в состоянии аффекта? Способ убийства тоже подтверждает эту версию. Что касается мотивов убийства, то, вероятнее всего, в судьбе Марины Гольц сыграл свою роковую роль ее стервозный характер. Разозлила чем-то любовника звезда, он впал в состояние ярости и подругу задушил. Ведь вечер начинался довольно романтично, судя по обстановке в спальне. Шампанское, свечи, легкий ужин, секс без принуждения, как сообщил Палыч. А в результате – скорбный финал. Чем же Марина Гольц обидела любовника, что он так озверел? Таинственный поклонник был с некоторыми отклонениями в психике и вообще – неуверенный в себе мужчина? Пошутила Гольц по поводу его мужских достоинств, и хлоп – у парня случилось помутнение сознания. А когда до него дошло, что он натворил, – сделал ноги, даже улики за собой не способен был подчистить.

Дело казалось простым, как пять копеек. Зотова уже и начальству доложила о результатах предварительного расследования. Оставалось вычислить убийцу. Из показаний свидетелей следовало, что любовники встречались около двух месяцев. Значит, совершенно точно общались по телефону. Даже в том случае, если номер поклонника зарегистрирован на другое лицо, вычисление убийцы не должно представлять особых сложностей. Завтра они получат расшифровку по номерам, пробьют всех, кто есть в списке, уделяя внимание в первую очередь тем, с кем общалась звезда в последнее время, и, считай, имя убийцы у них в кармане, оптимистично думала Зотова. Памятник надо поставить тому, кто придумал мобильный телефон! Свидетели; словесный портрет преступника у них есть, ориентируясь на него, убийцу вычислить будет несложно. Улик преступник оставил достаточно, чтобы потом суметь доказать его вину. Если он не ударится в бега, то скоро они и истинный мотив узнают.

Немного повеселев, Елена Петровна оторвала зад от кровати, привела себя в порядок: замазала тональным кремом синяки, надела блузку, выгодно подчеркивающую ее великолепную грудь, и вплыла из комнаты.

Павел торопливо паковал сумку, чтобы смыться и отвертеться от мероприятия. Удрать у него не вышло. С Варламовым они столкнулись нос к носу, когда сын открыл дверь. Иван Аркадьевич явился, как обычно, с букетом алых роз и полной сумищей деликатесов. Змей-искуситель! Только она решила на диету сесть и сбросить килограммов сорок-пятьдесят, – вдыхая аромат горячего французского батона, возмутилась Елена Петровна.

– Привет, – улыбнулся Иван Аркадьевич.

– Здравствуйте, – оторопело поздоровался Павел.

– Познакомься, Паша, это Иван Аркадьевич. Мой хороший знакомый. Он приехал помочь мне мебель двигать. Ты же не можешь, у тебя радикулит, – прощебетала Елена Петровна и ощутимо пихнула кулаком Павлушу в спину, чтобы он намек понял. Слегка не рассчитала силушку, Павел ойкнул и практически поцеловался с режиссером.

– В таком случае, не буду вам мешать мебель двигать, – хмыкнул Павлуша.

– Может, помочь вам сумку до такси донести? – спросил Варламов.

– Благодарствую, сам справлюсь. Вы, главное, мамуле подсобите. Короче, надеюсь на вас… Послушайте, а я вас, кажется, знаю. Вы Варламов? – уточнил сын. – Я все ваши фильмы смотрю.

– Приятно это слышать, – сдержанно отреагировал Иван Аркадьевич.

– Ничего себе. Мать, что же ты раньше не сказала, что замуж за великого режиссера собралась!

– Павел! – взвыла Елена Петровна, заливаясь кумачовым цветом с пяток до макушки, опозорил, говнюк такой. Ну и что теперь ей делать?

– Значит, ты согласна, радость моя? – подмигнул ей режиссер.

– Нет! – выпалила Елена Петровна и, схватив пакет с едой и цветы, унеслась в кухню.

– Уламываю ее уже год, – доверительно сообщил Иван Аркадьевич. – Упрямая у вас мамаша. Может, вы на нее как– нибудь повлияете?

– А у вас – серьезно? – спросил Павел.

– Серьезнее некуда.

– Тогда попробую, – усмехнулся Павел. – Но имейте в виду: если обидите маму, я не посмотрю, что вы известный человек.

– Обижать вашу маму я не собираюсь. Она само кого хочешь обидит.

– Согласен, она бывает невыносимой.

– Ужас, а не женщина!

– Не то слово – катастрофа!

– Поужинать останетесь?

– Я бы с радостью, но – тороплюсь.

– Тьфу на вас, – вышла из кухни Зотова и снова удалилась. Мужчины притихли, пожали друг другу руки и разошлись.

– Выздоравливайте! – запоздало отреагировал режиссер, наблюдая, как сын Елены Петровны бодро тащит свою тяжелую сумку к лифту: признаков радикулита заметно не было.

– Спасибо, вы тоже не болейте, – подмигнул ему Павел и скрылся в кабинке.

Иван Аркадьевич потоптался в прихожей, не решаясь пройти в кухню, а когда он, наконец, осмелился, то застал Елену Петровну, сидевшую на табуретке в позе королевы.

– А ты переживала, что мы не найдем с твоим сыном общий язык, – щедро улыбнулся Иван Аркадьевич. – Ладно, пойдем, родная. Хотелось бы до ужина управиться.

Зотова непонимающе моргнула.

– Что, так сразу? – смущенно переспросила она.

– А когда? После ужина тяжело будет. Боюсь, пупок развяжется, – Варламов хохотнул и погладил себя по животу.

Совсем не так она представляла себе романтику их соединения. Ни тебе комплиментов, ни многообещающих взглядов, ни клятв в вечной любви… Она почти настроилась, ноги побрила, а он взял и все испортил. Пупок у него, видите ли, развяжется! Козел старперский! Настроение у Елены Петровны испортилось до такой степени, что она чуть было не расплакалась.

– Лен, ты что? – уловив перемену в ее лице, спросил Варламов.

– Ничего, пойдем, – Зотова стряхнула печаль, бодренько поднялась и широким шагом, чуть не сбив режиссера с ног, пролетела мимо него в спальню. Иван Аркадьевич вскоре замер на пороге комнаты, глядя на Зотову, которая возлежала на кровати, сложив руки на груди, как покойница.

– Начинай, – загробным голосом велела она и закрыла глаза. – Только свет погаси.

– Как же я буду мебель двигать без света? – проблеял Варламов. Елена Петровна резко села, голова наполнилась флеш-беками и распухла. Какая же она дура!

– Мебель надо передвинуть в гостиной. Диван поменять местами со столом, а шкаф – с диваном. Ты передвинь пока, а я полежу. Без света. Устала очень. А потом я ужин приготовлю, – Елена Петровна снова упала на постель, сложила руки на груди и закрыла глаза, чувствуя себя одновременно идиоткой и героиней фильма Меньшова «Москва слезам не верит», Верой. «Как долго я тебя ждала», – вертелась в голове фраза.

– Отдыхай, отдыхай, – пропел Варламов.

Щелкнул выключатель, Иван Аркадьевич вышел из комнаты и прикрыл дверь. Зотова открыла глаза и уставилась на серый потолок, по которому скользили отсветы от фар машин.

Из гостиной послышалось кряхтение и матюги. «Если он не развалится, то, так и быть, выйду замуж», – решила Елена Петровна и злорадно улыбнулась.

– Йо-ой! – завопил Иван Аркадьевич, а далее последовал монолог народного фольклора и стоны.

«Развалился», – расстроилась Елена Петровна, соскочила с кровати и помчалась в другую комнату.

Варламов, скрючившись, сидел на полу и матюгался во всю ивановскую.

– Прострел, – прокряхтел Иван Аркадьевич, заметив Елену Петровну. – Я понял, почему у твоего сына радикулит, он тоже диван пытался с места сдвинуть. Ничего, ничего, ты, главное, не беспокойся. Сейчас отпустит, и я поборю этого велюрового монстра.

– Да сиди уж! В смысле, не дергайся, – отмахнулась Зотова, легко задвинула диван на место, разобрала его и, подхватив Ивана Аркадьевича под мышки, уложила режиссера в кроватку.

– Мне надо… это самое… ехать… Дела у меня срочные! – попытался было подняться Иван Аркадьевич.

– Лежать! – скомандовала Зотова, притащила мази, пуховый платок, обезболивающее и остаток вечера лечила режиссера и кормила его с ложечки пельменями. Варламов робко сопротивлялся, пытался сбежать, но наконец-то угомонился и уснул.

Елена Петровна поправила Варламову одеялко и тоже отправилась спать. Похоже, поездка в Австрию отменилась по ее вине, и она так и не попробует шпеккнёделей с шинкенфлекерлнами, с сожалением подумала она и провалилась в сон, решив не класть под подушку свою любимую двухкилограммовую гантель. Вряд ли Варламов станет сегодня покушаться на ее честь.

К ее удивлению, когда Елена Петровна пробудилась, Варламов уже скакал, как горный козел, по кухне и готовил завтрак.

– Солнце мое, ты настоящая волшебница! – поставив перед Еленой Петровной чашечку с кофе и блюдо с бутербродами, пропел Варламов. – Мало того, что на ноги подняла, так еще и излечила мою хроническую бессонницу. Я впервые за несколько лет спал ночью. Лена, ты потрясающая женщина!

– Твою бессонницу вылечила таблетка снотворного, которую я тебе вместе с анальгином дала. Чтобы ты угомонился, – доложила Зотова довольно, хотя подобный сомнительный комплимент редко какая женщина оценит.

– Коварная! – закатил глаза режиссер.

– Я такая, – подмигнула Елена Петровна, кокетливо поправив воротничок на своем сатиновом пеньюаре в мелкий цветочек.

– Документы приготовь. И еще мне от тебя нужны справка с работы и фотографии для визы. Лена, времени в обрез. В последний раз спрашиваю, да или нет, больше я тебя упрашивать не буду, – уловив в лице Елены Петровны сомнение, заявил режиссер.

– Ладно, уговорил, я еду с тобой в Тироль справлять Новый год. Вдруг у тебя прострел снова случится, кто тебя лечить будет? Но предупреждаю, на лыжах я кататься не стану! Даже не уговаривай! Не буду!

– Согласен, я буду катать тебя с гор на санках, душа моя! – обрадовался Варламов и чмокнул Елену Петровну в лоб.

Зотова вообразила свою выдающуюся попу на детских саночках и ехать в Австрию снова перехотела, но отказываться уже было неудобно. Варламов светился от счастья и казался ребенком, который уломал строгую маму дать ему мороженое во время простуды. Дурак! Да, нельзя Варламова одного отпускать, он хоть и знаменитый режиссер, но какой-то беспризорный. Пропадет без нее, сердобольно подумала Елена Петровна и неожиданно тоже испытала прилив счастья. Кратковременный. На работу, куда ее подбросил Иван Аркадьевич на белоснежном «Вольво» с мягкими кожаными сиденьями и чопорным водилой, она приехала в растрепанных чувствах. Снова возникло ощущение, что она села не в свои сани. Комплексов по поводу своего социального и материального положения у нее никогда не возникало, потому что поводов не было. Жила себе спокойно без всяких курортов, ловила преступников и проблем не знала, а теперь голова ее была занята совсем не тем, чем следует. Вместо того, чтобы думать о деле, она размышляла о деньгах и решала задачку, где их взять, чтобы купить себе для поездки все необходимое. У Пашки просить совесть не позволяла, хотя сын с недавних пор начал зарабатывать прилично, устроился на работу в солидную компанию юристом по коммерческому праву и сам постоянно ей пытался денег подкинуть. Елена Петровна каждый раз отказывалась, у него своя семья, жена, о ней в первую очередь заботиться надо. К тому же, после того, как Елена Петровна выставила сына вон, обращаться к Павлу было неловко.

Радовало, что Варламов, несмотря на мировую известность, публичной персоной не был, в газетах и журналах мелькал крайне редко, в сумасшедшей Москве на улицах в него никто пальцами не тыкал, автографов не просил. Но кто знает, что будет в Европе, где он живет много лет и является чуть ли не культурным достоянием, как памятник Моцарту в Австрии. Как будут реагировать люди, когда режиссер начнет катать на санках ее… гм… культурное достояние? «Эпидемия смертей от „столбняка“ однозначно прокатится по тихому Тиролю», – хмыкнула Елена Петровна и подумала, что все– таки стоит взять с собой на курорт розовые рейтузы и кофточку – в отместку Ивану Аркадьевичу, который нарушил в очередной раз ее душевный покой и выбил из привычного рабочего ритма своим глупым предложением. Да, она уже давно поняла, что Варламову глубоко плевать на общественное мнение. Он, как большинство звезд крупной величины, жил в свое удовольствие и делал только то, что ему хотелось. В этом плане они были чем– то похожи, при любых обстоятельствах она была верна себе и всегда следовала букве закона. Ошибки случались, но совесть ее была чиста. Однако вскоре ей предстояла другая роль – роль женщины, от которой она давно отвыкла, причем роль женщины известного человека. Без красивого лыжного костюма и вечернего платья не обойтись, какая неприятность! Мало того, Варламов нагрузил ее и другими проблемами, пришлось переться в бухгалтерию, справку брать о своих трудовых доходах, что само по себе грустно.

В бухгалтерии Елену Петровну ждал приятный сюрприз: премия по результатам работы, плюс тринадцатая зарплата, плюс зарплата, которую решили выплатить до новогодних праздников. Настроение улучшилось, одна проблема решилась, занимать деньги теперь нет необходимости, на лыжный костюм ей точно хватит, и на платье вечернее, и на прочую мелочовку, без которой в поездке не обойтись. Можно было возвращаться к работе.

Распечатка телефонных номеров, по которым звонила Марина Гольц, и тех, по которым звонили ей незадолго до смерти, снова нарушило душевное равновесие. Контакты отрабатывали опера и Лысенко, но, мельком проглядев список, Зотова наткнулась на две знакомые фамилии – Шахов и Варламов. Шахов звонил потерпевшей, Варламову Гольц звонила сама. Вроде бы ничего особенного в этом не было, Шахов был доктором Марины, а Варламов связан с кино, мог пересекаться с Гольц на тусовках. Никаких фактических оснований подозревать режиссера в причастности к преступлению у нее не было, но червяк сомнения заворочался в душе, и с глаз словно шоры упали. Варламов вовсе не душка, а сволочь страшная, удовольствие получает от игры с человеческими судьбами, тасует их, как карточную колоду! А что, если она уже в его игре? Что, если он манипулирует ею для достижения каких-то своих личных целей? Может, неслучайно режиссер оказался в списке контактов Марины Гольц? Почему он так настойчиво пытается ее увезти из Москвы? Не потому ли, что хочет отвлечь ее от расследования? От этого предположения у Зотовой в глазах потемнело.

– Собака! – Елена Петровна громыхнула кулаком по столу. – Собака страшная!

– Я?! – вякнул с порога Лысенко.

– Ой, это я не тебе, Андрюша, – крякнула Елена Петровна, отметив, что впервые назвала следователя так нежно. – Ты почему не стучишься, Лысенко? Здесь тебе не проходной двор! – тут же поправилась она.

– Извините-с, поспешил вас обрадовать, Леночка Петровна, – прогудел Лысенко и уселся перед Зотовой. – Съездил с распечаточкой к сеструхе звездули и еще разик с ней пообщался. Фенита ля комеди клаб, как говорится, – попытался пошутить Лысенко. – Я вычислил поклонника убитой.

– Как она?

– Кто?

– Ладно, по сути вещай, – раздраженно попросила Зотова, ничего удивительного, что Лысенко вопроса не понял, Андрюшенька сердобольностью никогда не отличался.

– А, понял-с. Никаких претензий к тетке у меня не возникло. В трауре пребывает, глаза заплаканы, бледная, в квартире воняет-с валерьянкой. Горюет вполне натурально.

– Претензий, выходит, у тебя нет. Надо же, – язвительно заметила Елена Петровна.

– Дык…

– Давай к делу. Я во времени ограничена.

– Не любите вы меня, Леночка Петровна.

– Любишь, не любишь… Ерунду не говори, мы с тобой не на свидании, – вяло возразила Зотова. – Я знаю, что ты толковый следователь, – успокоила его Зотова, а про себя подумала, что следователь он, возможно, и толковый, но человек плохой. Иной раз Елене Петровне казалось, что у Лысенко вместо сердца – кусок колючей проволоки. Он упивался властью над другими людьми, которые волею случая оказывались от него зависимыми, и ни к кому не проявлял сочувствия.

– Посмотрите-с новую инфу. Я подчеркнул фамилию, которую не смогла опознать сестра Марины Гольц, – Лысенко положил перед Зотовой протокол допроса сестры Гольц, распечатку и какую-то диаграмму. Одна фамилия в списке была помечена желтым маркером, напротив других контактов – краткое пояснение, каким боком человек со звездой связан. Варламов был указан, как – «контакт по работе», что Елену Петровну немного успокоило, но все равно в душе осталась тревога. Воспоминания не давали Зотовой покоя, помимо воли всплывали все новые и новые неприятные эпизоды, связанные с деятельностью режиссера. Маленький городок Приреченск, страшное реалити-шоу «Уснуть навсегда», в котором Варламов сыграл главную и отвратительную роль [3]… Совсем она голову потеряла! На курорт собралась! С кем? С кукловодом, для которого жизни людей не стоят и ломаного гроша.

– Значит, сестра Гольц не знает этого человека? – утончила Зотова, ткнув ручкой в фамилию – Минасян Левон Давидович. – Я смотрю, Минасян регулярно Гольц звонил, и она звонила ему.

– Не знает. Я еще кое-что проверил. Цикличность. Они общались в течение двух с половиной месяцев. Сначала редко, потом чаще. Пик звонков случился в октябре. Два месяца тому назад, как раз в это время Гольц сняла хату, звонки стали реже, но стабильнее. Но главное – фамилия, вернее, ее национальная принадлежность. Улавливаете?

– Римский профиль, лицо кавказской национальности… Молодец, Андрей! Отличная работа, – от души похвалила Елена Петровна. – Успел о нем что-нибудь нарыть?

– Обижаетесь-с: 28 лет, родился в Ереване, в Москву приехал поступать в МГУ, поступил на геофак, в настоящий момент – учится на третьем курсе аспирантуры, готовится к защите. Не тунеядствует. Работает менеджером в салоне сотовой связи в центре столицы. Салон расположен в дорогом торговом комплексе. Не женат. Не состоит. Не привлекался. Сирота. Сирота сиротой, но вы ж понимаете… Срулит в Армению, и фиг его оттуда выцарапаешь. Родственники спрячут, концов не найдем.

– Если уже не срулил, – Елена Петровна схватила телефонную трубку. – Геофак МГУ, аспирантура, работа с людьми, с клиентами и персоналом. Судя по информации, которую ты собрал, парень не идиот, а значит, должен понимать, что выйти на него могут в любую минуту. Где он обитает в Москве?

– В общаге, – хмыкнул Лысенко.

– Теперь ясно, почему Гольц снимала квартиру для встреч. Не в общаге же им было встречаться? Ладно, работаем, Лысенко. Промедление в нашем деле смерти подобно.

В памяти Елены Петровны всплыла фраза из разговора с сестрой убитой – о том, что Гольц решила приручить строптивого мальчика. Похоже, Марина Гольц снимала скромную квартиру, чтобы не смущать любовника. Видимость равноправных отношений создавала, чтобы он не чувствовал особой разницы в их материальном положении и социальном статусе. Причина могла быть и иной, звезда соскучилась по простой жизни и устала от «звездности», но Елена Петровна больше склонялась к первой версии. Перекос в отношениях, однако, все равно ощущался. Либо не любил избранник Марины Гольц свою звездную подругу или был жлобом, иначе сам позаботился бы о месте встреч. Менеджер в салоне связи – это не нищий студент, при желании может себе позволить снять скромную квартиру.

ГЛАВА 7. ПО СЛЕДАМ СОМНАМБУЛЫ

Действовали оперативно. Через час свидетельнице предъявили фото Минасяна, и она подтвердила, что именно этот человек выбежал из подъезда дома и столкнулся с ней у дверей парадного в утро убийства Марины Гольц. Любопытная старушка Воротникова тоже опознала Минасяна по фотографии и сообщила, что именно он неоднократно посещал квартиру, которую снимала потерпевшая. Все срослось, но возникла новая проблема. Как и предполагала Зотова, они опоздали: на работе Левон Давидович Минасян не появлялся второй день; в общежитии таинственного поклонника Марины Гольц тоже никто не видел уже несколько суток.

– Значит, у вас были натянутые отношения? – спросила Елена Петровна у соседа по комнате Минасяна – Марата Дергунова, разглядывая плакат с портретом Марины Гольц, висевший на стене над кроватью подозреваемого.

Зря она на парня грешила, что не любил он свою звездную подругу, – любил, раз плакат повесил. Значит, мотивом убийства может быть банальная ревность. Драма из серии: так не доставайся же ты никому! Приручила строптивого мальчика Марина и потеряла к нему интерес, решила расстаться с ним и озвучила свое решение. Мальчишка вспылил и придушил подругу. Похоже на правду. Однако романтический ужин при свечах в эту версию не укладывался. Звезда, учитывая ее характер, не стала бы разводить церемонии и устраивать отходную ради какого-то сопливого юнца. Послала бы прямым текстом по телефону или просто вычеркнула его из списка контактов. Но в любом случае ревность со счетов сбрасывать не стоит. В прессе могла мелькнуть какая-нибудь гнусная заметочка о новом мифическом романе, Минасян ее прочитал и из ревности задушил подругу? Снова не складывается. Ужин, по словам Рыжова, прошел в спокойной обстановке, контакт был без принуждения, по обоюдному желанию. Любовник Гольц вспылил под утро. Может, он в газете, где поместили объявление о клинике Шахова, что-нибудь прочитал, компрометирующее любовницу? А она пролистала газету, но внимательно ее не читала, сосредоточилась на рекламном объявлении, могла пропустить заметку… Или Минасян узнал о скандале с доктором, затаил злость, и ярость неожиданно захлестнула его после ночи любви? Надо к Шахову ехать, все больше убеждалась Елена Петровна. Хирург не причастен к преступлению, но, вероятно, теперь ему угрожает опасность. Убийцы любят перекладывать вину за свои проступки на других людей, нельзя исключать, что поклонник Гольц поведет себя таким же образом, устранит раздражающий фактор, в данном случае – доктора Шахова. Пока что поймать доктора Шахова и договориться с ним о встрече ей не удалось. Зотова уже несколько раз звонила в клинику, но милая девушка, секретарь или администратор, вежливо просила перезвонить позднее, сообщая, что Сергей Владимирович в операционной, а когда освободится – неизвестно.

Елена Петровна оторвалась от созерцания портрета звезды и задрала голову. Потолок вызывал восхищение и легкую зависть: высоченный, более трех метров, не сравнить с ее лилипутским в хрущевке. Правда, высота потолка была единственным неоспоримым достоинством данного помещения. Общага есть общага, ничего хорошего в ней нет. Но жить вполне можно. Блок рассчитан на четырех человек, общая прихожая, ванная с умывальником, две комнаты, в каждой по два жильца. В комнатах есть все, что необходимо: кровать, тумбочка, полочка, небольшой платяной шкаф, письменный стол. На полу паркет. Одно неудобство: туалет и кухня общие на этаже, но для студентов – сойдет, тем более геологов. После экспедиций в поля, леса и степи, где студентам и аспирантам приходится жить в походных условиях, должно быть, на удобства смотришь несколько иначе. Да и молодость неприхотлива сама по себе.

– Кызел он и даунито, – протянул Дергунов, устроившись удобнее на своей мятой кровати.

Зотова покосилась на соседа по комнате подозреваемого: эпитеты, которыми охарактеризовал личность Минасяна Дергунов, с успехом можно было применить и к нему самому. Марат походил на неандертальца: низкий лоб, выступающие надбровные дуги, глаза маленькие, мутные, широкий нос и губы, жидкие светлые волосы зализаны назад, лицо в оспинах. Одет в красные треники и белую несвежую футболку с желтыми разводами под мышками, на ногах серые тапки в мелкую черную клетку, с дырками на пальцах.

– А что ж не разъедетесь, если ужиться не можете? – поинтересовалась Зотова.

Дергунов ухмыльнулся, взял с тумбочки лохматую зубочистку, сунул ее в рот и принялся сосредоточенно жевать. К горлу подкатила тошнота, Зотова отвернулась. В глаза Дергунов при разговоре не смотрел, пялился ниже, на грудь Елены Петровны, что Зотову слегка напрягало. Вряд ли он делал это злонамеренно, выдающиеся достоинства Елены Петровны пацана не интересовали, просто манера у него была такая идиотская. Придурок, разозлилась Зотова. И воняло от Дергунова противно: потом, перегаром и дешевым табаком. Ничего удивительного, что отношения соседей по комнате были сложными. По внешней обстановке видно, что люди они очень разные. Идеальная чистота на половине Минасяна, кровать заправлена, на тумбочке и столе чисто, ничего лишнего, на полке аккуратно сложены книги, относительный порядок в шкафу. На половине Дергунова – страшный бардак: носки вонючие у кровати и под кроватью, ворох одежды на стуле, на тумбочке объедки, мятые банки пива, чашки с недопитым чем– то, свинарник, одним словом.

– На вопросы будешь отвечать? Или повесткой в прокуратуру вызвать?

– Не хотел он переселяться, – наконец-то соизволил ответить Дергунов. Угроза Зотовой сработала. Всегда срабатывала. На большинство граждан слово «прокуратура» производило неизгладимое впечатление, они пугались и становились более сговорчивыми.

– Почему бы тебе в таком случае самому не переселиться?

– Лениво. В другой комнате Вовка с Митяней – кореша мои. Мы с ними по вечерам зажигаем.

– Минасян с ними в каких отношениях?

– Ни в каких. Левон необщительный, всегда особняком держится, дикий он. Не ровня мы ему, типа. Ведет себя, как князь. Пива с нами даже выпить брезгует. Ну и хнен бы с ним, лишь бы не лез ко мне с замечаниями. Как хочу, так и живу. Упарил он меня, уму-разуму учить…

– Значит, с Минасянам вы не приятельствовали, и ты не знаешь, где он может находиться в настоящий момент?

– Он мне не докладывает.

– Хорошо, с кем у Минасяна в общаге нормальные отношения?

– У него со всеми нормальные, из серии здрасьте – до свиданья.

– В университете?

– Да вроде ни с кем он близко не общается. Одно время, на первом курсе, преподавалка одна его привечала.

– В каком смысле?

– Не в том! – заржал Дергунов. – Она просто по-родственному. Из одного города они. Из Еревана. Поэтому мамзель, видать, к нему прониклась. Тоже в общаге жила, к слову. А потом куда-то подевалась.

– Как звали преподавательницу – помнишь?

– Имя не помню. Обычное имя. Фамилию тоже. А вот отчество у нее какое-то было… – Дергунов задумался и выдал: – Колючее.

– Николаевна?

– Не, говорю же – колючее, – раздраженно возразил Марат. Зотова вздохнула, вспомнив Чехова и его знаменитый рассказ «Лошадиная фамилия». С отчеством, правда, будет посложнее. – Я тут подумал… Минасян у своей девки может скрываться. Девушка у него точно есть. Не наша, не из общаги. Похоже, москвичка, с квартирой, – завистливо сообщил Дергунов. – Кто такая, я без понятия. Сюда он ее не приводил. Опасался, видно, что мы ей о нем много интересного расскажем. Он же ку-ку, – Марат покрутил пальцем у виска. – Стукнутый товарищ на всю голову, каждую ночь перед кроватью кладет мокрое полотенце и коврик.

– Зачем?

– Спросите меня о чем-нибудь полегче.

– Он что – лунатизмом страдает? – догадалась Зотова.

– Хрен его знает, чем он страдает! Я че – доктор?

– Дергунов, перестань дурака валять. Не глупый ведь мужик, – попыталась раскачать Марата Зотова.

– Да: лунатик он, – повелся на лесть Дергунов. – Самый натуральный! Встает с постели в трусняке ночью – и шасть за дверь. Глаза стеклянные, морда кирпичом. Один раз меня конкретно чуть кондратий не прихватил. Просыпаюсь я, значит, отлить. А Левушка рядом с койкой моей стоит и на меня странно смотрит, а потом ушел в коридор. Я Митяню растолкал, пошли искать этого гоблина по всей общаге. Нашли на кухне, вернули, так он даже спасибо не сказал утром. Заявил, чтобы мы на него бочку катим, чтобы его из общаги выселили. Козел!

– И что, он каждую ночь ходит?

– Врать не буду, не часто. Однако ж и у меня нервы не железные. Я в Инете прочитал пару статеек про таких, как он. Асоциальные они элементы, опасные для общества. А всем по фигу! Пошел коменданту нажаловался, а он мне говорит: асоциальный элемент – это ты, Дергунов. Пьянствуешь и ведешь аморальный образ жизни. А Левон Минасян – душка, типа. Универ с красным дипломом закончил, делает успехи в науке. Еще раз придешь – тебя выселю. И где справедливость? Я, между прочим, не говно собачье, а тоже аспирант, как и Минасян. А что случилось-то? С какого перепугу прокуратура нашим положительным во всех отношениях мальчиком интересуется? – язвительно спросил Дергунов.

– Давно этот плакат на стене висит? – проигнорировала вопрос Елена Петровна, кивнув на постер с изображением Марины Гольц.

– Месяца два, – радостно подтвердил Дергунов. – Уржаться. Мурзилка запал на теледиву! Детский сад, штаны на лямках. Говорю, на фига ты эту овцу на стену прилепил, лучше бы Анжелину Джоли или, на худой конец, Памелу Андерсен, а не эту шмару.

– Как отреагировал Минасян?

– Как отреагировал? В торец мне дал. Как кинется на меня тигром, я даже блок не успел поставить, – обиженно сообщил Дергунов. – А что случилось-то?

– Минасян разыскивается по подозрению в убийстве, объявлен в розыск, – сообщила Елена Петровна.

– Чего?! – не поверил Марат.

– Не чего, а кого. Манисян разыскивается по подозрению в убийстве актрисы Марины Гольц, – добила парня Зотова. – По данным предварительного расследования, он являлся сожителем звезды.

У Дергунова заметно вытянулось лицо.

– Ё… – выдохнул он и надолго замолчал, переваривая информацию. – Въехал, почему он мне в табло дал, – откашлялся Марат. – Ну, Лева дает! Такую телку зацепил! – восхищенно сказал Дергунов. – Вообще-то бабы из общаги к нему всегда неровно дышали. Оладушки для него пекли, борщик варили, рубашки гладили. А он прикидывался тормозом и делал вид, что интересует его только работа и учеба. А вона как оказалось! Левончик звезду с неба словил. Что они в нем находят, блин? Тюфяк же полный! Убил… Ни хрена себе! Круто. Вы, это, когда его отловите, привет, что ль, ему передавайте. Так и скажите: Марат Дергунов передает привет. А вы уверены, что это он убил? Смурной он, странный, но очень сильно сомневаюсь я, что Левон на убийство способен. Не, не может этого быть!

Выскочив из дверей общаги, Зотова с наслаждением вдохнула морозный воздух. Облегчение, которое она испытала, было сродни поездке в Гагры, куда она никогда не ездила, но всегда хотела. Жуткое дело – находиться в комнате, где живут мужики. Запах дергуновских грязных носков преследовал ее аж до самого выхода, Елене Петровне даже казалось, что он провоняла ими насквозь. Уж насколько она к запахам привычна, учитывая специфику ее работы. Было, конечно, время, когда она в обморок хлопалась, на радость старшим коллегам, наизнанку ее тоже выворачивало, а однажды в глазах потемнело, именно когда она, склонившись над унитазом, делились с ним своим меню. Хорошо, судмедэксперт Таня Колымова, легенда и супер– профессионал, оказалась в тот момент рядом, в чувство привела, утешила, успокоила, но все равно стыдно потом было перед коллегами до слез… Сейчас Елене Петровне не было стыдно, даже когда она нечаянно пукала в присутствии коллег, но никогда еще у нее не щипало от запашков глаза и не болела голова.

Интересно, болит ли голова у лунатиков? Раньше ей казалось, что рассказы об убийцах-сомнамбулах – это фантазии писателей и плод воображения сценаристов и журналистов. В памяти еще свежо было дело: мужчина сорока лет зарезал тещу и жену, а потом заявил, что совершил преступление во сне. Мужчину сослуживцы и друзья характеризовали положительно, семью тоже. Соседи уверяли, что супруги жили душа в душу, а тещу свою он называл мамой. Елена Петровна почти поверила, так убедителен был подозреваемый, пока, при повторном обыске квартиры, не обратила внимания на подборку книг Стивена Кинга и не вспомнила один из его рассказов, герой которого опасался, что совершил преступление в состоянии сомнамбулического сна. Позднее выяснилось, что мотивы убийства – желание заполучить квартиру, которая была записана на тещу, избавиться от надоевшей жены и привести в дом молодую любовницу.

В случае с Минасяном ситуация была иная. Рассказ Дергунова о ночных похождениях Левона подтвердили его друзья из соседней комнаты и еще несколько студентов. Значит, нет никакого оговора, Минасян страдает этим недугом и прекрасно об этом знает, поэтому и кладет каждый вечер мокрую тряпку или полотенце перед кроватью, чтобы сразу проснуться, если вдруг он встанет с постели в сомнамбулическом сне. Знает, но отрицает, потому что ему стыдно и страшно, что из общаги вышвырнут, – это вполне естественно.

Зотова, к несчастью, о реальном, а не фиктивном сомнамбулизме знала не понаслышке. Сама столкнулась с ним много лет тому назад, когда Пашка еще пешком под стол ходил. Проблему нарушения сна у сына Елена Петровна заметила не сразу, а лишь когда с удивлением обнаружила, что вещи в шкафу – мокрые и пахнут мочой. Решив, что Пашка из баловства напрудил в шкаф, Елена Петровна устроила ему выволочку, но сын свою вину решительно отрицал и орал, что она на него поклеп наводит. На таком жаргоне дитё объяснялось уже в четырехлетнем возрасте. Приходилось иногда его на работу с собой брать, когда в саду карантин объявляли. Через пару дней постиранное и выглаженное белье снова намокло и покрылось желтыми разводами. Елена Петровна отходила отрока ремнем по заднице, Пашка, рыдая, уверял, что ничего не делал, просто в доме завелись барабашки. В барабашек Елена Петровна не верила и решила устроить сыну засаду. Пару ночей она просидела в его комнате, не смыкая очей, пока не увидела своими глазами, как сын встает с постели, ходит на горшок, выливает содержимое в платяной шкаф, а потом спокойно ложится в кровать. На ее возглас – да что же ты, паразит, делаешь? – сын не отреагировал, даже не вздрогнул, действовал он словно на автомате. Зотова пришла в ужас и потащила сына к невропатологу. Ничего ужасного невропатолог в поведении малыша не узрел, сказал, что у ребенка легкая форма лунатизма, которая у детей из-за неокрепшей психики случается довольно часто. Доктор уверил ее, что все скоро пройдет, и выставил Елену Петровну из кабинета. Потом Зотова поняла настоящую причину: незадолго до этого события Елена Петровна неосторожно упрекнула сына, что он маленький, раз все еще пользуется ночной вазой. Пашка, у которого с двух лет любимым словом было «сам», к четырем уже считавший себя взрослым мужчиной, страшно оскорбился, но во сне продолжал ходить на горшок, а потом заметал за собой следы таким вот экзотическим образом. Поднимать эту тему дома Елена Петровна не стала, чтобы еще больше не травмировать сына. Проблема решилась сама, в одно солнечное утро, перед походом в детский сад: Пашка выкинул свой горшок из окна и сквозь слезы заявил, что теперь он совершенно точно настоящий мужчина. Плакал он, потому что ночную вазу ему было очень жаль. Больше эпизодов лунатизма у сына не случалось. Разве что, когда он болел и температурил, разговаривал по ночам.

Картина преступления все отчетливее вставала перед ее глазами. Если преступление было совершено в состоянии сомнамбулического сна, это объясняет, почему Минасян так долго находился в квартире. Совершив убийство, он спокойно лег рядом с любовницей, даже не предполагая, что он ее убил. Версию об аффекте Зотова резко пересмотрела, но это отнюдь не исключало того, что между любовниками могла произойти ссора. Минасян подавил обиду в себе, но в бесконтрольном состоянии все его претензии вылились наружу, и, как результат, – смерть Гольц. Он действовал неосознанно, не отдавая себе отчета в своих поступках. Прозрение случилось, когда Минасян проснулся. Лунатики не помнят о своих похождениях. Проснулся, увидел рядом с собой труп любовницы, понял, что натворил, испугался и бежал с места преступления. Дурень. Ищи теперь ветра в поле! Набедокурит ведь еще дел, уже не в состоянии сомнамбулического сна, а в трезвом уме и здравой памяти. Елена Петровна собрала немного снега с маленькой пушистой елочки, на которую добрые студенты уже навесили гирлянды из рваного серпантина и дождика, и приложила к щеке: как-то слишком близко к сердцу она это преступление приняла. И вообще, в последнее время она стала какой-то нестабильной… Виноват, конечно же, во всем был Иван Аркадьевич Варламов!

* * *

– Не может этого быть! – Инна Михайловна Терехова, менеджер по персоналу салона сотовой связи, где работал Минасян, сняла очки и рассеяно посмотрела на Трофимова.

Венечка рассеяно посмотрел на Инну Михайловну: без окуляров она выглядела юной и… привлекательной. Вернее, Инна Михайловна не только выглядела юной, она по паспорту была молодой девушкой двадцати шести лет, и на кадровика, по мнению Вениамина, совсем не походила. Вот у них на работе кадровик – серьезная дама бальзаковского возраста с шестимесячной завивкой, люрексом и армейским голосочком. Как рявкнет – все по струнке встают, включая полканов. А это что за чудо-юдо? Хрупкая блондинка, на голове нечто невообразимое: вьющиеся волосы до плеч в полном хаосе, но этот хаос смотрится симпатично, особенно в сочетании со строгим деловым костюмом и «кучерявой» блузкой в цветочек. Ко всему прочему, у Инны… Михайловны (на отчестве менеджера по персоналу мозг Трофимова слегка пробуксовывал, а язык спотыкался), у Инны… Михайловны были красивые длинные пальцы, тонкая шея, курносый носик, тщательно припудренные веснушки и прохладные аквамариновые глаза. Когда он вошел в светлый уютный кабинет с большим столом, цветником на подоконнике и несколькими стульями, Терехова предложила ему присесть на любое удобное для него место. Трофимов тут же вспомнил институтские лекции по психологии и плюхнулся на стул, который стоял сбоку от стола, а не напротив, дескать, готов раскрыться в полной мере. В тактике ведения переговоров этот прием используется для того, чтобы сократить дистанцию между собеседниками. Терехова этого не ожидала и машинально отодвинула свой стул подальше, опомнилась и снова придвинулась к нему. Кадровичка чувствовала себя немного не в своей тарелке, потому что привыкла общаться с соискателями и задавать вопросы, а Трофимов жаждущим получить вакантное местечко не был и пришел, чтобы задавать вопросы ей.

– Зачем вы очки носите? – брякнул Трофимов и поразился своей бестактности. – Простите, – смутился он. – Они ведь у вас без диоптрий, поэтому я и спросил.

– Для солидности, – пояснила Инна… Михайловна.

– По-моему, без очков вы выглядите куда солиднее, – Трофимов откашлялся, понял, что в очередной раз сморозил глупость. – В том смысле… Что… – Вениамин осекся, так и не сумев подобрать нужные слова.

Да что с ним такое! Совсем он что-то отупел. Инна… Михайловна действовала на него странным образом: как женщина! Вроде ничего особенного в этой девушке не было, но флер от нее шел. «Может, у нее духи с феромонами?» – подумал Венечка. Недавно ему в почтовый ящик рекламный буклет кинули, там про такие духи говорилось. Вроде как они привлекают особей противоположного пола, даже против их воли. Трофимов осторожно принюхался, но ничего особенного не учуял, от Инны… Михайловны приятно пахло манго и еще чем-то неуловимо знакомым, чем конкретно, Трофимов так и не понял, но точно не феромнами. Однако, вдохнув аромат этой девушки с близкого расстояния, он понял, что его потянуло к Инне Михайловне еще сильнее. Учитывая, что женщин он презирал и принципиально игнорировал, Венечка рассердился на Терехову, которая посмела вызвать в нем подобные эмоции.

– Расскажите о Минасяне, – сурово потребовал он, переведя тему в деловое русло.

– Повторяю, не может этого быть! Не может, понимаете! – с жаром отвела Терехова и принялась передвигать бумажки на своем столе с места на место. Разволновалась. – Левон замечательный парень, отзывчивый, вежливый. Никаких нареканий в отношении его не было, клиенты его любят, сотрудники уважают, начальство ценит!

– Вас послушать, так он просто мечта работодателя, – ехидно заметил Трофимов. – Однако же, по вашим словам, Минасян отсутствует на своем рабочем месте уже второй день, а вы понятия не имеете, по какой причине, – сказал Вениамин, чувствуя какое-то невнятное раздражение.

Инна шумно вздохнула и по-детски пожала плечами.

– Левон прежде никогда не нарушал трудовую дисциплину. Повторяю, он примерный сотрудник. Когда он не вышел на работу, я решила, что с ним случилась беда. Пыталась до него дозвониться, сотовый не отвечал, и в общежитии его не оказалось. Даже Тамаре позвонила, от безысходности. Она тоже не знает, куда он запропастился. Я переживала, потому что – сами знаете, что в Москве творится. Скинхеды всякие гнусные развелись. Сегодня собиралась морги и больницы обзванивать, чтобы выяснить, не случилось ли чего. Вдруг вы являетесь – ужас! – Инна Михайловна сделала страшные глаза.

– Я не ужас, я веду дознание по делу об убийстве Марины Гольц, – пошутил Трофимов, не удержался и приблизил свое лицо к ее лицу. – Кто такая Тамара?

– Тамара Лисицына, – резко отстранилась Инна… Михайловна и торопливо нацепила очки.

Усилием воли сдерживая порыв, чтобы не стянуть с ее курносого носика дурацкий аксессуар и не выкинуть его в мусорку, Трофимов медленно выпрямился и сосредоточился на своих ботинках, вокруг которых растекалась грязная лужица. Вроде он вытер ноги, когда в офис вошел, но все равно снег с собой на подошвах притащил в помещение. Да, зима выдалась снежная, хрусткая, с синим отливом, не то что в прошлом году, когда по улицам можно было смело шастать в демисезонных чоботах, без шапки, в легкой куртке. По привычке он и этой зимой так ходил, пока мама его не осчастливила и не купила ему ботиночки на толстой подошве, на меху, чтобы ноги не мерзли. Ноги действительно не мерзли, но ботинки были настолько чудовищными, что смотреть на них без отвращения Трофимов не мог. Веня долго не решался их надеть, врал маме по телефону, что лучшей обувки в мире нет и он просто в восторге от подарка. Расстраивать маман не хотелось, но надо же такому случиться, что именно сегодня он собрался заехать к родителям после работы и с утра напялил этих уродов на ноги. Саламандр– классик! Мечта советского человека. Мамулю, понимаете ли, ностальгия по временам ушедшим замучила, а он теперь вынужден таскать эту ностальгию на своих ластах. Трофимом оторвался от созерцания шедевра немецких дизайнеров и продолжил беседу.

– Инна, почему вы именно Тамаре Лисицыной звонили? Минасяна с Лисицыной что-то личное связывало? – спросил он, отметив, что отчество отпочковалось и отвалилось от имени менеджера, а мозг теперь буксует на другом моменте, усиленно пытаясь идентифицировать запах, который он снова «услышал», когда приблизился к девушке.

– Она у нас работала, продавцом. Потом уволилась, по собственному желанию, – на последних словах Инна сделала акцент и отвела глаза, разглядывая зимний пейзаж за окном. Врет, решил Трофимов, вспомнил, где слышал запах и побледнел. В храме он этот запах слышал: двоюродная сестра решила дочку окрестить, он на крещении племянницы присутствовал, неловко было не поехать, хотя к подобным таинствам относился скептически – от менеджера по персоналу пахло ладаном! Трофимов непроизвольно поежился: к нечистой силе он никакого отношения не имел, но ему захотелось убежать из салона как можно быстрее. Что можно ожидать от дамы, от которой ладаном несет? Ничего хорошего. Впрочем, и от других дам ничего хорошего Трофимов не ожидал.

Инна сняла очки, но в этот раз Вене страстно захотелось их напялить на курносый носик обратно, чтобы прохладный аквамарин ее глаз не разрушал его мозги. – Да, я ей позвонила, потому что у Тамары роман с Левоном был, – продолжила объяснения Инна. – Я подумала, мало ли, вдруг они помирились и общаются? Оказалось, что зря. Зря позвонила, нагрубила мне Тамара. Но я на нее не в обиде. Понимаю, что тяжело ей вспоминать прошлое.

– По какой причине они расстались, вы в курсе?

– С самого начала всем ясно было, что Левон просто так с ней встречается, без перспективы. Не пара они были. Томочка хоть и симпатичная девочка, но очень уж простая. Я не сноб, но разница в воспитании ощущалась. Тамара из неблагополучной неполной семьи, по характеру резковатая, вспыльчивая, могла клиенту нагрубить, как базарная баба. Левон – из обеспеченной интеллигентной семьи. Насколько я знаю, родители его не последними людьми в Ереване были, кажется, с наукой были связаны. Левон по их стопам пошел, учеба для него не на последнем месте. Я все понимала, поэтому без проблем его отпускала, когда было необходимо. Жалела его. Он ведь совсем один. Родители разбились на машине. Левон в Москву уехал, думаю, от воспоминаний трагических сбежал. Только ведь от горя не сбежишь. У него в глазах печаль всегда такая собачья… сколько лет прошло, а он, видно, так и не оправился. Тамара его тоже жалела, а Левон жалел Тамару.

– Почему?

– Как почему? Я же объяснила: Тома – хорошая девушка.

– Вы тоже хорошая девушка, но мне и в голову не придет вас жалеть, – улыбнулся Трофимов.

Инна нахмурилась.

– При чем тут я? Я в вас не влюблена, как кошка, и в штаны к вам не лезу, – парировала она довольно жестко, поставив Венечку на место.

– Выходит, что, если бы вы влюбились и полезли ко мне в штаны, то я обязан был бы вас пожалеть? – не удержался Трофимов.

– Мы о Минасяне говорим, – сдвинула бумаги со стола Инна, ее лицо заполыхало не то от гнева, не то от смущения. – А в вас я никогда не влюблюсь. Вы не в моем вкусе.

– Я понял, что в вашем вкусе – Минасян, который подозревается в убийстве. К слову, вы тоже.

– Что – я тоже?

– Не в моем вкусе, – буркнул Венечка. Он ожидал какой угодно реакции, вспышки гнева, бурной отповеди, растерянности, но Инна вместо этого захлопала аквамариновыми глазами, расплакалась и выбежала из кабинета вон, громко хлопнув дверью.

Трофимов застыл тушканчиком, тупо глядя на закрытую дверь. Так и сидел, пока Инна не вернулась. Величественно вошла, села за стол и спокойно спросила, есть ли у него к ней еще вопросы. Намекнула, чтобы он шел на хрен отсюда, хам трамвайный, потому что свое драгоценное время она не собирается тратить на всяких мудаков. Нет, Инна этого вслух не сказала, но Трофимов все понял без слов, вернее, он и сам это знал. Да, отличился он! Довел девушку до слез своим идиотским поведением.

– Давно Минасян расстался с Лисицыной? – спросил он мягко. Извиняться в данной ситуации было поздно, комплименты делать – глупо, но и мудаком оставаться в воспоминаниях этой загадочной девушки отчего-то было неприятно.

– Месяца два – два с половиной тому назад.

– Лисицына уволилась из-за Минасяна?

– Да.

– Не смогла пережить разрыв?

– Нет.

– Почему в таком случае?

– Потому что я попросила ее написать заявление об уходе, – сказала Инна и мило покраснела. – Это я попросила ее уйти.

– Вы ее уволили?

– У меня другого выхода не было. На нее жалоба поступила, что она хамит. Если бы это был единичный случай, я бы просто ей выговор сделала, с занесением в личное дело, но я еще и рапорт от сотрудника получила. Тамара и до этого несдержанна была, а после расставания с Левоном совсем распоясалась, устроила скандал в торговом зале, прилюдно. Некрасиво. Я все понимаю, для нее расставание было ударом, нервы сдали, но так тоже нельзя. Все свои личные проблемы надо решать после работы. К тому же наше начальство не поощряет служебные романы. Я их прикрывала, но информация о безобразной сцене, которую Лисицына закатила, дошла до начальства, и у меня тоже были неприятности. К Минасяну претензий не было, он отличный работник, но с Тамарой нам пришлось расстаться. Я постаралась это сделать мягко, не стала ее по статье увольнять, попросила написать заявление. Я вам все честно рассказала. Надеюсь, у меня из-за этого не будет проблем? – спросила Инна, голос ее неожиданно приобрел иную интонацию, тягучую и сладкую, как нуга, аквамарин в глазах потеплел. Ведьма, пришел к выводу Трофимов, поняв, что он пропал: выбраться из ведьминого круга не получится, как бы он ни старался. Впрочем, стараться не очень-то и хотелось. В этом и заключается коварство женщин, подумал Трофимов, волком глядя на девушку.

– А от кого жалоба поступила? – спросил Вениамин. – От покупателя?

– От покупательницы – актрисы Марины Гольц, – сказала Инна и мило улыбнулась.

– А рапорт кто подал?

– Минасян, – Инна откашлялась. – Вы только не подумайте ничего такого. Заговора против Лисицыной не было, просто роковое стечение обстоятельств. Левон Тамару всегда защищал, но, когда она обхамила звезду, терпению его пришел предел. Потом он раскаялся, приходил ко мне, уговаривал, чтобы я хода не давала документу. Он хороший парень, немного горячий, но отходчивый и добрый. Поверить не могу, что он кого-то убил!

ГЛАВА 8. СТРАШНАЯ СИЛА КРАСОТЫ

Во второй половине дня потеплело, началась метель, на дорогах образовалось грязное месиво. Для коммунальных служб снегопад, как обычно, оказался большой неожиданностью, для Елены Петровны – тоже.

Клиника доктора Шахова располагалась на Волоколамском шоссе, в районе Покровское-Стрешнево, в лесопарковой зоне, недалеко от больницы РЖД. Совсем не ближний свет, но Елена Петровна планировала добраться до места за сорок минут, в итоге служебная «Волга» застряла в пробке, и она проторчала в ней больше часа, ругая себя, что не вызвала доктора повесткой, а поперлась к нему в гости. Поговорить с Сергеем Владимировичем лично так и не получилось, но удалось выяснить у секретаря, что после операции и обхода пациентов Шахов будет вести консультационный прием и пробудет в клинике до вечера. Бестолочь эта секретарша, не могла раньше сказать! Она бы тогда не обрывала телефон, а просто приехала во время приема, ругалась Елена Петровна, вытирая запотевшее окошко рукавом болоньевого пальто. Заснеженная Москва, украшенная новогодними декорациями, сияющая праздничными витринами и иллюминацией, была прекрасна. Может, ну его к черту, Тироль с его Альпами? Как она без марокканских мандаринов и салата Оливье будет справлять Новый год? Ей же эти шпингалеты или как их там… шпеккнёдели со штруделями в глотку не полезут. Хотя сейчас она не отказалась бы от кусочка штруделя, в обед так и не получилось перекусить, придется снова жрать на ночь пельмени и доедать деликатесы, которые притаранил вчера искуситель Варламов. Окорок, рыбка красная, рыбка белая… Рот наполнился слюной, и она страдальчески вздохнула. Какое счастье, что у нее весов нет! Года два тому назад, взглянув в очередной раз на стрелку, Елена Петровна разгневалась и спустила их в мусоропровод, потому что оборзели – каждый раз на кило больше показывать! С этого момента жизнь Елены Петровны Зотовой переменилась в лучшую сторону: никаких угрызений совести из-за сдобных булочек, пирожных, тортиков с кремом; никаких мучений из-за макарончиков с сыром.

Варламов, в очередной раз влезший в ее жизнь, хуже весов, его в мусоропровод не выкинешь: не влезет. Может, ему просто голову отвинтить? Как отвинтила она когда-то голову кукушке из любимых настенных ходиков – за то, что птичка орала дурником и спать мешала. Мысленную расправу над режиссером пришлось отложить. Водитель радостно сообщил, что они приехали.

Зотова выползла из машины, растерла затекшую спину и с удивлением огляделась. Она ожидала увидеть внушительный комплекс, сияющий блеском зеркальных окон, но оказалось, что модная клиника занимает всего лишь скромное двухэтажное здание. К входу, аккуратному синему крылечку с латунной табличкой-вывеской, от стоянки вела дорожка, посыпанная песком. Из рекламного объявления Елена Петровна знала, что входов в клинику два, главный и конфиденциальный, для посетителей, которые не хотят афишировать свое пребывание в клинике. Конфиденциальный Зотова искать не стала, поднялась по лесенке и позвонила в домофон. Ожидая ответа, Елена Петровна растерянно прислушивалась к своим ощущениям. Явилась по делу, а не на консультацию, а чувствует беспокойство и страх, словно перед приемом у стоматолога.

Домофон щелкнул, Елена Петровна сдала верхнюю одежду в гардероб, получила бахилы, переоделась и оказалась в довольно милом, стерильном и уютном помещении: белоснежные стены, серебристые пол и потолок, отливающая сталью стойка рецепции, мягкий свет, картины, живые цветы, стильные дымчатые диванчики и кресла, круглые журнальные столики, на которых аккуратно сложены глянцевые журналы.

За стойкой сидела женщина в белой униформе, лет ей было около сорока. Каштановые волосы, собранные в хвост, светло– карие живые глаза, черты лица немного неправильные, нос длинноват, но в целом – приятная женщина. Правда, странно, почему она, работая на фабрике красоты, нос себе не укоротит. Для пациентов, мечтающих стать совершенством, шнобель администратора Галины Тиграновны (имя Зотова прочитала на бейдже) – ходячая антиреклама. Операции доктора Шахова стоят совсем не дешево, но неужели для сотрудников клиники доктор скидку не может сделать? Галина улыбнулась ей дружелюбно, поинтересовалась целью визита, хотя по лицу было видно – догадалась, что Елена Петровна из прокуратуры, попросила немного подождать, предложила чай или кофе. От напитков пришлось отказаться, кофе, выпитый на голодный желудок, частенько бузил в животе, ворчал и булькал. Одно дело на работе, у себя в кабинете булькать, другое – в кабинете знаменитого доктора.

Елена Петровна присела на диванчик, разглядывая приемную доктора Шахова и посетителей. На соседнем диване сидели две молоденькие девушки и беседовали друг с другом, листая модные журналы и попивая чаек. На Елену Петровну они поглядывали с легкой брезгливостью и презрением. Зотова про себя усмехнулась: девицы пребывали в том юном возрасте, когда еще кажется, что молодость вечна, а старость – удел лишь неудачников, как и целлюлит, лишний вес, мелкая сеточка морщин под глазами, сухость кожи и другие «прелести». Елена Петровна девиц не осуждала, а, скорее, жалела, возрастные изменения во внешности и приближение старости красивые женщины воспринимают гораздо трагичнее, чем обычные. Стрессы, депрессии, неуверенность в себе, порой и до самоубийств дело доходит. Пластическая хирургия в этом отношении вещь, несомненно, полезная, размышляла Елена Петровна, помогает продлить молодость и красоту и избавляет от депрессии. Но за каким лядом эти юные молокососки в клинику явились? Зотова никаких изъянов в их внешности, за исключением патологической худобы, не обнаружила. Личики красивые, ухоженные, подкормить их немного – и будут вовсе совершенством. Наверное, модельки, на строгой диете сидят. Эти еще ничего, бывают – хуже вешалки. Заглядывала она в модельные агентства по службе, насмотрелась на «ходячие кости», потом долго в себя прийти не могла. Что будущим Клавам Шифер понадобилось в клинике пластической хирургии, Елена Петровна узнала спустя несколько минут из непрекращающейся трескотни подружек. Оказывается, девицы явились к доктору за новой грудью. Как же она сразу не догадалась, ведь на костях грудь не растет, подумала Елена Петровна, с гордостью поправив свой шикарный бюст, и потеряла к моделькам интерес.

Ждать пришлось недолго, вскоре дверь распахнулась, из кабинета доктора вылетела заплаканная девица и понеслась на всех парах к выходу. Галина поднялась, обеспокоенно глядя вслед девушке, вероятно, решив девицу успокоить, но потом передумала, опустилась на стул и, улыбнувшись Елене Петровне белозубой улыбкой, предложила ей пройти в кабинет. Девицы возмущенно загалдели, но администратор их быстро успокоила. В голосе и поведении Галины было что-то релаксирующее, душевное, убаюкивающее. Девушки мгновенно подобрели и зашелестели журналами. Повезло доктору с помощницей, носатая, но свое дело знает, пришла к выводу Елена Петровна и прошлепала в кабинет.

Шахов оказался совсем не таким, как она его себе представляла, на фотографиях он выглядел солидным и респектабельным, а в жизни был простым и мелким, однако взгляд у доктора был, как скальпель, одно слово – хирург. Елена Петровна буквально кожей прочувствовала, что он мысленно сделал ей липосакцию, круговую подтяжку лица, пластику верхних и нижних век, а заодно ушей и носа – на всякий пожарный.

– Почему девушка такой расстроенной от вас выскочила? – не удержалась от вопроса Елена Петровна, показав доктору свое удостоверение.

– Отказал в операции, – объяснил хирург. – Она требует, чтобы я сделал из нее точную копию Венеры Милосской. Садитесь. Чем могу быть полезен?

– Это сложно? – улыбнулась Елена Петровна, усаживаясь на стул.

– Не сложно, просто я очень гуманный доктор. Жалко стало девочку: без рук ей будет тяжело жить, – пошутил Сергей Владимирович и добавил уже серьезно: – Девчонку и правда жаль. Я ее отца знаю, отличный мужик, а с дочкой – беда. С головой не все в порядке. Место ей, к сожалению, совсем в другой клинике. В прошлый раз она явилась с просьбой сделать из нее Мону Лизу. Чем могу быть полезен? Кто-то на меня заявление в прокуратуру настрочил?

– А что, у вас есть основания подобного опасаться?

– Оснований у меня нет. Я назвал лишь причину наиболее вероятную, которая может привести следователя прокуратуры в мой кабинет.

– Какие отношения вас связывали с Мариной Гольц? – сразу перешла к делу Елена Петровна.

На лице Шахова промелькнуло удивление, некоторое время он молча разглядывал следователя, прикидывая в уме – к чему задан этот вопрос?

– С Мариной Гольц меня связывают дружеские отношения, – сказал он. – Она моя давняя пациентка. Марина не скрывает, что прибегает к услугам моей клиники. Открыто рекомендует ее знакомым в своей тусовке и от прессы не утаивает, что делает пластику. Она уникальный человек, прямой и открытый.

– Да, я в курсе, – съехидничала Зотова.

Шахов слегка порозовел.

– Если вы о той истории…

– Я совсем о другой истории, – перебила хирурга Елена Петровна. – Марину Гольц убили. Я веду предварительное расследование по этому делу.

– Как убили?! Я же с ней буквально на днях… – Сергей Владимирович умолк, на полуслове покачал головой, словно пытаясь отогнать неприятности, рванул на себя ящик стола, порылся там, нервно выложил несколько папок – одна свалилась на пол, по ковровому покрытию рассыпались бумаги и фотографии. Шахов выругался и нагнулся. Одна фотография в серебряной рамочке шлепнулась рядом с ногами Зотовой, Елена Петровна подняла ее. Со снимка на нее смотрела темноволосая, темноглазая женщина с короткими вьющимися волосами.

– Жена? – спросила Елена Петровна, передавая рамочку Шахову.

– Нет, – скупо сказал хирург, достал из ящика пачку сигарет, сунул рамочку и папки обратно в стол и закурил, мрачно глядя на Зотову. – Кажется, я понял. Теперь мне ясно, с какой целью вы ко мне явились.

– Что вам ясно?

– Не пробовали травяные компрессы делать? – спросил Шахов. – Ромашка, шалфей, петрушка.

– Вы о чем? – не поняла Елена Петровна.

– Заливаете листья травы кипятком, настаиваете двадцать– тридцать минут. Потом часть отвара подогреваете, другую часть охлаждаете. Берете ватный тампон и попеременно смачиваете то в теплом настое, то в холодном, и прикладываете к глазам. Перед сном. Кубики льда тоже помогают, из настоя трав особенно. Прикладываете на 5 минут. Очень эффективно, стимулирует кровообращение и снимает отечность. Заварка из черного и зеленого чая. Смачиваете тампоны в заварке и минут на десять-пятнадцать – к глазам. Картофель отварной режете напополам и…

– Может, хватит? – разозлилась Елена Петровна.

– К сожалению, ничем больше помочь вам я не могу, – развел руками Сергей Владимирович.

– Сергей Владимирович, голубчик, вы решили, что я вас подозреваю в убийстве? Глубоко заблуждаетесь, я, наоборот, о безопасности вашей пекусь. Так что в ваших интересах меня выслушать и ответить на мои вопросы.

– Неужели? Мне что-то угрожает? Что же вы сразу не сказали! В таком случае, я вас внимательно слушаю, – иронично сказал Шахов. – Курите? – он придвинул к Елене Петровне пачку «Captain Black», ее любимые, со сладким фильтром, но Зотова, борясь с искушением, отказалась. Курить она бросила несколько лет тому назад, но иногда позволяла себе эту роскошь, в качестве бонуса за распутанное преступление. Преступника она вычислила, но пока было рано праздновать победу. Убийцу за решетку засадит, тогда и покурить сможет со спокойной совестью.

– Это правильно, что вы не курите. Курение для женщины – смерть. Никотин очень пагубно влияет на внешность, как и хронический недосып. Вы, к примеру, мало спите и много работаете. Все это на вашем лице запечатлелось. Отдыхать надо обязательно. Отдыхать и себя любить.

– Как раз еду отдыхать в самое ближайшее время, – улыбнулась Елена Петровна. Шахов ей нравился, он располагал к себе и вызывал доверие. В нем не было снобизма и высокомерия, правда, вредности – хоть отбавляй. Неудивительно, что он ни с одной женой ужиться не смог.

– Это замечательно, что отдыхать едете. Вам это необходимо.

– Я так ужасно выгляжу? – пошутила Зотова.

Шахов посмотрел на нее тоскливо:

– Понимаете, в чем дело… Каждый человек выглядит так, как он себя ощущает, – дипломатично сказал Сергей Владимирович. – Если вы чувствуете себя красивой и уверенной, то и окружающие начинают так вас воспринимать. Если наоборот, то никакая пластическая операция не поможет. Главное, что у человека внутри. Я постоянно об этом пациентам своим говорю, – Шахов потушил сигарету. – Исключения – люди публичных профессий, которые зарабатывают лицом деньги. Это другая история. Тем не менее отдохнуть вам, в самом деле, не помешает. Почувствуете себя свежей, бодрой, прекрасной и выглядеть будете соответственно. Только от солнца лицо берегите. Открытое солнце вам противопоказано, очень нежная кожа у вас, сухая и предрасположенная к пигментации. С кофе и чаем в неограниченном количестве тоже завязывайте. На ночь пейте либо воду с лимоном, либо травяные чаи и забудете о такой проблеме, как утренние отеки. Она ведь вас больше всего беспокоит. В общем, берегите себя, и будет вам счастье.

– Откуда вы знаете, что меня беспокоит? Вы что, умеете читать чужие мысли?

– Ну что вы! Я умею читать чужие жесты, – улыбнулся Шахов. – Войдя в кабинет, вы непроизвольно потянулись рукой к глазам. Лишний вес вас тоже беспокоит, но не так сильно, с ним вы существуете вполне гармонично.

– Угадали, если бы не поездка в Австрию, куда меня пригласили справлять Новый год и покататься на лыжах, то мой вес меня бы и вовсе не беспокоил, – сообщила Зотова, сама не зная, зачем. – Насколько вы были близки с Гольц? Когда общались с ней в последний раз?

– В Австрии чудесно. Мои друзья тоже едут, а я дома буду Новый год справлять, – снова сменил тему Шахов. Манера доктора уводить разговор в другую сторону немного напрягала Елену Петровну, но общаться с хирургом было приятно. Хитрый Шахов был тонким психологом, каким-то чудом он всего за пять минут разговора ухитрился без хирургического вмешательства сделать из нее привлекательную женщину. Так, по крайней мере, она себя чувствует в данный момент. Поразительно! Ясно теперь, почему его клиника пользуется такой популярностью. К такому доктору и под нож лечь не страшно. Пожалуй, его советами она будет пользоваться регулярно, особенно с утра, посмотрит на свою помятую физиономию и скажет: я – самая замечательная женщина на свете, красавица, умница, и вообще. А отражение в ответ: очнись, дура, и купи себе паранджу до пола.

Зотова вздохнула и посмотрела на часы, причем одновременно с Шаховым.

– Ладно, каюсь, больше не буду, – рассмеялся хирург. – Известия, которыми вы меня огорошили, – не самые приятные. Я непроизвольно оттягивал момент, когда вы окончательно меня раздавите. Давайте к делу вернемся. Марину я видел в последний раз месяца три тому назад. Общался с ней по телефону недавно. Она была бодра и весела, как обычно.

– О чем говорили?

– Точно не помню, в сущности, ни о чем. Спросил ее, как дела. Она выдала мне все новости из мира гламура.

– О себе Марина говорила?

– Конечно, говорила.

– Что?

– Не помню, представьте себе, – пожал плечами Шахов. – Меня интересовало лишь ее здоровье. Несколько месяцев тому назад я ей сделал одну операцию, омолаживающую, и позвонил справиться о самочувствии. Вы, наверное, в курсе, что окончательный результат после пластических операций можно увидеть лишь спустя некоторое время. Жаль ее. Можно сказать, мы с ней практически достигли голливудского совершенства. Она настоящей труженицей была.

– В каком смысле?

– Знаете, как иной раз бывает? Человек, допустим, хочет с нашей помощью избавиться от лишнего веса, мы ему помогаем, но, чтобы сохранить результат, от пациента тоже требуются усилия: жрать поменьше и вести здоровый образ жизни. Марина все мои рекомендации соблюдала.

– Личную жизнь вы с ней обсуждали?

– Я не психоаналитик, а хирург. Бывает, конечно, что пациенты со мной делятся своими душевными тайнами. Марина редко на эту тему со мной разговаривала. Возможно, вас это удивит, но о своих поклонниках она больше любила рассказывать журналистам. Эпатировала таким образом публику, завоевывала популярность. А в жизни Марина была довольно закрытым человеком. О других все выложить – пожалуйста, о себе – никогда. Кажется, она была по-настоящему близка только с сестрой Аликой.

– С сестрой у Марины были хорошие отношения?

– Они постоянно ссорились, но друг без друга жить не могли. Надо бы Алике позвонить, выразить соболезнования… – задумчиво сказал Шахов. – Я так понимаю, что вас интересует, как я отреагировал на откровения Марины Гольц, когда он растрепала всему свету о моих мужских достоинствах? Буду с вами откровенен. В этой истории сыграла не последнюю роль моя вторая жена Ванесса. После развода она принялась склонять мое имя на каждом углу и называть меня импотентом.

– И вы попросили Гольц, чтобы она вас реабилитировала в глазах общественности? – постаралась скрыть изумление Зотова.

– Просить – это как-то… Нет, я просто доказал свою состоятельность практическим путем, – смущенно усмехнулся Шахов. – Все произошло по обоюдному согласию. Марина нравилась мне как женщина, я нравился ей. В общем, случилось все довольно естественным образом. Потом мы таким же естественным образом разошлись. Любви между нами не было, просто секс. Что было дальше – вы в курсе. Возможно, вам покажется низким, что я воспользовался Мариной для достижения своих целей. Но надо знать эту женщину, она всегда играла в одни ворота. Так что зла на нее я не держу. Напротив, очень ей благодарен. Она спасла меня от вселенского позора. Единственное, чего я не ожидал, – что информация о родинке на моей… ниже спины вызовет такой массовый психоз и общественный резонанс, – пошутил Сергей Владимирович. – Но главное, справедливость восторжествовала. Голос Марины Гольц оказался громче писка Ванессы, которая склоняла меня на всех углах.

– Значит, с женой вы плохо расстались? Почему она вас так ославила?

– Вы полагаете, что мои отношения с бывшей женой имеют какую-то связь к смерти Марины Гольц? – сухо спросил Шахов. – Не ищите кошку в комнате, где ее нет. Ванесса к смерти Гольц совершенно точно не имеет никакого касательства. По сути, Ванесса вполне безобидна. И способна лишь на то, чтобы небылицы про меня сочинять. Да и мотива убивать Гольц у Ванессы не было, они даже не знакомы. С Мариной у нас случился роман уже после развода. Расстались с Ванессой мы без скандалов, она сама подала на развод, ушла к другому мужчине. Почему она меня оговорила, ответить затрудняюсь. Впрочем, Ванесса всегда была эмоциональной и склонной к истерикам, но, повторяю, она не имеет никакого отношения к убийству Гольц.

– Разве я говорила, что подозреваю вашу бывшую жену? Оснований у нас нет. В убийстве звезды замешан ее любовник. Мы его вычислили, но пока не задержали. На месте преступления мы нашли вот это, – Зотова достала из сумки газету и положила ее перед Шаховым. – Собственно, поэтому я здесь. Мы полагаем, что это рекламное объявление подчеркнул убийца.

– Зачем? – спросил Шахов, придвинув газету к себе.

– Сама бы хотела знать, зачем. А вы как сами думаете?

– Понятия не имею, – чуть слышно сказал Сергей Владимирович.

– Одна из версий заключается в следующем. Убив Гольц, преступник переложил вину за ее смерть на вас. Долго рассказывать, как мы пришли к этому выводу, поэтому просто ставлю вас перед фактом и хочу предостеречь: будьте бдительны.

– Ерунда какая-то, – сказал Шахов, – совершеннейшая ерунда! – Он оторвался от созерцания газеты и уставился на Елену Петровну: – При чем тут я и убийство Гольц? Вы считаете, что поклонник меня приревновал к Марине и поэтому ее убил? Я же сказал, что мы с Мариной давно расстались, и это не секрет. Гольц в интервью об этом говорила. Мне кажется, вы идете неправильным путем в своих рассуждениях. Может быть, преступник подчеркнул объявление, чтобы обратиться к нам и с нашей помощью изменить свою внешность?

– Гениально! – воскликнула Зотова.

Господи, как же она сразу не догадалась! Трофимов ее сбил со своей точной наводкой на Шахова. И она, как дура, искала подводные мотивы в психологии преступника, а все довольно банально, как в дешевом сериале. Прибив любовницу, Минасян впал в ступор, потом очнулся, стал искать выход. Будучи не полным идиотом, он сообразил, что его легко вычислят по номеру телефона. Значит, в общагу нельзя, на работу тоже, а бежать некуда. Могут задержать на таможне. Он мечется по квартире, тут ему на глаза попадается рекламное объявление, и в голову приходит идея: поменять лицо и таким образом избежать правосудия. Он мог и не знать, что Гольц знакома с Шаховым, судя по тому, что парень серьезно увлечен наукой и малость не от мира сего. То, что он подчеркнул рекламу именно этой клиники, может быть случайностью. Объявление выделялось среди других ярким шрифтом. Или знал? Хирург глубоко ушел в себя, смотрел Зотовой в глаза, но взгляд был какой-то странный, словно неживой.

– К вам какие-нибудь подозрительные субъекты на прием не заглядывали сегодня или вчера? – уточнил Зотова, Шахов вздрогнул, и его взгляд стал более осмысленным.

– Странные ко мне регулярно заглядывают. Может быть, вы слышали о дисморфофобии или синдроме Ван Гога? Это психическое расстройство, при котором человек чрезмерно обеспокоен и занят незначительным дефектом своего тела, порой даже воображаемым. Так вот, от 2 до 11 процентов пациентов, обращающихся к пластическим хирургам, страдают этим недугом. Моя задача – болезнь распознать и отказать в оперативном лечении, потому что операция не облегчит, а, наоборот, усложнит состояние больного, – снова перевел разговор на другую тему Шахов. – Извините, – опомнился он. – У вас есть примерное описание преступника? Чтобы я знал, в случае чего.

– Высокий, худой, симпатичный армянин, зовут Минасян Левон Давидович, двадцать восемь лет. С сегодняшнего дня Минасян объявлен в розыск, так что вполне вероятно, что он может обратиться к вам по фальшивым документам. Об убийстве Гольц все телеканалы вещают с утра. Удивительно, что вы не в курсе.

– Я редко смотрю телевизор, не успеваю, – сказал Шахов тихо. – Спасибо, что поставили меня в известность.

– У меня к вам просьба. Позвоните, если вдруг Минасян явится к вам на прием.

– Конечно! Конечно, я сразу позвоню и попробую его задержать, в меру своих сил, – кивнул Сергей Владимирович и нажал кнопку селекторной связи, попросил Галину пригласить следующего пациента, дав понять Зотовой, что аудиенция окончена.

Простился с Еленой Петровной Шахов довольно сухо, но Зотову это не расстроило: если бы не доктор, возможно, она еще долго голову ломала бы над рекламным объявлением и строила фантастические версии. Спасибо Шахову – все прояснилось, и планы преступника стали прозрачны.

* * *

– Красавица, я – красавица необнакнавенная, – уговаривала себя Елена Петровна, разглядывая свой силуэт в тусклом зеркале примерочной кабинки, куда ее затолкала продавщица одного из павильонов вещевого рынка.

Свет в кабинке тоже был неярким. Наверняка хитрые продавцы специально такие кабинки придумали, чтобы наивные покупатели не могли рассмотреть будущие покупки как следует. Впрочем, довольно гуманное изобретение: кабинки без хорошего освещения сокращает количество жертв, рискнувших примерить шедевры китайской промышленности. Желтый лыжный комбинезон сидел на Елене Петровне как влитой, впивался швами в ее пышное тело, а при движении ткань издавала такой очаровательный звук, что, казалось, зубы выпадут изо рта на затоптанный грязный картон, постеленный в качестве половичка на пол. Цыпленок… бройлерный, обожравшийся комбикорма, охарактеризовала себе Елена Петровна.

– Вам очень идет, – льстиво сообщила девица-продавщица, бесцеремонно отодвинув занавеску. – Если возьмете, дам хорошую скидочку. Этот костюм последний остался, все размели. Очень удобная и ходовая модель. Цвет – супер! Качество – отпадное. Производство – Италия. Синтепон двухслойный – не замерзнете.

– Вижу, что двухслойный, – гоготнула Елена Петровна, глядя на желтого толстого монстра, и притихла, услышав еще один звук – дышать стало заметно легче.

– Что вы наделали? – возмутилась девица. – Вы же костюм испортили! Платить будете, так и знайте, – неуверенно добавила продавщица.

– Платить? За что я должна платить? Это, по-вашему, хорошее качество? – поинтересовалась Елена Петровна, повернувшись к зеркалу спиной: шов в районе филейной части аккуратно разошелся, из дырки торчали куски серого ватина. – Синтепон, говорите? Не стыдно покупателям голову морочить? Я только его примерила, а он уже по швам разошелся! – Зотова стянула с себя желтое убожество и вручила продавщице.

– Качество отличное, просто не фиг было такую задницу отращивать! – нахамила продавщица и задернула шторку. Елена Петровна оделась и достала из сумки сотовый, руки от злости тряслись. Мобильник ожил в ее ладони.

– Леночка Петровна, – взволнованно прошелестел в трубку Трофимов, даже не подозревая, что своим звонком спас рынок от контролеров, налоговиков, МВД, ФСБ и ФМС, а хамоватую продавщицу – от депортации в страны ближнего зарубежья. – Они в салоне познакомились.

– Кто? – не поняла Зотова.

– Минасян с Мариной Гольц. История такая…

– Потом, Вень, мне некогда сейчас. Где Минасян может скрываться, удалось выяснить?

– Любовница у него была до встречи с Гольц. Тамара Лисицына. Она работала в салоне продавцом. Расстались они со скандалом. Полагаю, из-за Гольц, после чего Лисицына уволилась по собственному желанию. Да, и еще один момент прояснился. Зарабатывал Минасян отлично и имел неплохой соцпакет, медицинскую страховку, бесплатные обеды и проезд, оплачиваемый отпуск, премии по итогам работы, а жил в общаге. Улавливаете, к чему я клоню?

– Жил в общаге, тратился только на одежду, причем, судя по гардеробу, вещизмом не страдал, покупал только необходимое. На еде экономил, по словам соседа по комнате. Он на жилье собственное копил? – догадалась Зотова.

– Ага, угадали, сотрудники говорят, что Минасян собирался оформить ипотеку сразу после защиты в аспирантуре.

– В каком банке он капиталы свои держит – узнал? – спросила Елена Петровна.

– Узнал, но счет пуст, – доложил Веня. – Деньги переведены на некую контору, которая занимается обналичкой. Контору пока не проверял, но подозреваю полную жопу. Наверняка липовая.

– Веня, базар фильтруй, – пожурила опера Зотова. – Не глупый, выходит, пацан. В банк не пошел, побоялся. Хотя все равно логика непонятна. Не проще ли воспользоваться карточкой и снять деньги с помощью банкомата?

– Не в каждом банкомате такую сумму снимешь.

– Согласна. Значит, деньги у него есть. Догадываюсь, на что он их потратит, – Елена Петровна выложила Трофимову новую версию по поводу рекламного объявления.

– Ни фига себе! Значит, деньжата он на замену морды лица и новые документы истратит? Вот сука! Утекет ведь сквозь пальцы!

– Ты что, не в настроении, Трофимов? Базар, говорю, фильтруй, – разозлилась Елена Петровна. Веня нехотя извинился и пробурчал что-то невнятное.

– Не утекет, – приободрила она опера. – Погранцы на мой запрос ответили: Минасян границу не пересекал. Новые документы сделать не так-то просто, если связей в криминальном мире нет. Это – время. Значит, в Москве он, прячется. Не исключено, что у кого-то из знакомых. Прячется и подыскивает себе подходящую клинику. Возьмем на контроль клиники пластической хирургии. Проверим. В любом случае прощупай Лисицыну. Где-то ему надо обретаться, пока он доктора найдет. Это же чистой воды криминал! Он – преступник, объявленный в розыск. Фото Минасяна по всем телевизионным каналам транслируют, завтра оно будет напечатано в газетах. Может, уже сегодня. Не каждый врач согласится ему операцию делать. Потом, реабилитационный период после операции тоже определенное время занимает, а в стационаре обычно долго не держат. Понимаю, что бесполезно, но все равно попробуй через службу безопасности банка отследить по ай-пи адресу место нахождения компьютера, с которого был сделан перевод со счета Минасяна на эту липовую контору. Вдруг повезет, и это окажется не интернет-кафе, а чья-нибудь квартирка? Ясно, что Минасяна там нет, не стал бы он подставляться, но мы можем выйти на нового свидетеля или соучастника. В конце концов, есть надежда, что Минасян к Шахову обратится. Доктор обещал в случае чего содействие оказать.

– Уверены, что хирург не врет? Может, он уже сделал операцию?

– Не похоже, чтобы врал. Клиника Шахова имеет отличную репутацию.

– Лишние деньги на дороге не валяются.

– Веня, хирург мне сам подсказал версию о рекламном объявлении. Забудь ты о Шахове. Сосредоточься на бывшей любовнице Минасяна.

– Лисицына на Минасяна сильно обижена. Он мало того, что к другой бабе свалил, так еще и рапорт на нее накатал, – возразил Трофимов. – С какой стати она будет его прятать и покрывать?

– Женщины, Трофимов, существа сердобольные и умеют прощать, в отличие от мужиков.

– Наезжаете, да? – буркнул Веня, приняв все на свой счет.

– Трофимов, иди ты… Выпей пива уже и расслабься! Что ты такой неадекватный? Меня, например, только что очень сильно оскорбили, и ничего – не жужжу.

– Немедленно говорите, кто! Я приеду и репу начищу обидчику.

– Спасибо, Веня. Я знала, что ты – настоящий рыцарь, – рассмеялась Елена Петровна. – Да, совсем из головы вылетело. Когда Минасян учился на первом курсе, он очень тесно общался с одной преподавательницей. Она тоже приехала в свое время из Еревана, но в каком году – неизвестно. Попробуй выяснить, кто такая. Даю ориентировку: у нее колючее отчество.

– Какое у нее отчество?

– Колючее, по словам свидетеля, – рассмеялась Зотова.

– Попробую, – неуверенно сказал Трофимов.

– Женщина, вы случайно не перепутали примерочную кабинку с телефонной будкой? – окликнул ее кто-то.

– Извините, – пробурчала Елена Петровна, простилась с Трофимовым и направилась к выходу с рынка.

Она рассчитывала еще платье себе вечернее приглядеть, дорогое, тысячи за две рублей, но теперь принципиально не будет, мстительно подумала Елена Петровна. Пускай сами свои занавески с люрексом носят! Не рынок, а террариум. Ближе к выходу Елена Петровна слегка успокоилась, вспомнила, что хамье – это энергетические вампиры, они подпитываются, когда других людей оскорбляют. Правильно, что она их проигнорировала, у нее и так энергии маловато, чтобы раздавать ее всяким нехорошим людям. Шут с ним, с платьем и костюмом. Никуда она не поедет, вот и все. Так прямо и скажет Варламову, который обещал за справкой заехать. Не поедет, и все!

Зотова посмотрела на часы и ужаснулась: вроде пробыла на рынке недолго, а стрелки показывали катастрофический временной провал. Варламов обещал к семи приехать, уже было без четверти. Елена Петровна прибавила ходу и вломилась в двери подземки, грудью сметая прохожих со своего пути. Вслед ей сыпались проклятья. Хамье, сплошное хамье кругом, ругалась Елена Петровна, втиснувшись в переполненный вагон.

Варламова у подъезда не оказалось, белоснежного «Вольво» тоже, но на лестничной клетке Елену Петровну ждал сюрприз: прыщавый юноша с охапкой кремовых роз и какими-то объемными кульками. Оказалось – курьер.

– Это вам от Варламова, – хмуро оглядев ее с ног до головы, сообщил курьер и сунул ей презенты.

Физиономия у юноши была такой недовольной, что захотелось съездить ему букетом по роже, но Елена Петровна сдержалась, мысленно переведя свою злость с курьера на Варламова. Свинья, даже не предупредил, что не почтит ее своим присутствием! Из– за него она неслась домой, как дальнобойщик, подозревающий жену в измене. Из-за него не выбрала себе вечернее платье. Мало того, гордо сообщать о том, что она передумала ехать в Альпы, было некому. Вырвав у юноши кульки и букет, Зотова сунула ему недостающие документы и, громко хлопнув дверью, по привычке поволокла пакеты в кухню, продолжая поливать Ивана Аркадьевича последними словами. Лишь водрузив букет в вазу, а кульки на стол, Елена Петровна сообразила, что в пакетах вовсе не продукты, а нечто мягкое… Осторожно развернув свертки, Зотова тяжело опустилась на табуретку.

– Ой! – растерялась она, вытаскивая из пакетов подарки: лыжный костюм ярко-голубого цвета, вечернее платье из черного шелка, атласа, французских кружев ручной работы, украшенного стразами, с глубоким V-образным вырезом и юбкой-трапецией. К платью прилагался шифоновый палантин. В свертках еще оказались два свитера свободного покроя, брюки, теплый кардиган цвета бордо, с набивным рисунком, вечерние туфли, сапожки, сумочка, повседневный костюм-тройка из тонкого джерси, мягонький и приятный на ощупь, и… роскошный шелковый халатик цвета слоновой кости. Все вещи были явно дорогими, отличного качества и необыкновенно красивыми. Зотова смотрела на это великолепие, и ее душили то приступы истеричного смеха, то надвигающийся водопад слез. В голове мелькали сцены из бульварных любовных романов, и она чувствовала себя идиоткой. Даже с довеском она никак не тянула на Золушку, а Варламов – на принца. «Да что он из себя возомнил?» – попробовала было возмутиться Елена Петровна, вновь истерически расхохоталась и, приложив ажурный пушистый свитер к щеке, притихла, размышляя, как ей поступить. По законам жанра, она, следователь по особо важным делам прокуратуры, майор юстиции Елена Петровна Зотова, обязана либо вернуть вещи Варламову, либо гордо выкинуть туалеты в окно, а еще лучше – порезать их на куски и в таком виде вернуть коварному Ивану Аркадьевичу, который посмел ее так унизить! Ее – следователя прокуратуры по особо важным! Варламов и раньше делал ей подарки: шарфик тепленький, конфеты, цветы, но это уже было чересчур – притаранить ей чемодан шмоток… таких красивых! Так и не решив, как на все это отреагировать, Елена Петровна сгребла презенты в охапку и направилась в спальню: примерять новые туалеты, с робкой надеждой, что вещи ей не подойдут и возвращать их змею– искусителю будет не так жалко.

Напялив на себя вечернее платье и замерев перед зеркалом во всем своем пышном великолепии, Елена Петровна выругалась матом на режиссера, потому что он, говнюк такой, каким-то немыслимым образом угадал ее размер и выбрал для нее фасон, магическим образом скрывающий все недостатки ее фигуры и подчеркивающий достоинства. Туфли, собаки, тоже подошли и имели такую удобную колодку, что казались тапочками. Вот только подметка подкачала. Не прав был товарищ Кристиан Лубутэн, усевшись на кровать с туфлей и презрительно разглядывая красную подметку, решила Зотова. Через пять минут она уже крутилась перед зеркалом в лыжном костюме, который удивительным образом ее стройнил, а потом в костюме из джерси, потом в кардигане цвета бордо и новых мягких брючках… завершили примерку сапоги и шелковый пеньюар. В них Елена Петровна уселась на кровать и разревелась: расстаться с этими вещами означало бы вырвать кусок сердца из груди.

ГЛАВА 9. КОВАРНЫЙ ПЛАН ОПЕРАТИВНИКА ТРОФИМОВА

Ботинки, подаренные мамулей, оказались не самым страшным испытанием в жизни оперативника Трофимова. В конце концов, можно надевать их только в гости к родителям. Да и зима не вечна, уже почти месяц прошел. Но скоро Веню ждал новый финт. Приближался Новый год, который по традиции он обязан был справлять в лоне семьи. Собственно, ничего в этом ужасного не было, если бы Веня не выяснил оперативным путем, что мамуля готовит ему новогодний сюрприз: пригласила на празднование дочурку своей коллеги по работе и собирается Веню «обженить» прямо во время банкета. Перспектива всю ночь отбиваться от «невесты» Трофимова совсем не прельщала, потому что это был не первый случай сватовства со стороны маман, а к подбору невест она подходила так же, как к выбору ботинок, – с практической стороны. Разрыв с Эльзой (так экзотично звали любовь всей жизни Трофимова, которая своей гнусной изменой подорвала в нем веру в прекрасную половину человечества) на мамулю произвел такое же разрушительное воздействие, но с другим исходом. К удивлению Трофимова, обвинять Эльзу в грехопадении мамуля не стала, назвала Веню тюфяком, неспособным найти себе порядочную женщину, и принялась подыскивать ему невест лично. В перерывах между поисками мамуля усиленно вязала чепчики и носочки для будущих внуков, о которых страстно мечтала и постоянно стращала Веню, что из– за холостяцкого образа жизни с ним в скором времени случится гастрит, колит, холецистит, диабет, простатит и начнутся проблемы с печенью. Чтобы показать готовность к вступлению в брачный союз и притупить бдительность родительницы, пришлось сходить на парочку свиданий. Невестушки были так хороши собою, что вскоре у Вени начался нервный тик, в чем он матери честно сознался. Лучше бы промолчал! Мамуля заявила, что нервный тик у него возник из-за холостяцкого образа жизни, и принялась подыскивать ему невестушек еще активнее. Тогда у Трофимова родился коварный план: заявиться на Новый год с девушкой, чтобы таким образом остудить активность мамули и нейтрализовать приставания дочурки коллеги по работе. Проблема заключалась в одном: где девушку взять? Первая идея, пришедшая ему в голову: нанять «невесту» в агентстве эскорта. Но, выяснив, сколько будет стоить подобная услуга в новогоднюю ночь, Веня слегка затосковал. Однако сдаваться он не собирался, позвонил парочке одноклассниц и однокурсниц, которые когда-то писали ему графоманские стихи, клялись в вечной любви и бескорыстно предлагали ему свое сердце и другие части тела. Оказалось, что поклонницы уже обзавелись семьями, нарожали детей и давно забыли, кто такой Трофимов. Веня убедился в очередной раз в неизбывном женском коварстве и решил осторожно прощупать почву на работе. Выбор был невелик, но и здесь Трофимову не повезло. От безнадеги Трофимов заявился в криминалистическую лабораторию, где работали знакомые девчонки, – и там его ждал облом. Веня обиделся: кадриться и глазки строить – это они горазды, а как до дела дошло, выясняется, что на новогоднюю ночь у всех есть планы и Трофимов в них никак не вписывается. Подлые бабы!

Знакомиться на улице или в других публичных местах Веня отвык за время своего женоненавистничества. Да и не мог он привести в дом родителей малознакомую девицу с улицы. Мама тем временем названивала ему каждый день и счастливым голосом успокаивала Веню, что очень скоро все проблемы, такие, как надвигающиеся холецистит, панкреатит, гастрит и язва, уйдут из жизни Вени навсегда. Окончательно добил его отец – радостным сообщением, что мамуля собирается готовить на праздник клубничный мусс и фирменный печеночный пирог. Клубничный мусс и печеночный пирог мамуля делала только в исключительно торжественных случаях, например, на поминки свекрови и в свой день рождения. Веня совсем опечалился. Знакомство с Инной Тереховой окончательно лишило его твердой почвы под ногами. Как Веня ни старался выкинуть ее из головы, ничего не получалось, аквамариновые глаза и ее симпатичное личико словно преследовали его.

– Ведьма! – буркнул Трофимов, отряхнул шапку от снега и с силой надавил на звонок облезлой двери квартиры, где проживала гражданка Лисицына. Дверь внезапно открылась, и на пороге появилась невысокая грудастая девица с растрепанными рыжими волосами до плеч. Одета она была в длинный черный балахон с золотой отделкой и восточные золотые тапки с загнутыми мысами. В руках она держала колпак и длинную стеклянную палочку с лохматым наконечником из разноцветного дождика.

– Угадал, касатик, – хохотнула девица.

– Что угадал? – не понял Трофимов.

– Ведьма я, – сказала рыжая и звезданула ему палочкой по лбу.

– Вы почему хулиганите? – оторопел Веня, пытаясь осмыслить происходящее.

– Ведьмы не хулиганят, они колдуют и ворожат. Глянь, какие ослиные уши я тебе уже наколдовала. Загляденье прямо! – рыжая указала палочкой на его русые кудри, и Трофимов непроизвольно пощупал голову. Девица заливисто расхохоталась, потешаясь над Веней, но вдруг резко посерьезнела: – Ладно, повеселились, и будет. Короче, проваливай отсюда, козел, пока я тебя на самом деле в жабу не превратила! Что вылупился, вали, кому говорю!

– Том, ты что там разбушевалась? – раздался из-за комнаты тихий женский голос, в прихожую вышла худенькая девушка в длинном вязаном свитере до коленей и белых носочках. Если бы не высокий рост, Трофимов подумал бы, что она китаянка или кореянка – из-за ее оливковой кожи, иссиня-черных волос и немного раскосых глаз.

– Иди в комнату, Ася! Я сама с ним разберусь.

– А кто это? – спросила худышка.

– Как кто? – на лице рыжей появилось недоумение. – Так это ж… Ой! Простите, ради бога! – вспыхнула она и прикрыла ладошкой рот. – Я вас с другим человеком перепутала. Аська у меня прячется от бывшего. Козлина он!

– Тома! – Ася облокотилась к стене прихожей, похлопала ладонями по тусклым обоям.

– А что, разве я не права? – возмутилась рыжая. – Ладно, молчу– молчу, – сказала она и вопросительно посмотрела на Веню.

– Я из милиции, – показал удостоверение Трофимов. – Вы Тамара Андреевна Лисицына?

– Я Лисицына. А что случилось? – сощурила глаза Тамара. – Вас случайно не этот гоблин послал? Если он, то лучше вам уйти. Я Аську в обиду не дам, так и знайте!

– Я совсем по другому вопросу, – успокоил Тамару Трофимов. – Мне надо с вами поговорить. Можно мне войти? – спросил он, отметив, что фамилия Лисицына, несмотря на огненный цвет волос, этой девушке совсем не подходит.

Лицо у Тамары было простоватым и открытым: курносый нос, темно-рыжие брови и ресницы, пухлые губы. А глаза у нее красивые, подумал Веня, смешливые и странные, желтые с зелеными искорками, как у кошки. Совсем не такой он представлял бывшую любовницу Минасяна. После характеристики Инны Тереховой Трофимов ожидал увидеть размалеванную рыночную бабищу, но Тамара Лисицына, хоть и была немного резковатой, но не производила впечатления хамки и истерички. Вполне милая девушка, веселая, только со вкусом у нее некоторые проблемы: перламутровая ярко-розовая помада на губах и цветочный запах духов – совершенно не вязалось все это в его воображении с образом огненной ведуньи-колдуньи.

– Ну, входите, – Тамара неуверенно отстранилась. – Что вам надо-то?

– Том, ну что ты человека в прихожей держишь? Проводила бы в комнату, чаем угостила, – упрекнула Ася и ускользнула в комнату.

Тамара придирчиво оценила чистоту трофимовских чоботов, вытащила из обувного шкафчика женские тапочки и поставила их перед Веней.

– Снимайте ботинки и в кухню проходите, – сказала девушка и удалилась, постукивая волшебной палочкой по стенам.

Трофимов разулся, сунул ноги в велюровое нечто с аппликацией в виде косорылых кисок и осмотрелся. Квартирка была малогабаритной двушкой: небольшая прихожая; справа дверь в одну комнату, куда ушла Ася; другая комната – прямо по курсу; в кухню, которая соседствовала с санузлом, вел маленький Г– образный коридор – не заблудишься, даже если очень захочешь, но Веня сделал финт ушами и осторожно заглянул сначала в одну комнату, потом в другую, где пряталась от своего бывшего подруга Лисицыной.

Ася, забравшись с ногами на диван, курила и пила дешевое вино из граненого стакана. Заметив Трофимова, девушка удивленно и вопросительно на него посмотрела миндалевидными глазами, которые он недавно принял за китайские.

– Заглянул, чтобы поблагодарить за гостеприимство, – подмигнул ей Веня, стремительно оглядев пространство.

Обстановка в комнате была бедной: старомодные дорожки на потертом паркете, комодики, белые кружевные салфетки, доисторическая швейная машинка в углу, сборная мебелишка – и никаких намеков на то, что в квартире прячется мужчина. На журнальном столике стоял фужер с отпечатком розовой помады на краю, к нему явно приложила губки Тамара, окурки в пепельнице однородные, в качестве закуски – шоколадка, сыр и яблоко, порезанное дольками. Бутылку открыли явно женской рукой, за зеленым стеклом в темной жидкости плавали крошки от пробки, сама пробка, вернее, то, что от нее осталось, лежала в пепельнице. Только бестолковые дамы способны так изуродовать пробку штопором. Значит, Минасяна здесь нет, но нельзя исключать возможность, что сердобольная Лисицына прячет его где-нибудь в другом месте.

– Вина хотите? – спросила Ася без особого энтузиазма в голосе.

– Я на службе не потребляю, – отказался Веня и положил на столик перед Асей свою визитку. – Позвоните, если вдруг возникнут проблемы с бывшим. Помогу, чем смогу.

– Спасибо, – скупо улыбнулась Ася, в его помощи она явно не нуждалась. Что, впрочем, Трофимова не сильно расстроило, влезать в чьи-то любовные разборки – себе дороже. Веня вышел и, стуча пятками по полу, прошел в кухню. Велюровые чудовища оказались ему малы размеров на пять.

– Ася у нас – Наталья Гончарова номер два. Пройти мимо такой красоты ни один мужик не в состоянии, – ехидно заметила Тамара, неверно истолковав его поход в комнату. По мнению Трофимова, на Гончарову Ася совсем не походила, но была действительно очень красивой девушкой. Правда, совсем не в его вкусе. Вот Инна… – Чайник вскипел, – прервала поток его фантазий Тамара. – Кофе нет, могу чай организовать, – предложила Лисицына, посмотрела на ноги Трофимова и хихикнула.

– Нет уж, спасибо, – отказался Трофимов. – Вдруг вы меня напоите заговоренными травами, и у меня вырастут козлиные рога и копыта.

– Вот еще, буду я понапрасну волшебные снадобья переводить, – хмыкнула Лисицына. – У меня есть «Майский» и со слоном. Советую «Майский», слона купила в исследовательских целях, наслушавшись ностальгических воспоминаний мамы о временах, когда все были равны.

– Да, у меня родители тоже эту дрянь покупают из патриотических соображений. Еще мерзопакостные пельмени в красно-белой упаковке и ливерную колбасу. Правда, ливерная колбаса – это действительно вкусно.

– Ага, я ее обожаю, – Тамара сглотнула слюнки. – Может, бутерброд хотите? С сыром. Колбасы у меня, к сожалению, нет.

– Нет, спасибо. А где ваша мама? – машинально спросил Трофимов. В первой комнате, в которую он заглянул, явно обитала мать Лисицыной. Там даже запах был другой, медицинский, свойственный помещениям, где живут пожилые больные люди.

– В больнице она, онкология, – коротко сказала Тома и отвернулась, подтвердив догадки Трофимова. – Хотела ее на Новый год забрать, не разрешили. Иммунитет слабый у нее.

– Извините, – смутился Веня. – Работа у меня такая – вопросы задавать.

– Вот и задавайте, только по делу, – огрызнулась Лисицына, насыпав заварку в маленький пузатый чайник с красными маками. – Объясните наконец, что вам от меня надо?

– Мне ваш адрес дала Инна Терехова, – начал издалека Трофимов.

Тома резко обернулась, рассыпав заварку из коробочки с чаем по полу.

– Ну? – спросила она с вызовом. – Что эта стерва вам обо мне наплела?

– Я по поводу Левона Минасяна, – сменил тему Трофимов, Лисицына ему вдруг стала неприятна, не следовало ей имя Инны склонять. Похоже, Терехова была права. Тамара эта – истеричная баба, чуть что, сразу в позу борзого воробья встает.

– Да, Терехова мне на днях звонила, интересовалась, не у меня ли Левон. Он что, правда, пропал? – спросила Тома и уселась на табуретку, забыв об обещанном чае.

– Правда. Вы разве телевизор не смотрите?

– Смотрела, когда он у меня был. Я его продала, деньги понадобились срочно. С работы меня уволили. Просила Инну, чтобы она меня не увольняла, пока я новую работу не найду. Мне же никак нельзя без работы! Мне маму поднимать надо, а лекарства бешеных денег стоят. Все равно вышвырнула.

– Насколько я знаю, Терехова просто выполняла свою работу. На вас ведь жалоба поступила, – сказал Трофимов, пытаясь Инну оправдать.

– Да что вы говорите? – ухмыльнулась Тамара. – А вы в курсе, кто жалобу эту настрочил? Эта дамочка вообще за людей никого не считает – ясно вам! Я, правда, не узнала ее сначала. Думала, просто швабра какая-то богатая, вот я и поставила ее на место, чтобы не зарывалась. Да даже если бы знала, что овца эта – Марина Гольц, то все равно бы построила ее! Если ты звезда, это не значит, что все должны на задних лапках перед тобой скакать и в попу целовать. Уважение к людям надо иметь!

– Допустим, вы поступили справедливо. Но скандал, который вы учинили Минасяну в присутствии покупателей… Это, по– вашему, нормально?

Тамара заметно скисла.

– Ненормально. Да, виновата я. Сорвалась. У мамы кризис случился, я в больнице всю ночь дежурила… думала, она до утра не доживет. Приехала на работу, а Левон мне вместо утешений заявляет, что он меня никогда не любил, оказывается, а просто так со мной встречался. Ладно, проехали, – Тамара сгорбилась, похлопывая по коленям ладошками. Руки у нее были пухленькие, с небольшими аккуратными пальчиками, без колец и маникюра, ногти овальные, подстрижены коротко и из-за этого казались детскими. Они сидела к нему боком, Веня случайно заметил, что одна нога у нее босая, и смутился: стопа у девушки тоже была маленькая. Тома, не заметив его внимания, машинально нащупала ногой на полу тапку и спрятала от Трофимова свои аккуратные пальчики. – Я на рынок сейчас устроилась, бельем торговать, типа, французским, – хихикнула девушка. – Платят меньше, но зато понтов у покупателей почти нет. Только бывают такие, что грязные трусы возвращают.

– В каком смысле?! – ошалел Трофимов.

– Поносили и обратно принесли, деньги требуют вернуть.

– Как это?

– А так, типа, модель трусов недостаточно ярко подчеркивает все прелести зада. Стоит, доказывает, что я ей обязана, грозит, требует! Пока на хрен не пошлешь, не понимают, что такие вещи делать нельзя. Да, на рынке проще. За недостачу только отсчитывают. Я вообще фигею. За первую неделю работы у меня четыре лифчика уперли и несколько трусов. Я в шоке была, не понимала – как это так? Смотрю же за вещами внимательно, не новичок в торговле. Потом воровку за руку поймала и в очередной раз припухла. Дамочка за сорок, вежливая, в шляпке, пальтишко драповое – прощай, молодость, на училку похожа, не подумаешь, такая приличная с виду. Так что она делала: один бюст покупала, два тырила. Главное, покупала скромное такое бельишко, хлопковое, а тырила – с претензией на будущий сумасшедший секс. У нее, значит, эротические фантазии, а я обязана их оплачивать! Нимфоманка поганая. Я Сафару – хозяину точки – ее сдала, чтобы разобрался с ней по-мужски. И что вы думаете! Буквально на днях с рынка домой тащусь. У нас там недалеко ресторан дорогой. Смотрю, Сафарчик к ресторану подруливает, выходит, тачанку свою обегает, дверку переднюю открывает, и оттуда выпархивает училка эта с букетом гвоздик, вся из себя счастливая, в новом пальте! Он ее под ручку нежно берет и в ресторан препровожает, аки фарфоровую статуэтку. Девкам с утра настучала. Оказывалось, все в курсах, что Сафар по уши в эту клюшку втрескался и даже жениться на ней собирается. Я фигею, дорогая редакция!

Трофимов улыбнулся. Сколько раз Веня убеждался, что судьба – штука непредсказуемая. Неизвестно, на какой странице жизни любовь на голову свалится. Его, к примеру, накрыло в лифте, который застрял между пятым и шестым этажами. Эльза обожала рассказывать всем, как они познакомились. Правда, чуть-чуть перевирала детали, что застряли они на седьмом, дополняя шепотом «небе», чтобы придать истории дополнительную романтичность. Жаль, что на самом деле до седьмого неба они недотянули, может быть, все закончилось бы иначе и он не застал бы подругу в постели с другим. Пример Марины Гольц тоже был наглядной иллюстрацией превратностей судьбы, но с более жутким финалом. Разве могла она предположить, что знакомство с обычным менеджером салона сотовой связи обернется для нее смертью?

– Что вы почувствовали, когда вам позвонила Терехова? – вернулся к теме разговора Трофимов.

– Ничего. В смысле, разозлилась, конечно! Я подумала: Инна просто предлог придумала, чтобы позвонить. А сама хотела выяснить, не вернулся ли Левон ко мне, а ее заявление, что он не вышел на работу, – уловка. Куда же он мог запропаститься?

– Как раз у вас хотел узнать. Минасян объявлен в розыск. Он подозревается в убийстве актрисы Марины Гольц.

– Что? – Тамара растерянно посмотрела на Трофимова. – В чем он подозревается? В убийстве?! Как это?.. За что он ее убил?

– Когда отловим – спросим, за что.

Некоторое время Лисицына молчала, накручивая на палец рыжий локон.

– А почему вы ко мне-то приперлись? – с вызовом спросила она.

– Потому что вас с Минасяном связывали близкие отношения.

– Ну, связывали – дальше что? Больше не связывают. Прошла любовь – завяли помидоры. Разве Иннуся вам не сказала, что Левон меня бросил и ушел к этой суке зазвездившейся, которая на меня телегу накатала? Идиот несчастный! Неужели не понимал, что не ровня он ей! Что поиграет она в любовь и вышвырнет его, как кутенка. А потом всем расскажет, что у Левончика маленький… – Тамара смутилась. – Ну, или большой… Короче, сразу было ясно, что роман этот добром не кончится.

– А вы, значит, Минасяну ровня? – спросил Трофимов.

– Я – ровня! – с вызовом сказала Лисицына. – Я могла бы его счастливым сделать. Детей бы ему родила, заботилась бы, бозбаш с мусакой готовила бы и толму. Дурак, сунул голову в пасть дракону! Говорила ему: глаза разуй, дурень, – ты для нее только игрушка! Не слушал. Как зомби стал, ошалел. Как же так вышло, что Левон ее убил? Приревновал к кому-нибудь? Или Гольц его отфутболила, и Левон за это отомстил?

– Выясняем, – коротко ответил Трофимов.

– Вообще-то странно, Левон – спокойный, хоть и армянин. Бывало, вспылит, но сразу отходит. И не жадный, деньги мне давал на мамино лечение, с каждой зарплаты, хотя сам на квартиру копил и каждый рублик экономил.

– Тамара, где Минасян может быть? Подумайте, – спросил Трофимов.

– Откуда я знаю! – взвилась Тамара. – Даже если бы он ко мне приполз, я не стала бы покрывать этого мерзавца, который меня предал.

– Где вы собираетесь Новый год справлять? – неожиданно спросил Веня.

– Еще не знаю, дома, наверное, – пожала плечами Лисицына.

– А на даче почему не хотите? Холодно? – спросил Трофимов, решив прощупать Тамару как следует.

– На какой еще даче? – растерялась Лисицына. – Нет у меня никакой дачи и сроду не было.

– Я имел в виду дом в деревне, – предпринял еще одну попытку Веня.

– Так продали мы дом в деревне! Как бабушка умела, так и продали. Лет десять тому назад уже.

– И мы продали. Мама настояла. Отец до сих пор простить ей не может. Значит, в Москве будете справлять? Одна?

– Почему одна? Вернее, одна, – поправилась Тамара.

– Одна – в карнавальном костюме?

– Да это я просто так напялила, чтобы Аську повеселить. Костюм с прошлого года остался. С корпоративки. Руководством велено было в карнавальных костюмах на вечеринку припереться. Вот я и сварганила сама себе из подручных материалов этот прикид. Кстати, на конкурсе костюмов заняла десятое место! – похвалилась Тома.

– Поздравляю, – улыбнулся Трофимов, решив не уточнять, сколько всего человек в конкурсе участвовало.

– Спасибо. Одна буду, скорее всего. Маму из больницы не отпускают, и, главное, мне к ней тоже нельзя. Аська винище допьет, включит мобилу, чтобы бывший смог до нее дозвониться. Он попросит прощения, она его простит и уедет. Любовь зла. К тому же у них на послезавтра билеты в Париж. Они во Франции Новый год отмечать будут. Вот жизнь! А другая моя подружка живет в Турции, она за турка замуж вышла и умотала. Вроде счастлива. Детишек уже двое. Маму вылечу, денег накоплю и к ней махну. Она говорит, есть там такие отели, что платишь за путевку, приезжаешь, а тебя там и кормят, и поят бесплатно, и на банане катают. Весь день, представляете? Называется «All inclusive», что означает – все включено. Да что я вам все это рассказываю! – спохватилась Тома.

«Не знаю», – тоскливо подумал Трофимов. М-да, с интеллектом у Лисицыной была такая же ерунда, что и со вкусом. «Платишь за путевку, приезжаешь в отель, а там тебя кормят и поят бесплатно». Это ж надо! Аттракцион неслыханной щедрости прямо, про себя усмехнулся Веня и тоже захотел в Турцию.

– И не надо на меня смотреть, как на дуру! – возмутилась Лисицына.

Веня откашлялся – неужели у него такой говорящий взгляд?

– Думаете, я не поняла, почему вы про Новый год спросили? Вы же просто меня проверяете на вшивость, – Тома встала, чуть не опрокинув табуретку, и налила в заварочный чайник кипяток. – Повторяю: где Минасян может быть, я понятия не имею. Спросите у Инны. Я не удивлюсь, если окажется, что это она его прячет. А мне позвонила для отвода глаз. Чтобы пыль вам в глаза пустить, – заявила Тамара, уперев руки в боки. Глаза ее поменяли цвет, стали цвета моря и больше не смеялись. Ведьма, подумал Веня, еще одна… загнул он второй палец и поежился.

– Почему вы так решили, Тамара? – спросил он, заметив, что Томочка вновь потеряла тапку и стоит наполовину босиком. Золушка, блин, выругался Трофимов и уставился в потолок, куда смотреть было безопаснее. Что-то с ним сегодня непонятное творится, озадаченно подумал Веня, покосился на босую ножку Лисицыной и опять уставился в потолок.

– Все никак не побелю, – сказала Лисицына. – А решила я так, потому что Инночка на Левона виды имела с самого начала, как он на работу устроился.

– В каком смысле? – спросил Трофимов.

– В том смысле, что влюблена она в него, как кошка! Левон неглупый парень, но немного слабохарактерный и с людьми тяжело ладит. Если бы не Терехова, то он в менеджеры не выбился бы, она его за уши по карьерной лестнице тянула, поощряла, премировала, на тренинги разные отправляла, во время аттестации помогала, в банк с ним моталась…

– Зачем?

– Говорю же, она опекала его, как дите малое. Психологиня хренова!

– Вы завидовали?

– Да ну, бросьте! Что мне завидовать? Я рада была за Левона. К тому же облом-с вышел у рафинированной девочки. Пока Терехова себе посадочную полосу готовила, я мужика у нее из– под носа увела! За что и поплатилась. Ни премий, ни поощрений, одни упреки и придирки, а потом при первом же удобном случае Иннуся меня с работы вышибла. Сука она, ваша Терехова!

– Почему – моя? – крякнул Трофимов и густо покраснел.

К счастью, Лисицына этого не заметила, отвлеклась, наливая чай.

– Это я так, к слову, – сказала Лисицына и брякнула чашку на стол перед Трофимовым.

Веня заглянул в слегка потемневший кипяток с чаинками и пытался осмыслить новую информацию. Да, при разговоре с Тереховой он почувствовал, что она отзывается о Минасяне как– то слишком уж нежно для менеджера по персоналу… Вот, оказывается, в чем дело… А он, дурак, собирался Инну в театр пригласить! Так сказать, вину искупить за свое нехорошее поведение. Потом в театре предложить Новый год вместе справить, с мамой ее познакомить, а она другого мужика любит! Убийцу «звездей»! Впрочем, хрен их разберешь – этих баб. Может, Лисицына зла на Инну из-за увольнения и нарочно на нее наговаривает? Во всяком случае, он больше склонен верить Тереховой, а не бывшей любовнице Минасяна. Чем больше он общался с Томочкой, тем сильнее убеждался в том, что ее психологический портрет Инна составила грамотно. В то же время не похоже было, что Лисицына врет… Возможно, преувеличивает и краски сгущает – от обиды. Как учила его Елена Петровна, истина всегда где-то посередине, и показания соперниц надо всегда пополам делить. Веня поделил и успокоился.

– Тамара… Новый год я спросил, потому что вы мне понравились, – решил взять быка за рога Трофимов. – Я маме пообещал, что приду со своей девушкой, а у меня ее нет. Может, вы станете моей девушкой? Хотя бы на одну новогоднюю ночь. К тому же вы живете недалеко, от вашего дома пешком до них минут пятнадцать.

Лисицына хлопнула рыжими ресницами и придвинула ему сахарницу. Веня насыпал в чашку четыре ложки сахарного песка и принялся с увлечением его размешивать, разбрызгивая чай по клеенчатой скатерти в ромашках и васильках.

– Это все как-то неожиданно, – криво улыбнулась Тамара, продефилировала к раковине, снова по дороге потеряв тапку, вернулась с губкой для посуды и уселась на табуретку, положив губку на колени.

– А вы подумайте, я же не тороплю, – Веня вытащил визитку, написал на обратной стороне адрес родителей и сунул ее в сахарницу. Лисицына посмотрела на нее, как на стоматологический аппарат, потом таким же взглядом уставилась на Трофимова. – Позвоните, если вдруг решитесь, я буду очень ждать, – улыбнулся Веня и направился в прихожую.

– Не приду я, – догнала его Тамара. – Я не собираюсь быть девушкой на одну ночь, пусть даже новогоднюю!

– Понимаю, – кивнул Трофимов. – Извините, это было глупо с моей стороны.

Веня вылетел на улицу и рухнул спиной в сугроб, снег под ним скрипнул, как крахмал.

– Свихнулся, – решил Веня, глядя на танцующие в желтом свете фонаря хлопья снега. Уже на свидетельниц кидается! Какое счастье, что девушка в итоге отказалась! Хотя… маме Тамара Лисицына наверняка понравилась бы. Как раз в ее вкусе. Домашняя, удобная, любит готовить и хочет детей. Проблема в том, что он детей не хочет. Или хочет? Веня задумался: прежде он на эту щекотливую тему не размышлял.

В кармане завибрировал сотовый, прервав его внутренний диалог с самим собой. Наверняка мамуля беспокоится, решил он и поднес трубку к уху, не глядя на экран.

– Здравствуйте, это Инна Терехова, – послышался из мембраны медовый голос.

Веня сел, снег под ним снова скрипнул.

– Добрый вечер, – неуверенно сказал он.

– Я позвонила потому, что…

– О Минасяне что-то узнали?

– К сожалению, нет, – резко сказала Инна и вновь смягчилась: – Я просто… хотела извиниться. Я вела себя очень глупо.

– Это я глупо себя вел, – хохотнул Трофимов. – Вам извиняться не за что. К тому же я вам солгал, что вы не в моем вкусе. Вы очень красивая девушка!

– Спасибо, – Инна рассмеялась. – Не беспокойтесь, я на вас не сержусь. Вы вели себя в соответствии с должностными инструкциями. Может быть, мы как-нибудь…

– Что – может быть? – вдавил в ухо сотовый Веня.

– Нет, нет, ничего, извините, – торопливо сказала Инна и отключилась. Трофимов некоторое время тупо смотрел на телефон, периодически стирая шапкой снежинки с экрана, потом не удержался и набрал номер Тереховой.

– Это вы? – спросила она.

– Я, – тупо сказал Трофимов и замолчал. Инна тоже молчала, в трубке слышалось лишь ее легкое дыхание и шум от проезжающих машин. – Вы на улице? – спросил наконец-то Трофимов первое, что пришло в голову.

– В машине, домой еду.

– За рулем? – ненавязчиво поинтересовался Трофимов.

– В такси, я только собираюсь купить машину.

«Я тоже», – хотел сказать Трофимов, но промолчал и уставился на свои ботинки. Ну за каким хреном он их напялил именно сегодня!

– Инна, мне надо с вами поговорить. По делу, – уточнил он торопливо.

– Сейчас? – спросила Инна.

– А можно?

– Если нужно, то, конечно, можно. Только я не в состоянии сейчас куда-либо отправляться. Вас не затруднит подъехать ко мне домой?

Трофимов вскочил на ноги.

– Не затруднит! – отрапорторовал он. – Диктуйте адрес.

К метро Веня несся, как сайгак, только у дверей в подземку вспомнил, что обещал зайти сегодня к родителям на ужин. Стало стыдно, но не так, чтобы очень. Что поделаешь, раз служба у него такая и ему просто необходимо выяснить, не прячется ли в спальне девушки с аквамариновыми глазами Инны Тереховой беглый преступник Минасян?

ГЛАВА 10. ЛЕЖАЧЕГО ПО НОСУ НЕ БЬЮТ

– Шахов, а я ведь вас предупреждал! – Варламов отвесил Левону пендель, немного подумал и отвесил еще один.

– По лицу смотрите не бейте! Хрящевые кости носа сложно восстановить. К тому же голова у него – больное место, как выяснилось, – пихнув Левону под ребра ногой, посоветовал Сергей Владимирович и закручинился: – Жуткое дело! Прямо чувствую в душе какой-то дискомфорт, словно не мужика бью, а бабу. Это вы ему платьице прикупили? Моветон, я вам скажу. Сю такое никогда не наденет.

– Яркое и экстравагантное отвлекает от внешности, – обосновал свой выбор Иван Аркадьевич. – Чтобы дискомфорта не было, вообразите, что он – гей и имеет на вас весьма недвусмысленные виды, – посоветовал режиссер, сунув Левушке по печени.

– Ах ты, сволочь! – представил себе сию картину Сергей Владимирович и отвесил Минасяну смачный пендель.

Леван лежал в позе креветки на ковре в гостиной, в красном платье от модного японского дизайнера, и терпеливо сносил побои. Одна туфля на шпильке валялась у камина, другая – у окна, и, чтобы как-то себя занять, Минасян смотрел то на одну, то на другую. Волтузили его по полу уже давно. Начал Варламов, явившийся с ворохом бабских шмоток и прочего дерьма. Прибыл домой режиссер, правда, в добродушном настроении, велел примерить пару туалетов, а сам в ожидании показа включил телик. Лучше бы не включал! Когда Левон вернулся в гостиную, Варламов как раз смотрел хронику происшествий, где сообщалось об убийстве Марины Гольц и крупным планом показывали портрет Минасяна. Если бы не узкое платье и туфли на кошмарных каблуках, Левон, возможно, и не упал бы на пол, когда Варламов на него налетел, как злобный коршун. Он даже попробовал подняться, но явился Шахов и, с порога издав боевой клич каманчей, тоже бросился на него, аки тигр, и на корню пресек его робкие попытки обрести твердую почву под ногами. Единственное, что радовало, – Варламов был в тапках, а Шахов носил мягкую обувь.

– Ладно, хватит с него пока, – остановил самосуд Иван Аркадьевич. Шахов согласился, и мужчины, оставив избитое тело Минасяна на полу, уселись на диван.

– Почему ты ее убил, Лева? – спросил Шахов, похрустывая суставами пальцев, словно разминая их для новых тумаков.

– Не знаю, – тихо сказал Минасян.

– Что значит – не знаю?! Рассказывай, сволочь! – потребовал Варламов. – Все честно рассказывай. Иначе мы тебя уроем, а тело закопаем в саду под елкой. Вон под той, – Иван Аркадьевич ткнул пальцем в окно для убедительности. – К весне станешь органическим удобрением.

Шахов покосился на Ивана Аркадьевича, прикидывая, блефует режиссер или нет. Лицо Варламова было непроницаемо, но взгляд ничего хорошего не обещал. Сергею Владимировичу стало не по себе. Он, конечно, не прочь был бы Левушку замочить: под монастырь его подвел, скотина, но елка у него одна, и планы на нее у Шахова имелись несколько другие: нарядить пушистую красавицу в новогодний наряд, а не трупы под ней зарывать. К тому же мерзлую землю копать совсем не просто. В общем, Сергею Владимировичу очень хотелось, чтобы Лева все честно рассказал.

– Сами вы гомики, – сказал Левон, почесал коленку в драном чулке в мелкую сеточку и закрыл глаза.

Варламов с Шаховым медленно поднялись. Минасян приоткрыл один глаз.

– Ладно! – недовольно буркнул он, и мужчины уселись обратно на диван – с некоторым облегчением.

* * *

Кожа гладкая, как атлас. Волосы – золотистый шелк. Губы – сладкий цветочный нектар. Глаза – холодные, как Байкал. А душа ее…

– Ну? Что уставился? – Марина шутливо щелкнула Левона по носу, прервав его романтический анализ тела возлюбленной, и перевернулась на животик.

– Люблю, – запоздало отреагировал Левон, осыпая лопатки Марины поцелуями.

– Меня все любят, потому что я – звезда, – заключила Марина.

Левон резко сел, насупился, отвернулся от любовницы, подтянул к себе простыню и раздраженно заткнул ее между ногами. Да, она – звезда, знаменитая актриса, о ней пишут в газетах и светских хрониках, ее фото мелькает в глянцевых журналах, ее приглашают в ток-шоу, сериалы с ее участием транслируются в самое рейтинговое время. А он – всего лишь аспирант геофака МГУ, подрабатывающий в салоне связи менеджером. Он сам прекрасно знает, что недостоин ее внимания, но она спит именно с ним, а не с Томом Крузом или Безруковым. Именно он, Левон Минасян, а не какой-нибудь Бред Питт, ласкает ее тело и удовлетворяет ее в постели. Так зачем же постоянно подчеркивать свое превосходство?

Левон злился, но поделать ничего не мог. Марина издевалась над ним постоянно, и делала это с удовольствием.

Они познакомились в салоне, где Левон трудился. Марина заглянула в магазинчик, чтобы… зарядить свой телефон! Продавец Тамара, дура рыжая, возмутилась, и Марина потребовала позвать менеджера, его то бишь.

Серебряная болоньевая курточка, темные очки, стильная кепка, микроскопические шортики и длинные стройные ноги… Точнее, сначала Левон увидел ноги, а уже потом курточку, шорты и все остальное. Не следовало ей расстегивать куртку! Левон уставился на ее красивую грудь и вспотел: плутовка натянула полупрозрачную облегающую кофточку и не посчитала нужным надеть бюстгальтер. Естественно, он согласился зарядить ее телефон! Он и сапожки ей почистить не отказался бы. Все, что угодно, лишь бы она не ушла.

Чтобы не томить ее в зале, пока мобильник заряжается, Левон, как истинный джентльмен, предложил девушке пройти в офис и выпить кофе. Там нахальная посетительница добила его окончательно, эффектным движением избавившись от головного убора и спрятав в сумочку очки. Золотая волна длинных волос рассыпалась по ее плечам, а когда ореол развеялся, Левон обалдел и впал в состояние анабиоза, не в силах поверить, что в непосредственной близости от него, в кресле, закинув одну длинную ногу на другую длинную ногу, сидит звезда Марина Гольц собственной персоной. Взять себя в руки ему удалось не сразу. Левон прикинул, что звезде не понравится, если он будет вести себя, как больной на всю голову поклонник. Поэтому он, подавив в себе желание рухнуть перед ней на колени, скупо улыбнулся и вежливо сказал, что для него большая честь видеть прекрасную актрису Марину Гольц в их скромном салоне. Марина громко расхохоталась. Левон смутился и ринулся к кофейному аппарату, чтобы свое смущение скрыть. Как назло, приличного кофе в наличии не оказалось, и ему захотелось расстрелять весь персонал разом, а дуру Тамару, хлебавшую кофе чаще всех, в первую очередь. Угощать звезду растворимой бурдой было стыдно. Спасло от позора его в тот момент лишь то, что звезда передумала ждать и попросила вернуть ей телефон.

Левон проводил ее до дверей и пожелал удачи, с сожалением заметив, что кофеем угостить ее не получилось. Марина подмигнула ему зеленым глазом и неожиданно предложила исправить положение: встретиться вечером и выпить кофе в «Кофе-Хаусе» на Пушкинской.

Актриса уже ушла, а Левон все тупо смотрел ей вслед. Фантастика – звезда спустилась с небес и одарила его своим вниманием! Перед глазами проплыли картины из голливудского фильма «Ноттинг Хилл» с Джулией Робертс и Хью Грантом, история любви знаменитой актрисы и владельца затрапезной букинистической лавочки, и Левона чуть не стошнило. Фильм ему, в принципе, нравился, но ведь так не бывает! «Не бывает такого. Не бывает!» – уговаривал он себя, чтобы вернуть ошалевший мозг в состояние покоя. К тому же он далеко не Хью Грант, а Марина Гольц, судя по светской хронике, на милашку Анну Смит не тянет. Наверняка она ради прикола его развела и на встречу не придет, переживал Левон и каждую минуту бегал к стеклянным стеллажам с телефонами, чтобы мельком взглянуть на свое отражение и удостовериться, что с его костюмом и прической все в порядке. Тома, как назло, вертелась все время рядом, в глаза заглядывала, ехидничала и права качала. Разозлила его настолько, что он рапорт на нее начальству настрочил, что она по-хамски обращается с клиентами. Ну да, он с Томой спал иногда, грех не воспользоваться, когда баба сама тебя в койку тянет. Но он ей ничего ведь не обещал! Ближе к вечеру Левон совсем измучил себя сомнениями и решил на встречу не идти. И не пошел! Зарулил в ближайший бар и с горя надрался. Потом какую-то девку снял, поехал к ней на хату, дальнейшее Левон помнил с трудом и, собственно, вспоминать не хотел. На работу он приехал в состоянии жесточайшего похмелья, но зато на душе полегчало. Какого же было его удивление, когда разобиженная Тамара подозвала его к телефону и он услышал низкий голос Марина Гольц. Звезда мурлыкнула слова приветствия и назвала его динамистом и трусливым козлом. Шок был таким сильным, что Левон взял и брякнул, что он не пришел, потому что у него планы на вечер были и в эти планы распитие кофе с Мариной Гольц не входило. А потом добавил, что, прежде чем встречи назначать, надо было поинтересоваться его мнением на этот счет. Звезда долго молчала, потом послала его в задницу и отключилась. Левон молчал еще дольше, два дня, а потом Марина Гольц позвонила ему во второй раз, чтобы извиниться за резкость, и вежливо поинтересовалась его планами на вечер.

Сейчас Левон понимал, что у Мариночки просто взыграли амбиции: отказ мальчишки из салона связи увидеть ее снова ударил по ее самолюбию и раззадорил, поэтому звезда не унималась, пытаясь заманить его в свои сети и охмурить. Марина добилась своего: первое время Левон от счастья летал в облаках, но, к сожалению, не сразу понял, что попал он вовсе не в рай – в ад, а когда осознал весь ужас своего положения – поздно было рыпаться, влип он в любовь, словно букашка в смолу.

– Ты что? Ревнуешь, что ль, Лева? – хихикнула Марина. – Дурашка, разве я виновата, что я – секс-символ и все мужчины мечтают залезть ко мне в койку, – она игриво провела пальчиком по спине любовника и зевнула.

Левон отрицательно покачал головой, сдерживая порыв придушить эту женщину. Бить по больным точкам Марина умела превосходно. Левон поморщился, он терпеть не мог, когда любовница называла его Левой, как-то издевательски это звучало. Сколько раз он просил Марину так не делать, но она игнорировала его просьбы. Нарочно, зараза, игнорировала! Угораздило же его так вляпаться! Жил бы сейчас и не тужил. При желании мог бы найти себе достойную пару, подругу, которая слушалась бы его, ценила, уважала и за ним ухаживала. Ереванские родственники давно ему всю плешь проели, настаивая на том, чтобы он женился. Звонили, интересовались. Девицы в общаге из кожи вон лезли, чтобы ему понравиться. Среди них были девушки вполне себе ничего, но его угораздило встретить на своем пути эту распутную бабу с черной душой. Сексимвол, блин! Кожа гладкая, как атлас. Волосы – золотистый шелк. Губы – сладкий цветочный нектар. Задница… Левон обернулся. Задница у нее просто, ну, просто, как Тянь-Шань! Марину все так же лежала на животе, болтала ногами и что-то мурлыкала себе под нос.

– Рррррр, – сказал Левон, откинул простыню и накрыл Мариночку своим горячим телом.

– Ты такой смешной, когда кончаешь, – поблагодарила его Марина, когда он, тяжело дыша, расслаблено откинулся на постель. Внутри Левона все вскипело, на лбу выступила испарина. К ее издевкам он привык, но сейчас Марина перегнула палку. – У меня никогда не было такого забавного любовника, – добавила она.

От злости потемнело в глазах. Левон рванул любовницу к себе и сел на нее сверху. Кожа гладкая, как атлас. Волосы – золотистый шелк. Губы – прохладный цветочный нектар…

– Лева, ты что? – неуверенно улыбнулась Марина и попыталась скинуть его с себя. – Ты что, Левон?! – закричала она, но ее крик утонул в мягком пухе подушки.

* * *

– Ты что, Левон? Маринку из-за ее вредного характера задушил? Подумаешь, пошутила на тему! Ну, ты и гусь, такую бабу… подушкой, – упрекнул Шахов, когда Минасян умолк. Впрочем, говорил доктор без особого осуждения в интонациях. Пережив совсем недавно стресс из-за паскудных заявлений Ванессы о его мужской несостоятельности, Сергей Владимирович даже в какой-то мере сочувствовал Левону, проявлял, так сказать, мужскую солидарность. Не исключено, что, попадись ему Ванесса сразу просто прочтения первого интервью, то он бы ее тоже придушил. К счастью, Ванесса на момент выхода заметки пребывала на отдыхе в Египте, а когда вернулась, Сергей Владимирович уже поостыл и понял, что удушение бывшей жены проблему не решит, а, скорее, усугубит, и в голове доктора созрел новый план. В общем, Бог миловал его от опрометчивых шагов. Что касается Марины Гольц, то и в этом отношении Шахов Левона понимал. О мертвых, конечно, плохо не говорят, но она действительно была самой настоящей стервой, и это еще мягко сказано. Ведь, когда она свой рот раскрыла и натрепала прессе об их скоротечном и горячем романе, то и понятия не имела, что спасает Шахову репутацию. Она публику эпатировала и самоутверждалась таким образом. Клеопатра, блин, «россейского» разлива! К его удивлению, Марина вскоре ему позвонила и, как ни в чем не бывало, поинтересовалась, не примет ли он ее без записи на прием по чрезвычайно важному делу. В тот момент Шахов пребывал в нирване, что его план удался, пусть с побочными эффектами, но все вышло почти так, как он задумал. Поэтому по отношению к звезде Сергей Владимирович проявил поистине христианское милосердие, принял ее в тот же день и решил ее проблему чрезвычайной важности (поплывшие ягодицы) хирургическим способом. Другое дело – Минасян: мало того, что Клеопатра силком заманила его в свои «покои», потом она принялась так активно его прессовать, что Левушкина хрупкая психика треснула, как яичная скорлупа, и на волю выскочил демон. Похоже, Минасян и не подозревал о том, что в нем живет нечистая сила, косясь на парня, который занял вертикальное положение, сел на ковре по-турецки, некрасиво подтянув платье к пупку, и сотворил на лице выражение трагической обреченности и недоумения одновременно, подумал Сергей. У Варламова на лице выражение было похожее, с той лишь разницей, что к обреченности и недоумению примешивалось раздражение.

– Подушкой я ее не душил, – сообщил Левон запоздало. – Я не все рассказал. Мы с Мариной в шутку ссорились, она меня провоцировала, я на нее нападал – ее это заводило. Я ее только чуть-чуть подушкой, а потом мы помирились и занялись любовью.

– А потом вы опять поссорились, и уже не на шутку, – заключил Иван Аркадьевич, голос его прозвучал неестественно тихо, в нем чувствовалась скрытая угроза, и у Шахова непроизвольно поползли мурашки по коже.

– Не ссорились мы больше! Допили шампанское и уснули. Марина меня отпихнула от себя. Она не любила спать в обнимку и обожала дрыхнуть на животе. А я тут недавно узнал, что женщинам на животе спать вредно, что у них от такого лежания лицо отекает, – Минасян почесал голову, как орангутанг.

Варламов сжал кулаки и задвигал нервно ногой, Шахов похлопал его по плечу, дескать, понимаю ваше состояние, но дайте мальчику досказать.

– Так вот, она вечно развалится на всю кровать, как хочешь, так и устраивайся, – Сергей Владимирович понимающе кивнул. Левон на этот раз отреагировал, зыркнул на него недобро и продолжил: – Никак я к этому привыкнуть не мог. Отполз я, значит, от нее, долго не мог от злости уснуть, потом отключился. Проснулся от звонка будильника в мобилке. На ранний час поставил, чтобы успеть душ перед работой принять. Где-то половина седьмого было. В руке – шнур от подзарядки телефона. Я удивился, поворачиваюсь к Марине. Сначала-то я не понял, что случилось. Маринка лежала на животе, почти в той же позе, как уснула. Я не удержался, склонился над ней, хотел ее между лопаток поцеловать. Она любила, когда я ее между лопаток… Смотрю, что-то не так… Не то что-то совсем. Шнур этот еще в руке… Я ее за плечо потрогал, на спину перевернул… – Лева обиженно закусил губу. – Шнуром, выходит, я ее удавил. Во сне! У меня это… Ну, вы знаете, – Лева снова почесал голову, то место, на которое не так давно опустилась «Большая медицинская энциклопедия». – Вообще-то у меня это редко бывает…

– Зато метко, – подколол Иван Аркадьевич.

– Левон, не хочу тебя огорчать, но ты – тупой. Почему в милицию не пошел? Если ты не лжешь и убил Гольц в состоянии сомнамбулического сна, то за свои действия ты не несешь ответственности. При благоприятном раскладе и хорошем адвокате тебя оправдают, дурень.

– Вы что думаете, я в тот момент в нормальном состоянии пребывал? Я убил человека, женщину! Я вообще не соображал ничего! Метался по квартире, потом мне газета под руки попалась с адресом вашей клиники. Вспомнил, что Марина мне о вас рассказывала, ну, я и ломанулся. Испугался, что в дурку упекут. Не хочу больше туда…

– Твою мать! – выругался режиссер. – Ты что, там уже был?

Левон кивнул, закатал рукав и показал следы порезов на руке.

– Твою мать! – выругался Шахов.

– Я не псих! После гибели родителей мне жить не хотелось, сорвался, – хмуро объяснил Левон. – Ходить по ночам я стал тоже после их смерти. Что-то в башке нарушилось. Как сессия, так меня несет куда-то. Но я не псих. Понимаете – не псих! Я не хотел убивать Марину! Да, я злился на нее, собирался разорвать наши отношения, но никак не мог. Силы воли не хватало. Надеялся, что она сама меня вышвырнет вон, но Марина не торопилась со мной прощаться. Она словно приклеила меня к себе, и я, как баран, пасся рядом.

– Да ни фига ты ее не любил, – сказал Варламов. – Ты жалкий трус и слюнтяй. Был бы нормальным мужиком, пошел бы в милицию и во всем сознался.

– Говорю же, растерялся я! – закричал Левон, вздрогнул и сказал заметно тише: – А в милицию я пойду, не сомневайтесь. Сегодня же. Только про лунатизм говорить не буду! Пусть меня посадят в тюрьму, а не в психушку. Не понимаю, как так вышло с Мариной? Я не хотел убивать. Наваждение какое-то! В жизни никому зла не причинил, только себе. Ни хрена ведь не помню, когда просыпаюсь. Ничего не помню – вообще! Я даже не сразу понял, что я – лунатик. Думал, ребята из общаги надо мной прикалываются. Потом начал замечать на теле синяки и ссадины неизвестного происхождения. Стал тогда коврик мокрый или полотенце рядом с кроватью класть. Но сволочи Дергунов со своими приятелями все убирали. Нарочно! А потом ржали всей общагой, наблюдая за моими передвижениями, психом называли… развлекуху себе нашли. У меня с самого начала с ними отношения не сложились. Когда я в Москву приехал, не сразу адаптировался. Никак не мог смириться со смертью родителей, игнорировал все увеселительные тусы, сосредоточился на учебе, а они решили, что я гордый. А я просто пытался жить, как мог, как умел. Общага меня достала. Сначала подумывал снять квартиру, чтобы поскорее от этого позора переехать, но потом передумал. Ерунда, это что пишут в газетах – дескать, лунатики не способны причинить себе вред! Способны. Из окон вываливаются, расшибаются насмерть, под машины попадают. А в общаге все-таки люди, и ночью мало кто спит. Передумал я квартиру снимать, начал на собственное жилье копить, но, прежде чем переезжать, хотел жену себе найти. Тамара, о которой я рассказывал, вполне на эту роль подошла бы. Она по натуре домашняя, ей бы детей растить и хозяйство вести, а не вкалывать на работе. Именно ее я планировал на руках в свой дом внести после свадьбы. Детей очень хотел. И тут Марина появилась…

– К доктору слабу было сходить? – спросил Варламов.

– Перед сном слушайте тихую успокаивающую музыку. Жестко соблюдайте график сна. Избегайте шума перед тем, как заснуть. Не пейте много воды на ночь и обязательно пописайте перед сном, – выдал Левон и зло посмотрел на Варламова, словно он был причиной всех его несчастий.

– Это он рекомендации докторов цитирует, – сказал Шахов. – Лунатизм, по большому счету, не лечится, сам проходит. Что делать будем? – Сергей вопросительно посмотрел на Ивана Аркадьевича.

– В Австрию собираться и репетировать. Осталось мало времени, а надо еще обучить Левона ходить на каблуках, чтобы он там себе шею не свернул.

– А как же?.. – Минасян растерянно посмотрел на режиссера и робко улыбнулся.

– Думаешь, я тебя пожалел? – отчеканил Варламов. – Чихать я хотел на тебя с высокой колокольни! Но именно от тебя, голубчик, в настоящий момент зависит судьба другой замечательной женщины. Так что ты сопли подотри и, будь другом, исполни свою роль достойно. Докажи, твою мать, что ты – настоящий мужик! К тому же на свежем альпийском воздухе у тебя будет время чуток подумать и принять решение, что для тебя лучше: дурдом, тюрьма или елка во дворе доктора Шахова. Мы тут не шутки шутить собрались. Кажется, ты этого не понимаешь, пацан. А теперь встала, подобралась и пошла! Туфли не забудь надеть. Полешку у камина возьми. Специально для тебя приготовил. Модели по бревну дефилируют, а мы будем дефилировать с бревном между ног, чтобы ты не ходил, как Буратино.

Левон безропотно поднялся, надел туфли, сунул между ног полешку и совершил круиз по комнате, пару раз выронив бревно на ногу.

Иван Аркадьевич повернулся к Сергею и чуть заметно ему подмигнул:

– Надеюсь, вы захватили из клиники свои хваленые имплантаты, а также нужные препараты и инструменты, чтобы довести лицо Левы до совершенства? – Сергей кивнул, глаза его смеялись: от Ивана Аркадьевича он ожидал всего, что угодно, учитывая вредность и противность его натуры, но он даже предположить не мог, что режиссер без уговоров продолжит проект. Не последнюю роль в этом, наверняка, сыграла таинственная Леночка, с которой у Варламова намечался на курорте лямур. Да, любовь способна даже из такого душевного скряги, как Варламов, сделать нормального человека, подумал Шахов и отправился готовить ужин. Иван Аркадьевич посмотрел хирургу вслед и подумал, что любовь, возможно, даже такого прожженного циника, как Шахов, сделает человеком, когда он наконец-то получит свою Сю.

– Подобралась и пошла, я сказал! – рявкнул Варламов, заметив, что Лева стоит посреди комнаты и борется с бревном. – Зад не отклячивай! Пузо в себя! Плечи опусти! Да не смотри ты на ноги, подбородок выше! Зачем губу отвесил? Все подбери!

ГЛАВА 11. РОКИРОВКА

Шахов накрыл стол белой простыней, аккуратно разложил на ней инструменты, надел медицинский халат, фартук, шапочку и резиновые перчатки.

Лева сидел на стуле, в центре комнаты, на него были направлены две яркие лампы.

– Иван Аркадьевич, вы будете мне ассистировать, – сказал Шахов. – Давайте покончим с этим поскорее.

К столу подошел Варламов. Он тоже был одет в медицинский халат, фартук и шапочку.

– Итак, мне нужны коклюшки, – сказал Шахов и протянул ладонь к Варламову. Иван Аркадьевич оглядел стол с инструментами, взял большие канцелярские ножницы и вложил их в руку хирурга. Шахов зловеще ухмыльнулся, прокрутил ножницы на пальце, как ковбой пистолет, и склонился над головой Левона.

– Это не коклюшки! – закричал Лева. – Это не коклюшки!!!

– Левон, – дернул его Шахов за плечо.

Минасян открыл глаза, резко сел на кровати и потряс головой, глядя на хирурга с ужасом.

– Вставай, через час выезжаем, – сказал Шахов и вышел за дверь.

Лева рухнул обратно на подушки и попытался перевести дыхание. Присниться же такая муть! Он прошлепал в ванную, внимательно посмотрел на свое отражение в зеркале над умывальником. Оттуда на него смотрело чужое лицо: с тонкими бровями, припухшими губами и высокими скулами.

– Коклюшки, – усмехнулся он и провел рукой по своим новым вьющимся волосам.

Волосы ему завили вчера, с помощью этих самых коклюшек и милой пожилой женщины, которую привез откуда-то Шахов. Как он объяснил, доверять ей можно во всем. Кажется, дама работала медсестрой в его центре. Процедура прошла безболезненно, в отличие от других экзекуций, которыми Леву умучили. Собственно, ничего удивительного в том, что ему снятся ужасы всякие, нет. Последние дни перед отлетом стали для Левы кошмаром. С утра до вечера Варламов, зверюга, гонял его по комнатам, заставлял носить бабские шмотки и каблуки. Ноги отваливались, болели икры и пальцы, мышцы спины и зада отчего-то ныли, раскалывалась голова. Но этого злыдню оказалось мало – до одурения репетировали смех, мимику, характерные движения, голос. Когда получалось плохо, Варламов злился, орал на него матом, правда, когда выходило хорошо – всегда хвалил.

Шахов-садист работал над Левиным лицом, уколы делал с анестезией, но все равно ощущения были не самые приятные. Левон терпел, деваться ему было некуда. К счастью, Шахов отказался в последний момент от татуажа. Пришлось, правда, научиться рисовать себе лицо самому. Как лихо это получалось у героя Дастина Хоффмана в фильме «Тутси», причем чуть ли не с первого раза. Ага, щаз! Врут голливудские режиссеры, нарисовать себе морду совсем непросто. С тоном все понятно: взял губку, выдавил на нее из тюбика крема побольше, размазал по морде, промокнул салфеткой лишнее, потом пудра – тоже никаких сложностей. Румяна… главное, не переборщить, одно неловкое движение, и получается матрешка. Но ресницы красить и губы рисовать – настоящий ад! Кисточка с тушью постоянно попадает в глаз, текут слезы – приходится начинать заново, стирать кривой контур с века, с огромным трудом нанесенный трясущейся рукой и тщательно замаскированный тенями. Контурный карандаш для губ, помада, и если получалось хотя бы подобие женских губ, а не клоунский рот, то это – настоящее счастье. Более всего Леву раздражало, что помада такая мерзкая на вкус. Раньше, когда он целовал женщин, ничего подобного не замечал. Наверняка гад Варламов специально ему именно такую отраву купил, решил Лева, тщательно накрасил губы, оценил свой внешний вид – сегодня макияж удался на славу. Осталось упаковать косметику, одеться, перекусить, и можно двигаться в путь.

В такси Минасян сел с легким сердцем, равнодушно выслушал последние наставления Варламова, по дороге до аэропорта немного вздремнул, и лишь на входе в зал отлета Домодедово Леву охватила паника. Кругом милиция, он без документов! Следуя инструкциям, Левону надлежало спрятаться в туалете, в кабинке, дождаться Ксению Копылову, забрать у нее загранпаспорт и ваучер, махнуться с ней верхней одеждой и снова продолжить путь. В клозете ему предстояло провести полтора часа, добрый Варламов решил подстраховаться и отправил Левона в аэропорт заранее, на тот случай, если конкуренты Копыловой тоже прибудут в аэропорт заблаговременно, а не начнут пасти Ксению от ее дома. Лева огляделся, широким шагом направился в туалет, распахнул дверь, вошел. Как по команде, на него обернулись двое мужчин, справляющих надобности у писсуара, лица мужиков вытянулись. Минасян замер.

– Извините, – кокетливо поправил он шляпку и попятился назад, ругая себя нелитературными словами.

Лева посмотрел на другую дверь, и его охватила вторая волна паники: воображение помимо его воли рисовало страшные картины. Позор на его род, зажмурился Лева и решительно распахнул дверь. В туалете никого не было, Минасян просвистел в одну из кабинок и заперся изнутри, вздохнув с облегчением.

Радовался он напрасно. Вскоре двери кабинок активно захлопали. От стыда хотелось провалиться в унитаз. Непростое это испытание, сидеть в бабском клозете полтора часа. Лева постарался отключиться от реальности. Он думал о Сю. О женщине, ради которой затеяли эту грандиозную аферу. Кажется, он знал о ней все, но в то же время – ничего. В душу заглянуть к этой женщине так и удалось. Варламов, правда, пытался в Левона чужую душу вдохнуть, но не вышло. Возможно, поэтому Левон так и не стал полной копией Ксюши Копыловой. Скорая встреча с этой дамой волновала даже больше, чем сама поездка. Хотелось посмотреть на Ксению в реальности. От тяжких дум его оторвал стук в стенку кабинки. Сю он так и не увидел, лишь услышал ее голос, властный и одновременно тревожный.

– Переодевайтесь, скорее, пока никого нет, – скомандовала она и подсунула под стенку одежду и сумку. – В сумке папка с ваучером и загранпаспорт. Очки наденьте, я ношу их всегда, – Ксения передала ему очки с затемненными стеклами. – Чемоданы у нас одинаковые. Еще я привезла вам лыжи. Они напротив кабинки, в чехле. Ботинки вашего размера. Фух, – вздохнула Ксения. – Еле доволокла я эти лыжи проклятые! Пришлось ехать без помощников, конспирация, елки-моталки. Чувствую себя прямо Матой Хари, – хохотнула Сю.

– А я себя Керенским, – нервно усмехнулся Левон, сунул в просвет между полом и перегородкой невзрачное мешковатое пальто, потом с наслаждением запулил туда жуткую старушечью шляпу с вуалью – креативную находку Варламова. Стянул сапожки «прощай, молодость», надел другие, такие же, как у Копыловой. – А зачем лыжи? – удивился он.

– Спросите у Ивана Аркадьевича. Полагаю, громоздкие лыжи отвлекут внимание от вашей походки. Точнее, сгладят нашу непохожесть. Готовы?

– Готов.

– Тогда счастливого пути!

ЧАСТЬ 2 ГЛАВА 1. THE BEST OF THE ALPS

Бог мой, если бы она только знала, как далеко придется ехать! Елена Петровна, конечно же, понимала, что Альпы – это тебе не в Тверь прогуляться, но все равно, к подобным марш-броскам по Европе готова не была. Впрочем, до Шереметьева они по утренней Москве добрались без пробок, и перелет из Москвы до Мюнхена прошел легко. Зотова впервые летела первым классом. Впрочем, она вообще в последний раз летала лет сто тому назад, в Кисловодск, к родственникам, на «ТУ-154». Место ее располагалось в самом хвосте, рядом с туалетом, трясло во время полета так, что она потом два дня пыталась восстановить вестибулярный аппарат и полоскалась в душе, чтобы избавиться от ощущения, что от нее воняет дешевым куревом и дерьмом. Обратно она поехала на поезде и с тех пор передвигалась только наземным транспортом. Трехчасовой полет на чистеньком «Боинге» с кожаными удобными сиденьями вернул ей веру в комфорт в небе. Единственное, что в самолете у Елены Петровны наглухо заложило уши: жвачка, леденцы, широкомасштабные зевки – ничто не помогало, но это были мелочи жизни. Главное, они долетели!

Аэропорт Франца-Йозефа Штрауса оказался небольшим и малолюдным, багаж получили быстро, на улице их ждал водитель с «Мерседесом». Снова дорога. От аэропорта на машине плюхали уже три часа, сначала по широкому немецкому автобану, практически без остановок. Ближе к австрийской границе дорога постепенно сузилась, выросли за окном горы – красота их завораживала и пьянила. Границу миновали незаметно. Варламов задремал, Елена Петровна поглядывала то в окно, на величественную красоту горных вершин и лубочную прелесть словно сделанных из шоколада и сахарной глазури тирольских деревушек, то в путеводитель, где были описаны достоинства курорта Лех. Собственно, она не сомневалась, что Варламов выберет хороший курорт, но не ожидала, что это окажется самым лучшим, дорогим и престижным. Изучив путеводитель и устав от ослепительной красоты за окном, Елена Петровна тоже решила подремать, но тут пробудился Иван Аркадьевич и радостно известил ее, что они почти приехали.

– В Лех любила останавливаться принцесса Диана. И вообще, представители королевских династий этим местечком не брезгуют, – потягиваясь, сообщил он. – Знаменитости всякие тут частенько бывают. Микроклимат уникальный. Очень много «семейных отелей», люди приезжают каждую зиму и останавливаются в «своих» отелях. Но я не поэтому этот курорт выбрал, здесь отличные условия для начинающих, трассы для беговых лыж, и на саночках можно прокатиться. Все, как ты хотела. И еще тут очень вкусно готовят! Просто рай для гурманов. Если не решишься на лыжи встать, будет, чем заняться, – подмигнул ей Варламов.

– Что? – проорала Зотова.

– Говорю, что королевские династии на этом курорте любят бывать! – проорал Варламов. – К слову, вон он – наш отель.

– Варламов, ты куда меня привез? – очень громко спросила Елена Петровна и неожиданно вновь обрела утраченный слух. – Я мечтала об австрийском замке, а тут… – выпав из машины и щурясь от закатного солнца и снега, сказала Зотова, взяла Ивана Аркадьевича под руку и с наслаждением втянула в себя хрустальную свежесть альпийских гор. Отель именовался так, что язык можно было сломать: Пфе… Пфефе… После нескольких попыток воспроизвести название Елена Петровна отказалась от этого бесполезного занятия и сосредоточилась на созерцании.

Гостиница располагалась в уединенном живописном месте, в окружении горных склонов, недалеко от центра курорта и лыжной трассы, в пяти минутах ходьбы от лыжных спусков. О трассе и лыжных спусках Елена Петровна в путеводителе прочитала. Построен он был в типичном для горных отелей стиле австрийского шале и выглядел довольно заурядно, поэтому Елена Петровна пришла к выводу, что если в Лех любят бывать представители королевских династий, то останавливаются они совершенно точно не в этом отеле. Что Зотову несказанно порадовало, не хватало еще нос к носу столкнуться с прынцами или прынцессами на отдыхе, хватит ей московских знаменитостей выше крыши.

– Тебе не нравится? – расстроился Иван Аркадьевич. – Это один из лучших отелей Леха!

Зотова с удивлением на него посмотрела.

– Да я пошутила! Мне очень нравится! – улыбнулась она: это было чистой правдой. Ей безумно понравился этот сказочный тирольский домик с шапкой похожего на безе снега на крыше.

Шофер перенес их вещи в гостиницу. Внутри оказалось мило, уютно и тепло. Аппетитно пахло корицей и сладкими булочками. В интерьере, празднично украшенном по случаю надвигающегося Нового года зелеными гирляндами, тоже угадывался традиционный альпийский стиль: деревянная отделка, ковры, мебель с яркой обивкой, керамика. Осмотревшись, Зотова снова вздохнула с облечением: больше всего Елена Петровна боялась, что Варламов завезет ее куда– нибудь в буржуазный разврат, где она погибнет от комплекса неполноценности.

Варламов усадил Елену Петровну в уютное кресло, потопал к стойке регистрации и попал в объятья невысокого круглого блондина в шелковом шейном платочке и с фюрерскими усиками. После бурных слов приветствия и жаркого рукопожатия коротышка на полных парах направился к Елене Петровне, скалясь в металлокерамической улыбке. Зотова изобразила на лице подобие радости и поднялась, усиленно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из уроков немецкого языка.

– Griiss Gott! – схватил ее руку коротышка, что в переводе означало: «Спаси вас бог!», а потом расцеловал Елену Петровну в обе щечки. «И вас так же», – хотела сказать Зотова, но передумала и произнесла:

– Гутен таг, хер…

– Клаус Кислер, – подсказал Варламов. – Клаус – хозяин отеля. В большинстве семейных отелей принято лично приветствовать гостей. Ты не пугайся, у австрийцев в традициях обязательно со всеми здороваться и целовать женщин. К тому же Клаус мой старинный приятель. Я в этой гостинице останавливался уже несколько раз, – усмехнулся режиссер, потешаясь над ее реакцией.

– Клаус Кислер, – повторила Зотова и чмокнула коротышку в щеку, решив традицию не нарушать.

Обменявшись с Еленой Петровной парой ничего не значащих фраз, Кислер с Варламовым отправились к стойке регистрации, а рядом с Зотовой появился служащий отеля с подносом, на котором стояли два бокала шампанского. Вот это сервис, подумала Елена Петровна, потянулась к бокалу и замерла с протянутой рукой. Служащий тоже замер, чуть не уронив поднос на пол.

В двери отеля вплыло нечто в красном длинном пальто с меховым воротником, в пушистом берете с розочкой, тоже красном, темных очках, сапожках на шпильке, с дамской сумочкой на шее и лыжным чехлом в руке. Позади этого создания топотался человек с чемоданом, вероятно, шофер, доставивший бесценный груз в отель.

– В Цюрихе та-а-а-кая погода скверная! Кажется, я ноги промочила, – капризно доложило создание, глядя почему-то на Зотову. Заметив бокалы с напитком аристократов, дама оживилась: – Шампанского, гарсон! Кисо хочет пить, – потребовала она, широким шагом проследовала к стойке регистрации, пару раз подвернув ногу, бросила чехол с лыжами на пол, широко улыбнувшись хозяину, поздоровалась по– немецки и протянула ему руку в лайковой перчатке. Хер Кислер, отвесив варежку, чмокнул ее пальчики и окаменел, выражать бурную радость, кажется, он был не в состоянии, лишь глаза его с восхищением блуждали по яркой фигуре новой гостьи. Фройлен тем временем стянула пальтишко, повесила его на руку хозяину и, склонившись над стойкой, повернулась к Зотовой спиной.

Лошадь вместо лыж ей бы больше подошла, ехидно подумала Елена Петровна и покосилась на хозяина, который, нежно прижав к себе пальто, все еще стоял истуканом рядом с прелестницей и пытался вернуть себе способность говорить. Варламов тем временем пришел в себя раньше всех и, потеснив хозяина, сам протянул девушке руку.

– Надолго в Лех? – улыбнулся он. – Мы тоже только… – договорить он не успел, в отель влетел еще один человек, в джинсах, красной лыжной куртке, кожаной кепке с ушами и высоких рыжих ботинках на шнуровке. Шея и половина лица его была обмотана длинным фиолетовым шарфом грубой вязки, за плечами болтался большой дорожный рюкзак. Иностранец, предположила Елена Петровна, но ошиблась.

– Варламов! Какая встреча! – воскликнул мужчина по-русски, широким шагом проследовал к стойке и стянул с лица шарф.

Зотова пригляделась и выругалась. Она схватила бокал и выпила шампанское до дна. Настроение испортилось. Лучше бы в этом отеле она встретила привидение принцессы Дианы, а не этого человека. Филипп Панкратов – журналист, охотник за сенсациями и беспринципная гадина. Именно он склонял имя Елены Петровны, когда в ее кабинете покончила с собой редактор одной программы. Именно он сделал из Зотовой исчадье ада, циничную сволочь и убийцу невиновных! Она добилась опровержения, но ее безупречная репутация все равно пострадала. Интересно, что ему здесь понадобилось? Приехал собирать компроматы на публичных персон? Отель – один из самых лучших в Лехе, совсем не дешевый и вряд ли журналисту по карману. Значит, поездку спонсирует заинтересованное лицо, и Панкратов готовит заказной материал. Есть ли, кроме Ивана Аркадьевича, в отеле другие знаменитости? Вдруг он как раз за Варламовым будет шпионить? Мама дорогая, испугалась Зотова, хотя вроде бы пугаться ей было нечего. Режиссер не женат, не криминальный элемент, и на работе все прекрасно знают, с кем она поехала в Альпы, хотя Елена Петровна шифровалась, как могла. Но разве от этих паразитов можно что-нибудь скрыть! Даже прокурор, похоже, был в курсе ее романа с Варламовым. Она надеялась, что начальник ее не отпустит, и появится предлог никуда все-таки не ехать, но он, собака, отпустил ее и глазом не моргнул, назначив временно вместо нее главным следователем по делу Лысенко, от которого ничего по большому счету уже не требовалось. По делу-то она доказательную базу собрала, розыскные версии о возможных местах нахождения Минасяна, предполагаемом месте укрытия и месте и времени возможного появления выдвинула, план розыскных мероприятий сформулировала и даже успела сбегать в парикмахерскую, волосы покрасить и маникюр… с педикюром сделать. «Не могла же она отправиться на горнолыжный курорт без педикюра!» – подумала Елена Петровна и осторожно потрогала прическу: волосы пышно кудрявились и пружинились. Парикмахерша не подвела, уж завила так завила – крепко. Не женщина, а само совершенство, осталось на лыжах кататься научиться.

Варламов, судя по выражению его лица, от встречи с журналистом тоже был не в восторге.

– Мы, кажется, на брудершафт с вами не пили, – сухо сказал он.

– Боже мой, вы Варламов! – взвизгнула дама в красном. – Тот самый?

Зыркнув неодобрительно на журналиста, Иван Аркадьевич широко улыбнулся девушке:

– Тот самый.

– Очень приятно! Я обожаю ваши картины. Они просто прелестны. У меня даже есть одна. Висит на стене в спальне, и я на нее любуюсь, когда просыпаюсь.

Филипп громко заржал. У Ивана Аркадьевича, напротив, улыбку с лица сдуло.

– Так что же нам мешает выпить по бокальчику? – не отставал Панкратов. – Сейчас оформимся, возьмем с собой эту прелестную эрудированную девушку… Как, говорите, вас звать?

– Не ваше дело, – огрызнулась девица.

– А я и так знаю! – заржал Панкратов. – Ксения вас зовут. Ксюшенька, солнышко, выпить хотите? Приглашаю!

– Мы разве знакомы? – глухо отозвалась девушка.

– Он прочитал ваше имя в бланке, – ответил за Филиппа Варламов.

– Шалунишка, – девица пригрозила журналисту пальчиком в перчатке и надвинула беретку ниже на лоб.

– Между прочим, я с вами одним рейсом летел, – журналист снова обратился к Ивану Аркадьевичу. – Ехал от аэропорта в целях экономии на маршрутном такси, поэтому позже до отеля добрался, – доложил Панкратов, радостно улыбаясь, пожал руку хозяину, который наконец-то очнулся от столбняка. Панкратова Клаус поприветствовал более сдержанно и уплыл по своим делам, бросив напоследок страстный взгляд дамочке по имени Ксюша и перепоручив гостей тихой незаметной девушке-портье. Незаметной в прямом смысле этого слова – когда они вошли в отель, Елена Петровна не сразу обратила на нее внимание. Портье была настолько блеклой, что сливалась с интерьером.

– Видел в самолете вас с дамой, – Филипп обернулся к Елене Петровне и отвесил Зотовой поклон. – Кто ваша милая спутница? – бесцеремонно спросил он.

Елена Петровна скрипнула зубами, мало того, что журналист – хамло, так он еще амнезией страдает. Или просто придуривается? Последнее, скорее всего. Замечательно! Учитывая манеру письма журналиста, по возвращении в Москву ей следует ждать какой-нибудь гадкой заметки в духе – где честные следаки встречают Новый год. О Варламове в статейке, конечно же, сказано не будет, а будут приведены цены на номер и прокат лыжного снаряжения и фото ее зада на санках.

– Послушайте, Панкратов, – разозлился Иван Аркадьевич, – если я однажды дал вам интервью, это вовсе не означает, что вы получили постоянный входной билет в мою жизнь. К тому же интервью вышло дерьмовое. За каким лешим вы исказили смысл моих слов и выставили меня кретином? Я же просил, прежде чем публиковать материал, прислать мне текст для ознакомления.

– Да ладно вам по пустякам переживать. Ну да, я разбавил чуть– чуть текст своими словами. Вы звезда такой величины, что от вас не убудет, а читателю приятно. Обывателя ведь мало интересуют глобальные рассуждения о смысле мироздания, ему что-нибудь этакое вынь да положь, – оправдывался журналист, но Иван Аркадьевич проигнорировал его слова, вновь вернулся к беседе с красной береткой и кокетничал с ней, склонившись к самому ее ушку. Девица манерно хихикала и что-то шептала в ответ.

Вот сволочь, возмутилась Елена Петровна, при живой невесте к другой бабе кадрится! Зотова схватила второй бокал, выпила его залпом. В самолете она почти ничего не ела, алкоголь упал в пустой желудок и мгновенно впитался в кровь – стало тепло, благостно, куда-то поплыли стены гостиницы. К счастью, Иван Аркадьевич получил наконец-то ключи. Еще пара минут, и Елену Петровну пришлось бы транспортировать в покои на тележке для багажа.

Номер был похож на сказку. Просторный, чистенький, оформлен в бежево-красной гамме. Помещение разделялась визуально декоративной шторкой на две части: спальню с огромной, поистине королевской кроватью, с высокими подушками и балдахином, и гостиную. В гостиной – мягкая мебель, два кресла и диванчик, журнальный столик, телевизор, бутылка хорошего шампанского, фрукты, приветственная открытка, картины в пастельных тонах, дубовый пол, мягкий ковер на полу. На одной из стен Елена Петровна обнаружила узкое зеркало во весь рост, правда, вширь она туда помещалась, лишь отойдя на несколько шагов.

Пока они оформлялись, стемнело. В горах темнеет стремительно. Сквозь маленькие аккуратные окошки в комнату сочилась звездная ночь, разбавляя синим мягкий свет настольных ламп в старомодных желтых абажурах. Пахло в номере приятно, розовой водой и деревом. Для полного счастья Елене Петровне не хватало только камина. Варламов грозился, что камин и ужин из семи блюд их ждет в ресторане через два часа, но если она желает, то они сейчас могут выйти в бар и там перекусить. Кушать очень хотелось, но силы Елену Петровну оставили, она уселась на кровать и только сейчас заметила, что на покрывале лежат два банных халата, две пары тапочек, два комплекта полотенец и знаменитые конфеты «Mozartkugel» – тоже две. Варламов ненавязчиво расхаживал по номеру, насвистывал мелодию из оперетты Штрауса «Летучая мышь» и явно не собирался покидать ее покои.

– Что это? – ткнув пальцем в комплект банных принадлежностей, спросила она, переведя взгляд на вещи режиссера, которые стояли у двери – с внутренней стороны.

– Ты только не нервничай, Леночка, – начал он издалека. – Высокий сезон. Рождественские праздники, Новый год… Отель этот пользуется отличной репутацией, номера бронируются за полгода, а бывает, и за год, а их всего 30. Так получилось, что больше свободных номеров нет. Нам вообще повезло, если бы не Клаус, который всегда держит для меня… Но я буду спать на диване! – торопливо успокоил ее Варламов, заметив нехороший блеск в ее глазах.

Зотова бросила режиссеру подушку, полотенца и халат, задвинула штору и открыла свой чемодан. На дне, под ворохом одежды, лежала любимая двухкилограммовая гантель. Елена Петровна сунула ее под подушку, не раздеваясь, повалилась на постель и провалилась в сон.

Проснулась она от возмущенного вопля желудка, посмотрела на часы – без четверти семь. Проспала она всего два часа, но чувствовала себя бодрой и свежей. Варламова в номере не оказалось, наверное, решил ее не будить и отправился ужинать без нее, расстроилась Елена Петровна, быстро переоделась в брюки и ажурный свитер и привела себя в порядок… как могла, решив отправиться на поиски ресторана. Она открыла дверь и тут же нос к носу столкнулась с режиссером.

– Ты просто восхитительна! – оценил он ее наряд. – Ну что, идем ужинать? Или, может, никуда не пойдем и еду в номер закажем?

Елена Петровна вытолкала режиссера в коридор и быстро захлопнула дверь.

– Лен, ну ты как маленькая, – расхохотался Иван Аркадьевич и взял ее под руку. Она в самом деле себя чувствовала маленькой девочкой и большой дурой, и ничего не могла с этим поделать. Расслабиться у нее не получалось. Во-первых, она двести лет не отдыхала, во-вторых, она двести пятьдесят лет не отдыхала с мужчиной, в-третьих… больше никаких причин ей придумать не удалось, потому что они вошли в ресторан.

Некоторые постояльцы уже были здесь, пили пиво и вино, лениво беседовали. Судя по внешнему виду и говорку, в отеле обретались в основном австрийцы и немцы. За одним из столиков Елена Петровна заметила занятную русскую парочку, молоденькую блондиночку лет двадцати и мужчину около шестидесяти с пузом и оплывшим лицом. Мужик нежно гладил блондинку по ручке, та в ответ посылала ему губами поцелуйчики и хлебала красное винище большими глотками, вероятно, чтобы поскорее напиться и не видеть оплывшей рожи своего кавалера. Вот козлина, подумала Елена Петровна, посмотрела на Варламова и нервно хихикнула. Ей, конечно, далеко не двадцать лет, но разница в возрасте у них порядочная. Возможно, кто-нибудь и на них смотрит с таким же предубеждением, как только что она сама смотрела на сладкую парочку. Осторожно осмотревшись, Елена Петровна успокоилась: предубеждения на лицах она не заметила, лишь вежливое дружелюбие. Среди посетителей Зотова опознала еще одну русскую, холеную красивую женщину средних лет. Тонкие брови, прямая спина, черная водолазка, медальон на шее, волосы гладко зализаны, часы с золотым браслетом, который она постоянно теребила, явно нервничала и кого-то ждала.

– Это жена олигарха Соболева, – шепнул ей на ухо Варламов и поздоровался с женщиной. Она ответила ему холодной улыбкой и подняла бокал с минеральной водой.

Панкратова и леди в красном, к счастью, в ресторане не было.

К ним подошел Клаус, сам усадил за столик, поближе к камину, и дипломатично удалился.

В камине приятно потрескивали полешки и плясал огонь, звучала тихая музыка, горели на столах свечи – хозяева и здесь сумели создать неповторимую атмосферу уюта. Надо заметить, что шпеккнёделей с шинкенфлекерлнами Елена Петровна в этот вечер так и не отведала, она до них просто не добралась. Вкусив супчик с клецками, несколько салатов, она сломалась на «Венском шницеле», так и не сумев съесть эту «лаптю» до конца. Ужин растянулся часа на два, гости постепенно расползались. Вывалившись из-за стола, Елена Петровна вцепилась в Варламова и повела его в нумера.

Их поселили на втором этаже. Взобраться по ступенькам удавалось с трудом. По пути им встретился Панкратов, его поселили по соседству. Журналист был пьян в хлам, стоял на коленях у двери своего номера и пытался попасть ключом в замок. Ясно, почему его не оказалось в ресторане. Похоже, журналист провел вечер в баре, куда он намылился сразу после размещения в номере. Варламов напрягся, но оказал-таки содействие товарищу в проникновении в свое жилище и открыл ему дверь.

– Благодарствую, – икнул Филя и повалился на пол: ноги его при этом остались в коридоре. Пришлось затащить акулу пера в номер. Не успели они управиться с журналистом, открылась дверь другого номера и оттуда выглянула кучерявая голова дамочки, прибывшей из Цюриха. Сейчас, без темных очков и берета, она выглядела иначе, ее лицо Зотовой показалось знакомым.

– Вечер добрый, – кокетливо мурлыкнула она, грохнула поднос с грязной посудой в коридор и захлопнула дверь.

– Эта девица, случайно, не актриса? – спросила Елена Петровна Варламова, когда они вернулись к себе. – Мне кажется, я ее раньше где-то видела.

– Вполне возможно, видела, – коротко ответил Иван Аркадьевич. – Это Ксения Копылова, довольно известная личность. Только она не актриса, а бизнесменша, владелица крупного косметического концерна. Человек она не светский, но лицо ее иногда мелькает по телевизору или в прессе.

– Ясно, – заметила Елена Петровна и вдруг вспомнила, где она видела эту Ксению Копылову. Она видела ее на фото в кабинете доктора Шахова, только на снимке бизнесменша казалась старше, чем в жизни. Впрочем, Зотова уже ничему не удивлялась. Марине Гольц было около сорока, а выглядела она двадцатипятилетней девушкой. Возможно, Копылова тоже сделала себе пластику и помолодела. Или фото у Шахова неудачное.

Варламов с несчастным видом потянул одеяло с постели.

– Ладно, спи уж тут, на кровати, – великодушно предложила Елена Петровна и удалилась в душ, благородному ее настрою поспособствовали две литровые кружки нефильтрованного австрийского пива и шнапс в количестве пяти рюмок. Глинтвейн она решила продегустировать завтра.

Когда она вернулась из ванной, румяная, в белом халатике и тапочках, благоухающая французскими духами и ароматами альпийских гор (так было сказано на бутылке с гелем для душа), Варламов уже лежал в кровати и… храпел на всю комнату. Ну да, он ухитрился сожрать все семь блюд и выпил в три раза больше, но все равно…

– Хам, – пробурчала Зотова, забралась под одеяло, достала гантель, прикрыв один глаз, примерилась, представив, как во все стороны разлетятся мозги гения кинематографа, если она сейчас звезданет ему по лбу, вздохнула, убрала гантель под подушку и погасила свет.

Спалось плохо. Кровать была вроде удобной, но Елена Петровна полночи ворочалась с боку на бок, никак не могла устроиться, то изнывала от жары, то мерзла, то подушку никак не могла приспособить, ну и мужское тело, которое лежало рядом, тоже слегка ее нервировало. Наконец, она смогла расслабиться.

Проснулась она в сумерках. Электронные часы на тумбочке показывали шесть тридцать утра. Что-то рано она пробудилась. В комнате было как-то подозрительно тихо, она включила ночник – Варламова в постели не оказалось. Не оказалось его и в ванной, и на диване – режиссер вообще куда-то испарился. Завтрак начинался в семь, на улице еще не рассвело, значит, вряд ли он отправился кататься на лыжах. Ну и куда он подевался? На каком это основании, собственно, он так себя ведет? Оставляет ее одну, бегает по ночам неизвестно где, вместо того, чтобы оберегать ее сон. Горнолыжник хренов! Елена Петровна загрустила. В Москве время бежало, как сумасшедшее, здесь тянулось, как каучук. На курорте она не больше суток, а кажется, прошла целая вечность. Причем истекла она совершенно бездарно. Сколько дел она переделала бы в Москве за это время! Зотова покосилась на телефон на тумбочке. Разница во времени два часа. Значит, в Москве сейчас половина девятого. «Я на отдыхе, я на отдыхе, я на отдыхе!» – как заклинание, повторила Елена Петровна и схватила трубку.

– На проводе, – послышался из динамика сонный голос Трофимова.

– Я на отдыхе… – машинально повторила Елена Петровна.

– Ой, Елена Петровна, здасьте, – радостно отозвался Веня. – Как отдыхаете?

– Отлично. Новости есть? Говори быстрее, я по международной линии звоню.

– Есть! Я выяснил колючее отчество, – заорал Веня. Зотова отстранила трубку от уха.

– Господи, ну что ты орешь!

– Тиграновна, – прошептал Веня и гоготнул.

– Забавно, – усмехнулась Елена Петровна, но в следующую минуту улыбка с ее лица сползла. – Ее зовут Галина?

– Как вы догадались? Да, Галина Тиграновна Звонарец. Озвонареть можно – вот имечко!

– Ты прав. Озвонареть можно. Так, Венечка, слушай меня внимательно. Бери ребят, дуй к Лысенко, оформляйте все, как положено. Как положено, Веня, и пулей в клинику Шахова. Минасян – там. Он должен быть там! Все, я на отдыхе.

Шмякнув трубку на рычаг, Елена Петровна удовлетворенно крякнула. Ну, Шахов, ну, шельмец, как тонко он прояснил обстановку и выяснил, удалось ли им выйти на Минасяна! И как мастерски запудрил ей мозги, высказав в лоб версию о поведении преступника, отведя от себя все подозрения. Вот почему он так задергался, когда Елена Петровна сказала об убийстве Марины Гольц. Плевать Шахову было на ее смерть, по большому счету, он напрягся, потому что уже успел познакомиться с убийцей лично и, возможно, готовил его к операции. Одно хитрого доктора оправдывало: возможно, соучастником преступления он стал невольно, не предполагая, что Минасян – убийца. Почему же тогда не выдал его сразу, как узнал? Деньги? Страх? Или человеческий фактор сыграл свою роль? В этом предстояло разобраться.

ГЛАВА 2. ЗАСАДА

– Панкратов прибыл по твою честь, – с порога заявил Варламов. – Вчера вечером, как я от тебя ушел, слазил в его номер.

– Обалдели? А если бы он вас засек?

– Не засек бы. Он пребывал в отключке. Я с барменом в приятельских отношениях. Сумел договориться с ним, чтобы он Панкратова подпоил. Тот пошел навстречу. Сделал ему парочку фирменных коктейлей.

– Какой великодушный бармен! А он случайно не поинтересовался, за каким хреном вам понадобилось подпаивать Панкратова?

– В этом отеле бывает очень много публичных персон и богатых людей, обслуга вышколена, вопросов лишних не задает, глуха и нема, как рыба. Хозяева берегут репутацию, охраняют покой гостей и стараются, чтобы ничего из этих стен не выходило. Мне достаточно было сказать, что Панкратов – журналист светской хроники, собирает в отеле компроматы на постояльцев, и просьбу даже не пришлось подкреплять сотенкой евро. Потом мне удалось у Панкратова вытащить ключ.

– Вы прямо Игорь Кио, – хмыкнул Левон.

– Повезло просто, удалось ключ добыть, когда Филипп в номер пытался спьяну залезть. Без дополнительных хлопот обошлось. Короче, господин Панкратов пас тебя от самого аэропорта в Цюрихе. Никаким рейсом со мной он не летел. Вероятно, после того, как заказчики узнали, что Копылова сменила курорт и отель, они решили на всякий случай подстраховаться. Боялись потерять объект из вида. Быстро они сориентировались. Я намеренно выбрал этот отель, потому что номера в нем просто так не забронируешь. Сюда селят только ограниченный круг людей. И надо же было так облажаться! – Варламов прошелся по комнате с недовольной миной и сел на кровать Левона, чтобы его отвязать. Вчера, когда Елена Петровна ушла в душ, он успел сначала заглянуть в номер к Левону, потом к Панкратову. – Вывод напрашивается неутешительный. Клаус Кислер может быть связан с конкурентами Копыловой, иначе Панкратов не получил бы номер в этом отеле в высокий сезон. Клаус держит бронь только для своих.

– А как же мой номер? Это вы за Копылову поручились?

– Слава богу – нет. Попросил одного старого приятеля из Вены. Кислер не знает, что номер для Копыловой зарезервирован с моей подачи.

– Так, может, ее конкуренты таким же образом поступили? Или просто предложили Кислеру такую сумму, от которой невозможно отказаться.

– Возможно, так и было, но в любом случае – будь осторожен и держись от Кислера подальше. Что касается Панкратова… Тут надо быть осторожным вдвойне. В его фотоаппарате я нашел снимки твоей рожи. Благо, снимал он с дальнего расстояния, лицо почти не разглядишь, но дело пахнет керосином. В свою очередь, я постараюсь Панкратова нейтрализовать, но и ты будь бдителен. Из номера старайся не выходить. Сегодня прокатишься на лыжах… Ты, кстати, о птичках, на лыжах кататься умеешь хоть немножко?

– Немножко умею.

– Все равно инструктора возьми, чтобы шею не сломать. В общем, сделай вид, что ты отдыхаешь, чтобы Панкратов это зафиксировал и отчет конкурентам отправил. Потом скажешься больным. В смысле, ты – больной. Нам, главное, до отъезда журналиста продержаться. Он улетает первого января. Понял?

– Понял, – буркнул Левон. – Отвязывайте быстрее, – поторопил Минасян. – Я вам не собака. Нет, так невозможно жить. Я всю ночь глаз не сомкнул! Не, так жить невозможно. Может, коврик мокрый лучше? – с надеждой спросил он. – Или вы просто запирайте меня на ключ.

– Просто на ключ эту дверь не запрешь, она изнутри автоматически открывается. В комнате жарко, коврик может высохнуть. Потерпишь, – огрызнулся Иван Аркадьевич и наконец-то отвязал Левона от кровати. Минасян метнулся сначала в туалет, потом к мини-бару. – Понял он, – ворчал Варламов. – Раньше надо было понимать. Я тебе для чего сигнализировал, что Панкратов – журналюга? Я тебе знак подал, чтобы ты меры безопасности принял. А ты подпустил Филю к себе на расстояние шага и принялся с ним кокетничать. Предупреждаю, если завалишь это дело, я тебя зарою в снег и оставлю здесь навсегда, как мамонта.

– А что я должен был делать? В морду ему дать? – Минасян открыл бутылку с минеральной водой и сделал два жадных глотка. Прошелся по номеру и уселся в гостиной в кресло.

– Импровизировать ты должен был! Отлучиться в дамскую комнату или просто погулять сходить. Тебе для чего дан мозг? Да, ты очень похож на Копылову, но полного сходства добиться не удалось. А все из-за чего? Ты забыл о мимике! Мы с тобой репетировали несколько дней. Все у тебя отлично получалось, что случилось?

– Из-за ваших биогелей у меня морда зудит, болит и чешется. А губы! Такое ощущение, что у меня теперь губы – как у Поля Робсона! – Левон подошел к зеркалу, посмотрел на себя и смачно плюнул в свое отражение. – Еще сиськи эти, блин, съезжают все время и из лифчика норовят выпрыгнуть. Бюстгальтер жмет. Дышать прямо не могу. Чешется все. Все тело! – Минасян демонстративно почесал ногу, потом грудь, потом плечо и руку. – А брови, между прочим, уже отрастают!

– Сиськи скотчем приклей, – посоветовал Варламов. – А брови придется подщипать, – успокоил Леву режиссер. Минасян состроил жуткую гримасу:

– Садисты, вот вы кто!

– Искупай вину свою, отрок! – сказал Варламов, осенил Левона крестным знаменьем и сочувственно вздохнул. Пожалуй, щипание бровок из всех процедур стало для Минасяна самым неприятным испытанием. Даже химическую завивку и уколы он пережил легче. Чтобы добиться сходства с тонким бровями Ксюши, пришлось мучить Левончика довольно долго, привязать к столу и залепить ему рот пластырем. Уж очень орал громко. – В общем, держись от Панкратова на расстоянии. И от моей спутницы тоже, Елена Петровна Зотова – следователь прокуратуры и ведет дело об убийстве Марины Гольц.

Минасян подавился водой, закашлялся и выпучил глаза.

– Зачем вы ее сюда привезли?! – заорал он.

– Тихо. Она спит в соседней комнате. Не твое дело, зачем. Считай, что это маленький креативчик в моем сценарии, для усиления интриги, – усмехнулся Варламов и направился к двери.

– А как вам такой креативчик? Вчера в номер мне прислали букет цветов, конфеты, бутылку шампанского и корзину с фруктами, – окликнул его Левон.

Иван Аркадьевич обернулся.

– Кто?

– Клаус Кислер ваш разлюбезный. Что делать? Кажется, он на меня запал.

– Наслаждайся его вниманием, солнышко. Клаус – очень щедрый поклонник, – гоготнул Иван Аркадьевич и вышел за дверь. Левон выругался по-армянски и улегся на кровать, скрепя зубами от злости.

* * *

Рассветало. Зотова завороженно смотрела в окно. Шел снег. Она даже представить себе не могла, какой необыкновенный вид открывался отсюда. Дух захватывало от созерцания горных, стремящихся в небо вершин, и склонов, покрытых пушистыми, утопающими в сугробах елями. Снега было так много, что казалось – лавинная защита не выдержит и деревушку навечно укроет белое тяжелое одеяло. Страха она не испытывала. Ощущения были довольно странные, она чувствовала себя вне реальности, книжной героиней и видела себя со стороны. В памяти всплывали эпизоды из прочитанных книг, кадры из фильмов. Сердце в груди танцевало тревожный и торжественный танец, словно должно было случиться что-то страшное и таинственное. Например, убийство.

В коридоре чуть слышно хлопнула дверь чужого номера – Зотова вздрогнула. Через минуту в замке повернулся ключ, и в номер на цыпочках зашел Варламов. Занятно! Что, интересно, милейший Иван Аркадьевич делал с утра пораньше в чужом номере? Что можно делать в чужом номере с утра? В голову приходила только одна и очень нехорошая мысль, но Елена Петровна постаралась ее отогнать. Как-то глупо – привезти ее на курорт, но шастать по другим бабам по ночам. Зачем куда-то идти, если под боком такое добро лежит, бери да пользуйся. Елена Петровна глубоко задумалась. А вдруг она не в его вкусе? Вдруг она как женщина ему не интересна? Да, он сделал ей предложение, ухаживал красиво, цветы дарил, но попыток покуситься на ее честь не предпринимал. Может, она ему интересна лишь как друг? Соратник по партии, нервно хихикнула Елена Петровна. Бывает же такое – женятся на одних, спят с другими. Но это получается какой-то беспредел! Она, конечно, не Царевна Лебедь, а просто обыкновенная женщина… в самом расцвете лет и сил, с роскошной грудью, прической и педикюром. Подобное безобразие она терпеть не будет ни за что! И вообще, сейчас она покажет ему кузькину мать и где раки зимуют. Рука уже потянулась к гантели, но в последний момент Елена Петровна решила с убийством повременить, забралась в кровать, надвинула по самый нос одеяло и притворилась спящей.

– Завтракать пора, радость моя, – склонился над ней Иван Аркадьевич и поцеловал в лоб. Елена Петровна открыла глаза, схватила режиссера за грудки и швырнула его на кровать.

* * *

В соседнем номере послышался какой-то грохот и стоны. Убивают, что ль, кого-то, равнодушно подумал Левон и перевернулся на другой бок. Господи, лучше бы он пошел в милицию. Ведь собирался! Галина Тиграновна его с толку сбила. Отговорила. Посоветовала обратиться к своему шефу. Зачем он ее послушал и сунулся к этому злыдню Шахову? Шахов еще ничего, он хотя бы ради бабы своей это делает, а Варламов? Варламов – настоящее чудовище. Удовольствие получает от манипулирования чужими жизнями. Гад поганый! Левон зажмурился. Если бы он знал, чем это все обернется, то лучше бы выкинулся из окна. Ходит в бабских шмотках – род свой позорит. Но разве он мог не послушать Галину? Она же как вторая мама ему, хотя старше Левона всего на тринадцать лет.

Родители Галю любили, считали ее очень перспективной и выделяли из всех молодых преподавателей Ереванского университета. Когда Галина решила уехать в Россию, помогли ей устроиться в Москву, в МГУ. Галина не забыла их доброты, после трагедии позвала Левона к себе, устроила его в общаге, подкармливала. А потом вдруг решила завязать с преподаванием и ушла, сняла комнату на окраине города, устроилась на работу в частную клинику, обычным администратором. Левон это как предательство воспринял. Родители так в нее верили, а она наплевала на все и продалась! Так он думал. Дурак был, максималист. Высказал ей все в лицо и из-за своей глупости остался совсем один. Спустя некоторое время понял, что был не прав, но побеспокоить Галину не решался. Потом и вовсе о ней забыл, на работу устроился, и жизнь побежала в другом ритме. Тамара чем-то ему напоминала Галину Тиграновну, не внешне и даже не по характеру: тепло от нее шло, откуда-то изнутри. Господи, почему раньше он ничего этого не видел и не понимал, когда Тома была рядом! Почему не слушал, когда она кричала ему, чтобы он выкинул актрису из головы? Если бы можно было повернуть время вспять… О Галине он вспомнил, когда метался по квартире и объявление в газете увидел. Позвонил ей из автомата, чтобы, не дай бог, чем-нибудь не навредить. Хотел просто попросить об одолжении, чтобы адвоката нашла хорошего, деньги-то у него есть, скопил приличную сумму. Галина выслушала и потребовала, чтобы он немедленно приехал. Объяснила, что надо делать. Наверное, она хотела как лучше – искренне помочь, а получилось… Ладно, будь, что будет. Галине он оставил номер своего счета, дал пароль доступа через Интернет, чтобы она могла управлять деньгами. Объяснил, как распорядиться накоплениями: на адвоката деньги выделить, остальное Томе передать, на лечение мамы. Теперь ему деньги без надобности, скоро он будет обеспечен бесплатным жильем и питанием. Сколько ему дадут? Лет десять-пятнадцать? Главное, чтобы нашелся такой адвокат, который не позволит запихнуть его в психушку. В психушку он не ляжет ни при каких обстоятельствах. Лучше покончит с собой, но не ляжет. Он не псих. Не псих!

Лицо Марины, изуродованное смертью, отчетливо встало перед глазами, ладони ощутили холод ее кожи, и по спине разлился азот. В то утро он понял, что Марины больше нет, когда коснулся ее плеча. Вот только осознать весь этот ужас удалось не сразу. Левон и сейчас не мог поверить, что он убил. Как он мог?! Это невозможно! Невозможно… Левон снова крепко зажмурился и потряс головой, чтобы отогнать воспоминания. Варламову он солгал, что не мог уснуть из-за того, что был привязан к кровати. Ерунда! В экспедициях приходилось еще и не в таких условиях спать. Он умеет приспосабливаться к любым условиям. Душа у него болела, морда тоже, но это, конечно, ерунда. Режиссер прав. Надо искупать свою вину. Надо доиграть эту роль до конца. Нельзя подвести Ксюшу Копылову – любимую женщину доктора Шахова, паразита такого! Садиста! А ведь Галина Тиграновна заранее знала, как поступит с ним Шахов. Предполагала, что он не будет оперировать, а предложит сделку и вовлечет в аферу, неожиданно подумал Левон. Выходит, она хотела доктору помочь? Вот только совершенно непонятно, какой ей от этого прок, ведь она провернула все так, что Шахов об этом даже не подозревает.

В дверь тихо постучали.

Левон посмотрел на часы. Вчера он заказал завтрак в номер, как раз было самое время его принести. Есть, правда, не хотелось, но кататься на голодный желудок вредно.

– Войдите, – сказал он по-немецки, чтобы горничная воспользовалась своим ключом, спешно накинул халатик и взбил волосы.

В дверь постучались еще раз, более настойчиво. Пришлось вставать, красить губы и тащиться открывать. На пороге стоял Панкратов.

– Не спишь, красавица? – спросил он, дыхнув на Левона перегаром. – Я мимо шел, решил тебя на завтрак пригласить. Составь мне компанию, золотце.

– Вон пошел, – сказал Лева, пытаясь придать своему голосу кокетливо-угрожающие нотки.

– Как ты груба, киса, – хмыкнул Панкратов. – Неужели я тебе ну нисколечко не нравлюсь?

Левон попытался закрыть дверь, но Филипп подставил свою ногу, а потом с силой ее распахнул. Минасян от неожиданности отступил в сторону, зацепился каблуком за ковер и чуть не свалился на пол. Было бы красиво, если бы он сальто сделал и продемонстрировал Панкратову семейные трусы под халатом и ночной рубашкой! Сволочь Варламов требовал, чтобы он даже спал в лифчике и шелках, на тот случай, если вдруг нежданно– негаданно в номер войдет обслуга. Но в женских трусах ходить режиссер его не заставит даже под страхом смертной казни!

Панкратов прошел в номер и закрыл за собой дверь.

– Вы что себе позволяете? – спросил Лева басом. Панкратов с удивлением на него вытаращился. Минасян покашлял и показал рукой на горло. – Простыла я в Цюрихе, – пискнул он, усиленно пытаясь придумать, как вышвырнуть журналиста из номера. Был бы он мужчиной, просто съездил бы Панкратову по челюсти, и проблема решилась бы легко, но он – бизнес-леди и вести себя должен, как женщина. По словам Варламова, Ксения хоть и личность харизматичная и строит мужиков, но вряд ли набрасывается на них с кулаками.

– Бедняжка, – посочувствовал Филя. – Глинтвейнчику тебе принести? – спросил он, придирчиво оглядывая номер.

– С утра не потребляю, – мурлыкнул Минасян, радуясь, что свет в номере приглушенный, а за окнами еще не до конца рассвело, и вдруг вздрогнул, заметив на постели журнал «Плейбой», который он за каким-то хреном прихватил из Москвы, когда чемодан паковал. Лева просвистел мимо журналиста в спальню, уселся на журнал сверху и мило улыбнулся Панкратову. Глаза Филиппка загорелись странным светом – улыбка с лица Левы медленно сползла, он хотел вскочить, но было поздно – Панкратов, плотоядно улыбаясь, направился к кровати.

– Вот умница! Хорошая девочка. Солнышко! Рыбка моя! Ты мне сразу понравилась. Как увидел тебя, понял, вот она – женщина моей мечты!

– Стоять! – взвизгнул Лева. Филя замер. – Ты меня неправильно понял, – попытался образумить мужика Лева, нахмурив выщипанные бровки. – Убирайся вон! – на высокой ноте выдал он.

– Зачем ломаешься, киса? Перестань. Мы же взрослые люди. Приехала на курорт одна, без мужика. Думаешь, я не понимаю, для чего? Только не рассказывай мне сказки, что ты на лыжах приехала кататься.

– Последний раз прошу по-хорошему: покинь мой номер. Иначе… Иначе растерзаю! – умоляюще попросил Левон и прижал ладони к груди. Кажется, именно так делают женщины, когда хотят чего-то добиться от мужчин. Еще женщины плачут. Лева натужился, попытаюсь выдавить из себя слезу, но слеза никак не выжималась.

– Ах ты, проказница, – почему-то сказал Панкратов и ломанулся к кровати. Журналист оказался рядом раньше, чем Левушка успел придумать новую импровизацию, поэтому он просто резко вскинул ногу… Филипп рухнул на пол и выпучил глаза.

– Я приехала кататься на лыжах и отдыхать. Мужчины меня не интересуют! Еще раз позволишь себе подобное – яйца оторву и выкину в окно. А теперь проваливай отсюда, и чтобы я тебя больше не видела, – выдал Лева и поморщился: удар в пах Панкратову словно эхом отозвался в его собственных штанах.

– Так бы сразу и сказала… – прохрипел журналист и пополз к выходу.

В дверь постучались, в номер вкатила тележку молоденькая официантка и на секунду застыла, заметив человека на полу. Панкратов с трудом поднялся и, пошатываясь, удалился в коридор. Девушка бодро улыбнулась и занялась сервировкой, словно ничего и не произошло. Варламов оказался прав, персонал в этом отеле знал, как правильно себя вести.

ГЛАВА 3. ЖАРЕНЫЕ КАШТАНЫ

31 декабря в клинике было пустынно и тихо. Шахов перенес операции на январь, отправил почти всех сотрудников на каникулы, оставил лишь ассистентов, которым безоговорочно доверял. Операционная уже была подготовлена. Ксюша лежала на операционном столе, бледная и растерянная.

– Шахов, я боюсь, – прошептала Сю. – Мне страшно, Сереженька. Очень страшно!

Сергей взял ее прохладную ладошку и тихонько сжал.

– Не волнуйся, милая, все будет хорошо, – улыбнулся он ободряюще, но сам неожиданно испытал волнение: сердце в груди стучало как сумасшедшее, а в голове стало мутно и жарко.

Нельзя, нельзя сейчас поддаваться эмоциям, ругался Шахов, пытаясь взять себя в руки. Не получалось, вскоре ему предстояло оперировать женщину, которую он любил и… любит до сих пор. Любит! Открытие его ошеломило. Он любит эту смешную, нелепую и бесконечно близкую женщину, с тех самых пор, как увидел ее на школьной линейке с охапкой георгинов. Зачем же он всю жизнь пытался от нее убежать? Пытался, как дурак, наладить жизнь с другими женщинами, не понимая, что счастливым можно стать только с Сю. Жаль, что Ксюша не разделяла его мнения. Сергей отвернулся на секунду, чтобы выровнять дыхание, сосчитал до десяти – успокоился, посмотрел на Ксюшу с улыбкой:

– Все будет хорошо, Сю. Анализы у тебя замечательные. Сердечко здорово. Волноваться не о чем. Операция будет длиться не больше часа. Как я тебе уже объяснял, анатомические особенности лица у тебя такие, что нет необходимости лишнюю кожу иссекать. Рубцов не останется. Я сделаю тебе несколько мини-разрезов, не более сантиметра, в волосистой части головы, в височной области, и еще в одной области, потом введу под кожу миниатюрный эндоскоп, чтобы контролировать ход операции с монитора и не повредить кровеносные сосуды или нервные окончания на лице. Синячки и отеки будут, конечно, но незначительные, и быстро пройдут за недельку – дней десять. Выписка обычно через сутки-двое…

– А что, если меня кто-нибудь из знакомых увидит с опухшей синей физиономией?

– Скажешь, что упала мордой в снег, когда каталась на лыжах, – пошутил Шахов. – И потом, почему тебя должны увидеть знакомые? Домой тебе нельзя до тех пор, пока двойник не вернется из Альп. Ты совершенно спокойно можешь все это время в стационаре провести. Выделю тебе палату люкс со всеми удобствами, будешь жить, как королева. Или, если хочешь, завтра я перевезу тебя ко мне домой.

– К тебе?

– Ко мне, – пожал плечами Шахов. – Я тебе буду физиотерапию делать, – подмигнул он ей. – Очень скоро будешь как новенькая, в прямом смысле этого слова. Так, сознавайся: лимон ела перед операцией? – строго спросил он.

– Не ела, как ты велел, – скривилась Ксюша. – И аспирин не пила. И курить бросила.

– Странно, а личико, словно ты только что целый лимон проглотила. – Ксюша улыбнулась и, кажется, немного успокоилась. Сергей подмигнул ей, мысленно перекрестился и попросил анестезиолога дать наркоз.

Операция прошла успешно, Ксюша перенесла ее нормально, и пациентку перевели из операционной в палату интенсивной терапии до полного выхода из наркоза. Шахов отпустил всех по домам, в клинике осталась только медсестра Антонина Ивановна, да и то только потому, что наотрез отказалась уходить. Антонину Ивановну, вредную даму преклонного возраста, он забрал с собой из Института пластической хирургии, где трудился до открытия частной клиники, потому что не мог без нее обойтись. В отместку Антонина опекала его, как клуша. Сергей знал, что дома Антонину никто не ждет, поэтому настаивать не стал, но выпроводил ее из палаты и сам остался дежурить у постели Сю, чтобы, когда она очнется, дать ей обезболивающее, измерить давление и сделать кардиограмму. Ему хотелось побыть с ней наедине. Ксюша спала, на голове ее была компрессионная повязка, из руки торчали дренажные трубки. Ерунду говорят, что любовь слепа, думал он, глядя на Сю. Любовь имеет отличное трехмерное зрение, и только что он это доказал.

Антонина Ивановна влетела в палату без стука.

– Сергей Владимирович, – взволнованно залепетала она. – Там из милиции, целая прорва народа! И у них ордер на обыск.

– Не волнуйтесь, Антонина Ивановна. Я полагаю, произошло какое-то недоразумение, которое мы скоро уладим, – поднялся с кресла Шахов и жестом показал сестре – заменить его на посту.

Уладить недоразумение не получилось. Шахов наблюдал, как бесцеремонно крушат его клинику, как вытряхивают на пол бумаги из шкафов, шарят по палатам, лезут в стерильные операционные в грязной обуви, но ничего не мог с этим произволом поделать. Одно радовало, Ксюшу он оформил официально. За ней ничего не числится, поэтому ее личность ментов заинтересовать не должна. Пробивать ее не будут, но все равно Шахов нервничал. Нервничал, потому что не понимал, какая ниточка привела прокуратуру в его клинику. Единственная связь, которая здесь прослеживалась: Минасян – Шахов – Марина Гольц, но майорша Зотова ее уже отработала, и Шахову казалось, что удалось убедить следствие в непричастности к преступлению. Выходит, где-то он прокололся.

Шахова пригласили в кабинет для беседы. Кабинет представлял собой жалкое зрелище: бумаги рассыпаны по полу, открытый сейф…

– Знаком ли вам Минасян Левон Давидович? – впился в него пиявкой следователь по фамилии Лысенко.

– Нет, – сообщил Шахов. – Но ваша коллега на днях приходила, предупреждала, что этот человек может ко мне заглянуть. Я обещал, что если он явится ко мне в клинику, то я сразу позвоню и попробую оказать содействие в поимке преступника.

– Вы отрицаете, что Минасян прибегнул к вашим услугам для изменения своей внешности?

– Отрицаю.

– Значится, он к вам в клинику не приходил-с? Не обращался к вам за помощью?

– Не обращался.

– Вы уверены?

– Послушайте, у меня пациентка после операции. Повторяю, никакого Минасяна я не знаю, понятия не имею, где он находится. Извините, мне надо осмотреть пациентку.

– Раз надо, так надо, пойдемте-с, – следователь поднялся. Шахов направился в стационар, Лысенко поплелся следом. У двери в палату Шахов остановился и резко обернулся к следователю, преградив ему путь. – В палату интенсивной терапии вход без халатов и бахил запрещен.

– А где мне взять халат и бахилы? – спросил следак.

– В аптеке, – буркнул Сергей и закрыл перед следователем дверь. Антонина подала ему знак, что все в порядке. Шахов проверил общее состояние Сю, посидел немного у ее постели и вышел.

В коридоре стоял следак и еще один мент. Сволочи разжились белыми халатами и бахилами. Когда успели только?

– Извините-с, нам надо осмотреть эту палату, – настойчиво сказал Лысенко.

Идиотская манера тянуть слова и добавлять плебейскую буквочку «с» Шахова немыслимо раздражала. Глядя на Лысенко, он даже пожалел, что в природе не существует такого инструмента, как трепанатор. С каким удовольствием он в данную минуту им бы воспользовался и всадил бы этот загадочный трепанатор в задницу следаку. Собственно, ничего крамольного в желании ментов осмотреть палату не было. Ксюше это тоже ничем не грозило, потому что она спала, но очень уж не хотелось Шахову пускать посторонних в святая святых.

– Мы тихо, не побеспокоим пациентку, – миролюбиво сказал другой мент, молодой, симпатичный и не такой наглый. Сергей Владимирович подобрел.

– Войдет только один. Вы, – ткнул пальцем в молодого мента, сказал Шахов, а Лысенко из принципа не пустил. Остался с ним в коридоре.

– Почему на рабочем месте отсутствует Галина Тиграновна Звонарец? Рабочий день ведь еще не закончился, – поинтересовался Лысенко.

– Я вчера еще всех на новогодние каникулы отпустил. Сегодня была только бригада врачей и ассистентов.

– Это Звонарец вам Минасяна сосватала? – спросил Лысенко.

– Что? – не понял Шахов.

– Я спрашиваю, с Минасяном вас познакомила Галина Тиграновна Звонарец?

– Я не понимаю, о чем вы, – искренне удивился Сергей Владимирович.

Из палаты вышел молодой опер и отрицательно покачал головой. Лысенко словно вздыбился, как конь.

– Адрес Звонарец! – потребовал он.

Сергей продиктовал адрес администратора, пребывая в полном недоумении.

– Простите, при чем тут Галина? Она не знает никакого Минасяна!

– Заблуждаетесь, голубчик. Минасяна она знает прекрасно! Несколько лет тому назад она помогла ему перебраться из Еревана в Москву и устроиться в общежитии. Поехали, – кивнул Лысенко и быстро пошел по коридору к выходу, на ходу стянув белый халат и швырнув его на пол.

Звук шагов давно стих, а Сергей все еще смотрел ментам вслед. Когда Минасян явился к нему на прием, Галина уговорила его принять. Плела что-то про член… Оказывается, не в члене было дело.

– Твою мать! – выругался Шахов, он решительно ничего не понимал.

* * *

Выпроводив Антонину из палаты, Шахов снова занял свой боевой пост у постели Сю. Из головы не выходила Галина. Его преданная и заботливая Галина, которая служила ему много лет. Получается, что администратор была знакома с Минасяном! Прокуратура этот контакт отследила и вышла на его клинику. Именно с подачи Галины, а не Марины Гольц Левон шантажировал его. Пусть шантаж оказался просто блефом, но Минасян своего добился, влез, что называется, в его жизнь. Зачем Галина это сделала? Почему честно не призналась, что знает Минасяна? Что за дурацкие игры за его спиной она затеяла? Ответа на эти вопросы у Шахова не было, злость мешала думать. Галине он доверял, как себе. Он себе не так доверял, как Галине, а она так его подставила!

Стемнело, до Нового года оставалось не больше трех часов. Сергей походил по палате, разминая затекшую спину и ноги, и вышел, чтобы сделать чашку кофе. Антонина Ивановна дремала на пульте со спицами и недовязанным носком на коленях. Он на цыпочках прошел мимо нее в сестринскую, приготовил себе кофе и пошел тихо обратно, чтобы Антонину не разбудить.

Дверь в палату Сю была приоткрыта, хотя он ясно помнил, что ее закрыл. Сердце глухо стукнулось о ребра, руки затряслись, кофе разлился по ковровой дорожке. Шахов поставил чашку на пол, вошел в палату. Над постелью Сю склонилась женщина в белом халатике и шапочке. В руке ее что-то блеснуло. Шахова пробил холодный пот. Стремительно преодолев расстояние до кровати Сю, он схватил женщину за шиворот, рванул от постели, выбил предмет из ее рук и включил свет.

– Галина? Что ты тут делаешь? – растерялся Шахов. Галина молчала и прятала глаза. – Что ты тут делаешь, я тебя спрашиваю? – заорал Сергей, схватил ее за плечи и встряхнул.

– Я зашла на нее посмотреть, – тихо сказал Галя. – Я хотела понять, чем она лучше меня, – Галина нагнулась, подняла с пола коробочку в блестящей упаковке и протянула Сергею. – Это мой новогодний подарок. Думала, ты уехал домой и появишься только завтра утром. Хотела в кабинете оставить, вместе с заявлением об уходе. Я уезжаю домой, в Ереван. Левона только дождусь и уеду. Прости меня. Я хотела тебе помочь. Просто помочь! Я случайно обо всем узнала. Ты уже уехал домой, забыл выключить компьютер, была открыта твоя страничка на сайте одной социальной сети, и я случайно прочитала твою переписку с Ксенией Копыловой. В общем, я узнала о твоих проблемах. И вдруг мне позвонил Левон. Не знаю, что на меня нашло. Понимаю, что глупо поступила, но мне в тот момент казалось, что для тебя и для него это единственный шанс. Знаешь, я ведь из-за тебя все бросила и сюда устроилась работать. Хотела нос переделать, – Галина застенчиво рассмеялась.

– Галя… – потрясенно выдохнул Шахов.

– Не надо ничего говорить, – Галина приложила пальчик к губам. – У меня это с детства. Комплексы по поводу носа. Я собирала информацию, случайно набрела в Интернете на статью о тебе. Поняла, что лучше тебя доктора нет. Я хотела, чтобы именно ты сделал мне операцию. Только денег у меня не было. Потом увидела объявление о свободной вакансии на твоем сайте, подумала – почему бы не рискнуть? А потом… Потом я поняла, что не в носе дело, чтобы быть счастливой, надо измениться изнутри. Этому ты меня научил. И я обязательно буду счастливой. Надеюсь, что Левон вас не подведет и у вас с Сю все будет хорошо. Прощайте, Сергей Владимирович!

Галина выбежала из палаты, Сергей опустился на стул, держа подарок в руке, повертел, встряхнул, не удержался и открыл – внутри лежали три жареных каштана.

– Каштанов мне только не хватает, – усмехнулся он и запихнул каштан за щеку.

Ксюша зашевелилась и застонала. Сергей вскочил, чуть не подавившись каштаном, выплюнул его, сунул в карман и склонился над ней.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Я – обезьяна, – печально сказала Ксюша. Она выглядела пока еще очень слабой и с трудом произносила фразы.

– Вовсе нет, операция прошла удачно, все хорошо, – успокоил ее Шахов и подумал, что у Сю началась послеоперационная депрессия.

– Я обезьяна, а ты кот, – настойчиво заявила Сю. Не депрессия, а галлюцинации, решил Шахов, иной раз у пациентов случаются, когда они отходит от наркоза, ничего не поделаешь, но анестезиолога он завтра же уволит на фиг.

– Ты кот, а я обезьяна, – вздохнула Сю.

– Ладно, спорить не буду, я кот. Но ты совершенно точно не обезьяна, а Ксюша Копылова – самая замечательная женщина на свете, красавица и умница!

Шахов померил Ксюше давление и пульс, сделал кардиограмму, ввел лекарство.

– Я люблю тебя, кот, – сказала Ксюша. Шахов замер, не понимая, как реагировать. Как бы ему хотелось, чтобы не было глюком!

– Сережа, мне приснился странный сон. Что в палату заходила девушка и подарила тебе жареные каштаны. И я вдруг все про себя поняла. Есть одна басня, сочинил ее Лафонтен – про обезьяну, которая заставляла кота таскать каштаны из огня, а потом их съедала сама. Так вот, я – обезьяна, которая заставляет тебя таскать каштаны из огня. Ради своей выгоды я подвергла тебя опасности.

Так вот на что намекала Галина, вручив ему презент, догадался Шахов. Только, в отличие от Сю, Галя считала котом себя, а его, стало быть, обезьяной. Хотя бы намекнула, что любит, он бы тогда… ей оклад прибавил. Удивительная женщина: подослала к нему своего знакомого убийцу-лунатика, теперь клянется в светлой и чистой любви и выворачивает все так, что, оказывается, хотела помочь его счастью. М-да, помогла уж так помогла, светлая душа! Впрочем, ведь и действительно помогла. Спасибо тебе, Галя!

– Знаешь, что я тебе скажу, Сю? Ради такой обезьяны, как ты, я готов всю жизнь лазить в огонь за каштанами. Особенно, если ты часто-часто будет повторять: я люблю тебя, кот.

– Я люблю тебя, кот.

– Еще.

– Я люблю тебя, кот.

– Ладно, на сегодня достаточно. А завтра… завтра мы поедем домой, и я покажу тебе елку. Она такая же вздорная и лохматая, как ты. И я так же сильно люблю ее, как тебя, Сю.

ГЛАВА 4. КОНФУЗ ТРОФИМОВА

До дома родителей от метро шли по заснеженному парку. Он держал Инну за прохладную руку. Она шла рядом, пританцовывая, и дурачилась, поздравляла прохожих с Новым годом. Инна вырвала у него руку, весело смеясь, слепила снежок, запустила в Трофимова, спряталась за маленькой пушистой елочкой и запела песенку:

Маленькой елочке

Холодно зимой,

Из лесу елочку

Взяли мы домой.

Голос у нее был немного детский, но красивый.

Сколько на елочке

Шариков цветных,

Розовых пряников,

Шишек золотых!

Поддержал ее Трофимов, голос у него был совсем не детский и не красивый. За что он, похоже, и поплатился, получив очередным снежком в фейс.

– Ах так! – Веня догнал Инну, повалил ее сугроб и поцеловал в губы.

Последний куплет закончили вместе хором, получилось намного лучше, чем когда Трофимов солировал один, и намного хуже, чем когда Инна солировала одна, но Веня все равно усмотрел в этом добрый знак. Он помог Инне подняться, стряхнул с ее белой пушистой шубки снег, заботливо поправил вязанную шапочку и на мгновенье залюбовался девушкой. Сейчас Инна походила на снегурочку, щеки ее горели румянцем, на ресницах блестели снежинки. Он не удержался и снова поцеловал ее.

До дома родителей оставалось несколько шагов, видны были окна их квартиры.

– Ну что, готова? – спросил Веня.

– Всегда готова! – рассмеялась она и стала серьезной. – Слушай, Вень, а вдруг я твоей маме не понравлюсь? Может, я не пойду, а? Не умею я ничего из себя изображать. А завтра сходим в театр. У меня и билеты уже есть.

– Не надо ничего из себя изображать. Просто будь собой, и все. Мама не любит фальши, она тонкий психолог. А потом, мне совершенно по фигу, какое мнение по поводу тебя будет у моей мамы, главное, ты нравишься мне. Пойдем, ничего не бойся, я тебя в обиду не дам, – он взял ее под руку и потянул за собой.

– Ну ладно, – неохотно согласилась Инна. Они уже дошли до подъезда, когда девушка спохватилась. – Ой, я цветы и подарок у елки оставила, – расхохоталась она и побежала обратно. Возвращаться – плохая примета, подумал Трофимов, посмотрел на свои окна и вдруг подумал, что солгал Инне: ему совсем не безразлично, что подумает мама об этого девушке. Вене хотелось, чтобы маман его выбор одобрила. Его выбор…

Роман с Инной закрутился стремительно, он даже не понял, как оказался с ней в постели. Приехал, Инна встретила его в джинсах и сексапильной маечке, расслабленная, домашняя, напоила его чаем, а дальше, дальше… Она даже не помнил, как оказался с ней в одной постели. Она оказалась чувственной и нежной любовницей, «прочитать» ее было легко, Инна шла навстречу и откликалась на все его прикосновения. И вообще с ней было легко. Дурак Минасян! Если Лисицына не врет и Инна действительно была неравнодушна к этому ханурику, то он просто форменный идиот, раз выбрал вместо интеллигентной Инны простую, как валенок, Тамару.

– Твоей маме в подарок я купила духи, – вернулась Инна.

– «Красную Москву»? – пошутил Трофимов, вспомнив любимый фильм «Покровские ворота».

– Почему? – не поняла иронии девушка. – Я совершенно шедевральные духи ей купила. «Un Jardin sur le Nil» от Hermes. Обожаю их! Правда не знаю, подойдут ли духи твоей маме.

– Надеюсь, духи не с феромонами? – поинтересовался Веня с опаской. Инна с ошарашенно на него посмотрела. – Я пошутил, – откашлялся Трофимов и подумал, что скоро его маман тоже будет благоухать манго и ладаном. Если, конечно, не выкинет духи в мусорное ведро, расстроившись, что ее план Веню поженить не удался. Да, он, конечно, поступает жестоко по отношению к девушке, которая сегодня явится к ним справлять Новый год. Мама, наверное, уже расписала ей подробно все радужные перспективы брака, Венины достоинства, и глупышка сейчас пребывает в трепетном ожидании счастья. Но он ведь мамулю не просил подбирать ему невест! Пришла пора доказать, что своей жизнью он вправе распоряжаться сам, уговаривал себя Веня, но у двери его охватила паника. Инна, напротив, расслабилась, выглядела совершенно спокойной и уверенной в себе. Ее спокойствие передалось Трофимову, и он нажал на звонок.

– Сюрприз! – радостно воскликнул Трофимов. – Мамуля, познакомься – это Инна, моя невеста, – счастливо доложил Веня и поцеловал остолбеневшую мамулю в щеку.

– Здравствуйте, Валентина Семеновна! – мягко улыбнулась Инна, протянула цветы и презент.

– Сюрприз удался, – откашлялась Валентина Семеновна, неохотно взяла подарки и криво улыбнулась: – У меня для тебя тоже сюрприз, Веня.

– Какой? – прикинулся идиотом Трофимов.

– Скоро узнаешь, – Валентина Семеновна неуверенно потопталась на месте. – Все уже приехали, только вас ждем. Проходите, Инна, чувствуйте себя, как в гостях, – выдала Валентина Семеновна. – А ты, Веня, поди там… В кухне… цветы полей. В смысле, прибор для Инны захвати, – сказала она чуть слышно, выразительно посмотрела на Трофимова и уплыла в комнату.

– Кажется, твоя мама деморализована полностью, – шепнула ему на ухо Инна.

– А не фига было! Ее никто не просил, – буркнул Веня, хотя в душе чувствовал дискомфорт. Даже интересно стало, кого она там ему припасла в качестве невесты. Дай бог, не дочурку своей начальницы. С другой стороны, ну какого хрена, правда! Что за каменный век!

Трофимов помог Инне снять шубку, проводил в комнату. Стол ломился от еды, мамуля, как всегда, постаралась. Все гости уже были в сборе, Веня по очереди познакомил Инну с двоюродной сестрой, ее мужем и малявкой племянницей, брата отца, его женой и…

– Оксана, – представилось из-за стола нечто большое, черноглазое, розовощекое, в белой блузе с рюшами, с халой на голове и в крупнокалиберных янтарных серьгах.

– Оксана, моя хорошая знакомая, – объяснила мамуля. – Мы с ней когда-то работали вместе. – А это мой Венечка, – представила Трофимова мама, потому что сам он онемел и невежливо пялился на Оксану с глупым выражением лица.

– Хорош, – причмокнула губами Оксана и положила себе горку салатику.

– Здрасьте, – очнулся Трофимов и расплылся в щедрой улыбке: от его чувства стыда не осталось следа. Ни хрена себе сюрпризец ему мамуля приготовила! И вот на этом вот чудо-юде мамуля собиралась его поженить? Какое счастье, что он пришел с Инной. Впрочем, Оксана, похоже, не особенно расстроилась, что будущий жених явился с дамой, гораздо больше Вени ее занимали пирожки, закуски и разносолы. Трофимов помог Инне разместиться за столом и ломанулся в кухню за приборами.

– Эльза? – ошарашенно замер он в дверях.

– Меня мама твоя пригласила, – тихо сказала она, затушила сигарету в пепельнице и склонила голову набок, разглядывая его чуть насмешливо. Она всегда любила так смотреть – оценивающе. Эльза поднялась, подошла к окну и отодвинула занавеску. На ней было закрытое темно-серое платье, черные волосы скучены и сколоты двумя китайскими палочками на макушке, в ушках две жемчужины, такие же по цвету, как ее глаза, дымчато-серые. Ничего особенного в ней не было! Ничего!

– Зачем ты приехала? – резко сказал Трофимов.

– Я же объяснила…

– Я спрашиваю, за каким хреном ты приехала?

– Потому что люблю тебя! – Эльза обернулась. О да, она умела смотреть так, что становилось жарко.

– Неужели? Я думал, ты любишь своего банкира. Ладно, пойдем к столу. И уймись уже, твои штучки на меня больше не действуют.

– Дурак, какой же ты дурак, – Эльза вновь села на табуретку и, закинув ногу на ногу, закурила.

– Вень, ну скоро ты? – вошла в кухню Инна, увидела Эльзу и попятилась.

– Он уже идет, девушка, – усмехнулась Эльза. Инна растерянно кивнула и молча вышла. Трофимов взял тарелку и приборы и тоже вышел. Голова у него кружилась, ноги казались ватными. В голове стучало: «Дурак, какой же ты дурак». Она изменила ему с банкиром, а он, значит, дурак? Потом прибежала, в ноги кинулась, говорила – когда-нибудь ты поймешь. Что тут понимать? Что?

Инна сидела за столом и пыталась делать вид, что ей весело и ничего не случилось. Оживленно беседовала с Оксаной о превратностях профессии кадрового менеджмента. Оказалось, что хорошая знакомая маман тоже кадровик. Эльза и не подумала убираться вон, порхала из кухни в комнату, помогала маме, раскладывала по тарелкам холодец и заливное. Наконец все угомонились, расселись за столом, наполнили бокалы, чтобы проводить старый год.

Раздался звонок в дверь.

Маман пожала плечами мама, ушла в прихожую, через минуту вернулась и уселась за стол со странным выражением лица.

– Вень, пришла девушка, которая говорит, что она – твоя невеста, – мило улыбнулась она. – Иди встречай гостью и принеси еще один прибор.

Трофимов неуверенно поднялся из-за стола и медленно сел обратно. В комнату вошла Тамара Лисицына и, покачивая коробкой с тортом, сказала всем привет.

– Мент поганый, – тихо сказала Инна. Трофимов открыл рот, чтобы как-то оправдаться, но не смог произнести не слова: ничего подобного от интеллигентной Инны он не ожидал, но почему-то отчетливо понял, что именно сейчас Инна – настоящая.

ГЛАВА 5. ВЕЧЕР СВЯТОГО СИЛЬВЕСТРА

Завтрак они пропустили, обед тоже. За окнами стемнело…

Иван Аркадьевич выполз из кровати, нетвердой походкой сходил в гостиную и притащил бутылку шампанского, два бокала и миску свежей клубники.

– Лен, а ты в курсе, что сегодня Новый год? – хрипло спросил режиссер.

– Ты уверен? – лениво поинтересовалась Зотова, сунула клубничину в рот и попыталась придать прическе нормальный вид: кудри все еще приятно пружинились, но встали на голове «домом», ночнушка на груди порвалась, а шея и губы горели от недавних прикосновений страсти.

– Не уверен, но на моих часах светится дата – 31 декабря. Время – 20 часов 35 минут.

– С ума сойти, – искренне удивилась Елена Петровна. – Собираешься Новый год здесь, в постели, встречать?

– Я собираюсь проводить в постели старый год. Но, если хочешь, можем остаться здесь до следующего года, – предложил Варламов и с надеждой на нее посмотрел.

– Вот уж дудки! У меня потрясающее вечернее платье в шкафу висит и ждет своего часа, – решила повредничать Елена Петровна. Варламов откупорил бутылку и разлил шампанское. Она взяла бокал и, чокнувшись с бокалом Ивана Аркадьевича, выпила шампанское до дна.

– Тогда приводи себя в порядок и пошли, – вздохнул Иван Аркадьевич, потягивая шампанское. – Сегодня в ресторане по случаю вечера Святого Сильвестра, так в Австрии называется вечер перед Новым годом, нас ждет грандиозный гала-ужин и фейерверк на улице.

– Страшно представить, что это будет за ужин! – закатила глаза Елена Петровна: если бы она только знала, насколько окажется права.

Зотова бодро вылезла из кровати и поплыла в душ.

– Лен, – окликнул ее режиссер. – Мне надо тебе кое в чем признаться.

– Потом, Вань, потом, – кокетливо сказала Елена Петровна, прикрыла дверь в ванную, привалилась к ней спиной и счастливо улыбнулась. Невероятно, она забыла позвонить Трофимову! Ее, конечно, мучила некоторая неопределенность – удалось ли задержать Минасяна и прищучить хитрого доктора Шахова, но не настолько, чтобы звонить Вене в канун Нового года. Поэтому Елена Петровна решила расслабиться и залезла в душ, напевая песню «По дону гуляет».

– По Дону гуля-я-я-ет! По Дону гуля-я-я-ет! По До-о-о-ну гуляет казак молодой! – заливалась соловьем Елена Петровна, намыливая «дом» на голове. Душа ее трепетала от волнения. Вскоре Варламов должен ей признаться в чем-то. Неужели в любви? Батюшки святы! Замуж он ее звал, а о чувствах своих никогда не говорил. Возможно, поэтому она до сих пор так и не ответила согласием на его предложение. Сегодня ответит, сегодня она скажет ему да, решила Елена Петровна – глаза заслезились. – О чем, дева, плачешь, о чем, дева, плачешь? О чем, дева, плачешь, о чем слезы льешь? А как мне не плакать, а как мне не плакать, а как мне не плакать, если такой шипучий шампунь! Собака, – выругалась Зотова, промыла глаза и выключила воду. Последний куплет она решила не допевать, звучал он не слишком оптимистично.

После душа она почувствовала себя бодрее, уложила волосы, сделала макияж. Переодевалась в гостиной, облачилась в шелка и бархат, надела туфли и покрутилась у зеркала.

– Я красавица, красавица необнакновенная, – прошептала Елена Петровна и направилась в спальню, чтобы сразить своей неземной красотой жениха. В спальне горел приглушенный свет, Варламов лежал на постели, раскинув руки и ноги в стороны, и не подавал признаков жизни.

– Ваня, – позвала она. Варламов не реагировал. – Вань? – испугалась Елена Петровна, заглянула режиссеру в лицо и потрясла его за плечо. Иван Аркадьевич издал свистящий стон и причмокнул губами, но остался лежать в той же позе и глаз не открыл. – Ты моя радость, умаялся, бедненький, – ласково прошептала Елена Петровна и добавила строго: – Больше не будешь по ночам шляться! – Иван Аркадьевич снова причмокнул губами и громко захрапел.

Она заботливо укрыла бесчувственное тело гения кинематографа одеялком, прошествовала в гостиную, уселась на диван, включила телевизор.

Прошел час.

Елена Петровна вернулась в спальню и попыталась разбудить режиссера – безрезультатно.

Прошел еще час.

Галоужин в ресторане уже начался, на улице взрывались праздничные салюты, небо вспыхивало разноцветными брызгами, веселился народ, громко звучала музыка, а из спальни по-прежнему раздавался храп.

– Ну и пожалуйста, – обиделась Елена Петровна.

Есть, однако, хотелось катастрофически сильно. Слопав все фрукты из вазочки, орешки и печенюшки из мини-бара и плавленый сырок, который Елена Петровна не доела в самолете, Зотова набралась храбрости и позвонила на ресепшн, чтобы заказать ужин в номер. С горем пополам ей удалось донести до девушки-австриячки, что она желает тиролен шпеккнёдель, шинкенфлекерлн, яблочный штрудель и глинтвейн, и все это в двойном экземпляре. Немного подумав, Елена Петровна добавила к заказу бутылку шампанского и шлепнула трубку на рычаг с чувством полного удовлетворения. В ресторан ей, на самом деле, вовсе идти не хотелось. Что ей там делать, в ресторане? Толпа пьяных иностранцев, шум, гам. Ближе к полуночи она растолкает Ивана Аркадьевича, и они прекрасно проведут время вдвоем.

Загадочные блюда доставили через полчаса, но Елену Петровну постигло некоторое разочарование. Тиролен шпеккнёдель оказались хлебными колобками с копченым шпиком и квашеной капустой в качестве гарнира. А шинкенфлекерлн – смесью лапши с ветчиной, сыром и еще какой-то мутотенью. И стоило из-за этого ехать в Австрию справлять Новый год? – возмутилась Елена Петровна, набрала в стакан воды и решительно направилась будить Варламова, пока все не остыло.

Звонок мобильного спас Ивана Аркадьевича от освежающего душа. Павел с Полиной поздравили ее с праздником. Она и забыла, что австрийское время отстает от московского на два часа и в златоглавой Новый год уже наступил. Потом на телефон посыпались поздравительные смс-ки от знакомых, коллег по работе и даже от прокурора. Последним позвонил Трофимов.

– С Новым годом! – заорал он в трубку.

– Зачем деньги тратишь, Вень? Тебя тоже с Новым годом. Счастья, здоровья, любви и всего самого наилучшего, – рассмеялась Елена Петровна. – Минасяна взяли? – не удержалась она от вопроса.

– Я завтра вам все расскажу, – весело отозвался Веня, и Елена Петровна почувствовала неладное.

– Веня, не зли меня.

– Ну Елена Петровна, – заныл Трофимов.

– Трофимов! – рявкнула она.

– Минасяна там нет, – уныло сообщил Вениамин. – Мы ошиблись. Лысенко в печали. Прокурор его чуть не загрыз. Думаю, Шахов это дело так не оставит. Так что вы тоже готовьтесь к неприятностям.

– Как нет? Вы всех пациентов проверяли? Он там по чужим документам может лежать. Или его уже выписали. Если выписали, то искать его надо у Звонарец.

– Все проверяли, везде искали. Палаты и даже подсобки проверили. Просмотрели фото – и видеоархивы операций. Перетрясли все. Съездили на квартиру Звонарец. Она комнату снимает у одной старушки. Никаких следов. То, что она знакома с Минасяном, Тиграновна не отрицает, но уверяет, что не видела его несколько лет. Может, конечно, врет, но зацепить ее не на чем. Проверка телефонного номера Минасяна не выявила его контактов со Звонарец. В стационаре занята только одна палата, там отдыхает известная бизнесменша после операции. Так что там все чисто, Елена Петровна. Еще раз вас с Новым годом. Я пошел к гостям.

– Ты проверил паспорт у этой бизнесменши? – уточнила Елена Петровна, все еще не веря, что оказалась не права.

– Естественно! – раздраженно сказал Веня. – Документы посмотрел. Говорю же, все в порядке.

– Ты говоришь, она после операции? Значит, лицо в повязках? Минасяна могли оформить по чужим документам. Ты уверен, что в палате лежит именно женщина?

– Ну, знаете, Елена Петровна. Я же не мог, извиняюсь, под одеяло к ней залезть и проверить, есть ли у нее… В смысле, нет ли у нее… Короче, в паспорте написано – Копылова Ксения Витальевна. И Шахов этот ее охраняет, как лев. Видно, у доктора с этой дамочкой какие-то шуры-муры. Мы в палату к ней с трудом прорвались, он грудью проход загородил и пускать нас не желал. Ну все, Елена Петровна, меня невесты ждут.

– Как, ты говоришь, ее фамилия? – заорала Елена Петровна в трубку, но Трофимов уже отсоединился. Елена Петровна озадаченно посмотрела на трубку. Что за дьявольщина? Бизнесменшу Ксению Копылову она видела вчера вечером в этом отеле собственными глазами и сегодня в окно лыжного спуска. Как она могла оказаться одновременно в клинике пластической хирургии доктора Шахова и в австрийских Альпах? Разве что у Шахова в клинике другая какая-то Ксения Копылова? Фамилия довольно распространенная. Но именно эту, которая приехала в отель, Елена Петровна видела на снимке в кабинете у Шахова. Что-то тут не чисто! Елена Петровна обернулась. Варламов наконец-то проснулся, смотрел на нее, не мигая и без улыбки.

– Новый год скоро. Я ужин в номер заказала. Тиролен шпеккнёдель стынет. Пойдем.

* * *

– Достали, – простонал Левон, услышав стук в дверь, и решил не открывать. В любом случае подняться с дивана он был не в состоянии.

Сегодня, по совету Варламова, он прокатился на лыжах. Какой же это был кайф! Ветер в лицо и скорость. Настоящий драйв! Красотища. Когда он приехал из Еревана, то даже стоять на лыжах не мог, робкие попытки овладеть этим видом спорта в универе закончились нервным срывом у физрука и далеким посылом в секцию горных лыж и сноуборда на Воробьевых горах. Три года тренировок сослужили ему хорошую службу. Вообще-то, когда Левон на площадку пришел, то для начала хотел опробовать синюю трассу, давно не катался, но засек Панкратова, который вышел на охоту с фотоаппаратом, попозировал немного, как велел Варламов, а потом решил оторваться от преследования и направился к красной трассе. Оторваться удалось легко, он гонял от одного склона к другому несколько часов, отогревался глинтвейном в горных ресторанчиках, наслаждался солнцем и чувствовал себя свободным. То, что много пить – вредно, он понял на крутом куске склона: из-за тени не заметил снежный намет, а потом был красивый полет через голову. Как он шею себе не свернул, просто удивительно, болело только колено. Шея, впрочем, тоже болела, и голова поворачивалась с трудом. Из сугроба его любезно вытащил немец, крепкий мужичок с мясистым лицом и телосложением Шварценеггера, которого он на ходу задел и сбил с ног. Лева уже приготовился получить по сопатке, но вместо этого получил комплимент и свои лыжи с палками, которые немец любезно собрал. Оказалось, женщиной быть не всегда плохо. Во всяком случае, это его спасло от перелома носа и фингала под глазом, немец несомненно бы ему навешал, будь Левон мужчиной.

– Если я заболею, то к врачам обращаться не стану, – пропел Лева, держа салфетку со льдом на колене. Да, к врачам обращаться ему никак нельзя, коленки у него совсем не женские, сразу просекут, что он не дама. Ничего, до свадьбы заживет, как любила повторять мама, целуя его в место ушиба. Левон вздохнул. Будет ли теперь у него когда-нибудь свадьба? Вряд ли. Когда он из зоны выйдет, старый, больной и вшивый, не до женитьбы ему будет.

В дверь постучали. Лева вздрогнул от неожиданности, резко повернул голову – внутри шеи что-то хрустнуло, и она болеть перестала: видно, встал на место смещенный шейный позвонок.

– Достали, – выругался он и, прихрамывая, поковылял к двери. На пороге стоял Клаус, во фраке с бабочкой, букетом цветов и широкой улыбкой.

– Я болею! – рявкнул Лева, покашлял Кислеру в физиономию. Тот намек не понял, стоял с глупой рожей и протягивал ему цветы. – Ладно, мерси боку, – Минасян вырвал из рук хозяина отеля букет, швырнул его на диван и попытался закрыть дверь, но не успел, коротышка схватил Левона за руку и принялся неистово ее целовать, шепча что-то на своем языке.

Немецкий Минасян учил в школе, помнил его смутно, но разобрал из страстной речи Кислера, что он влюбился в Левона с первого взгляда, а сегодня был окончательно покорен, когда увидел его скоростной спуск со склона. Кислер, естественно, имел в виду не Левона, а женщину, которую Минасян изображал, но кровь по венам побежала быстрее и прилила к голове. Сволочь Варламов, не предупредил, как себя вести в таких экстремальных случаях, а этот случай был не первый, а уже второй! Сдерживая рвотный рефлекс, Левон решил чуть-чуть потерпеть – из уважения, все-таки владелец отеля, но когда усатые губы Кислера стали подниматься выше и дошли практически до сгиба локтя, Левушка потерял контроль, вырвал свою руку, вышвырнул Кислера из номера, следом за ним отправил букет и захлопнул дверь. Все просто охамели! Лезут и лезут. Он – приличная девушка!

Через полчаса Кислер явился вновь, рассыпаясь в извинениях и раскланиваясь, как китайский болванчик, точнее, болван. Лева уже собирался настучать Клаусу по голове кулаком, но мужик так жалостливо на него смотрел, что сердце Минасяна дрогнуло. Почувствовав слабину, Клаус оживился и начал упрашивать отправиться с ним на новогодний ужин. Отвязаться от хозяина отеля было невозможно. Пообещав, что спустится в ресторан через полчаса, Левон захлопнул дверь и распахнул шкаф.

К счастью, вечернее платье у него было только одно, и ломать голову с выбором туалета не пришлось. Напялив на себя кусок блестящей парчи с пышным бантом на заднице, колготы, которые удалось натянуть только с третьей попытки, Лева сунул ноги в серебряные туфли сорок второго размера, накрасил поярче губы и глаза, припудрился, намотал на шею шелковый шарфик и трагично вздохнул. Выглядел он как дешевая шлюха. Лева скривил ноги и вышел за дверь.

В ресторане веселье было в самом разгаре. Пол превратился в разноцветный ковер из конфетти, на столах и стульях змейками висели разноцветные ленточки, звучал Венский вальс, мигали новогодние гирлянды. Народ в нарядных туалетах активно квасил глинтвейн и шампанское и фланировал к праздничному шведскому столу, чтобы побаловать себя запеченными молочными поросятами с зеленым горошком и хреном и другими вкусностями. Столы ломились от еды, глаза разбегались от изобилия. Варламова с подружкой, к счастью, в ресторане не оказалось. Счастливый Кислер усадил его за столик и, извинившись, удалился, развлекать других гостей, периодически бросая на Леву страстные взгляды.

Левон накидал в тарелку еды, налил глинтвейн, уселся обратно и принялся хмуро ковыряться в тарелке. Аппетита не было, ныло колено, тянуло в сон, толпа пьяных австрияков и немцев раздражала, бесила музыка, да и Новый год не предвещал ничего хорошего.

За его столик присел Панкратов с бокалом шампанского.

– Скучаем, солнышко? – ехидно поинтересовался он.

– Здесь занято, – буркнул Лева, с трудом удерживаясь, чтобы не всадить Филиппку вилку в глаз.

– Разве? – сделал удивленные глаза Панкратов. – А мне показалось, что ты совсем одна и тоскуешь.

– Этот вечер я собираюсь провести с господином Кислером. Скоро он вернется.

– Так я тебя пока развлеку, пока Клаус не пришел, – усмехнулся Филипп.

– Предпочитаю одиночество, – прорычал Лева и подумал: ну почему мужики такие тупые! Понимают, только когда им по яйцам ногой дашь, и то не всегда.

– Придется тебе мое общество потерпеть, – неожиданно серьезно сказал Панкратов и, склонив голову набок, добавил задумчиво: – Удивительно, ты и правда на Копылову очень похожа, даже вблизи не отличишь. Ну просто одно лицо! А как здорово ты разыграла сцену знакомства с Варламовым у стойки регистрации: «Ваша картина висит у меня не стене», – хохотнул Филипп. – Ты прекрасная актриса, солнышко.

– Филипушка, радость моя ненаглядная, ты с горы сегодня не падал, случайно? – рассмеялся Левон, получилось натужно: не готов он был к такому быстрому разоблачению. Чем, интересно, он выдал себя? Свет в ресторане приглушенный. Панкратов его видел днем, и прокатило. Может, Копылова свинину не ест, подумал Лева и, изобразив на лице отвращение, отодвинул тарелку.

– С горы падала ты, радость моя, – невзначай заметил Панкратов. – Что, хавка не понравилась? А я просто в восторге от местной кухни.

– Давно не каталась, потеряла форму, – кокетливо сказал Левон, краем глаза он заметил Клауса. Даже в полумраке зала было видно, что он стал малинового цвета от злости и ревности. Если бы не гость, отвлекший хозяина желанием выпить с ним на брудершафт, Филиппку однозначно не поздоровилось бы. – Давай, Филипушка, выпьем. За счастье в Новом году и за отличную спортивную форму, – поднял свой бокал Левон, широко улыбнулся, состроил Панкратову глазки и потрепал его по щеке. Лицо Клауса вновь поменяло цвет, он рыпнулся в их сторону, но его перехватила толпа подвыпивших гостей и усадила за свой столик. Какая жалость, подумал Лева, чокнулся с журналистом и выпил залпом стакан глинтвейна. В носу защекотало от запаха гвоздики и мускатного ореха, внутри разлилось приятное кисловато-сладкое тепло, стало весело. Да, он не имел права веселиться, потому что он – убийца. Но, в конце концов, сегодня Новый год!

– Давно не каталась, говоришь. Ну-ну, – расхохотался Панкратов, опрокинув в себя напиток, и Левон понял, что прокололся. Идиот! Он ведь читал интервью Копыловой, которое она дала перед отъездом. Как он мог забыть? Как он мог забыть о том, что в этом злосчастном интервью Ксения мотивирует свое решение поехать на горнолыжный курорт желанием научиться наконец-то кататься на лыжах! И добавила, что прежде она отдыхала только в жарких странах, предпочитая море. Панкратов его подловил. Сволочь такая! Его позорное падение журналист видеть не мог. Упал Левон на трассе в Цурсе, в нескольких километрах от Леха. Да и какая разница, падал он или нет? Филипп прекрасно видел, как катается Левон. Можно было бы возразить, что перед поездкой Ксения позанималась с инструктором, но дураку ясно, что за пару занятий научиться так кататься – невозможно. У Левона три года упорных тренировок на это ушло. Варламову просто в голову не пришло его предупредить, что Сю практически не умеет кататься на лыжах. Режиссер был уверен, что Левон, так же как и владелица косметического концерна, даже палки держать не умеет. Дело дрянь, подумал Левон. Как же он устал от этой комедии!

– Налейте, налейте бокалы вина! – тонким голоском пропел Левон и захохотал басом. Некоторые посетители обернулись и посмотрели на их столик, Минасян отвесил публике поклон и направился за новой порцией глинтвейна, очень надеясь, что Панкратова с его столика ветром сдует и не придется дальше вести пустой диалог. Горячее вино он выпил, не отходя от общего стола, и налил себе еще порцию.

– Это тебе не поможет, солнце, – шепнул ему на ухо Филипп. Лева выпил третий бокал и облизал губы.

– А что мне поможет? – поинтересовался он, томно глядя на журналиста.

– Вот это другой разговор, – Панкратов приблизился к нему вплотную и нежно погладил Левона по бедру. – Приходи ко мне в номер после банкета, часикам к двум. Потолкуем о том о сем. Если будешь вести себя хорошо, то, возможно, сумеешь убедить меня, что ты – Ксюша Копылова, а не самозванка, которую нанял Варламов. Только надо будет очень, очень постараться, солнышко, – с придыханием сказал Филипп, чмокнул свой палец, приложил его к губам Левона и удалился.

Как Минасян оказался в своем номере, рядом с унитазом, он помнил смутно, сколько времени провел в обнимку с белым другом – тоже. Покачиваясь, Левон вышел из ванны, стянул с себя платье, надел машинально ночнушку, упал на кровать и расхохотался. В дверь настойчиво стучался предатель Клаус. Не открою, решил Левон. Упустил Клаус Кислер свое счастье! Надо было вместо того, чтобы с гостями на брудершафт пить, набить Панкратову морду. Он же прекрасно видел, что Филиппок грязно его домогается. Видел, как эта падла ухватила его за задницу и, обслюнявив свой палец… К горлу снова подкатила тошнота. Все мужики – козлы, решил он и провалился в сон.

* * *

Панкратов раздраженно посмотрел на часы и хлебнул виски из горлышка. Сколько ее можно ждать, эту стерву! Завтра самолет, завтра он представит отчет заказчикам, а сегодня… очень хотелось получить маленький бонус за свой титанический труд. Иначе что же получается, отдых, можно сказать, прошел зря. Не совсем, конечно, деньги свои он отработал и даже собрал материальчик интересный для новой статейки. Как честные следаки проводят Новый год. Забубись материальчик, народу понравится! Некоторые подробности, правда, придется опустить. Например, что Елена Петровна Зотова отдыхает с культовым режиссерам Варламовым. Пусть читатель поломает голову над тем, откуда у следователя прокуратуры такие деньжищи на отдых и шмотки от кутюр. Жаль, из номера она почти не выходила. Пас ее, пас на склоне, хотел, чтобы читатель еще и повеселился. Ну и ладно. Главное, он заснял другой объект. Как она каталась, боже! Как птица! Панкратов чуть не кончил, наблюдая это феерическое зрелище. На личико она, конечно, была не фонтан, но все остальное! Крепкая, статная, сиськи торчат, задница кузовком. Какая женщина! Филю всегда возбуждали сильные и яркие представительницы прекрасной половины рода человеческого. А когда они сопротивлялись, то он вовсе лишался покоя, пока не добивался своего. А добивался своего он всегда. Компромат при желании можно раздобыть на любую стервочку. Правда, сначала у Филиппа были другие планы. В качестве разминки хотелось пощекотать нервишки госпоже Соболевой, женушке бизнесмена, с которой он столкнулся в баре в первый день своего приезда. Намекнул, что он в курсе, кто в соседнем с ней номере отдыхает. Сказал наобум, но в точку попал, судя по ее испуганной красивой роже. Коза приволокла с собой на курорт любовника, но жила в отдельном от него номере, на людях делала вид, что она чиста и непорочна, а по ночам прыгала к милому в койку. Красивая скотинка, но что-то не возбудила она его. Назначил он мадам Соболевой встречу в ресторане, чтобы обсудить возможный выход из сложившегося положения, но так до ресторана в тот вечер и не дошел. С утра он видел Соболеву у подъемников, снова подразнил ее чуть-чуть. Солгал, что у него есть все доказательства ее адюльтера. Бедняжка, как она побледнела, можно было бы дальше продолжить игру, но Филе вдруг стало скучно. К тому же мусье Соболев в это время наверняка сам окучивал загорелых девочек и мальчиков где-нибудь на яхте в Тихом океане, навешав супружнице лапши, что он едет заключать миллионный контракт в Чили или Куало-Лумпур. О Соболеве давно ходили слухи, что он и мальчиками не брезгует. Панкратова передернуло: как же он ненавидел всех этих гомиков! В общем, Филя решил оставить тему половых сношений семейства Соболевых в покое. Любовники, любовницы – как это мелочно!

Другое дело – подставы! Да еще такие высококлассные. Филю сам факт того, что он просек аферу, – заводил. Смысла аферы Панкратов пока не понимал, но собирался обязательно докопаться до сути, а потом выдать статейку на тему, которая, несомненно, сделает Панкратова мега-звездой. Заказчики, правда, просили его только отследить все перемещения Копыловой, собрать инфу об отдыхе и контактах безнес-леди, но упускать шансы сделать себе громкое имя на скандале Филипп не собирался, ведь совершенно очевидно, что без участия режиссера Варламова здесь не обошлось. Филипп режиссера засек, когда рано утром Иван Аркадьевич заходил в номер Копыловой. Сначала Филипп удивился, решив, что Варламов ухитрился закрутить стремительный роман и бегает от своей дамы к другой, но режиссер пробыл в номере всего две минуты. Потом Панкратова осенило, и он понял, в чем тут дело. Молодец, Филипп, похвалил себя Панкратов и вновь недовольно посмотрел на часы. Ну и где же его суперприз? Красавица не торопилась порадовать его своим присутствием, и это сильно напрягало – он прилично опьянел, и механизм его мог дать сбой в самый ответственный момент. Зря, зря он выжрал столько виски, подумал Филя и с грохотом поставил пустую бутылку на стол. Подумал и аккуратно переставил емкость на пол, вспомнив примету, что пустая бутылка на столе – к покойнику.

За дверью послышалось какое-то шуршание, и ручка пару раз дернулась.

– А вот и мой суперприз! – оживился Панкратов, понюхал подмышку и гостеприимно распахнул дверь. – Радость моя пришла, – пьяно улыбнулся Филя, оглядел гостью с ног до головы и испытал волнение в штанах: закрытая белоснежная ночнушка до пола с застегнутыми на груди пуговками мгновенно привела его плоть в боевую готовность. В женщинах он всегда любил этакую таинственность. – Что стоишь, как не родная, рыба моя? Проходи, не стесняйся, – Панкратов схватил гостью за руку и втянул в номер. – Тю, солнышко, да ты никак обкурилась? Ай, ай, ай, – глядя в остекленевшие глаза гостьи, покачал он головой, – Ну ладно, я тебя прощаю, Ксюшенка. Или ты не Ксюшенька? – игриво спросил Филя и легонько шлепнул гостью по попке. – Давай-ка, докажи мне, что ты – Ксюшенька Копылова, чтобы завтра, по приезде в Москву, у меня случилась амнезия.

Ксюшенька ничего не ответила и пошла по направлению к спальне. Панкратов, срывая с себя рубашку и выпрыгнув из штанов, устремился следом, по дороге погасив свет, чтобы не видеть лица Ксюшеньки, которое без макияжа его совсем не радовало – даже после выпитой бутылки виски.

Ксюшенька легла на кровать и притихла. Панкратов снял исподнее, влез на ложе любви, нащупал в темноте вожделенное тело, подполз поближе и чмокнул Ксюшеньку в шейку.

– Нах… – сказала Ксюшенька басом и перевернулась на бок, к Филе спиной. Панкратов завелся еще сильнее, придвинулся ближе и, покусывая Ксюшенькино плечико, дрожащей рукой начал торопливо расстегнул пуговки на ночнушке. Наконец путь к бутонам страсти был открыт, Филя сунул руку Ксюшеньке за пазуху и столкнулся с новой преградой. Бюстгальтер словно приклеился к телу. К счастью, застежка располагались спереди. Изловчившись, Панкратов ее расстегнул.

– А ларчик просто открывался, – с придыханием сказал Филя, в этот момент Ксюшенька резко повернулась на спину, а ее грудь осталась у Панкратова в ладони. – Что это такое? – ошарашенно спросил Филя, включил свет и заорал во все горло.

Левон открыл глаза: на его постели сидел голый Панкратов и орал во всю пасть.

– Ах ты, падла! – сказала Лева и сунул Филе по челюсти. Панкратов свалился на пол, Минасян спрыгнул с кровати, схватил Панкратова за волосы и вышвырнул его за дверь. – Чтобы я тебя здесь не видела больше, извращенец грязный, – сказал Лева и с чувством полного удовлетворения вернулся в спальню. Стены вдруг закачались. Левон ошарашенно огляделся. – Ё-мое! – выругался Лева и стукнул себя по лбу: он выкинул Панкратова из его собственного номера! Минасян бросился к двери, чтобы впустить голого журналюгу обратно.

Панкратов лежал в коридоре на полу, глаза его были открыты, из его груди торчал нож, а в руке был зажат силиконовый имплантат. Секунду Лева в полном шоке смотрел на убитого, не понимая, что делать. Поскуливая от ужаса, нагнулся, чтобы забрать улику, – руку убитого свела судорога.

– Отдай сиську, сволочь, – пытаясь разжать пальцы Панкратова, уговаривал Минасян. – Отдай сиську!

Рядом послышался скрежет отпираемой двери, Минасян с силой дернул имплантат, пальцы убитого разжались, и Лева кубарем завалился обратно в номер Панкратова. Он успел закрыть дверь ногой прежде, чем в коридоре раздался дикий крик. Захлопали двери других номеров.

Минасян сунул имплантат в лифчик и забегал по комнатам.

Господи, как же он здесь оказался! Номер Платонова располагался на той же линии, что и его, через один, после номера Варламова. Наверное, ночью у него случился очередной приступ сомнамбулического сна, он пошел гулять по коридору, а потом перепутал двери и оказался у Панкратова в гостях. Какой ужас! Ужас! Где же был этот подлый режиссер? Почему не привязал его к кровати? Все пропало! Все кончено! Труп обнаружили, скоро сюда явится полиция, его схватят и посадят за убийство. За убийство, которое он не совершал! Лева выбежал на балкон. Босые ноги жгло от снега, ночная рубашка раздувалась от ветра парусом. Он перелез через перила на соседний балкон, но понял, что дальше перелезать никуда не в состоянии – тело одеревенело от холода и не подчинялось. Да и куда лезть, если балконная дверь в его номер заперта, а ключей от входной двери у него нет. Вот и все, усмехнулся Левон, сполз по стеклу на снег, обхватил колени руками и истерично расхохотался.

Балконная дверь открылась.

– С Новым годом, – простучал зубами Минасян.

– Что ты тут делаешь, идиот? – спросил Варламов, беспокойно оглядываясь.

– Гуляю, – икнул Лева.

– Иди отсюда!

– Не могу, я, кажется, примерз, – доложил Минасян.

Варламов схватил Минасяна за шкирку, втащил в номер и распахнул шкаф. – Полезай, быстро, – скомандовал Иван Аркадьевич и втолкнул Левона в темное пыльное нутро.

Хлопнула входная дверь.

– Вань, зачем ты холод в номер напустил? – спросила Зотова и поежилась.

– Душно было. Немножко проветрил, – прочирикал Варламов. – Что там случилось? – лениво поинтересовался он.

– Я как чувствовала с утра, что произойдет какая-то неприятность. Представляешь, журналиста зарезали, – сообщила Елена Петровна. – Слава богу, не в мое дежурство, – пошутила она, села обратно к столу и вытянула руку, любуясь новым подарком Варламова. Пожалуй, это была самая волшебная ночь в ее жизни. Сразу после полуночи Иван Аркадьевич снова сделал ей предложение и вручил бархатную коробочку. Внутри лежало удивительной красоты старинное кольцо с бриллиантом. Конечно же, она ответила «да»! Потом они кушали фирменные тирольские блюда, пили поостывший глинтвейн, беседовали, смотрели телевизор. Если бы еще Варламов не вел себя весь вечер, как неврастеник, постоянно вскакивая с места и бегая по номеру туда-сюда, совсем все было бы хорошо.

– Ну, я жду, – Елена Петровна нежно посмотрела на Ивана Аркадьевича и взяла бокал с шампанским. – В чем ты хотел мне признаться?

– Я хотел тебе сказать, Лена… – Варламов замялся, пряча от нее глаза. Елена Петровна замерла, сердце ее затрепетало от волнения. – Я хотел сказать… Что… – досказать Варламов не успел, из шкафа послышался громкий чих. Елена Петровна с недоумением посмотрела на Ивана Аркадьевича, потом на шкаф, поднялась и распахнула двери. Из шкафа вылез человек в белой ночной рубашке и снова громко чихнул.

– Будьте здоровы, Левон Давидович Минасян, – сказала Елена Петровна, села на кровать и расхохоталась. Она хохотала и не могла остановиться, слезы катились из глаз, размазывая тушь и пудру. Варламов принес ей воды, она сделала два глотка и вновь расхохоталась, уронив стакан на пол. Пожалуй, в такое идиотское положение она не попадала ни разу в жизни: пока прокуратура и уголовный розыск пытался отловить Минасяна в Москве, он спокойно жил вместе с ней в одном отеле, мало того, в соседнем номере! Вот куда шастал Варламов с утра пораньше. Сволочь! Истерика неожиданно стихла. Зотова стянула с пальца кольцо, вложила его Варламову в ладонь и отвесила режиссеру смачную пощечину.

* * *

– Лена, ну выслушай меня! – Варламов вился вокруг Зотовой, одно его ухо существенно отличалось по цвету от другого и опухло. За окном уже рассвело, солнце разлилось по горам, лезло в комнату.

– Не надо мне ничего объяснять, Иван Аркадьевич, – усмехнулась Зотова, сложила вещи в чемодан, оставив на вешалках подарки Варламова, села на кровать и посмотрела на часы. Через полчаса за ней должна была прийти машина, чтобы доставить ее с Минасяном в аэропорт. Повезло, билеты удалось обменять легко, желающих совершать полеты первого января оказалось немного.

– По возвращении в Москву Левон собирался пойти в милицию и написать чистосердечное признание. Он раскаивается и готов понести наказание за свой поступок. Просто я дал ему шанс сделать что-то хорошее. Искупить свою вину.

– Не волнуйтесь, Иван Аркадьевич, – перебила его Зотова. – Что вы так нервничаете? Доказывать вашу причастность к делу я не стану. Тем более Минасян взял всю вину на себя, честно признался: он будет настаивать на том, что загранпаспорт Копыловой нашел на улице и просто воспользовался в своих целях, чтобы бежать за границу. Я так понимаю, ваша ушлая бизнесменша будет настаивать примерно на том же? Что она собиралась поехать на курорт, но у нее перед поездкой украли документы. Поэтому она легла в клинику, чтобы поправить себе личико и не терять драгоценные минуты отпуска. А заявление о пропаже решила написать после праздников. Здорово вы все придумали, господин Варламов! Я только одного не понимаю: зачем я вам понадобилась? Чтобы игра интересней была, да?

– Ну зачем ты так! Я не знал, что Минасян причастен к убийству Марины Гольц, когда предлагал тебе поехать в Австрию. Я не знал, что он – преступник! Мы просто наняли его, как актера. Все выяснилось перед самым отлетом.

– Это ничего не меняет, Иван Аркадьевич. Закон есть закон, и нарушать его нельзя. Ваша афера изначально была незаконна. Мало того, вы ухитрились меня в нее втянуть. Деньги за поездку я вам отдам, как только соберу нужную сумму. Одно прошу: в Москве, пожалуйста, больше меня не беспокойте.

– Лена!

– Что – Лена? Ну что – Лена? – закричала Зотова. – Доброе дело захотел сделать, да? Когда же ты поймешь, что ты – не господь бог, а люди – не игрушки, чтобы в них играть! Парню нужен хороший доктор. Просто чудо, что нашлась свидетельница, которая видела, как госпожа Соболева всадила нож в сердце Панкратова, когда он выскочил из своего номера. Иначе за убийство журналиста пришлось бы отвечать Минасяну, есть отпечатки пальцев на ручке двери, следы ног на балконе – его бы посадили, Варламов, а виноваты были бы во всем ты и твой добрый Шахов!

– Пойми, Сергей Владимирович это сделал из любви к женщине, – тихо сказал Варламов и сел на кровать.

– А ты это сделал из любви к искусству, да? – усмехнулась Елена Петровна.

Зотова посмотрела на часы, подхватила чемодан и вышла за дверь. Когда они отъезжали, Елена Петровна не удержалась и посмотрела в заднее стекло – у дверей отеля стоял Клаус Кислер и махал шейным платочком им вслед.

ГЛАВА 6. РОКОВАЯ ОШИБКА

Отойти от поездки в горы помогла работа. Зотова погрузилась в нее с головой, лишь бы забыть о Варламове. Имя режиссера в деле не всплыло. Во время допросов Минасян, как и обещал, упорно твердил, что документы Копыловой, ваучер и билет он нашел на улице. Копылова подала заявление о пропаже в милицию, как только выписалась из стационара. Говоря по совести, эта версия Елену Петровну устраивала полностью. Афера Варламова и Шахова к убийству Марины Гольц, по большому счету, отношения не имела, но, получив огласку, история могла навредить в первую очередь самой Елене Петровне Зотовой. Лысенко, правда, пытался копать глубже, он прощупывал Шахова, плотно взялся за хозяйку косметического концерна, но вывести хирурга и Копылову на чистую воду не смог. Ксения Копылова обыграла всех. Неожиданно она собрала журналистов и дала интервью, в котором созналась, что воспользовалась услугами своего друга, пластического хирурга Шахова, чтобы проверить лично на себе новую профессиональную линию косметических средств для подготовительного и реабилитационного периода после дермато– эстетических вмешательств, разработанную для улучшения качества кожи, снижения негативных последствий оперативных вмешательств и сокращающих восстановительный период. Так красиво на памяти Зотовой из затруднительных положений еще никто не выходил. Елена Петровна почему-то была уверена, что такой смелый эксперимент покупатели обязательно оценят, а спустя какое-то время в магазинах, аптеках и косметических салонах действительно появится серия профессиональной косметики для подготовительного и реабилитационного периода после операций.

Варламов в Москву так и не вернулся, с горнолыжного курорта он прямиком отправился в Данию. Зачем, спрашивается, она деньги у Пашки заняла? Лежали теперь мертвым грузом и на нервы действовали. А так хотелось швырнуть их режиссеру в лицо, неважно, платил он за поездку из своего кармана или нет! С другой стороны, она была рада, что Варламов остался в Европе: с глаз долой, из сердца вон. Глупо было рассчитывать на счастье. Знала ведь, что Варламов за человек, на что рассчитывала, дура? Даже если бы не обнаружила она несчастного Минасяна в шкафу, все равно ничего бы у них с Иваном Аркадьевичем не получилось. Все к лучшему, уговаривала себя Елена Петровна и все никак не могла уговорить. Забыть Варламова тоже не получалось. Дело об убийстве Марины Гольц постоянно о нем напоминало. Зотова торопилась его закрыть и передать в суд как можно быстрее.

– Проверьте, пожалуйста, все ли в порядке с вещами. Все ли вещи, которые мы изымали, здесь присутствуют, – Елена Петровна положила перед сестрой Гольц пакет. На Алику страшно было смотреть. Она и раньше была худенькой, а сейчас от нее остались лишь глаза. Да, Шахов оказался прав, они были с сестрой одним целым организмом, сейчас Алика угасала на глазах без своей половинки, и вряд ли кто-нибудь окажется в состоянии ей помочь. Только время способно такое вылечить.

– Зачем, я вам верю, – вяло сказала Алика.

– Так положено, – мягко попросила Зотова.

– Спасибо вам, что нашли эту сволочь, – прошептала Алика, аккуратно выкладывая вещи на стол и нежно их поглаживая.

– Это наша работа.

– За что он Марину убил? – Алика подняла на Елену Петровну больные глаза.

– Все очень сложно. Минасян в данный момент в институте Сербского, где эксперты пытаются понять мотивы его поступков. Дело в том, что, по версии следствия, Минасян не отдавал отчета в своих действиях, когда убивал вашу сестру. Он находился в сомнамбулическом сне. Однако сам обвиняемый это отрицает, уверяет, что совершил преступление, осознавая, что творит. При этом обвиняемый не может объяснить толком, как убивал. Его показания не стыкуются с заключением судмедэксперта.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – спросила Алика.

– Чтобы вы поняли: Минасян намеренно вводит следствие в заблуждение, потому что искренне раскаивается в совершении преступления и хочет понести суровое наказание за убийство вашей сестры, – попыталась хоть как-то утешить женщину Зотова, но Алика, кажется, больше не слушала ее, ушла в себя и отрешенно перебила вещи сестры.

– Это мы вместе с Мариной купили, – достала она джинсы. – Она еще ругалась, что попа у нее в этих штанах большая. Я ее уговорила. Потом Марина эти штаны не снимала почти. А свитерок я привезла ей из Франции. Мы все время собирались с ней вместе поехать, но никак не получалось выбраться. Мечтали побродить по улочкам вдвоем, посидеть в кафешках, поболтать спокойно, полюбоваться на Сену. Косметичку я эту ей тоже из Парижа привезла. В дьюти-фри мне ее в подарок дали. Я там столько косметики для нее накупила! Вагон и маленькую тележку. Маринка косметику обожала, она была в восторге, – Алика вытряхнула на стол тюбики, разложила их аккуратно.

Елена Петровна невзначай посмотрела на часы.

– Все на месте? – спросила она нетерпеливо: сострадание состраданием, но дел у нее сегодня тоже вагон и маленькая тележка.

– Все вроде на месте. Только вот эта не Маринкина помада, – сказала Алика и придвинула к Зотовой пластмассовый белый тюбик с треснутым колпачком.

– Возможно, вы просто не знали, что у вашей сестры такая помада есть, – предположила Елена Петровна и вновь посмотрела на часы.

– Это не Маринкина помада! – раздраженно сказала Алика. – Она не пользовалась дешевкой. Она пользовалась только косметикой класса люкс. – Алика резким движением открыла тюбик. – Видите!

– Что я должна видеть? – спросила Елена Петровна, сестра Гольц начала ее раздражать. Можно подумать, им больше заняться нечем, как совать в косметичку потерпевшей чужие помады.

В кабинет влетел Трофимов. Елена Петровна указала ему на стул, но сидеть Веня был не в состоянии, он шастал по кабинету и тоже нервировал.

– Что? – не выдержала Зотова, Трофимов перегнулся через стол и склонился к ее уху:

– Я только что разговаривал с психиатром Минасяна. Елена Петровна, вы только не падайте со стула, хорошо? Держитесь крепко.

– Трофимов, не зли меня!

– Они в лечебных целях ввели Минасяна в состояние гипнотического сна. Так вот, доктор со всей ответственностью заявляет, что Минасян не убивал Гольц! Он никого не убивал, – выдохнул Веня и провел по горлу рукой, что означало – полный кирдык.

– Не может этого быть, – Зотова отпихнула от себя Веню, не сдержав эмоций, и во все глаза уставилась на сестру Гольц. В памяти у нее отчетливо всплыл допрос хозяйки квартиры, которую снимала звезда, и ее ответ на вопрос, что она взяла из сумки: «Косметичку. Но в сумку я не лазила. Она сама выпала, когда я сумку на пол уронила. Косметичка открыта была, все по полу рассыпалось. Духи такие маленькие, помады, тушь, пудра, румяны, карандашики. Много всего. Я собрала все с пола и с зеркала. Там одна помада лежала. Ей все равно теперь это без надобности! А у меня сроду такой не было».

– Видите, она ярко-розовая! – выдвинув тюбик, показала Алика. – Фу, мерзость какая! Марина пользовалась помадами другой цветовой гаммы, такой, как бежевая, охра, теплые красные оттенки. Розовая помада ей не шла. И посмотрите, посмотрите срез! – Алика пихнула под нос Елене Петровне помаду, потом взяла другой тюбик и вывернула. – Видите разницу? У розовой верх срезан горизонтально, а у бежевой – конусом, – Алика открыла еще одну помаду, красную. – Тоже конусом. Каждая женщина красит губы по-своему. Говорят, что даже характер человека можно по его помаде узнать.

– Но мы такой фигней заниматься не будем, – влез Трофимов.

– А попробуем найти хозяйку этой помады и расспросить ее, что она делала в квартире, которую снимала Марина Гольц, – добавила Зотова.

– Я даже знаю, где ее искать, – покачал головой Трофимов.

Сестрицу Гольц наконец удалось выпроводить из кабинета.

– Нормальная вроде с виду баба, эта Лисицына. Маме понравилась моей, – ляпнул Трофимов и густо покраснел. Елена Петровна не стала вдаваться в подробности, решила опустить деликатную тему. – Впрочем, мотивов у Лисицыной было достаточно, – сокрушался Веня, – и ревность, и зависть, и обида на Гольц и бывшего любовника. А вы говорили, женщины прощать умеют. Ни хрена они не умеют! Минасян ей деньги на лечение мамы давал, а она его…

– Ты погоди, Вень, выводы делать, – прервала опера Зотова. – Как бы нам во второй раз не ошибиться.

Однако причастность Лисицыной к преступлению вскоре стала очевидна. Экспертиза установила, что слюна, микрочастицы кожи и отпечаток пальца на тюбике принадлежат Тамаре Лисицыной. Опера вновь опросили местное население и нашли свидетеля, который видел, как около четырех часов утра из подъезда дома, где снимала квартиру Гольц, выходила рыжеволосая девушка. Лисицына свою вину не признала, но оснований для ее ареста и предъявления обвинения было достаточно.

ГЛАВА 7. ЧУЖАЯ И БЛИЗКАЯ МОСКВА

Левон вышел из СИЗО и посмотрел на серое небо. Шел дождь вперемешку со снегом, над домами кружило воронье, Москва казалась грязной и чужой. Захотелось убраться отсюда поскорее. Он отошел на несколько метров от следственного изолятора, надвинул шапку на уши, но крик Тамары все еще звенел в его ушах. «Левон, я не убивала! Я никого не убивала. Клянусь здоровьем мамы. Я не убивала. Эта какая-то дикая ошибка. Левонушка, милой мой! Я не убивала! Я не убивала!»

Сердце ныло. Зачем он туда ходил? Зачем? Зачем добился свидания? Пять раз бегал в прокуратуру к Зотовой, караулил следователя у дома, пока она не сдалась. Добился свидания на свою глупую голову. Поперся! Хотел заглянуть Тамаре в глаза. Понять, зачем она это сделала. Зачем убила Марину и подставила его. Заглянул, но ничего не понял. Плакать Тамара стала сразу, как только Левона увидела, и все твердила, твердила, что не убивала. У следствия на этот счет была другая версия, и Левон не понимал, кому верить. Он вообще не понимал, как жить дальше, куда идти, что делать. Вроде облегчение должен испытать, что не он убил Марину. Стало легче, но ненадолго. Когда он узнал, что арестовали Тамару, снова на душе стало тяжело, так тяжело, что вздохнуть полной грудью не получалось.

Из СИЗО Левон поехал к Галине Тиграновне. Она уезжала в Ереван, хотелось с ней проститься. Левон Галине немного завидовал. Москва казалась ему сейчас настолько чужой, что он бы и сам уехал, если бы мог. Зотова отпустила его под подписку о невыезде. Предстояло еще ответить по закону за пересечение границы по чужим документам. Чем закончится суд, Левон не представлял, но не очень сильно беспокоился. Елена Петровна пообещала сделать все возможное, чтобы смягчить наказание. Зотовой он доверял и был ей благодарен. По сути, именно она отказалась поверить в его липовые показания, что он сознательно убил Марину, и отправила его в Институт Сербского, где доктора сняли грех с его души и посоветовали отличного специалиста, который занимается случаями сомнамбулизма. Левон с первой же минуты с врачом вошел в контакт и верил, что теперь с его помощью он от своей проблемы избавится навсегда или научится с ней сосуществовать более гармонично.

Галина выглядела усталой, замотанной и нервной, но его приходу обрадовалась, налила чаю, сделала бутерброды, усадила в старенькое кресло.

– Как ты? – мягко улыбнулась она.

– Нормально, хотя мне кажется, что я – уже не я, – Левон усмехнулся. – Мне теперь жизнь в другом совсем свете видится. Я столько всего передумал за эти несколько дней, мне теперь каждый день, как праздник. Тамару только жалко.

– Добрый ты парень, Левон. Она тебя подставила, убила твою любимую женщину, а ты ее жалеешь. Себя лучше пожалей, сколько натерпелся из-за нее.

– Галина Тиграновна, она уверяет, что не была ни разу в той злосчастной квартире! Здоровьем мамы клянется, что не убивала. А я знаю, что ближе мамы у нее никого на свете нет. И потом, я очень перед Тамарой виноват.

– Глупости какие. Ты полюбил другую женщину. Это – жизнь. Жизнь так устроена, что любовь не всегда бывает взаимной, и другому приходится отходить в сторону.

– Да не любил я Марину! Думал, что люблю, а потом, в горах, понял, что это была не любовь, а похоть. Я в горах о Тамаре только и думал. А вон как все вышло! Простите. Загрузил я вас. Когда у вас самолет?

– Через час такси приедет. Но ты не торопись, пей чай спокойно. А хочешь, оставайся пока здесь. У меня квартира еще на две недели вперед проплачена. Хозяйку предупрежу.

– Спасибо, лучше я в общежитии. Там привычнее. Ребята меня так встретили! Как героя, даже неудобно. Вся общага обсуждает мой роман с Мариной Гольц. Дикие люди. Вы сделали то, что я просил? – спросил Левон. – Перевели деньги на счет больницы, где мама Томы лежит?

– Нет, – Галина резко обернулась.

– Что же вы не перевели? Я же просил, – Левон отхлебнул из чашки и с наслаждением откусил бутерброд с ветчиной. – Ну ладно, тогда я сам. Еще надо для Томы адвоката найти хорошего.

– Левон, денег на счете нет, – смущенно сказала Галина Тиграновна.

Минасян уронил бутерброд на пол, поднял его и потрясенно посмотрел на Звонарец.

– Не надо так шутить, Галина Тиграновна.

– Я не шучу. Денег на счете нет.

Секунду он смотрел ей в глаза, не в силах поверить, что его опять предали.

– А я ведь вам доверял, – Левон сбил чашку со стола и поднялся. – А я-то думаю, что это вы засобирались домой так вдруг? Счастливого пути, Галина Тиграновна. Спасибо, что хотя бы мне адвоката из моих денег оплатили. Вы поступили очень благородно.

– Левон, пожалуйста, сядь, – попросила Галина. – Выслушай меня. Я не брала твои деньги! Господи, стыд какой, – Галина закрыла лицо руками. – Помню, в детстве пришли с мамой в гости. Семья богатая была, дети выросли, разъехались. Меня оставили одну в детской комнате, дали бумагу, карандаши и краски, разрешили играть в игрушки. Там было много игрушек. Горы! Я сидела рисовала и размышляла: зачем этим людям игрушки, если их дети выросли? Я даже злилась. А потом меня позвала мама, я схватила со стола ластик, красивый и пахучий, таких раньше не продавали. Я схватила этот ластик и сунула его в нагрудный кармашек платья. Пока я шла до дома, этот ластик буквально прожег мне грудь. Я задыхалась от стыда, щеки мои полыхали. Я уловила момент, когда мама не видит, и выкинула ластик в кусты. Но он до сих пор жжет мне грудь. Левон, поверь мне, я не брала твои деньги! Когда я вошла на твой лицевой счет, чтобы выполнить твою просьбу, денег на счете не оказалось. С тобой у меня связи не было. Я решила, что это ты совершил какие-то операции по счету, нашел возможность и сам перевел деньги. Услуги адвоката для тебя я из своего кармана оплатила. Я тебе советую пойти в банк или в милицию. А уезжаю я, потому что хочу домой. Я устала. Раньше бы уехала, но все надеялась – а вдруг…

– Шахова любите, да? Поэтому ему помогли?

– Нет, – улыбнулась Галина. – Уже нет. Прости меня, ладно? Я как лучше хотела. Не получилось.

– Получилось, – сказал Левон.

Он помог Галине Тиграновне погрузить вещи в такси. А потом долго бродил по улицам Москвы, разглядывал нарядные витрины и мигающие неоновые вывески. Вокруг были люди, но он не видел их лиц. Никогда еще он не чувствовал так остро свое одиночество. Озябнув, Левон зашел в маленькую кофейню, заказал кофе и теперь поглядывал на шумную Москву из окна. С обратной стороны, подумал Левон и вдруг почувствовал облегчение, словно глыба с души свалилась. Он вскочил на улицу и поймал машину.

Через полчаса он несся по коридору прокуратуры в кабинет Зотовой, сшибая всех на своем пути.

– Тамара ни в чем не виновата! Выпустите ее немедленно. Во всем виноваты деньги! – заорал он, вломившись к Зотовой без стука. – Здравствуй, Инна, – заметив в кабинете менеджера по персоналу, поздоровался Левон. – Рад тебя видеть.

– Да, деньги – это зло, – согласилась Елена Петровна. – Мы как раз с Инной Михайловной об этом говорили. Да, Инна Михайловна? Расскажите Левону Давидовичу, как вы сделали из него кубышку. Левон, а вы садитесь и послушайте. История очень интересная.

– Не хочу, – замотал головой Минасян. – Я не хочу ничего слушать! Хочу поблагодарить. Спасибо тебе, Инна, за то, что в свое время ты так активно меня консультировала по вопросам банковских вкладов и операций. Я ничего в этом не понимал, даже не подозревал, что можно пользоваться счетом, используя Интернет.

– Не понимаю, что в тебе нашла Марина Гольц. Ты же болван! – сказала Инна.

– Зато деньги копить он умеет, да? А это в наше время – удивительное качество. Когда Минасян признался вам на собеседовании, что работа ему нужна, чтобы скопить на собственную квартиру, которую он собирался приобрести сразу после окончания аспирантуры, вы, возможно, не придали этому значения. Многие хотят, но не у всех выходит. Но потом вы стали замечать, что у Левона есть удивительное качество: он, в отличие от большинства, в самом деле очень бережно относится к деньгам, на себя почти ничего не тратит, на еде экономит, все в кубышку складывает и постоянно твердит, что, как только закончит аспирантуру, возьмет ипотечный кредит на квартиру. Тогда вы решили кубышку пополнить, начали сотрудника активно продвигать, поощрять и премировать. Старались вы, правда, не ради молодого сотрудника, а ради себя, любимой, чтобы, когда придет время, положить все деньги в свой карман. Отличная идея, браво! Конечно, выходило все не так гладко, как вам хотелось бы. Неожиданно вам начала путать карты Тамара Лисицына. Вы девушку сразу невзлюбили: из кубышки потекли деньги на лечение мамы Лисицыной, а это в ваши планы не входило. Вы начали третировать девушку, доводили ее замечаниями и придирками. Лисицына нервничала: мало того, что у нее тяжелая ситуация в семье, так еще и на работе нездоровая атмосфера. Тяжело выдержать такой прессинг, девушка постоянно срывалась на покупателях и выглядела в глазах любовника не в лучшем свете. Умный тактический ход, скажу я вам. Не зря, выходит, вы закончили психфак с красным дипломом. Искусством манипулирования людьми вы там овладели? Или это у вас врожденное? – Инна молчала, Елена Петровна продолжила: – Специальные психологические тесты, которые в обязательном порядке заполняли соискатели при поступлении на работу, вам стали отличным подспорьем – имея подробное досье, зная слабые стороны человека, выбрать тактику управления жертвой для профессионального психолога несложно. Однако Лисицына заявление об уходе упорно не подавала, она не могла себе позволить остаться без работы и все терпела. Впрочем, главного вы добились: отношения между Лисицыной и Минасяном стали портиться. Ликовать, правда, было рано. На горизонте появилась еще одна помеха, гораздо более серьезная – Марина Гольц! Звезда «вашу» кубышку могла распотрошить в один присест, вы были бессильны что-либо изменить, потеряли контроль над ситуацией и решили избавиться от Гольц и подставить Минасяна. Левон вам был уже не нужен, пришла пора кубышку вскрыть. Лисицына для вас стала прикрытием, на случай, если вдруг Минасяну удастся выкрутиться. Подготовились вы отлично: перед увольнением прихватили из сумочки Лисицыной ее помаду, чтобы ненавязчиво подбросить ее на место преступления, купили рыжий парик, сделали слепок ключей от съемной квартиры Гольц и стали ждать, когда настанет подходящий случай, чтобы осуществить задуманное. На квартиру вы явились в четыре часа утра, по статистике, это время самого крепкого сна, накинули спящей Гольц удавку на шею, потом вложили шнур в руку ее любовнику, положили на зеркало помаду Тамары и спокойно поехали домой. Собственно, вас сгубила маленькая оплошность. Трофимов выяснил, что деньги с расчетного счета Минасяна на счет липовой конторы перевели с его компьютера в офисе, но на рабочем месте Левон Давидович в тот день не появлялся, о чем вы сами Трофимову сообщили. Осталось только выяснить, кто из сотрудников имеет доступ к компьютеру Минасяна. Трофимов справился с этой задачей легко.

– Мент поганый! – сказала Инна.

– А когда выпустят Тамару? – спросил Левон, выглядел он совершенно счастливым.

– Думаю, Тамара должна быть уже дома.

– Так что же я здесь? – Левон взялся за ручку двери и обернулся. – А все-таки здорово было в Альпах! Обязательно когда-нибудь туда вернусь. У меня и приглашение уже есть – от Клауса Кислера, – расхохотался Минасян и вышел. Через секунду его голова снова показалась в дверном проеме: – А Варламов вас очень любит. Могу поклясться на собственных почках! Когда он узнал, что поездка может сорваться, чуть печень и почки мне не отбил, – подмигнул Зотовой Минасян и исчез, успев закрыть дверь прежде, чем до его головы долетел металлический дырокол.

– Я все расскажу, записывайте, – сказала Инна, с опаской косясь на вмятину в двери.

ЭПИЛОГ

– Дурак, какой же ты дурак, Трофимов! Раз, два, три, четыре! Дурак, какой же ты дурак! Раз, два, три, четыре, – ругался Веня, прыгая под окнами дома. – Мама была права, нельзя ходить зимой в ботинках на тонкой подошве. – Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре!

– Долго еще будешь скакать тут, как стрекозел? – послышалось за его спиной. Трофимов обернулся и выронил букет в снег. Неловко поднял его и спрятал за спину.

– А что? – поинтересовался он.

– Ничего, – она пожала плечами и склонила голову набок, разглядывая его чуть насмешливо. Она всегда любила так смотреть – оценивающе. На ней было серое пальтишко с капюшоном, черные волосы распущены, в ушках две жемчужины, такие же по цвету, как ее глаза, дымчато-серые. Ничего особенного в ней не было! Ничего!

– Зачем ты приехал? – спросила Эльза.

– Мама мне мозги вправила.

– Я спрашиваю, за каким хреном ты приперся сюда?

– Потому что люблю тебя, – пожал плечами Трофимов. О да, она умела смотреть так, что становилось жарко.

– Неужели? А я думала, что ты никогда меня не простишь, – она сощурила глаза. – Ладно, пойдем. Замерз, наверное? Я уже три раза чайник ставила. Спустилась вот поинтересоваться, ставить ли его четвертый раз.

– Не знаю, не знаю, – сказал Веня.

Она вошли в лифт, Трофимов нажал на восьмой этаж и протянул Эльзе букет.

– Ты же знаешь, я не люблю срезанные цветы.

– Знаю.

– Так зачем купил?

– Захотелось, вот и купил.

– Какой же ты…

Он притянул ее к себе, потянулся к губам – лифт дернулся, свет погас.

– Застряли, – вздохнул Веня. Эльза раздвинула чуть-чуть двери.

– Трофимов! – закричала она. – Кажется, в этот раз мы доехали до седьмого неба!

Примечания

1

Читайте об этой истории в романе Марии Брикер «Кокон Кастанеды».

2

Читайте об этих историях в романах Марии Брикер «Желтый свитер Пикассо» и «Кокон Кастанеды».

3

Читайте об этой истории в романе Марии Брикер «Мятный шоколад».

Content

Мария Брикер
Шарф Айседоры

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 1. СЮ

ГЛАВА 2. ГЕНИЙ

ГЛАВА 3. ОНО

ГЛАВА 4. УРОКИ МАСТЕРСТВА

ГЛАВА 5. ПУСТЯЧНАЯ ССОРА

ГЛАВА 6. СОМНАМБУЛА

ГЛАВА 7. ПО СЛЕДАМ СОМНАМБУЛЫ

ГЛАВА 8. СТРАШНАЯ СИЛА КРАСОТЫ

ГЛАВА 9. КОВАРНЫЙ ПЛАН ОПЕРАТИВНИКА ТРОФИМОВА

ГЛАВА 10. ЛЕЖАЧЕГО ПО НОСУ НЕ БЬЮТ

ГЛАВА 11. РОКИРОВКА

ЧАСТЬ 2 ГЛАВА 1. THE BEST OF THE ALPS

ГЛАВА 2. ЗАСАДА

ГЛАВА 3. ЖАРЕНЫЕ КАШТАНЫ

ГЛАВА 4. КОНФУЗ ТРОФИМОВА

ГЛАВА 5. ВЕЧЕР СВЯТОГО СИЛЬВЕСТРА

ГЛАВА 6. РОКОВАЯ ОШИБКА

ГЛАВА 7. ЧУЖАЯ И БЛИЗКАЯ МОСКВА

ЭПИЛОГ

Примечания