МакКарти Кит

Пир плоти

Кит Маккарти

«Пир плоти»

Посвящается моей жене Джуди и дочерям Изабель, Лауре и Бетани. Им всегда хватало такта не смеяться над моими литературными амбициями — по крайней мере в моем присутствии.

Вся эта история — чистая выдумка. Блюстители порядка выглядят в ней не слишком привлекательно, и потому справедливости ради следует уточнить, что изображенные в романе полицейские не имеют ничего общего с теми достойными людьми, что несут службу в полиции графства Глостершир, к которой я питаю глубочайшее уважение.

Пролог

Можно было и включить свет, но он знал, что на одной из стен этого унылого холодного помещения висит зеркало, а видеть себя за подобным занятием — это уж слишком. Темнота, по крайней мере, сохраняла его анонимность. Она позволяла ему, как всякому другому любовнику, без смущения делать то, что он пожелает. Эта темнота даже поощряла его, шепча, что если люди не поймут его, то уж ночь точно не осудит. Ночь рассуждала просто и ясно: он никого не убивает, не грабит и не насилует. Так кому от этого будет плохо?

Он просто занимается любовью.

Ему были хорошо знакомы и само это помещение, и царившая в нем закостенелая официальность. Он знал, что, открыв двойные двери, увидит справа на полке большую книгу, в которой перечислены имена его любовниц, а за полкой на стене висит большое зеркало.

Доставая книгу, он повернул фонарик отражателем вниз, так что его луч осветил только нижний край зеркала. Книга, как всегда, лежала открытой. Ее страницы представляли собой пеструю картину: записи на них были сделаны разными чернилами и разными почерками — какие-то аккуратными, но большая часть — неровными, а то и вовсе неразборчивыми.

Его любовницы.

Это слово вызывало у него дрожь. Он едва осмеливался произнести его даже мысленно, не то что вслух.

Кто записан сегодня?

Всего он насчитал двадцать шесть вновь поступивших. Не так уж и много, хотя наверняка среди них есть на ком остановить взгляд. Обычно их набиралось не меньше тридцати, а однажды все помещение оказалось забито и ему был предоставлен выбор аж из сорока восьми имен.

Разумеется, не все они подходили.

Прежде всего исключались мужчины. Уж кем-кем, а гомосексуалистом он не был. Ему становилось худо от одной лишь мысли о содомии и оральном сексе.

Женщины тоже годились не всякие. Только те, что младше шестидесяти и старше шестнадцати. В этом вопросе у него были строгие правила.

С жадным любопытством он пробежал лучом фонарика по странице, затем перелистнул ее. Ничего подходящего. Совсем ничего.

Он прошелся по всему списку в обратном порядке, уже медленнее, затем вновь принялся просматривать его с самого начала и в итоге остановился где-то посредине.

Дейдре Вегенер, 56 лет.

Она поступила из больничной палаты. Возможно, это и к лучшему — меньше одежды; но важна была и причина, по которой она оказалась здесь, и эта причина могла все испортить. Бывало, ему попадались послеоперационные экземпляры с подсоединенными трубками и шлангами и открытыми ранами, порой даже гниющими и дурно пахнувшими. Такого ему не надо.

Не вполне удовлетворенный выбором, он, за неимением лучшего, запомнил номер, проставленный в последней колонке, — сорок третий — и, отложив книгу, направился на поиски Дейдре Вегенер. Он поднял фонарик, и луч света прорезал холодную пустоту большого помещения, выхватив из мрака противоположную стену. Перед ним расположилось в ряд двенадцать белых металлических дверей, абсолютно к нему безучастных, но от этого не менее притягательных. Из-за них доносился какой-то вибрирующий гул, словно тамошние обитатели коротали время, тихо бормоча что-то себе под нос. Это был одобрительный, обнадеживающий звук, и он подумал, что там его по крайней мере не осудят.

Сорок третий номер находился за третьей дверью справа. Если по четыре в ряд, значит, вторая снизу. Он потянул за металлическую рукоятку на левой стороне двери, и в тот же миг раздался громкий пугающий щелчок. Он инстинктивно застыл на месте, прислушиваясь, не заглушил ли этот усилившийся гул чье-нибудь дыхание. Нет, ничего. Он открыл дверь, луч фонарика упал на поддон под номером сорок три и осветил лежавший на нем белый нейлоновый мешок.

Он нажал кнопку гидравлического лифта, вмонтированного в нишу, и поднял кабину на уровень тела. Подталкивая поддон к лифту, он впервые за все это время почувствовал сексуальное возбуждение. Закрепив поддон специальной щеколдой, он привел лифт в крайнее нижнее положение, после чего втащил тело на середину комнаты.

Нетерпение стало таким сильным, что его начало даже подташнивать. Расстегивая белую молнию на мешке, он чувствовал, как колотится его сердце и дрожат руки.

Она не была красавицей при жизни, и смерть не добавила ей привлекательности, но груди и бедра у нее оказались крупными. И она была обнажена.

Он долго глядел на нее сверху, широко расставив ноги, пока внезапно не осознал, что он в морге, что уже середина ночи и у него эрекция. Расстегивая молнию на брюках, он почувствовал, как пересохло у него во рту, — казалось, его, того и гляди, вырвет.

Наклонившись, он прикоснулся к ее холодной груди и погладил белую резиноподобную плоть. Где-то в его голове звучал голос, умолявший остановиться, но сейчас этот голос не имел над ним власти. Он ощущал, как эрекция растягивает его мышцы, а когда он обхватил руками холодные бедра, в нем вспыхнуло ненасытное желание, которое уже невозможно было погасить.

Он выпрямился. Ноги его тряслись так, что казалось, он вот-вот упадет. Он едва не разорвал брюки и резким движением стянул трусы. И в этот момент он беззвучно заплакал — сам не зная почему. Но и это не могло ему помешать. Бросив последний взгляд на потолок — возможно, обратив его к Богу, — он начал опускаться на обнаженное тело.

В этот миг вспыхнул свет, и он вскочил как ужаленный.

Часть первая

Только одна из небольших учебных кабин, разбросанных по просторному помещению с высоким потолком, была освещена. Сгруппированные по четыре в ряд и расположенные под прямым углом к четырем соседним, кабины образовывали то ли кресты, то ли свастики, призванные символизировать успехи студентов в постижении наук. Однако рисунки, которыми вдоль и поперек были испещрены деревянные стены, освещенные теперь той самой единственной лампой дневного света, говорили скорее о скуке, сексуальном голоде и вселенском хаосе в головах учащихся, нежели об одолевавшей их жажде знаний.

За пределами кабины свет рассеивался, постепенно переходя в желтоватый полумрак, который тем не менее был ярче тусклого грязного света, проникавшего в аудиторию с улицы через высокие окна и люки в потолке. Лампа высвечивала — хорошо, что только наполовину, — женское лицо, абсолютно апатичное и покрытое уродливыми красными гнойниками. Табличка в изголовье тела сообщала интересующимся, что при жизни эту женщину звали Джеральдина Дарье и что умерла она в 1924 году в возрасте всего лишь двадцати девяти лет.

Гораздо лучше была освещена верхняя половина тела Мартина Вагуса, 1881–1938. То, что осталось от этого человека, пребывало в нелепой позе, голова была повернута в сторону, а кожа на шее вскрыта, так что все находившееся под ней оказывалось открытым взору наблюдателя. Все части тела Мартина Вагуса были снабжены бирками, на которых черными чернилами кто-то сделал различные надписи, но какие именно, разобрать не представлялось возможным из-за мелкого почерка и слабого освещения аудитории. Сам же Мартин Вагус с полным равнодушием устремлял в пространство недвижный взор своих неестественно голубых глаз.

Рядом с ним в отдельном ящике из плексигласа лежал язык, вырванный изо рта еще в ту пору, когда он мог говорить. Согласно бирке, когда-то он говорил от имени некоего Джонатана Коплика, родившегося в 1834 году и умершего — судя по всему, в молчании — семьдесят три года спустя. На правой стороне языка имелся аккуратный надрез, демонстрировавший атрофию мышц в результате нарушения белкового обмена — побочного эффекта произведенной операции.

Приблизительно в метре от ящика с языком разместилась большая стеклянная витрина с шестьюдесятью зародышами. Все они были не старше трех месяцев, и имевшиеся при них бирки объясняли, почему каждый из них был извлечен из материнского чрева, одинок в этом мире и даже не имел собственного имени, что само по себе уже говорило о многом.

Витрину, словно стражи, обрамляли две головы. Не меньше четверти лица Фрэнсиса Меркеля (1861–1911) было съедено опухолью, и его единственный уцелевший глаз печально взирал на соседку, Фанни Льюис.

При жизни (1900–1941) Фанни была проституткой, и вряд ли последние годы ее земного существования оказались счастливыми. Сифилис привязался к ней еще в юности и не покидал до самого конца. Поначалу он не мешал профессиональному росту Фанни и проводил вместе с ней ночи в ее грязной постели, довольствуясь ролью пассивного партнера. Фанни почти не замечала его, но тот постоянно был рядом, ни на секунду не переставая нашептывать ей свои предсказания. Так продолжалось много лет, пока в один прекрасный день на переносице Фанни не появилась маленькая язвочка, которая стала расти и в конце концов проделала в ее лице дыру.

После этого клиентов у нее стало не много.

Далее, едва освещенные, виднелись две другие фигуры, которые стояли спиной друг к другу на расстоянии двух метров. Одна из фигур была мужской, другая — женской. Казалось, эти люди вдрызг разругались и разошлись в противоположные стороны, преисполненные взаимного презрения.

Однако даже недостаток света не мог скрыть необычный вид этой парочки — и дело было вовсе не в том, что и мужчина и женщина красовались тут нагишом. Они вряд ли могли нормально ходить, потому что у каждого имелось только по одной ноге, даже более того — только по одной руке, одному уху и одному глазу, — обе фигуры были распилены надвое сверху донизу. Вся красота их внутреннего устройства, обычно недоступная взгляду, теперь была явлена миру.

Свет почти не достигал противоположной стены, у которой разместились забитые до отказа книжные полки. Даже надписи на корешках книг разобрать было невозможно, и лишь человек с очень острым зрением мог заметить падавшую на них тень.

Тень веревки.

* * *

Айзенменгер неоднократно замечал, что декан всегда улыбается с определенной целью: либо ради поощрения собеседника, либо с намерением успокоить или ободрить его — и почти всегда для того, чтобы обмануть. Что касается самой улыбки, то все же следовало признать: она была безупречна по исполнению и могла служить образцом. Улыбка была симметричной, широкой и украшенной маленькими складками по обеим сторонам рта, которые шли параллельно друг другу и слегка загибались кверху. Слегка портило общую картину лишь то, что где-то между ртом и глазами эта улыбка сходила на нет, не в силах преодолеть крутизну длинного римского носа или же замороженная холодностью бледно-голубых глаз. В результате в улыбке декана Шлемма не было ничего притягательного, она излучала только жестокость.

И сейчас декан Шлемм улыбнулся Айзенменгеру. Никаких слов, никаких вздохов, даже никакого движения начавшими седеть бровями. Одна лишь механическая, жестокая улыбка.

Тем не менее Айзенменгер не мог не отметить того, насколько идеально декан вписывается в окружающую обстановку. Дарвин нашел бы массу примеров в подтверждение своей теории, окажись он среди сотрудников этой медицинской школы (одной из старейших в Европе), ибо увидел бы множество существ, которые, попав в непривычную для себя враждебную среду, приспособились к ней, претерпев серьезные, даже радикальные изменения. Становясь членами узкого круга избранных, они теряли способность понимать других, сочувствовать, желать добра и испытывать угрызения совести.

— Значит, вы не можете поручиться, что все без исключения экспонаты музея находятся в надлежащем виде?

Голос декана звучал тихо, почти печально, но это было не печалью, а сознанием высоты и ответственности собственного положения. И это сознание не выжало бы ни одной слезинки из его глаз и не помешало бы Шлемму смешать Айзенменгера с грязью, случись последнему не выполнить какую-либо из своих обязанностей.

Подыскивая ответ, в котором Шлемм не смог бы найти и намека на раздражение, Айзенменгер подумал, что даже окраска у декана была защитной: румяное красновато-коричневатое лицо как нельзя лучше гармонировало с дубовыми панелями и инкрустациями. Несомненно, такой цвет его лицо приобрело благодаря бесконечным университетским ланчам и обильному употреблению портвейна и коньяка.

— Вы же понимаете, что я заведую музеем всего три с половиной года…

Даже сам он почувствовал, что сказанная им фраза прозвучала слишком уж пафосно.

— Вот-вот.

А это что могло бы означать? Айзенменгер запнулся, не в силах понять, что имеет в виду декан Шлемм. По-видимому, звук, вырвавшийся изо рта декана, произвело некое перкуссионное устройство, встроенное туда для прерывания мыслительного процесса.

— …но могу заверить вас, что за это время музей не принял ни одного экспоната без соответствующего одобрения компетентных лиц.

Если его ответ и удовлетворил Шлемма, тот ничем не показал этого.

Кабинет декана походил на дворцовые покои, и не случайно. Некогда он был гостиной средневекового дворца, и его отделка — хотя и относящаяся не к тому далекому времени, а появившаяся в результате реставрации в Викторианскую эпоху — смутно напоминала об этом. Потолок был таким высоким, что в помещении вполне мог установиться собственный микроклимат, стены кабинета украшали геральдические эмблемы, окна, разместившиеся в эркерах, были отделаны свинцом. Одним словом, антураж заставлял вспомнить о временах священной инквизиции, не хватало только людей в пурпурных одеждах.

Декан повернулся к другому своему коллеге:

— Что вы скажете, Александр?

Александр, носивший фамилию Гамильтон-Бейли, заведовал отделением анатомии и по своим научным заслугам вполне заслуживал того, чтобы занимать столь высокий пост. Однако его тщедушная фигура и скромная, чуть ли не застенчивая манера поведения создавали впечатление, будто он не столько занимает это место, сколько держится за него, сам находясь где-то сбоку. Тем не менее Айзенменгер симпатизировал Александру, ибо тот был неизменно учтив и не держался с той презрительной враждебностью, которая свойственна большинству столпов академического сообщества.

Гамильтон-Бейли ответил не сразу, словно ему требовалось время, чтобы вернуть свое внимание, до этого сосредоточенное на каком-то отдаленном предмете, обратно в комнату.

Маленький и хрупкий, профессор был к тому же очень бледен, и Айзенменгер подумал, что коллегу мучит похмелье или какое-то вирусное заболевание. Гамильтон-Бейли отреагировал на вопрос декана робкой улыбкой, больше похожей на какой-то условный знак из масонского ритуала.

Ученые мужи, перед которыми отчитывался Айзенменгер, напоминали ему двух животных одного вида, но совершенно разных пород. Декан был охотничьей собакой, поджарой, мускулистой и грациозной, никогда не забывавшей о том, как она выглядит в глазах окружающих, в то время как профессор анатомии тянул разве что на какого-нибудь пекинеса, не обладавшего ни выдающимися физическими данными, ни привлекательной внешностью. Сидя рядом, вместе они производили странное впечатление.

— Я уверен, что доктору Айзенменгеру не в чем себя упрекнуть, но ему следует заботиться и об экземплярах, предоставленных нам в более ранний период.

Гамильтон-Бейли отзывался о патологоанатомических экспонатах как о каких-то благотворительных пожертвованиях, небольшой сумме, небрежно вытащенной кем-то из заднего кармана брюк.

— Мне представляется, что я не могу нести ответственность за те экземпляры, которые поступили еще до моего назначения, — выдвинул Айзенменгер вполне резонный, с его точки зрения, аргумент.

Декан сделал многозначительную паузу, будто ожидал новой реплики профессора анатомии. Однако Гамильтон-Бейли не проронил ни слова, так что Шлемму пришлось продолжить самому:

— Возможно, возможно. Однако теперь ваше внимание должно быть привлечено к этой проблеме, и дальнейшее пренебрежение ею было бы труднообъяснимо.

В расчете на поддержку Шлемм еще раз взглянул на своего ученого собрата, но снова ничего не дождался. Декан нахмурился. Подобно всем прочим его мимическим знакам, этот тоже был технически совершенным и служил весьма действенным оружием. Как правило, когда декан хмурился, все вокруг испуганно замолкали в почтительном ожидании, однако на сей раз это не произвело никакого эффекта. Хотя физически Гамильтон-Бейли вроде бы присутствовал, сидя с правой стороны длинного стола для совещаний, дух его явно витал где-то в другом месте. Он пристально разглядывал полированную крышку стола, словно загипнотизированный какими-то таинственными узорами древесной текстуры. У Гамильтона-Бейли был такой вид, будто он давно не мылся, а безукоризненный костюм, белоснежная рубашка и галстук с геральдическими знаками прикрывали не его тело, а некую неоформленную субстанцию, готовую в любой миг испариться.

Айзенменгер не слишком много знал о профессоре анатомии и еще меньше о его семейной жизни, однако слухи о жене Гамильтона-Бейли ходили такие, что не могли обойти стороной даже его. Самый интригующий из них касался некой пикантной истории, в которой среди прочих фигурировал и декан Шлемм. Если все это было правдой, то непонятно, как эти два человека могли сегодня активно сотрудничать. Айзенменгер вдруг подумал, не объясняется ли нынешняя рассеянность Гамильтона-Бейли рецидивом его семейной болезни.

Как бы то ни было, пассивность профессора анатомии сводила на нет все старания декана, с балетной грацией и снайперской точностью подававшего коллеге мяч для удара по Айзенменгеру.

— Вам известно, сколько всего экспонатов в музее? — спросил Айзенменгер и сам ответил, не дав декану проигнорировать его вопрос: — Более десяти тысяч. И это только те, что постоянно используются. Музей существует триста с лишним лет. Некоторые хранилища, я думаю, не открывались уже несколько десятилетий.

Шлемм вздохнул, желая показать, насколько глубоко он понимает всю сложность задачи, которую ставит перед Айзенменгером.

— Мы все осознаем, каким старинным и… — в поисках подходящего слова он обернулся было к Гамильтону-Бейли, но предпочел не дожидаться, пока тот очнется, и продолжил сам: —…выдающимся учреждением является музей. Ничего подобного нет не только в Англии, но и почти во всей Европе.

В речи декана, при всем ее благозвучии, Айзенменгер чувствовал какую-то хитро замаскированную, но вполне реальную угрозу.

— И вы, безусловно, существенно обогатили свой опыт, работая в таком месте.

Тут уж не требовалось прибора ночного видения, чтобы разглядеть хищника, притаившегося в тени.

— Поэтому было бы очень досадно, если б возникло какое-либо затруднение, — декан сделал ударение на этом слове, намекая, что его можно было бы заменить и другим, менее мягким, — причиной которого стала бы ваша неспособность обеспечить надлежащее качество хранения музейных экспонатов.

На какое-то мгновение Айзенменгер заблудился в лабиринте велеречивых оборотов декана, и во время наступившей паузы профессор Гамильтон-Бейли нашел в себе силы вновь включиться в разговор:

— Происхождение анатомических препаратов удостоверено официально, их экспонирование задокументировано и санкционировано авторитетными инстанциями, и точно так же мы не можем допустить каких-либо фальсификаций в отношении гистопатологических препаратов.

Декан Шлемм улыбнулся коллеге, довольный, что наконец-то сражается не в одиночку.

— Совершенно верно, — подхватил он. — Для того чтобы начать проверку анатомических экспонатов, я распоряжусь передать вам всю соответствующую документацию в течение четырех недель.

При этих словах декан просиял, и его радость тут же нашла отражение в утонченных чертах лица профессора анатомии. Вдоволь насладившись моментом триумфа, они оба выжидательно уставились на своего младшего коллегу.

Предъявленное ему требование было не совсем справедливым, и оба сознавали это не хуже Айзенменгера. Анатомических экспонатов имелось менее четверти от общего количества, и многие из них представляли собой просто муляжи. Во всяком случае, ни одно тело, предназначенное для препарирования в отделении анатомии, не поступало без полной документации, составленной в соответствии с Анатомическим актом. Что же касается объектов, демонстрирующих патологические отклонения, то они оказывались в музее самыми разными путями. Не желая обманывать самого себя, Айзенменгер вынужден был признать, что предпочитает закрывать глаза на то, каким образом попала в стеклянные банки большая часть этих экзотических предметов.

— Это будет очень трудно… — начал он. Если он хотел, чтобы его собеседники помогли ему развить эту мысль, то его ждало разочарование.

— Конечно, — изрек декан, в то время как профессор анатомии лишь улыбнулся.

«Никто не сможет упрекнуть меня в недостатке упорства», — подумал Айзенменгер, решившись на вторую попытку, которая, однако, оказалась еще менее успешной.

— …и может потребовать много времени…

На этот раз ответом ему было лишь настороженное молчание, прервать которое настойчиво предлагалось ему самому. Наконец декан вкрадчиво спросил:

— Стало быть, вы хотите приступить к работе безотлагательно?

На мгновение Айзенменгера охватила бессильная ярость, грозившая лишить его самообладания и выплеснуться наружу во взгляде или даже голосе, но ему все же удалось подавить вспышку гнева. Какой смысл? У него не было ни малейшего шанса что-то изменить. В медицинской школе, в сложной, разветвленной и до конца не понятной иерархической системе управления ею, он был лишь маленьким хрупким винтиком, на который ничего не стоило случайно — или не случайно — наступить и раздавить. Поэтому он нуждался в покровительстве таких влиятельных лиц, как Шлемм и Гамильтон-Бейли, хотя сам Айзенменгер, разумеется, не включил бы их в десятку людей, с которыми захотел бы оказаться на необитаемом острове, — вряд ли они попали бы даже в первые пять миллиардов.

Сейчас Айзенменгера просто-напросто взяли за горло, и все трое прекрасно это понимали.

Вспыхнувший в нем было гнев, не найдя выхода, поневоле утих. Айзенменгер вздохнул.

— Да, конечно, — ответил он.

Его коллеги не стали обмениваться рукопожатиями и радостно хлопать друг друга по плечу, но вид у обоих был очень довольный.

— Прекрасно, — промурлыкал Шлемм.

Раздался стук в дверь. В проеме появилась голова секретарши декана, маленькой женщины средних лет, никогда не улыбавшейся.

— Прошу прощения, декан.

— Что случилось? — обернулся к ней Шлемм.

— В музее что-то произошло, и они утверждают, что срочно нужен доктор Айзенменгер.

Секретарша произнесла это так, словно не очень верила в то, что в музее могло что-либо произойти. Да и вообще, что могло быть столь срочным, чтобы прерывать совещание у декана? Шлемм тоже был изумлен. Он нахмурился, и в какой-то момент Айзенменгеру показалось, что его просто-напросто не отпустят.

— Ну что же, — медленно проговорил Шлемм, — полагаю, в общих чертах мы все обсудили.

Он взглянул на Гамильтона-Бейли. Тот многозначительно пожал плечами.

Айзенменгер неловко поднялся. Он уже подходил к двери, когда декан окликнул его:

— Мы вернемся к этому вопросу через три месяца.

Не имея возможности что-либо сейчас оспаривать, Айзенменгер только кивнул и поспешил к телефону, пытаясь понять, что такое особенное могло случиться в музее. Проходя мимо декана, он заметил на его столе поднос с каким-то мясным блюдом в блестящей серебряной чаше и тарелкой макарон. Ему, естественно, не предложили поучаствовать в трапезе, и, уже закрыв за собой дверь, он услышал позвякивание тонкого фарфора. Чувство юмора еще не покинуло его, и он улыбнулся.

* * *

Секретарша декана удивительно походила на своего шефа и внешностью, и манерами. Она вполне могла сойти за его старшую, высохшую с годами сестру. Возможно, они являлись представителями некой расы, стоявшей на более высокой ступени интеллектуального и культурного развития, и лишь в силу какой-то тайной необходимости приняли человеческий облик. Секретарша была худа, имела аскетичный вид и относилась ко всему окружающему с неодобрением, пропитавшим, казалось, каждую клеточку ее существа. Она глядела на мир незамутненным взором и не находила в нем ничего, заслуживающего хотя бы малейшего снисхождения. Взглядом она рассекла Айзенменгера на части, и было ясно, что ничего хорошего в нем не обнаружила.

— Одной из ваших секретарш почему-то необходимо срочно поговорить с вами.

«Почему-то». В ее тоне было столько неприязни, что и десятой доли, наверное, хватило бы, чтобы уничтожить Айзенменгера.

Звонила Глория — жизнерадостная, яркая и несколько вульгарная женщина, немного смахивавшая на хохлатую утку. Ума у нее было примерно столько же.

— Что случилось, Глория?

— Что-то в музее. Только что звонил Стефан, он был просто в панике, совсем съехал с катушек.

О чем бы Глория ни говорила, это всегда звучало жизнеутверждающе. Ее энергии хватило бы на десятерых. Несчастья и неудачи отскакивали от нее, неся ощутимые потери, — она их просто не признавала. Если бы Глория, например, вдруг потеряла ноги, то отнеслась бы к этому с философским спокойствием; а слепота стала бы для нее всего лишь поводом снизить расходы на электричество.

Однако неудачи, преследовавшие Глорию, тоже не сдавались. Муж сбежал от нее с экзотической танцовщицей, три года спустя вернулся, избил жену и отсудил все ее сбережения; дочь едва не погибла в автомобильной катастрофе, а сама Глория страдала энтероколитом и периодически ложилась в больницу.

— Он не сказал, в чем дело?

— Его чем-то не устраивает один из трупов, — ответила секретарша игривым тоном.

Айзенменгер вздохнул:

— Ладно, иду туда.

Секретарша декана, разумеется, подслушивала. Он подумал, не следует ли ему вытереть за собой трубку носовым платком, но она, несомненно, сделает это и без него.

— Спасибо.

В ответ сухощавая женщина лишь негромко, но вполне отчетливо фыркнула.

* * *

За кофе с печеньем Шлемм и Гамильтон-Бейли обсуждали все те же административные проблемы, но в сугубо светской манере, призванной скорее затемнить и запутать вопрос, нежели решить его.

— Ты выглядишь уставшим, Александр, — произнес наконец декан.

Это фраза мгновенно привела профессора анатомии в смятение.

— Плохо спишь? — продолжал Шлемм, приняв заботливый вид.

— Да так как-то… — отозвался Гамильтон-Бейли и, почувствовав, что такого ответа недостаточно, добавил: — В отделении куча всяких дел. Готовим к печати три работы, на носу анатомический приз, да еще эта моя книга — ты знаешь, новое издание «Анатомии» Грея.

Тот факт, что ему поручили возглавить редакторскую работу, был предметом особой гордости профессора, и он не упускал возможности лишний раз напомнить об этом.

Однако на декана, как ни странно, это не произвело ни малейшего впечатления.

— А как Ирена? Я не видел ее уже целую вечность.

Тема жены для профессора анатомии, видимо, была больной, поскольку Гамильтон-Бейли тут же выпалил:

— Очень хорошо, — и добавил, словно боясь, что ответ прозвучал неубедительно: — Великолепно.

Декан изобразил на своем лице облегчение.

— Вы с Иреной должны как-нибудь зайти к нам на обед. Салли будет счастлива вас видеть.

Это предложение почему-то не вызвало большого энтузиазма у профессора, что не укрылось от взгляда Шлемма.

— Было бы замечательно. — В голосе Гамильтона-Бейли промелькнула меланхолическая нотка.

После ухода профессора декан продолжил сидеть все в той же задумчивости.

Ирена Гамильтон-Бейли опять ударилась во все тяжкие, это было ясно. Интересно, кого она одарила своей благосклонностью на этот раз? Их брак с Александром давно уже стал всего лишь удобной условностью — по крайней мере, с ее стороны. Если она когда-нибудь и любила своего супруга, то теперь любовь увяла, постепенно выродившись в сухое презрение. Гамильтон-Бейли, несомненно, продолжал любить ее, но Ирену это уже не волновало. Она была богата и независима. Тот факт, что ее независимость (декан не только говорил и думал, но и питался эвфемизмами) служила источником непрерывного страдания для Александра Гамильтона-Бейли, давно уже не являлось тайной для сотрудников школы. Однажды Шлемм спросил Ирену, почему она не бросит мужа, и та страшно удивилась его вопросу:

— С какой стати мне его бросать? У нас идеальный брак: я вложила в него деньги вместе со всем, что они дают, а он — свое положение…

«…И он позволяет мне беспрепятственно наслаждаться жизнью», — мысленно закончил декан фразу Ирены.

— А ты не боишься, что он сам тебя бросит? — произнес он вслух.

— Бог с тобой! Конечно нет, — рассмеялась она. — Алекс слишком любит комфорт. На профессорскую зарплату ему не прожить.

«Не хотел бы я оказаться на его месте», — подумал декан. Он предпочитал грешить втихомолку.

— А он сам не находит удовлетворения каким-либо иным способом? — Шлемм так сформулировал вопрос, что при желании можно было подумать, будто он имеет в виду мастурбацию, а не адюльтер.

— Господи, конечно нет! — Ирена была шокирована. Помолчав, она добавила: — Что за абсурдная мысль! — Подумав еще, она резюмировала: — Если бы я узнала о чем-нибудь подобном, он бы не получил от меня больше ни пенни!

Шлемма втайне позабавило столь откровенное лицемерие, но дальнейшие размышления о судьбе Александра Гамильтона-Бейли были прерваны атакой Ирены на его эрегированный пенис.

Деканат размещался в административном корпусе, через дорогу от главного здания школы. Айзенменгер пересек улицу, увертываясь от машин, и вошел в музей через служебный вход, отперев дверь своим ключом. Маленький вестибюль, находившийся с этой стороны, освещался единственной голой лампочкой, свисавшей с потолка на длинном шнуре. Лампочка была такой слабой, что в ее меланхолическом полумраке можно было разглядеть даже нить накаливания. Несколько деревянных ступенек вело к дверям с табличкой, запрещавшей вход посторонним. По обеим сторонам двери валялись пустые коробки и окурки.

Поднявшись по ступеням, Айзенменгер толкнул дверь, думая, что она не заперта. Но дверь не поддалась. Айзенменгер был удивлен, Гудпастчер обычно приходил первым, отпирал дверь и оставлял ее лишь на собачке французского замка. Айзенменгер полез в карман пиджака за ключом.

— Стефан?

Тот, как правило, находился в своей комнате, первой справа. Однако сейчас его там не было.

Боумен тоже отсутствовал, но в этом не было ничего удивительного. Внутренние часы Тима Боумена работали не по Гринвичу, но, поскольку тот все-таки проводил большую часть времени в том же пространственно-временном измерении, что и его коллеги, было не совсем понятно, как ему удавалось совмещать два временных потока.

Айзенменгер прошел по коридору до кабинета Гудпастчера, но и там не обнаружил следов чьего бы то ни было пребывания. Куда все подевались?

Стоя в дверях, он посмотрел в окно на восточный конец южного зала музея. Отсюда была видна только верхняя часть центрального помещения, соединявшего северное крыло с южным. Позже он вспоминал, каким блеклым и холодным показался ему зимний свет, в котором смутно вырисовывалась верхняя галерея с ее академической панорамой книжных корешков.

Уже тогда он почувствовал: что-то не так. Гудпастчер должен был работать в своем кабинете, а его помощники — Стефан, по крайней мере, — выполнять его указания. Что-то случилось, это было ясно даже без телефонного звонка Стефана. Некоторые вещи — не важно, какое значение они имели, — оставались непреложны. Работа в утренние часы относилась именно к их числу.

Айзенменгер прошел налево по коридору к следующей двери, которая вела в мастерскую. Именно в этом большом помещении изготавливали или чинили муляжи, обрабатывали новые экспонаты, снабжали их бирками и выполняли прочую рутинную работу. Мастерская тоже была заперта, и это было уж совсем ни на что не похоже.

Айзенменгеру оставалось только дойти до конца коридора и спуститься по лестнице в музей. Эта лестница была покрыта ковром — он никогда не мог понять почему. Ни в каких других служебных помещениях такой расточительности не наблюдалось.

Дверь внизу была отперта. Когда Айзенменгер толкнул ее, она тихонько скрипнула, но как раз в этом не было ничего необычного — она скрипела всегда.

* * *

Музей анатомии и патологии размещался в огромном здании, построенном в форме буквы «Н». Оно было высотой почти в три этажа, центр его крыши украшал стеклянный купол. Под куполом, в поперечном переходе, соединявшем два протяженных прямоугольных зала, был установлен монументальный, диаметром пять метров, круглый стол из полированного дуба, вокруг которого стояло двадцать четыре стула.

Два длинных зала тянулись параллельно друг другу с востока на запад. Именно здесь находилось большинство экспонатов, хотя они составляли лишь незначительную часть от общего фонда музея. Основная часть коллекции содержалась в хранилищах, куда можно было попасть через дверь в середине дальней стены южного зала. Из каждого угла обоих залов поднимались вверх железные винтовые лестницы с гладкими, выкрашенными черной краской ступенями. Наверху все лестницы соединялись галереей, опоясывающей музей по периметру. Стены галереи были сплошь заставлены стеллажами, на которых размещалось почти тридцать тысяч томов. Все окна в музее, за исключением кабинета Гудпастчера, находились в куполе или на потолке.

Здание музея было величественным сооружением, которое идеально соответствовало своему назначению. Гудпастчер, изучивший историю музея и проникшийся его духом, был готов при любой возможности прочитать лекцию об академической атмосфере заведения, ощущении истории, достойных и великих людях (в основном мужского пола), работавших в этих залах или постигавших здесь азы науки, и т. д. и т. п. всякому, кто соглашался его слушать. Впрочем, большинство из тех, кого Гудпастчер считал благодарными слушателями, лишь притворялись таковыми: чаще всего, стоило только Гудпастчеру завести свою песнь, живой интерес в собеседнике усыхал подобно конечности, которой перестали пользоваться.

Никто даже не пытался переделать Гудпастчера. Все его нервные окончания были направлены в одну сторону, сухожилия не сгибались, принципы, которые он исповедовал, не могла поколебать никакая человеческая сила, а его взгляд на мир, подобно телескопу, сосредоточивался на рассматриваемом объекте, многократно увеличивая его в размерах. С точки зрения Айзенменгера, все достоинства Гудпастчера пропадали даром, ибо Господь Бог (или кто там из высших существ был ответствен за появление этого маленького человека в маленьком мире) не позаботился наделить его чувством юмора — той смазкой, из-за отсутствия которой он постоянно раздражал всех вокруг. Очевидно, в лаборатории, где приспешники Всевышнего сконструировали Гудпастчера с его усами, перхотью, сухой жесткой кожей (желтизну которой было невозможно устранить никакими косметическими средствами) и изначально испорченным вкусом, не нашлось ни грамма иронии. Это не только погубило самого Гудпастчера, но и заставляло Айзенменгера постоянно ощущать чувство вины за то, что он не испытывает к нему ни малейшего сочувствия.

Большинство людей относились к Гудпастчеру либо с раздражением, либо с насмешкой — в зависимости от их взглядов на жизнь. Например, тот факт, что куратор, обращаясь к главе отделения гистопатологии Бэзилу Расселу, внушавшему всем благоговейный страх и искреннюю ненависть, так и не научился употреблять слово «профессор», изводил Рассела, словно гнойный нарыв в боку, и в то же время служил источником тихой радости для Айзенменгера.

Однако то, что Гудпастчер являлся идеальным куратором, не вызывало никаких сомнений. Он был беззаветно предан своему музею и, если бы ему только разрешили, с удовольствием переоборудовал бы одну из кладовок в спальню для себя и жены и провел бы остаток своих дней в этом ограниченном пространстве, заключавшем в себе все, что любил он сам и что любило его.

Наблюдая за Гудпастчером и разговаривая с ним, трудно было предположить наличие в его психике каких-то глубинных слоев, но однажды произошел инцидент, после которого Айзенменгер начал подозревать, что таковые все же существуют. В тот раз в музее неожиданно появилась жена Гудпастчера — коренастая женщина со сломанными искусственными зубами и огромным, растекавшимся во все стороны животом. Гудпастчер пришел в неописуемое волнение и заперся с женой в своем кабинете на целый час. Когда они наконец вышли оттуда, Гудпастчер попросил Айзенменгера отпустить его до конца дня из-за какого-то чрезвычайного происшествия с его приемным сыном. Айзенменгер, не подозревавший о существовании этого родственника, спросил, насколько это серьезно, и получил от крайне расстроенной миссис Гудпастчер ответ, что это очень серьезно. Когда он предложил им свою помощь, супруги переглянулись, и куратор решительно замотал головой. Вернувшись на следующий день, Гудпастчер категорически отказался отвечать на какие-либо вопросы, даже самые настойчивые. Таким образом, однажды куратор продемонстрировал, что отнюдь не является плоским подобием человека, а обладает еще и третьим измерением, однако тут же предпочел, чтобы все об этом поскорее забыли.

Через неделю Гудпастчер вновь приобрел свой обычный двухмерный вид, уйдя с головой в дела музея, и трудно было вообразить, что у него есть какая-то другая жизнь за музейными стенами. Вверенные ему экспонаты в глазах постороннего человека могли являть собой странное, если не шокирующее, зрелище, но Гудпастчер, вне всякого сомнения, смотрел на них иначе. Даже самые неприглядные экземпляры, каких здесь были сотни, с их опухолями, гематомами, нарывами и врожденными патологиями, вызывавшими у других либо похотливое любопытство, либо академический интерес, пробуждали в Гудпастчере чувство участия.

Если и существовало что-нибудь живущее и дышащее, что наиболее полно воплощало в себе самый дух музея, так это был Гудпастчер.

Но где же он находился в данный момент? И где был Стефан?

И тут Айзенменгер увидел это.

* * *

На что он первым делом обратил внимание? Впоследствии, когда он вспоминал этот момент, ему казалось, что он увидел все сразу. Но Айзенменгер сомневался, что так было на самом деле. Он подозревал, что человеческая память должна как-то упорядочивать реальные события и выстраивать их в логической последовательности.

Может быть, прежде всего он почувствовал запах? Со слабым, но вполне ощутимым привкусом загустевшей и высыхающей крови — признаком смерти? Запах ненавязчивый, но тем не менее передающий по нервной цепочке в глубинный центр эмоций — в лошадиную голову, что свернулась спиралью в самой надежной и укромной части височной доли мозга, — сигнал: смерть рядом.

Возможно, он кожей лица ощутил холод пустого пространства, мертвенное безразличие морга, которое наполняло сознание уверенностью, что данное место непригодно для жизни.

И еще был чуть слышен скулеж, доносившийся откуда-то издалека и отдававшийся от стен слабым эхом. Скорее это был даже не звук, а лишь его ничтожный, исчезающий отголосок.

Но ни одно из этих ощущений, будь оно первым, вторым или третьим, по своей силе не могло соперничать с тем, что увидели его глаза. Прежде всего глаза. Но как только Айзенменгер охватил умом картину, которая открылась его взору, все остальные образы тут же померкли, сметенные грозным дыханием Бога.

И все же…

И все же впоследствии ему казалось, что первая мысль, которая пришла ему в голову, когда взгляд его упал на идеальный круг огромного дубового стола, не была ни главной, ни даже второстепенной. Мысль была кощунственной.

«Она прекрасна…»

Она была около метра шестидесяти ростом, с короткими, выкрашенными хной волосами. Она смотрела в никуда своими темно-карими глазами. Это были мертвые глаза, уже подернутые пеленой, но все еще поразительно прекрасные.

Он не мог не признать, что даже в смерти — даже в такой смерти, как эта, — она сохранила свою красоту.

Он знал, кто это.

Он вспомнил, что видел ее раньше, но мысль эта оказалась хрупкой и мимолетной — ее тут же вытеснила вереница более сильных эмоций. Момент был неподходящий для того, чтобы вспоминать, где и когда он мог ее видеть.

Ее смерть затмила собой все остальное.

Она была полностью раздета и висела над круглым столом для совещаний — с того места, где он стоял, казалось, что над самой серединой. Ее шею стягивала бледно-красная веревка. На вид веревка казалась нейлоновой — хотя на таком расстоянии трудно было сказать точно, — а цвет ее, телесно-розовый в слабом зимнем свете, будто нарочно подчеркивал женственность и изящество девушки. Узел находился за ее левым ухом — то есть с той стороны, где стоял он. Из-за этого голова была повернута вправо и подбородок девушки оказался слегка задран.

Айзенменгер проследил взглядом до самого конца веревки. Он не ставил перед собой цель смотреть вверх — взгляд его непроизвольно скользнул с тела на узел, а уж оттуда к исходной точке.

Создавалось впечатление, что веревка уходит в бесконечность. Она поднималась над всеми демонстрационными витринами, над огромными лампами в круглых матовых плафонах, подвешенных на невероятно длинных цепях, над балконом, опоясывавшим верхнюю половину здания, и тянулась все дальше — туда, куда уже не достигал взгляд.

И тут Айзенменгер понял, что веревка свисает с высшей точки здания — огромного стеклянного купола. Он не только не видел, где она начинается, но и не мог понять, как ее туда прикрепили.

Стараясь не ступить в разлившиеся по ковру лужи крови, Айзенменгер осторожно сделал несколько шагов вперед.

Как это и бывает при удушении, лицо девушки слегка покраснело, глаза ее тоже были налиты кровью.

Он приблизился лишь на метр, но теперь все страшные детали выступили гораздо яснее, и зрелище стало поистине ужасным.

Ее тело было вскрыто сверху донизу. Кто-то разрезал его от гортани до самого лобка и раздвинул в стороны кожу, жировую ткань и мышцы, словно повар, разделывающий рождественского поросенка. Ее большие тяжелые груди свисали, как фалды пиджака с переполненными карманами; ребра, впервые выставленные на всеобщее обозрение, смущенно скалились в белой ухмылке.

Мало того: продольного разреза кому-то показалось недостаточно — перпендикулярно ему был сделан еще один, поперечный, шедший чуть выше пупка в обе стороны и огибавший бока. В результате разрезы образовывали крест, и две нижние половины уцелевшей кожи свисали, обнажив брюшную полость с серо-зелеными завитками тонкого кишечника.

Но и этим осквернение тела не исчерпывалось.

Кишечник, будь он в естественном состоянии, непосвященному может показаться скрученным как попало, безо всякого порядка, но на самом деле он закреплен в строго определенном положении. Часть его окутана диафрагмой и прижата ею к задней стенке брюшной полости, а все остальное подвешено более свободно на брыжейке, которая является ответвлением задней брюшины и служит своего рода привязью, дающей кишечнику возможность смещаться, но в разумных пределах.

Брыжейка тоже была разрезана — ничем иным нельзя было объяснить тот факт, что кишечник свисал кольцами до самого стола. Но разрез был сделан не аккуратно, как на операционном столе, а наспех, и лезвие, очевидно, зацепило какой-то большой кровеносный сосуд — аорту или нижнюю полую вену, а может быть, даже почки.

Поэтому кровь, вытекшая из внутренностей тускло поблескивавшими ручьями, образовывала нечто вроде фантастического фонтана слез в царстве обреченных. Большая часть крови стекла по ногам девушки на дубовый стол, спрятав его поверхность под своим вязким темно-красным слоем; однако на столе ей места не хватило, и какая-то ее часть перелилась на пол.

Айзенменгер как зачарованный долго смотрел на прекрасную молодую девушку, на это надругательство над природой, готическое по своему замыслу и театральное по исполнению, и в эти долгие минуты ничто — ни в музее, ни в остальном мире — для него не существовало.

Осмысление и анализ информации произошли в его сознании позже, сейчас же наблюдаемое им зрелище подавило все его мыслительные способности.

* * *

Он долго стоял, тупо глядя на это кровавое месиво и не видя вокруг себя ничего больше, пока его не отвлекли странные всхлипывающие звуки. Айзенменгер, повернув голову, заметил в конце зала какую-то фигуру, скрючившуюся наподобие зародыша. Всхлипывания звучали слабо, мягко, они не взывали о помощи, а, скорее, успокаивали, зато блеск глаз в полумраке был сверхъестественно ярким, как у порожденного больным воображением страшного мифического существа. Вглядевшись, Айзенменгер понял, кто это.

Либман — а это был он — прижался спиной к книжному шкафу. Он был совершенно раздавлен жутким зрелищем и смотрел на середину комнаты не отрываясь. Непонятно, как в таком состоянии он еще смог позвонить по телефону.

— Стефан?

Айзенменгеру пришлось обойти стороной кровавую лужу. Отвести взгляд от этого жертвенника, сооруженного в центральной точке музея, казалось ему чуть ли не святотатством.

— Стефан!

Никакой реакции, даже во взгляде.

Айзенменгер встал прямо перед ним, чувствуя себя невидимкой, потому что в глазах Либмана все еще отражалось воспоминание об увиденном.

— Стефан!

Он уже кричал во весь голос, но по-прежнему без малейшего результата. В каком-нибудь фильме Либмана непременно привели бы в чувство пощечиной, но в данный момент у Айзенменгера не было никакого желания прибегать к кинематографическим штампам. Он просто положил юноше руку на плечо и сразу почувствовал, что тот весь дрожит.

— Стефан! — произнес он тише, но глядя юноше прямо в лицо.

Айзенменгер встряхнул Либмана за плечи, ощутив ладонью грубую текстуру выцветшей спортивной рубашки Стефана Взгляд юноши наконец сфокусировался на Айзенменгере и уперся в колючую щетину на его подбородке.

— Ты меня слышишь, Стефан?

Юноша кивнул. На миг он еще раз посмотрел в центр зала, затем снова перевел взгляд на Айзенменгера.

— Давай поднимемся на второй этаж и присядем, хорошо?

Но хорошего было мало. Точнее, совсем не было. Дрожь Стефана усилилась, и глаза молодого человека расширились, в очередной раз обратившись к тому, что все еще находилось у Айзенменгера за спиной. Никакие силы не могли заставить Либмана сделать хотя бы шаг в ту сторону. Он опять прижался спиной к шкафу и принялся подвывать, исступленно мотая головой.

— Ну ладно, ладно.

Айзенменгер старался голосом успокоить юношу, и, похоже, ему это отчасти удалось. Обернувшись, он остановил взгляд на винтовой металлической лестнице, ведшей на балкон.

— Мы поднимемся на балкон. Обойдем это стороной. Можешь закрыть глаза, я тебя проведу. О'кей?

С минуту казалось, что даже этот маршрут станет для Либмана непосильным испытанием и Айзенменгеру придется оставить его здесь, чтобы самому добраться до телефона и вызвать полицию, но затем юноша, продолжая дрожать, едва заметно кивнул.

Держа Либмана за руку и чуть ли не подталкивая его, Айзенменгер поднялся по лестнице. Они медленно пошли вокруг зала по балкону, железный пол которого звенел под их ногами. Вести Либмана было все равно что толкать перед собой какое-нибудь не вполне разумное человекоподобное существо, которое никак не могло сообразить, что от него требуется. Глаза Либмана были закрыты, одной рукой он держался за перила, другая, схваченная Айзенменгером, была полностью расслаблена.

Когда они поравнялись с веревкой, Айзенменгер невольно остановил на ней взгляд. Отсюда, сверху, это зрелище выглядело еще ужаснее. В такой перспективе кровавая картина воспринималась гораздо более выпукло и ярко, во всей своей симметричной грандиозности и дьявольской театральности. Если бы в центре не висело человеческое тело, все это можно было бы назвать произведением искусства.

Неожиданно Стефан остановился и, отпрянув от металлических перил, прижался к окну кабинета Гудпастчера. Всхлипывания возобновились. Очевидно, он все-таки открыл глаза и, как назло, в тот самый момент, когда они с Айзенменгером проходили мимо повешенной. Лишь с большим трудом Айзенменгеру удалось протащить молодого человека вперед мимо тела. Когда оно наконец осталось позади, Стефан расслабился, и вести его стало легче. Да и Айзенменгер всю дорогу вполголоса успокаивал его. По другой винтовой лестнице, где уже ничто не тревожило взгляд, они спустились в нишу к двери, соединявшей конференц-зал с отделением патологии.

— С тобой все в порядке, Стефан? Юноша в ответ лишь судорожно кивнул.

— Мы поднимемся в твою комнату, а затем позвоним в полицию.

Кое-как Айзенменгер довел Либмана до маленького, довольно убогого и неприбранного помещения, служившего Стефану рабочим кабинетом, усадил юношу на стул и наконец вздохнул с облегчением. Он надеялся, что вдали от жуткого зрелища молодой человек придет в себя, но его ждало разочарование.

— Стефан?

Либман ничего не ответил. По его телу прошла новая волна дрожи, он закрыл лицо руками и заплакал. Айзенменгеру хотелось накричать на него, но он нашел в себе силы сдержаться.

— Стефан, ты сообщил об этом кому-нибудь еще? — участливо спросил он и вновь положил руку юноше на плечо. — Еще кто-нибудь знает об этом?

Довольно долго Либман никак не реагировал на вопрос, но в конце концов он поднял глаза на Айзенменгера и медленно покачал головой.

В кабинете Стефана имелся телефон — весь исцарапанный, щербатый и нуждавшийся в чистке, но работавший. Айзенменгер набрал три девятки.

Голос женщины, которой он сообщил об убийстве, звучал безо всякой заинтересованности, чуть ли не со скукой.

— Вы уверены? — переспросила она после короткой паузы.

(Черт его знает, может, это и в самом деле самоубийство?)

Там, в полиции, они, вероятно, были научены на собственном опыте и не горели желанием направлять наряд к какой-нибудь старушке, которая преставилась, подавившись собственной перхотью, а вовсе не пала от злодейской руки. Зачем лишний раз будоражить всю округу?

— Да, уверен. Я патологоанатом.

Если он надеялся, что эта информация пробьет стену равнодушия на том конце провода, то напрасно.

— Ваше имя?

— Айзенменгер. Доктор Айзенменгер.

— Где находится тело?

— В Музее анатомии и патологии, Медицинская школа святого Бенджамина.

— Не трогайте ничего до приезда полиции.

Либман между тем продолжал трястись, хорошо хоть плакать перестал. Айзенменгер подумал, что чай или кофе, возможно, приведут его в чувство, но среди припасов, имевшихся у помощников куратора, нашел только полбанки кофе со сливками, пустой чайник и три кружки, судя по всему никогда не мывшиеся, так что их содержимое вполне могло дать жизнь простейшим микроорганизмам. Айзенменгер наполнил чайник водой из-под крана и поставил его на огонь.

— У вас тут есть хоть что-то, что можно пить?

Никакого ответа.

— Стефан?

Задавать вопросы было бесполезно.

— Я схожу принесу чай в пакетиках.

Надолго оставлять юношу в одиночестве ему не хотелось, но он знал, что у Гудпастчера должен быть чай. Мысль о кураторе вернула Айзенменгера к вопросу о том, куда же тот, черт возьми, подевался. За три года, которые Айзенменгер прослужил в медицинской школе, тот лишь однажды опоздал на работу, да и то когда его жена едва не умерла от острого перитонита. В течение трех недель после этого куратор при каждой встрече рассыпался в извинениях, будто совершил непростительнейший проступок.

В кабинете Гудпастчера внимание Айзенменгера вновь привлекло открывавшееся из окна зрелище, и он с трудом заставил себя оторвать взгляд — как алкоголик, пригвожденный к месту появившейся из ниоткуда литровой бутылкой виски.

По всей вероятности, старик хранил чай и кофе на полке у самого входа — рядом с чайником, сахарницей и двумя чашками с чайными ложками на блюдцах. Все это содержалось в такой чистоте и идеальном порядке, что, несомненно, вызвало бы одобрительную улыбку у какого-нибудь ротного старшины. Интересно, не служил ли Гудпастчер в молодости в армии?

Как бы то ни было, но Айзенменгер не смог найти ничего, что можно было бы заварить в этом образцовом чайнике. Обшаривая многочисленные шкафы, ящики и прочие укромные места, он услышал, как кто-то стучится в дверь с улицы.

Спустившись и осторожно приоткрыв дверь, он увидел перед собой двух полисменов.

Айзенменгер перевидал на своем веку немало убийств. Ему доводилось осматривать трупы молодых и старых мужчин, жен, тетушек, матерей и дочерей, детей и подростков. Некоторые из них были еще свежими, другие успели разложиться почти до неузнаваемости, но никакое из этих тел не могло оставить равнодушными людей, занимавшихся ими по долгу службы. Бывало, рука смерти оставалась почти незаметной — тела сохраняли вид, которым наградил их Господь при жизни; часто они были изувечены — обезображены, изрешечены пулями, сожжены, изрублены на куски или даже оставлены без кожи, и их первоначальный облик можно было восстановить, лишь прибегнув к помощи воображения.

Однажды в присутствии Айзенменгера был обнаружен труп женщины, убитой ревнивым любовником. Тело было спрятано в шкафу под лестницей в доме ее матери. Убийца, молодой бухгалтер с сияющими глазами и обворожительной улыбкой, утром того злосчастного дня позвонил в дверь любовницы, держа наготове вместо букета цветов двадцатисантиметровый кухонный нож. Дверь открыла мать девушки, ставшая его первой жертвой.

Когда вечером глава семейства вернулся со службы и открыл только что выкрашенную голубой краской входную дверь, то чуть не упал, споткнувшись о труп жены. Дочери нигде не было видно, и все, включая ее отца и полицейских, были уверены, что та еще на работе. Эта уверенность растаяла, когда один из констеблей, роясь в шкафу среди тряпок, швабр, веревок и банок с «полиролем» и прочей бытовой химией, наткнулся на ее труп. Голова девушки была практически полностью отсечена от тела; орудие убийства валялось рядом. Лицо жертвы выражало не столько испуг, сколько удивление, будто она была шокирована столь дурными манерами своего убийцы.

В другой раз Айзенменгера вызвали в один из лесов в Суррее, где на месте разборки между двумя соперничавшими наркобандами осталось семь трупов. Перед смертью этих семерых пытали шилом для скота, после чего просто расстреляли из дробовика и сожгли. Известь не успела разъесть их лица, и все, что на них можно было прочитать, — это страх и усталость, но никак не удивление. Тут все произошло согласно принятым в этих кругах правилам. Действия и мотивы сторон всем были понятны. И благодаря тому, что жертвы знали, почему вынуждены терпеть все эти издевательства, их смерть, возможно, выглядела не так страшно.

А какой случай был самым жутким?

Самым жутким был последний. И не только самым жутким — он принципиально отличался от всех остальных. В тот раз Айзенменгер не мог оставаться безучастным доктором, просто делать свое дело и разглагольствовать о причинах смерти. Этот случай стал для Айзенменгера злой насмешкой судьбы, и теперь он сам оказался в центре событий — там, где он никак не предполагал (и не должен был) находиться.

Это была шестилетняя девочка с карими глазами, умершая у него на руках. Звали ее Тамсин Брайт.

В тот день Айзенменгер сдал свою машину в ремонт и попросил знакомого полисмена, Боба Джонсона, подвезти его. Весь день он провел в суде графства. День выдался не из легких: Айзенменгеру пришлось отстаивать результаты своего обследования перед самоуверенным барристером. Тот же обладал не только деньгами, но и красноречием, и даже мозгами. Айзенменгер чертовски устал и был не прочь чего-нибудь выпить. Он не вслушивался в слова, которые Джонсон говорил кому-то по рации, — он все равно почти ничего не понимал из переговоров полицейских.

— Прошу прощения, — произнес вдруг его попутчик, и Айзенменгер сперва не понял, о чем идет речь, пока Джонсон не включил сирену и фары на полную мощность и не рванул вперед. Айзенменгер помнил, что поначалу у него даже дух захватило и он испытал нечто вроде мальчишеского азарта, глядя, как лихо они мчатся, оставляя позади все другие машины и время от времени выезжая на встречную полосу.

Одноэтажный коттедж, возле которого они затормозили, время превратило в грязную развалюху; участок перед ним, весь в маслянистых пятнах, был завален черными полиэтиленовыми мешками. Из окна гостиной, разбитого и кое-как заколоченного досками, словно сквозь треснувшее стекло входной двери, просачивались струйки дыма. Айзенменгер и Джонсон оказались первыми, кто прибыл по вызову. Вокруг них быстро собралась небольшая толпа мужчин среднего возраста, молодых матерей и женщин постарше. Никому из них не хватало смелости или желания что-нибудь предпринять.

— В доме есть кто-нибудь?

Можно было подумать, будто этих людей заставляют признаться в поджоге или ткнуть пальцем в виновного. Никто ничего не знал.

— Кто здесь живет?

— Женщина с маленькой девочкой, — неохотно сообщил кто-то таким тоном, словно выдавал военную тайну.

— Вы лучше останьтесь здесь, — обратился к Айзенменгеру Джонсон.

Но тот не послушался совета. Им двигала идея. Идиотская идея, что он должен вести себя геройски.

Таким образом, Айзенменгер все-таки проследовал за Джонсоном. Полицейский не стал возражать, — возможно, в глубине души он был рад тому, что не один. Когда они подошли к полусгнившей двери, Джонсон отпихнул Айзенменгера в сторону, сам тоже остановился сбоку от двери и поднял дубинку. Отвернув лицо, он ударил дубинкой по стеклу. Звеня, посыпались осколки, и в образовавшуюся дыру повалили клубы дыма, но огня видно не было.

Просунув руку в отверстие, Джонсон повернул ручку, и не успел Айзенменгер моргнуть глазом, как полицейский уже исчез в дыму.

Помедлив несколько секунд Айзенменгер направился следом. Уж если изображать героя, так до конца.

Уже внутри он с облегчением увидел, что пламя в доме не бушует, а дым и удушливый запах исходят от кучи тряпок, наваленных в гостиной. В ковре образовалась дыра, но дальше огонь не успел распространиться. Джонсон схватил с кресла грязное одеяло и набросил его на дымившуюся кучу. В этот момент с улицы донеслись звуки подъезжавшего автомобиля пожарной команды. Джонсон вышел им навстречу, оставив Айзенменгера одного.

Тот прошел из гостиной вглубь дома, где находилась кухня, служившая также столовой. Дверь была закрыта, и из-за нее доносился нестройный шум. Музыка, разговор, крики — все это, приглушенное запертой дверью, смешивалось в единую какофонию, но не услышать эти звуки было невозможно. Телевизор, решил Айзенменгер, но вскоре до него донесся совершенно иной звук. Звук, который был живым и явно не записанным на пленку.

Тихий плач.

А затем…

Айзенменгер узнал этот звук. Что-то вроде вдоха наоборот, когда воздух врывается в вакуум, где сталкиваются две воздушные волны.

За этим странным звуком моментально последовал жуткий вопль.

Айзенменгер распахнул дверь.

Зрелище, представшее ему, навсегда запечатлелось в его памяти как воплощение абсолютного кошмара, и он чувствовал, что даже смерть не сможет стереть его, что он останется в его сознании навечно.

Спиной к стене стояла женщина, она машинально щелкала зажигалкой и с мечтательной улыбкой глядела куда-то вдаль, а в центре комнаты виднелось еще что-то, окутанное огнем и дымом.

Это была маленькая девочка.

Стол был накрыт, звук в телевизоре включен на полную мощность. Из радиоприемника на всю комнату гремел симфонический оркестр. Сама же комната наполнялась дымом; он поднимался вверх, скапливался под потолком и клубился вокруг грязного розового абажура.

Девочка корчилась на полу и кричала, кричала, кричала…

Не видя ничего, что можно было бы накинуть на нее, он сорвал с себя пиджак и, бросившись к девочке, накрыл ее пиджаком, ладонями чувствуя жар пламени, но не ощущая боли. На то, чтобы сбить пламя, потребовалось не больше двадцати секунд, и все равно он опоздал на миллиард дней.

Тело девочки почернело и потрескалось, красные пятна выступали из клочьев плоти, к которым прилипли расплавленные обрывки нейлона, когда-то служившего одеждой; от детского лица осталась лишь половина, обе руки, туловище и одна нога обуглились. Айзенменгер решил, что девочка мертва.

Он хотел поднять ее и убедиться, что огонь угас. Доктор машинально поднял глаза на женщину, но та даже головы не повернула в его сторону.

Айзенменгер заорал, призывая Джонсона. Заорал так, как не кричал никогда в жизни.

Очевидно, от этого безумного крика девочка очнулась и посмотрела на Айзенменгера. Кошмар начался снова.

Она умирала, это было ясно. Она дернулась, и доктор почувствовал, как детское тело разламывается в его руках. Оставалось только надеяться, что она уже не чувствует боли, что огонь уничтожил все ее нервные окончания. Кто-то вошел в комнату и остановился позади него. Айзенменгер краем уха услышал громкий вдох и отборную ругань, но по-настоящему он не воспринимал ничего, кроме девочки. Слава богу, она перестала кричать. Взгляд ее единственного уцелевшего глаза остановился на его лице, и в этом взгляде не было ни страха, ни боли — одно лишь непонимание.

Последние произнесенные ею слова остались навеки в памяти Айзенменгера, время от времени вспыхивая в его мозгу. Она задала вопрос, который наполнял его одновременно ужасом, изумлением и надеждой. И ответа на этот вопрос у Айзенменгера не было.

Слова девочки красноречивее всего на свете доказывали, что Бог существует, но Бог этот жесток.

— Где моя мама?

И она покинула этот мир, оставив только смрад сожженной человеческой плоти и жирное розовое пятно на белой рубашке доктора.

Уже вывели из комнаты женщину, которая по-прежнему глядела куда-то вдаль, не обращая никакого внимания на еще дымившийся на полу обугленный сверток, и только тогда Айзенменгер поднялся и посмотрел из окна на маленький неухоженный садик. Только тут он узнал звучащую музыку. Это была «Павана» Равеля.

Айзенменгер вышел на улицу, но вся его предыдущая жизнь осталась в этом доме.

* * *

— …мать!

Локвуд лишь озвучил то, что Джонсон не решился произнести вслух. Взглянув на товарища, Джонсон понял, что сейчас произойдет. Локвуд был молодым белокурым полисменом со свежим лицом, но при этом в его мозгах не было ни одной извилины. Зато он с лихвой компенсировал этот недостаток тем, что держался властно, высокомерно и агрессивно. Локвуд мечтал когда-нибудь оставить обычную полицейскую службу, которую презирал, и перейти в Департамент уголовного розыска. Ради того чтобы преодолеть пропасть, отделявшую его от заветной мечты, он вызывался помогать в слежке за подозреваемыми, и теперь, когда по рации прозвучал вызов, он с Джонсоном как раз возвращался с такого задания.

За последние четыре часа Джонсон успел смертельно устать от Локвуда, задиравшего нос по любому поводу, и буквально молился о каком-нибудь происшествии, которое сбило бы спесь с этого самоуверенного типа. И вот теперь, похоже, открывшееся взору полицейских чудовищное зрелище могло произвести желаемый эффект. После трехсекундной паузы Локвуд издал горлом такой звук, будто чем-то подавился, и быстро отвернулся, зажав рот рукой.

— Только не на месте преступления, — пробормотал Джонсон, и Локвуд опрометью кинулся к стоявшей в стороне корзине для мусора.

Джонсон посмотрел на Айзенменгера, стоявшего чуть позади, и от взгляда полицейского не укрылось уже знакомое ему ошеломленное выражение глаз его старого знакомого.

Почему это случилось именно со мной?

После гибели Тамсин Брайт они с Айзенменгером сошлись довольно близко. Когда Айзенменгер оставил должность старшего лектора по судебной медицине, взяв годичный отпуск, большинство коллег Джонсона так и не поняли этого шага. Для людей, ежедневно копавшихся в дерьме, из которого по большей части состоит эта жизнь, и сталкивавшихся с худшими сторонами человеческой натуры, еще одна смерть — пусть даже смерть шестилетней девочки, сожженной собственной матерью, — почти ничего не значила.

Джонсон, однако, тоже присутствовал при этой смерти и видел, что произошло с Айзенменгером в течение тех нескольких минут, когда тому неожиданно пришлось взглянуть на вещи под совершенно новым для него углом зрения. Он видел, какое замешательство появилось тогда в глазах Айзенменгера, и потребовалось несколько месяцев, чтобы оно рассеялось.

А теперь это.

Он долго и пристально смотрел на Айзенменгера, пока Локвуд общался с корзиной, используя ее для непредвиденных отходов. Джонсон попытался было вызвать у Айзенменгера улыбку или хоть какой-нибудь отклик, но тот лишь хмурился и кривил рот. Было ясно: он хочет, чтобы его оставили в покое. Его голубые глаза все видели, все замечали, но не останавливались ни на ком; его губы были слегка поджаты, словно их хозяин был чем-то недоволен. Насколько Джонсон мог судить, волосы Айзенменгера не поредели с момента их последней встречи, но теперь они были очень коротко острижены, что делало их обладателя похожим на кающегося грешника.

Локвуд приподнял было голову, чтобы глотнуть немного воздуха, но, очевидно, ему на глаза попалась свисавшая петля кишечника, и полицейский опять склонился над корзиной.

— Значит, здесь были только вы с этим мальчиком? Больше об этом никому не известно?

Айзенменгер покачал головой.

— Вы ее знаете?

Айзенменгер помедлил, прежде чем ответить:

— Не могу сказать точно. Может, знаю, а может, и нет.

У Джонсона мелькнуло подозрение, что Айзенменгер просто не хочет говорить ему всей правды, но если это действительно было так, то он вышел из положения очень корректно.

— Сколько выходов из здания?

— Три. Главный — со школьного двора, второй, через который вы вошли, — с улицы, и третий — из отдела патологии.

— Они все заперты?

— Должны быть.

— Лучше убедиться в этом. — Джонсон снова взглянул на Локвуда. — Когда будешь в состоянии, проверь, все ли двери заперты.

Локвуд с раскрасневшимся лицом все еще топтался возле корзины. Вместо ответа он лишь сердито кивнул своему напарнику.

— Вы ничего здесь не трогали?

Айзенменгер слабо улыбнулся:

— Нет, я не трогал ничего.

С этого момента начался настоящий переполох. Атмосфера тишины и покоя, приличествующая учебному заведению, была грубо нарушена; цитадель науки, место для чтения и уединенных размышлений, претерпела грубое вторжение. Джонсон то громко докладывал по рации начальству о том, что он обнаружил на месте преступления, то связывался с коллегами, находившимися в другом месте. После всех этих долгих переговоров он прошел с Айзенменгером к Либману.

— Как он? — спросил Джонсон. Айзенменгер пожал плечами:

— В шоке.

— Вам не кажется, что это все-таки слишком?

— Слишком?! — нахмурился Айзенменгер. — Честно говоря, не знаю. Я не специалист, чтобы судить. Возможно, его реакция, в отличие от нашей, как раз и есть самая что ни на есть естественная. Глядя на то, что проделали с этой девушкой, мы всего лишь морщимся и пыхтим, и вы называете это нормальным?

Однако Джонсона все же одолевали сомнения. Ему хотелось поговорить с Либманом, но, учитывая его теперешнее состояние, сделать это не представлялось возможным.

— Боюсь, мне придется просить вас, доктор, остаться с ним.

Айзенменгер не сразу сообразил, почему Джонсон произнес эту фразу извиняющимся тоном, затем понял: он тоже был в числе подозреваемых, как и Либман. Айзенменгер улыбнулся и указал полицейскому на дверь Гудпастчера:

— Тогда мы лучше подождем в кабинете куратора. Дверь не запирается, а шторы мы задернем.

Главная задача Джонсона сейчас состояла в том, чтобы сохранить все в нетронутом виде. Он вызвал по рации помощь, которая прибыла через несколько минут в лице двух патрульных, Каплана и Беллини. Джонсон внутренне улыбнулся тому, как при виде обезображенного тела эти бравые парни изменились прямо на глазах. Войдя в зал с устало-самоуверенным выражением на лицах, они тут же ошеломленно застыли. С их губ сорвалась нецензурная брань, но это была естественная реакция на столь чудовищное зрелище.

Джонсон поручил Беллини присматривать за пленниками в кабинете куратора, Каплана отправил наблюдать за дверью, ведущей на улицу, а Локвуда — к главному входу со стороны школьного двора. Затем он вернулся к дубовому столу в центре музея. Какая-то мысль брезжила в уголке его сознания, но ему никак не удавалось ее ухватить.

Следующим прибыло лицо, вообще не предусмотренное протоколом. Этим нарушителем порядка оказался профессор патологии, ворвавшийся в музей в совершенно неуравновешенном состоянии. Джонсон полагал, что, заперев двери, полностью перекрыл доступ к месту преступления всем любопытным, однако он просчитался. Джонсон не учел два момента: во-первых, у профессора патологии имелся свой ключ, а во-вторых, обостренное чувство собственного достоинства не позволяло профессору безропотно подчиниться указаниям какого-то сержанта полиции.

О прибытии профессора оповестил громоподобный стук в дверь, соединявшую музей с отделением патологии. Джонсон сделал вид, что не обратил на этот стук ни малейшего внимания, — он не желал покидать свой пост до прибытия начальства. Но ему тем не менее пришлось это сделать, когда в дверном замке заскрипел ключ. Полицейский заспешил к дверям, где и столкнулся с профессором — чрезвычайно тучным человеком с круглым полнокровным лицом, обрамленным крашеными волосами.

Профессор был возбужден до крайности. Сперва он потребовал объяснений у Локвуда, затем набросился на Джонсона, но неожиданно увидел труп. Его гладкое лицо обмякло, кожа моментально посерела и приобрела сальный блеск, хотя в глазах сохранилось жесткое выражение. Он повторил несколько раз «Боже мой», при этом жалобно глядя на Джонсона, словно ожидая от него поддержки. Полицейских не удивило, что прибывший таким странным образом не сразу ответил, как его зовут и кто он такой, но в конце концов блюстителям порядка удалось выяснить, что это профессор Рассел, заведующий отделением гистопатологии. Джонсон вежливо, но непреклонно препроводил сопротивлявшегося профессора в кабинет куратора, где и оставил в обществе Айзенменгера и Либмана.

Почти сразу после этой сцены прибыл Бен Олпорт, местный коронер. Бен был старым другом Джонсона, но в должности следователя состоял недавно. Первым делом он, не будучи оригинальным, открыл рот и вытаращил глаза, затем внес свою лепту в книгу отзывов, произнеся благоговейным тоном «Мать честная!». После этого он отвернулся и смертельно побледнел, — по-видимому, у него, кроме всего прочего, были какие-то нелады со здоровьем.

— Там есть корзина, если хотите, можете ею воспользоваться.

Олпорт открыл рот, но ничего не ответил. Покачав головой, он с обреченным видом вновь повернулся к трупу.

— Мать честная! — повторил он, глядя на него прищурившись, будто такой способ осмотра мог отфильтровать лишние эмоции и сделать его более беспристрастным. Затем он повернулся к Джонсону, желая, по-видимому, что-то спросить, но тот предупредил его вопрос:

— Нет, я тоже никогда не видел ничего подобного.

Они стояли рядом, глядя на предмет разговора. Солнце в этот момент как раз вылезло из-за большой серо-белой тучи, и стеклянный купол засверкал, посылая лучи во все прежде затененные уголки помещения; красное пятно в центре зала ярко вспыхнуло. Голова девушки тоже осветилась, и вокруг нее возникло нечто вроде нимба.

— Господи Иисусе! — воскликнул Джонсон. Никто не мог понять, что его так поразило.

— В чем дело? — спросил Олпорт.

Но Джонсон, погруженный в свои мысли, не услышал вопроса.

Все это не могло быть простым совпадением. Каждый вошедший сюда обязательно застывал перед выставленным в центре новым экспонатом, как перед алтарем, и решался говорить исключительно шепотом. Эта картина, несомненно, напоминала распятого Христа и не могла не наводить на мысль о Богоматери. Даже само помещение, подумал Джонсон, еще раз окинув взглядом высокий зал, очень походило на собор…

* * *

Рассел и Айзенменгер не ладили друг с другом с первого дня знакомства. Айзенменгер всегда считал себя человеком терпимым, способным найти общий язык с кем угодно, если, конечно, собеседник стремился к продолжению разговора. Но довольно скоро Айзенменгер понял, что профессор Рассел не принадлежит к такому типу людей. Почти сразу стало ясно, что Рассела надо включить в список чистокровных, безупречных и законченных подонков, а может быть, даже поставить в этом списке на первое место.

Разумеется, разговоры об этом Айзенменгер слышал задолго до того, как составил собственное мнение о Расселе. Его репутация пованивала, как едкие выделения скунса, и, вращаясь в тесном кругу сотрудников отделения патологии, невозможно было этого не ощущать. Обычно Рассел проявлял в общении обворожительную учтивость, но лишь до тех пор, пока за собеседником не закрывалась дверь, после чего не стесняясь обливал его помоями. Воспринимать же критику в свой адрес он был не в состоянии; он даже не способен был представить, что чье-либо мнение, кроме его собственного, может оказаться не то что правильным, а вообще иметь хоть какую-то ценность. Рассел был ограничен и высокомерен, вечно плел интриги, и его мироощущение граничило с паранойей. Поговаривали, что он ставит «жучки» на телефоны всех сотрудников, что он не раз подавал в суд на своих коллег, которые якобы дискредитировали его имя, и даже заимствовал кое-что из чужих научных работ.

Вдобавок ко всему этому природа наградила его внешностью, в которой трудно было найти хоть что-нибудь привлекательное, — по крайней мере, Айзенменгеру это не удавалось. Даже при росте выше среднего Рассел выглядел неуклюжим и расплывшимся; волосы у него были черные и прямые, а круглое лицо обтянуто лоснящейся кожей. Дорогие костюмы, которые он заказывал в лучших ателье, висели на нем как копеечное тряпье. Профессор патологии никогда не был женат и не имел детей, за что Айзенменгер, не испытывая ни малейшего желания встречаться с сатанинским отродьем хотя бы на этом свете, мысленно благодарил Господа.

Невзирая на то что характер Рассела был давно известен Айзенменгеру, у него были свои причины устроиться на работу в отделение патологии. Уволившись после годичного отпуска с должности судебного медика, он начал подыскивать себе новую работу и обнаружил, что его, как ни странно, нигде не ждут с распростертыми объятиями. Похоже, никто не хотел иметь дело со слишком чувствительным патологоанатомом.

Затем был развод. Несмотря на отсутствие детей, процедура прошла не слишком гладко. На суде вскрылись пласты глубоко спрятанной неприязни, разочарования, раздражения и, к его удивлению, жадности. Бывшая супруга приложила все усилия, чтобы урвать как можно больше — прежде всего материальных благ, но как раз это Айзенменгера не особенно трогало. Бракоразводный процесс стал для него чем-то вроде катарсиса, и он радовался, испытывая чувство очищения от всякой мелочности и алчности.

Но какой-то постоянный доход ему был все-таки необходим.

Как раз в этот период ему на глаза попалось объявление о вакансии в отделе Рассела. Объявление публиковалось уже в третий раз, и устроиться на работу в отделение патологии оказалось совсем не трудно. Айзенменгер понимал, что на это место взяли бы и ходивший на двух ногах и умевший разговаривать пучок салата, если бы у него в кармане лежало удостоверение Королевского общества патологоанатомов.

Так он и оказался в музее, где вел непрерывную подпольную борьбу с Расселом по всем фронтам, при этом не снимая с лица маску вежливости и добропорядочности.

В данный момент Рассел, отодвинув штору, глядел из окна кабинета в зал. Айзенменгер никогда прежде не видел своего шефа в таком волнении. Зрелище поглотило Рассела целиком; казалось, он не мог от него оторваться. Рассел вспотел, что, впрочем, являлось его нормальным состоянием, но при этом выглядел страшно обеспокоенным, а это было отклонением от нормы. Если бы на месте Рассела находился кто-нибудь другой, Айзенменгер поинтересовался бы причиной столь острого беспокойства, но он слишком хорошо понимал, что с Расселом подобные разговоры лучше не заводить.

Со своего места Айзенменгер мог видеть не только самого Рассела, но и его расплывчатое отражение в оконном стекле, которое, находясь прямо перед глазами профессора, никоим образом не мешало ему смотреть сквозь свое изображение. Интересно, подумал Айзенменгер, видит ли Рассел самого себя хоть изредка, хотя бы в те минуты, когда смотрится в зеркало? Понятно, он не мог видеть то, что видели другие, — говорящий и снабженный рассудком кусок дерьма с серьезными отклонениями в психике, — но неужели он совсем ничего не понимал в себе и своем отношении к людям? Может быть, дома, по ночам, он сожалел, что уродился таким подонком? Нет, вряд ли он осознавал это.

В том-то и дело, думал Айзенменгер, Рассел способен оправдать в собственных глазах любые свои слова и поступки, какими бы мерзкими они ни были.

Первым тишину нарушил Рассел, обращаясь даже не столько к окружающим, сколько к самому себе:

— Я не могу в это поверить. Что все это значит? Это ужасно, просто ужасно!

Айзенменгер вряд ли мог ответить на эту тираду что-либо вразумительное, поэтому предпочел промолчать. Тогда Рассел задал более конкретный вопрос, обращаясь уже непосредственно к Айзенменгеру, будто тот обязан был знать ответ:

— Кто она такая? Медсестра? Студентка? Посторонняя? Она может быть кем угодно, не правда ли?

Казалось, профессор совершенно сбит с толку.

— Совершить такое… Это безумие, чистое безумие!

Тут он впервые посмотрел на Айзенменгера, и в глазах его промелькнул страх.

— Что именно вы имеете в виду? Самоубийство или манеру исполнения?

Рассел, казалось, с трудом понял вопрос.

— Эту мясорубку, разумеется, — выдавил из себя он.

— Возможно, — отозвался Айзенменгер.

Он не был уверен, что это дело рук сумасшедшего, но не испытывал никакого желания обсуждать психологию убийцы. Когда Рассел отвернулся, Айзенменгер заметил, что профессора буквально колотит.

Опять наступила тишина.

— Почему они ничего не делают? — процедил Рассел, нахмурившись. — Какого хрена они там стоят и ничего не делают?!

У Рассела было имя в хирургической патологии, и Айзенменгер не мог не признать, что профессор, при всех недостатках своей натуры, это имя оправдывал. Но в судебной медицине он был полный профан — в чем, конечно, ни за что не признался бы.

— Ждут старшего офицера. До его прибытия ничего нельзя делать и запрещено прикасаться к трупу. Сперва его должен осмотреть медэксперт.

Рассел поглядел на Айзенменгера, подыскивая слова для очередного язвительного замечания, но его взгляд внезапно остановился на Стефане, который продолжал сидеть, прислонившись к стене. Рот его был перекошен, глаза полузакрыты.

— А с этим юношей что? — спросил он.

— Он в глубоком шоке, — сердито ответил Айзенменгер.

— В шоке? — презрительно переспросил Рассел, всем своим тоном демонстрируя, что, по его мнению, такая реакция неоправданна.

— Он не привык к подобным зрелищам.

Айзенменгер произнес это с намеренным сарказмом и отвернулся, давая Расселу понять, что его образ вызывает у него даже большее отвращение, чем зрелище за окном.

Рассел фыркнул, но предпочел не вступать в перепалку и переключил свое внимание на четвертого обитателя комнаты, констебля Беллини, который таращил глаза на всяческие диковины, выставленные в витринах.

— И сколько все это безобразие будет продолжаться? — поинтересовался он. — У меня масса срочных дел.

Айзенменгер с удовольствием отметил про себя, что Беллини сделал паузу, прежде чем ответить. Секунды две вообще можно было подумать, что констебль не слышал обращенного к нему вопроса. Затем он медленно повернул голову и произнес тоном человека, облеченного властью, но абсолютно равнодушного к своему положению:

— Боюсь, это будет продолжаться ровно столько, сколько потребуется. — Он сделал еще одну паузу в пять сотен миллисекунд и добавил: — Сэр.

На какое-то мгновение глаза Рассела налились кровью, но лицо осталось бесстрастным.

— Не понимаю, почему я должен здесь находиться. Я появился уже после того, как обнаружили тело…

Беллини не издал ни звука, но вид у него был такой, словно он во всем виноват.

— Сожалею, сэр, я лишь выполняю приказ.

— А кто отдал этот приказ?

— Сержант Джонсон, сэр.

Рассел изобразил на лице подобие улыбки, произнес формальное «Благодарю вас» и снова отвернулся к окну. Айзенменгер догадывался, что Джонсона ожидают неприятности. Он прекрасно знал, как ведет себя Рассел в подобных ситуациях.

Беллини как ни в чем не бывало вновь принялся рассматривать экспонаты, а вот Расселу терпения хватило всего на минуту.

— Одному Богу известно, что по этому поводу скажет декан, — пробурчал он.

— Думаю, он будет вне себя, — устало заметил Айзенменгер и не удержался, чтобы добавить: — Впрочем, вряд ли до такой степени, как она.

* * *

Касл откинулся на сиденье автомобиля, утопив затылок в мягком подголовнике. Взгляд его уперся в полукруглую крышу автомобиля, вернее, даже не в саму крышу, а в пятно, темневшее на ее поверхности. «Не может же это быть следом от каблука», — подумал он, стараясь не обращать внимания на тряску и освободиться от мучивших его вопросов. Голова болела, да и вообще он чувствовал себя отвратительно.

У него было ощущение, будто мысли, застрявшие в его сознании, не его собственные, а имплантированы туда извне и сдвинуть их с места невозможно никакими усилиями.

Может быть, это первые признаки наступающего сумасшествия?

Не исключено. Возможно, эти мысли были полной ерундой, а голова болела не из-за того, что он провел ночь в компании с бутылкой водки, которая не оказывала на него практически никакого действия и не давала свободу слезам, просившимся наружу.

Машина неслась со страшной скоростью, и Касла так тряхнуло на очередном повороте, что он тотчас вспомнил о желудке со всеми его проблемами.

— Черт тебя возьми, веди поаккуратнее, — пробормотал он, закрывая глаза.

Констебль Уилсон невозмутимо продолжал вести машину, не отрывая взгляда от дороги. Он лишь произнес извинение, в котором Касл, будь он повнимательнее, уловил бы тень насмешки.

Но он не услышал этой нахальной нотки, занятый своими мыслями. Нет, увы, сумасшедшим он не был. Бог не даровал ему этой милости.

— Куда мы едем? — спросил он спустя какое-то время.

Сидевшая рядом с констеблем Беверли Уортон издала вздох, но столь тихий, что расслышать его было невозможно. Она уже с трудом переносила этого идиота, потерявшего всякую способность что-либо соображать. Не прошло и четверти часа, как она объяснила Каслу, куда они направляются. Она чувствовала себя так, будто ей поручили присматривать за впавшим в маразм старым дядюшкой и охранять его слабую психику от всяческих потрясений, дабы он с перепугу не натворил чего-нибудь. Совершенно невозможно нормально работать, имея на руках эту старую развалину.

— В Медицинскую школу святого Бенджамина, сэр.

Касл что-то пробурчал себе под нос. За время, прошедшее с того момента, как он задал вопрос, его мысли успели вернуться к событиям предыдущей ночи.

— Там, кажется, труп?

— Да, сэр.

Уилсон расплылся в такой широченной улыбке, что если бы Касл оторвал взгляд от крыши и присмотрелся к констеблю, то даже со спины заметил бы, как его уши сдвинулись назад и кверху. Уортон, от чьего взгляда не укрылась эта улыбка, предостерегающе посмотрела на Уилсона. Тот моментально согнал улыбку с лица и в качестве компенсации принялся бросать косые взгляды на ее ноги. Юбка у Беверли была короткой, и, зная репутацию этой женщины, одних ее мимолетных взглядов Уилсону оказалось достаточно, чтобы почувствовать возбуждение.

Опять остановка. Они застряли в пробке. Выглянув на улицу, Касл увидел, что они стоят напротив порномагазина. Интересно, подумал он, какова вероятность того, что, бросив взгляд из окна машины, наткнешься на порнографию? Не исключено, что пятьдесят на пятьдесят.

— И он прямо в школе?

— В музее, сэр.

Машина тронулась с места. Включив сирену, Уилсон заставил других посторониться и по образовавшемуся коридору устремился вперед.

— От чего он умер?

Уортон уже настолько привыкла к своему шефу, что даже смеяться у нее не было никакого желания.

— Это она, сэр. Вроде бы ее нашли повешенной.

— А откуда известно, что она не проделала все это по собственному желанию?

Этот вопрос показался Каслу вполне логичным. В конце концов, раз это медицинская школа, то на ум прежде всего приходит какая-нибудь неуравновешенная девица, доведенная до самоубийства двойкой на экзамене. Всего лишь месяц назад он был поднят с постели в четыре часа утра телефонным звонком, и голос в трубке призвал его проявить профессиональные навыки в связи с тем фактом, что возле соседского дома нашли труп какого-то пьяницы шестидесяти двух лет. Он провалялся там всю ночь с разбитой головой, расстегнутыми штанами и таким количеством алкоголя в крови, что ею можно было бы отмывать малярные кисти. При этом пятьдесят фунтов в кармане у бедолаги остались нетронутыми, так что даже инспектор Лестрейд догадался бы, что лондонским полисменам нет нужды слишком сильно напрягать мозги.

Беверли Уортон, однако, вопрос Касла представлялся смехотворным. Впрочем, оно и понятно: ей уже были известны кое-какие детали, которые она не стала сообщать своему начальнику. Стоило Джонсону изложить ей обстоятельства убийства, как она поняла, что это ее дело. Раскрыв такое убийство, сразу становишься фигурой, а не пешкой. Одной славы достаточно — даже без немедленного повышения по службе.

И кому же браться за это дело, как не ей? Уж во всяком случае, не такому старому вонючему козлу, как Касл. Разумеется, она была обязана привезти его на место происшествия, но всего лишь в качестве пассажира. Но она постарается, чтобы все заслуги приписали ей и чтобы все наконец увидели: от Касла нет абсолютно никакого толку.

Впрочем, это и без того было всем известно.

— Вряд ли в этом есть какие-либо сомнения, сэр, — мягко отозвалась она.

Касл не уловил иронии в ее голосе. Мысленно он опять вернулся к событиям сегодняшней ночи.

* * *

Джонсон все еще был настолько заворожен открывшейся его взору картиной, что шум на втором этаже в первый момент показался ему едва ли не кощунством. Он покинул свой пост у центрального входа в вестибюль и прошел в главный корпус. Шум доносился из угла за кабинетом куратора. Если Каплан впустил в помещение посторонних, он за это ответит. Джонсон обеспокоенно направился к маленькой двери, за которой открывался небольшой коридорчик, ведший к выходу на улицу.

Но не успел он дойти до двери, как она открылась и на пороге появилась Уортон. Войдя, она застыла на месте как вкопанная. Взгляд ее был устремлен мимо сержанта, и по расширившимся зрачкам Уортон он понял, что она все увидела.

Уже потом в поле ее зрения попали стенды с коллекцией жутких экспонатов, и глаза ее раскрылись еще шире. Наконец она осмотрела все вокруг, включая высившиеся до потолка стеллажи с книгами.

Но экспонат, расположенный в центре, неизбежно поглотил все ее внимание, как это прежде произошло и с остальными.

Джонсону Уортон никогда не нравилась, но никто, за исключением жены, не знал о его истинном отношении к этой женщине. Сержант не был склонен разговаривать с кем-либо на эту тему. Он прекрасно понимал, что на самом деле представляет собой Уортон, и такие люди вызывали у него отвращение.

Она во что бы то ни стало стремилась сделать карьеру, что для женщины было нелегко. Но в то же время Джонсону доводилось знавать огромное количество женщин-полицейских, сумевших добиться многого и не ставших при этом сволочами. Джонсон редко употреблял столь сильные выражения — даже мысленно, но на методы, которыми пользовалась Уортон, он не мог смотреть спокойно. Ему не раз доводилось разгребать завалы после того, как она крушила своих коллег, а один раз (и Джонсон был в этом уверен, хотя и не мог ничего доказать) Уортон, чтобы не попасться на взятке, подстроила все так, что в итоге пострадала ее коллега. Уже одного этого было достаточно, чтобы относиться к ней с презрением, а ее излюбленный способ добиваться благосклонности начальства через постель отталкивал Джонсона окончательно. Он знал (ибо недвусмысленные шутки по этому поводу не раз звучали по вечерам в дыму какого-нибудь паба), что она спала с тремя из четырех старших инспекторов их полицейского участка и, судя по многозначительным ухмылкам кое-кого из высших чинов, своим участком не ограничивалась.

А недавно она возглавила подразделение сыскной полиции, в котором работал Джонсон. И все благодаря тому самому делу Итон-Лэмбертов, в котором она сумела-таки отличиться, и это не могло остаться незамеченным в отделе кадровых перемещений.

Но ведь Джонсон тоже принимал участие в расследовании по делу Итон-Лэмбертов…

В итоге ее назначение в отдел Касла стало, по всей вероятности, либо вызовом ему (ну-ка попробуй, воскреси покойничков!), либо его наказанием за какую-то провинность перед начальством.

Джонсон не мог не признать, что Уортон не лишена привлекательности, однако он полагал, что она растрачивает свой дар впустую. Он считал, что непременными атрибутами женской красоты являются мягкость и изящество, а без них женщина не способна пробудить настоящее чувство.

И вот наконец взгляд Уортон остановился на нем. Они оба отдавали себе отчет в существовавшей между ними взаимной неприязни, но никогда не позволяли ей проявляться открыто.

Вслед за Уортон в зале появился Касл. Джонсон знал его уже много лет и видел, как блестящий детективный талант, которым наградил Касла Господь, с годами увядает, а сам он превращается в неудачника; но сейчас Джонсон был потрясен видом главного инспектора.

— Доброе утро, сэр, — обратился он к Каслу, намеренно игнорируя Уортон, однако тот не расслышал приветствия. Его лицо, и без того мертвенно-бледное, буквально посерело, рот приоткрылся. Взгляд Касла был прикован к тому, что находилось в центре зала. В какой-то момент Джонсон даже испугался, не потеряет ли инспектор сознание.

— Ваш отчет, пожалуйста, — нарушила тишину Уортон. В целом ее тон не был высокомерным. Почти не был. Не так давно они находились в равном положении, и Джонсон прекрасно понимал, какое удовольствие доставляет Уортон тот факт, что теперь она поднялась ступенькой выше. Однако для Джонсона это не было поводом для расстройства.

Он достал свою записную книжку и прочел то, что набросал в ожидании приезда начальства. Если Касл и услышал что-либо из прочитанного, то на лице его ничего не отразилось.

— Где это помещение? — спросила Уортон, имея в виду кабинет куратора, в котором до сих пор томились в заточении Айзенменгер, Рассел и Либман.

— Наверху. Вы прошли мимо. Я оставил Беллини присматривать за этой троицей.

Она коротко кивнула, не желая открыто высказывать одобрение.

Тем временем прибыл фотограф и немедленно распространил вокруг себя смешанный табачно-чесночный запах. Можно было подумать, что он таким образом обороняется от вампиров.

— Так я начну? — обратился он к Каслу, но разрешение действовать получил от Уортон.

Фотограф закружил по залу, с увлечением делая снимки, в том числе и такие, которые в других обстоятельствах сочли бы непристойными. Уортон взглянула на своего начальника и презрительно вздохнула. Настолько презрительно, что не заметить это было невозможно. Затем она опять повернулась к Джонсону:

— Прикройте, пожалуйста, чем-нибудь это кровавое зрелище.

Джонсон расставил вокруг стола пластмассовые стойки и развесил на них желтую ленту, образовавшую круг диаметром около семи метров. Покончив с этим, он подошел к Уортон, и они оба запрокинули головы к потолку.

— Похоже, веревка привязана вон к той балке, — произнесла Уортон.

— Но как вообще можно туда добраться? А уж чтобы поднять тело так высоко, надо быть просто Самсоном.

Уортон, не опуская головы, попыталась вглядеться пристальнее, щурясь от яркого света, проникавшего сквозь купол.

— Мне кажется, там что-то вроде блока. Скорее всего, в этом и кроется разгадка.

Джонсон так и не смог разобрать, что именно там находится. Уортон между тем потеряла интерес к куполу.

— Личность жертвы установлена?

Джонсон вынужден был признать, что его попытки разобраться с этим вопросом пока ни к чему не привели. Уортон ничего не ответила, зато с подчеркнутым презрением произнесла:

— Кто делает вскрытие?

Пришла очередь вступить в разговор Бену Олпорту. Сделав шаг вперед, коронер доложил:

— Доктор Сайденхем.

Однако и его слова были восприняты Уортон безо всякого удовольствия. Взгляд, брошенный ею на Олпорта, вздох и явственное «О господи!» ясно дали ему понять, что дело обстоит хуже некуда и вся ответственность лежит лично на нем.

Прежде чем Олпорт принялся оправдываться в совершенной оплошности, Уортон отвернулась и вопросила намеренно громко, обращаясь при этом ко всем присутствующим и ни к кому конкретно:

— Так где же наша медицина?

Вопрос прозвучал с требовательностью, которую Джонсон, при всей своей неприязни к ее стилю работы, не мог не одобрить. Он не раз был свидетелем того, как Уортон брала на себя командование, заполняя вакуум, который возникал в результате самоустранения Касла.

Сегодня же Касл превзошел самого себя, и его уже ставшую привычной ленивую манеру вести дело можно было бы откровенно назвать похоронной. Войдя в помещение, главный инспектор долго рассматривал труп, но Джонсон чувствовал, что начальник даже не пытается осмыслить увиденное. Это был просто взгляд потрясенного кошмарным зрелищем человека, но не взгляд полицейского, призванный заметить то, что никогда не увидит сторонний обыватель и что может послужить отправной точкой расследования.

И все же именно Касл, при всей своей рассеянности, произнес ключевое слово. Мысль об этом брезжила у Джонсона в голове, но он не мог сформулировать ее из-за какого-то мистического страха, если не ужаса. Конечно, не его дело было выдвигать всяческие гипотезы и теории, однако соблюдение субординации никогда не мешало ему наблюдать, оценивать и делать выводы. И лишь в этот раз он не мог посмотреть на все более широко, принимая во внимание все детали и обстоятельства.

Для остальных сама чудовищность картины заслоняла ее символическое значение. Кому придет в голову докапываться до смысла той или иной детали, собирая останки после кровавой резни?

Возможно, именно благодаря своей кажущейся отстраненности Касл смог взглянуть на картину преступления под правильным углом зрения.

Апатично перемещаясь от одного экспоната к другому, подобно праздному посетителю, решившему посвятить выходной день осмотру музея, Касл вдруг по какой-то только одному ему ведомой причине содрогнулся перед одним из не самых жутких экспонатов и, застыв на месте, прикрыл глаза. Но вот как будто что-то внезапно пробудило его от задумчивости, он бросил взгляд сперва на Уортон, затем на тело и тянувшуюся ввысь веревку.

Он не сказал ничего, но у Джонсона создалось впечатление, будто внутри его черепной коробки наконец что-то зашевелилось.

Касл сделал несколько шагов вперед и остановился перед самым заграждением, глядя на лицо убитой.

Уортон невольно застыла в ожидании.

В голосе Касла послышалось еле сдерживаемое рыдание, когда он наполовину выдохнул, наполовину проскрежетал:

— Ее повесили, пытали и четвертовали…

Глаза всех присутствующих обратились на девушку, с которой несколько часов назад было все это проделано.

Внезапно в музее стало очень холодно.

* * *

Джейми Фурнье проснулся лишь в одиннадцатом часу. Похмелья и особых последствий от курения марихуаны он не ощущал, но испытывал некоторую усталость.

Он улыбнулся.

Усталость была приятной.

Он полежал несколько минут в постели, глядя в потолок, вспоминая события предыдущего вечера и наслаждаясь вызванной этими воспоминаниями эрекцией.

Взглянув наконец на часы, он попытался сообразить, какую из лекций он уже прогулял, какую прогуливает в данный момент и какую прогуляет позднее. Очевидно, физиологию почек в ее разных аспектах. Чудеса, творимые противоточными механизмами, таинственные процессы производства мочевой кислоты и непостижимые тайны околоклубочкового аппарата.

Он решил, что какое-то время сможет прожить без этой полезной информации. По крайней мере до тех пор, пока не наступит время экзаменов.

Зевнув, он наконец нашел в себе силы подняться с постели, опустить ноги на пол и подумать о душе. Одним из преимуществ позднего подъема было отсутствие очереди в ванную.

Под душем к нему опять пришли воспоминания о вчерашнем, и все с тем же приапическим эффектом. Черт, он с трудом верил своему счастью! Стоило ему увидеть Никки в то первое суматошное утро его медицинской карьеры, как в нем проснулось желание. Она выделялась в толпе студентов и лицом, и фигурой. Но он не мог даже представить, что эта девушка захочет иметь с ним дело.

Их чувства никогда не были взаимными. Она меняла мужчин с такой частотой, которая удивляла большинство студентов, а у некоторых даже вызывала отвращение. Насколько Джейми было известно, она только в этом году успела переспать с пятерыми, прежде чем сошлась с ним. И это если не брать в расчет слухи о ее связях с преподавателями и другими сотрудниками школы…

Ну и пусть. Главное, что сама Никки все эти слухи отрицала напрочь, говоря, что порождены они лишь завистью, и Джейми верил ей. Тем более что поводов для зависти Никки давала предостаточно, уж с этим никто не мог поспорить. Она уговаривала Джейми не слушать эти сплетни и как-то даже поплакала, сетуя на человеческую зависть и злобу. Джейми поддакивал, как мог успокаивал ее, и довольно долго молодые люди только беседовали друг с другом и перебрасывались шутками. Джейми верил, что между ними существует особая, скрытая от посторонних взглядов близость, совсем не похожая на быстротечные увлечения Никки другими мужчинами.

Между собой они никогда не говорили о женитьбе или чем-то подобном, но Джейми представлялось вполне возможным, что со временем они придут и к этой теме.

Шли недели, их отношения крепли и углублялись, и Джейми наконец убедился, что Никки не только необыкновенно привлекательная девушка, но и совершенно уникальный партнер в постели.

Совершенно уникальный.

* * *

Он проскользнул в аудиторию через заднюю дверь. Из двух сотен студентов второго курса на лекции присутствовало не больше ста пятидесяти. Все они, как могли, терпели монотонное гудение доктора Шрапнеля, который что-то бубнил, периодически обращаясь к схеме десятилетней давности, изображавшей перемещение электролита по почечному канальцу. На появление Джейми отреагировали лишь несколько студентов, так что все прошло как нельзя лучше.

Но вскоре он понял, что не все.

Во-первых, среди студентов он не увидел Никки. Конечно, в ее отсутствии не было ничего необычного. Никки проводила много времени в магазинах, парикмахерских и в спортзале. Ее совершенно не пугало, что после таких посещений счет на ее кредитной карточке значительно уменьшался.

Деньги у Никки водились, и в гораздо большем количестве, нежели у Джейми, однако она никогда не бравировала этим. Ее родители были людьми весьма состоятельными, жили в Суррее, так что, вполне возможно, девушка внезапно решила нанести им визит. Ведь именно благодаря таким визитам она не испытывала недостатка в средствах и могла позволить себе практически все, даже изредка баловаться наркотиками.

Но было и что-то еще, не связанное напрямую с отсутствием Никки. Джейми на уровне подсознания ощущал какую-то непонятную торжественность, если не мрачность, атмосферы, царившей в аудитории. Шрапнель выглядел как обычно, был растрепан, говорил безо всякого вдохновения и, соответственно, никого своей речью не вдохновлял — чувствовалось, что эту лекцию он читает по меньшей мере в двадцатый раз. Необычная атмосфера, заключил Джейми, была порождена не Шрапнелем.

И лишь после лекции, когда студенты направились в буфет, он выяснил, в чем дело. Все это были, конечно, только слухи, но практически все студенты были убеждены: дело тут нечисто — дыма без огня не бывает.

И буквально за несколько секунд свет померк в глазах Джейми. Весь его мир даже не разбился вдребезги, а просто растаял, растворился в какой-то гнилостной мерзости.

Слухи были самые пугающие: якобы в музее найден труп молодой девушки. Одни говорили, что ей отрезали голову, другие — что ее изнасиловали и задушили, но, так или иначе, с несчастной перед смертью проделали нечто совершенно ужасное. Кто-то из студентов утверждал, что это медсестра, другие были уверены, что физиотерапевт, а одна девушка абсолютно точно знала, что убили проститутку и полиция уже арестовала за это куратора музея.

Единственное, на чем сходились все и что связывало даже самые невероятные домыслы с реальностью, — труп находился в музее. Полиция опечатала здание и выставила у входа констебля.

Этот факт был непреложным.

И он заставил Джейми похолодеть от страха.

* * *

Держа в руках пухлый коричневый портфель, прибыл Сайденхем. Кроме портфеля он принес с собой уверенность в собственном превосходстве и не меньшую уверенность в том, что его превосходство должно быть немедленно признано всеми без исключения. Появление Сайденхема моментально нарушило установившуюся в музее мрачную тишину. Из кабинета Гудпастчера на втором этаже Айзенменгеру, как из наблюдательного пункта, была хорошо видна проплешина на голове Сайденхема, которой он раньше не замечал.

— Это ведь Сайденхем, не так ли? — спросил Рассел. В вопросе прозвучала едва заметная нотка презрения. Айзенменгер не ответил, и тогда профессор добавил сам: — Ну, теперь у них нет ни малейшего вшивого шанса вычислить убийцу.

Что бы ни говорил Рассел, у Айзенменгера постоянно возникало инстинктивное желание ему возразить, но на сей раз он, увы, не мог позволить себе это сделать. Однако в данном случае даже Сайденхем, похоже, не мог ошибиться в диагнозе.

Поэтому Айзенменгер, по своему обыкновению, счел наиболее разумным промолчать.

Чарльз Сайденхем работал патологоанатомом уже больше тридцати лет. За это время в его специальности произошли существенные перемены, но сам Сайденхем не изменился ни на йоту. Злые языки поговаривали, что интерес к судебной медицине неожиданно проснулся в нем после того, как жена застукала его в объятиях секретарши прямо на письменном столе и потребовала развода, в результате чего в бюджете доктора образовалась ощутимая дыра, которую необходимо было как-то заполнять.

В те далекие достопамятные времена, когда все слова медиков безоговорочно принимались на веру, вскрытие тела занимало от силы двадцать минут. Тогда о каком-то изъятии внутренних органов и речи не шло. Если вы были способны с подобающим пафосом огласить в суде результаты произведенного вскрытия, ни у кого не возникало даже тени сомнения в вашей правоте.

Однако ныне в жизни судебных медиков все было не так просто. Люди заразились скептицизмом, они больше не хотели слепо верить всему, что вздумается изречь какому-нибудь толстому болтуну, обладающему медицинским дипломом и апломбом, которого хватило бы для спуска на воду большого танкера. Теперь вскрытие могло занять три, четыре, а то и все шесть часов. В ходе этой длительной процедуры исследовались каждая деталь, каждый синяк, каждый шрам и каждая царапина, все органы анатомировались, внимательно изучались и измерялись; при этом учитывалось буквально все — образцы тканей брались отовсюду, откуда только можно. Более того, некоторые специалисты снимали процесс на видеопленку, чтобы сохранить для суда в качестве свидетельства все детали. И даже не столько для суда, сколько в доказательство собственного профессионализма, — дескать, и патологоанатом не зря ест свой хлеб. Сайденхем, однако, плевал на все эти новшества. Он действовал глобально, при его подходе все нюансы растворялись в общей картине, и Сайденхем не утруждал себя скрупулезными исследованиями каждого пятнышка только потому, что «эти полицейские ищейки не умеют делать свою работу как полагается». На судебных выступлениях его коньком было безудержное бахвальство и безапелляционное опровержение всего, что говорили оппоненты. Самонадеянность Сайденхема не знала границ: уж если он что-то утверждал, то, значит, так оно и было. Не многим адвокатам удавалось его переспорить, хотя пару весьма показательных примеров некомпетентности Сайденхема все-таки можно было привести.

* * *

Итак, Сайденхем занял рабочее место. Он с негодованием отказался от защитного комбинезона, предложенного ему помощником коронера, пренебрежительно бросив через плечо:

— Этот маскарадный костюм мне не требуется.

— Но, сэр, вы же можете занести посторонние волокна или шерстинки…

Один из уголков рта Сайденхема презрительно загнулся кверху в характерной для этого позера манере.

— Дорогой мой, я же не овчарка какая-нибудь!

Сайденхем вызывающе уставился на помощника коронера, и тот беспомощно оглянулся на Касла. Главный инспектор проигнорировал этот взгляд, и тогда помощник коронера перевел его на Уортон. Та подозвала патологоанатома, и они вполголоса принялись обсуждать этот вопрос.

— Не вижу никакой необходимости наряжаться в пижаму, — заявил Сайденхем. — Вы только поглядите вокруг: тут больше крови, чем на скотобойне! К тому же по музею шляются все кому не лень, так что беспокоиться о каких-то занесенных шерстинках столь же смешно, как о презервативе в женском монастыре.

Уортон вздохнула. Сайденхема трудно было переспорить, к тому же в данном случае в его словах была доля истины. Касл между тем продолжал вести себя как турист на экскурсии в музее естественной истории, так что все это начинало смахивать на фарс, а этого Уортон не могла допустить. Прежде всего необходимо было добыть как можно больше информации.

— Ну ладно, — вздохнула она.

Патологоанатом согласился надеть лишь пластиковые бахилы и резиновые перчатки — но все понимали, что он пошел на эту уступку современным методам судебной медицины только ради того, чтобы не испачкать руки и обувь, а вовсе не из опасения оставить собственные органические или неорганические следы и тем самым еще больше запутать следствие.

Время шло, и прибыли еще несколько сотрудников в штатском. Касл невозмутимо продолжал свою экскурсию по музею, словно никакого другого занятия здесь для него не было. Руководство операцией целиком и полностью взяла на себя Уортон.

Сайденхем, прежде чем приступить к делу, долго рылся в своем портфеле. Когда он наконец закончил все приготовления, то поднял голову к девушке, по-прежнему висевшей над залитым кровью столом.

— Вы полагаете, я буду ковыряться в трупе, болтающемся у меня над головой, как электрическая лампочка? — обратился он к высокому полисмену, данному ему в помощь. Тот в ответ лишь приоткрыл рот и растерянно посмотрел на патологоанатома.

— Да снимите же его! — раздраженно произнес Сайденхем. — Отцепите эту тушу и положите на стол.

Уортон, изучавшая в этот момент очередную бумажку из пластикового мешка для вещдоков, услышала требование Сайденхема и кивнула своему подчиненному.

И перед глазами собравшихся разыгралась настоящая комедия, своего рода пьеса внутри пьесы — настолько же смешная, насколько трагичной была сама драма, частью которой она являлась. Действие заняло не меньше десяти минут. Встать на стол, чтобы не затоптать улики, не представлялось возможным — во-первых, мешала растекшаяся повсюду кровь, а во-вторых, существовала реальная опасность наступить на свисавший кишечник. К тому же правила судебной экспертизы требовали, чтобы веревка была срезана как можно выше. В результате двум полисменам велели подняться на металлический балкон и дубинками подтянуть веревку к себе, тем самым сместив тело в сторону от стола. Кишечник при этом проехался по луже вязкой крови на его гладкой поверхности, не встретив на своем пути никакого сопротивления. Затем он с громким шлепком упал на пол и распластался, как огромная зеленая пуповина.

После этой операции двое других полицейских растянули под трупом пластиковую пленку. Выглядело все это несколько комично, словно бравые парни в полицейской форме собрались ловить прыгающего сверху самоубийцу. Когда веревка была разрезана, труп наконец низвергся на пластик и тут же едва не съехал на пол, так как спасателей при этом качнуло и один из углов полотнища выскользнул у них из рук.

* * *

Рассел презрительно фыркнул из своего наблюдательного пункта.

— Глядя на все это, нетрудно поверить, что, совершив убийство, легко остаться безнаказанным, — прокомментировал он.

Айзенменгер бросил на главного инспектора пристальный взгляд. Похоже, Рассел не вполне сознавал, что говорит. Взгляд был недолгим, и директор музея вновь обратился к разыгрывавшейся внизу сцене. Руководство процессом окончательно перешло к Уортон. Айзенменгер хорошо помнил Беверли еще по делу Пендреда, и, если бы обстоятельства тогда сложились иначе, он, несомненно, даже получил бы удовольствие от знакомства.

Но обстоятельства к удовольствию не располагали.

* * *

Тело закрепили во всех трех измерениях, и Сайденхем направился к нему, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей, но по дороге обо что-то споткнулся. Наклонившись, он всмотрелся в это что-то, никем прежде не замеченное из-за обилия крови на полу, приподнял находку двумя пальцами так, что она повисла в его руке наподобие мертвого зверька.

— Матка! — объявил он во всеуслышание. Уортон приблизилась к патологоанатому, и Сайденхем с гордостью поболтал своим трофеем перед самым ее носом. — Так и улику потерять недолго.

— Матка была вырезана? — невозмутимо спросила Уортон.

— По всей вероятности. — Доктор жестом попросил подать ему пластиковый мешок и, получив его, погрузил матку внутрь.

— Это важно?

Сайденхем вздохнул:

— Это вам решать. Скоро вы начнете от меня требовать, чтобы я назвал вам номер телефона убийцы, изучив поджелудочную железу жертвы.

Сайденхем повернулся спиной к трупу. Он, как и подобалось в таких случаях, решил начать осмотр с измерения внутренней температуры тела, но не воспользовался для этого электрическим термометром, как другие патологоанатомы, а вытащил из кармашка портфеля маленький стеклянный, один конец которого был окрашен в синий цвет. Поглядев на термометр, Сайденхем встряхнул его, затем поглядел еще раз и вставил туда, куда нормальные люди термометры обычно не вставляют.

Фотограф скривил физиономию:

— Это обязательно?

Сайденхем, чьи естественные человеческие чувства были задушены еще в зародыше несколько десятилетий назад, состроил удивленную мину и не удостоил фотографа ответом.

— Ночь была холодная? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Слегка подморозило, — тут же отозвался Джонсон. Сайденхем огляделся с таким вниманием, будто рассматривал инфракрасную часть спектра.

— Да и сейчас не слишком жарко, не правда ли? — заметил он и извлек термометр на свет.

Взглянув на него, доктор записал температуру и сунул термометр обратно в футляр.

— Вы что, даже не вытираете его? — удивился фотограф.

— Чего ради? — абсолютно серьезно отозвался Сайденхем. — Даже если у нее был СПИД, следующему пациенту на это ровным счетом наплевать.

После этого он разрезал веревку на шее убитой сантиметрах в десяти от узла и, бросив на нее прощальный взгляд, опустил в пластиковый мешок, поданный одним из судебных медиков.

Сайденхем, стоя перед трупом, делал какие-то пометки в блокноте и командным голосом, не терпящим возражений, отдавал отрывистые приказы фотографу. Тем временем Уортон обратилась к Джонсону:

— Полагаю, настало время поговорить с тем парнишкой, который обнаружил тело.

Джонсон сам удивился, почувствовав удовольствие оттого, что может возразить своей бывшей коллеге. Тем более что возразить было что.

— Вы, конечно, можете поговорить с ним, но сомневаюсь, что услышите в ответ что-либо вразумительное.

Каким образом, подумал Джонсон, это красивое лицо с тонкими чертами и соблазнительным ртом, возможно несколько большим, но от этого еще более сексуальным, может в один момент превратиться в уродливую гневно-подозрительную маску?

— Что вы хотите этим сказать?

— С тех пор как мы находимся здесь, он не произнес внятно и трех слов. Доктор Айзенменгер считает, что юноша в шоке.

— Айзенменгер? Кажется, это он вызвал полицию?

— Именно он.

— Айзенменгер… — Уортон задумалась. Имя было ей знакомо — по делу Пендреда, если она ничего не путала. — Он ведь, кажется, ваш коллега? — спросила она.

Вопрос был адресован не Джонсону, а Сайденхему, который, на секунду оторвавшись от работы, вопросительно приподнял над очками лохматые брови.

— Джонни Айзенменгер? Да, совершенно верно. Он был неплохим патологоанатомом. Не из самых лучших, конечно, но вполне приличным.

Сайденхем вернулся к измерениям, сопровождая свои действия неизменным ворчанием.

— Приведите его, — коротко приказала Уортон Уилсону.

Уилсон вернулся в сопровождении Айзенменгера спустя несколько минут, которые ушли на то, чтобы урезонить профессора Рассела, рвавшегося пойти вместе с ними. Профессор патологии пугал полицейского деканом и начальником полиции, произнося их имена так, будто это были древние всемогущие боги. Айзенменгер молча наслаждался бессильным гневом профессора. Он знал, что, общаясь с такими типами, Уилсон быстро теряет терпение, но в сложившейся ситуации инспектор не мог позволить себе дать волю душившему его раздражению.

— Сожалею, сэр, — произнес Уилсон, ставя ударение на втором слове, что вкупе с подчеркнуто вежливым обращением должно было означать последнее предупреждение, — но я получил приказ привести только доктора Айзенменгера. Вам придется остаться здесь.

Развернувшись на каблуках, он вышел вслед за Айзенменгером. Проходя мимо Беллини, он многозначительно приподнял брови. Покрасневшему от злости Расселу не оставалось ничего иного, как молча смотреть им вслед.

В итоге Айзенменгер по желанию Уортон был доставлен, но та довольно долго игнорировала директора музея. Ей явно хотелось показать, кто здесь главный, — ведь теперь они находились не просто в анатомическом музее, а на месте преступления. Однако Айзенменгера совершенно не волновало такое обращение. Он вдруг почувствовал себя очень уставшим.

Наконец Уортон открыла рот и произнесла — правда, снова обращаясь не к Айзенменгеру:

— Сэр?

Касл, молча наблюдавший за манипуляциями Сайденхема, обернулся к ней и рассеянно кивнул. Только тогда Уортон соизволила заговорить с Айзенменгером:

— Надеюсь, вы не против ответить на несколько моих вопросов?

Айзенменгер был не против. Как патологоанатом, он давно научился не обращать внимания ни на ужасы окружающей обстановки, ни даже на унижения, которые в другой ситуации могли бы задеть его человеческое достоинство. Сейчас он вообще не испытывал никаких чувств. Он лишь слегка покачал головой, несколько разочарованный тем, что Уортон не помнит его по их предыдущей встрече.

Она же, не дожидаясь его ответа, приступила к делу:

— Будьте добры, расскажите, что произошло сегодня утром: как вы об этом узнали, что видели, ну и все прочее.

Айзенменгер неторопливо принялся рассказывать все по порядку — как он пришел сюда, как нашел Стефана Либмана и как постарался оставить все в нетронутом виде.

Его рассказ прервал победный клич Сайденхема, несколько неестественный, даже демонстративный. Мед-эксперт склонился над телом девушки, опершись рукой в резиновой перчатке на ее бедро.

— Что случилось, доктор? — невозмутимо спросила Уортон. У нее не было времени реагировать на его экстравагантные выходки.

— Татуировка, мой дорогой инспектор! Маленькая татуировка на внутренней поверхности бедра, оч-чень высоко. Она служила, я полагаю, чем-то вроде награды, к созерцанию которой допускались лишь избранные.

Уортон проявила к находке чисто деловой интерес — татуировка могла помочь в установлении личности убитой.

— Как она выглядит?

— Красный скорпион. Возможно, он должен был предупреждать непрошеных претендентов, что это место находится под защитой.

Уортон проигнорировала поэтические измышления судебного медика — она лишь записала в блокнот сведения о татуировке. Сайденхем вновь повернулся к трупу, Уортон — к Айзенменгеру:

— Вы знаете ее?

Где-то на задворках сознания директора музея уже давно шевелились смутные воспоминания — он явно где-то видел эту девушку раньше, — но они никак не желали оформляться во что-либо конкретное. Айзенменгер покачал головой:

— Я видел ее, но не могу вспомнить где и не знаю, кто она такая.

— То есть на этот счет у вас нет никаких мыслей? Не можете хотя бы сказать, студентка это или медсестра?

Айзенменгер снова помотал головой. Уортон постаралась скрыть раздражение.

— Однако, судя по всему, она была как-то связана с музеем или больницей. Это как-нибудь можно проверить?

— Как-нибудь можно, — произнес Айзенменгер вслух, а про себя добавил: «Но это уже не мое дело».

От проницательной Уортон не укрылось нежелание Айзенменгера вести более откровенный разговор, но она не стала заострять на этом внимание.

— У вас, вероятно, есть ключ от музея?

Айзенменгер без лишних слов продемонстрировал ключ и нисколько не удивился, когда Уортон выхватила его прямо у него из рук.

— Когда вы вернулись в музей от декана, то застали одного Либмана?

Айзенменгер кивнул.

— Кроме него в музее работает еще один куратор, Тим Боумен?

— Да, но они оба — всего лишь помощники куратора.

— Стало быть, есть еще и сам куратор?

— Артур Гудпастчер, — кивнул Айзенменгер.

Инспектор несколько секунд помолчала, обдумывая услышанное.

— Так где же он в таком случае? И где второй помощник куратора?

Ее собеседник пожал плечами:

— В музее их нет, это все, что я знаю.

— Но разве они не должны в учебное время находиться здесь?

Айзенменгеру не хотелось подставлять своих сотрудников, однако он понимал, что должен говорить правду, иначе тяжелая полицейская машина просто раздавит его.

— Боумен частенько опаздывает. Гудпастчер — никогда.

— У вас есть их адреса?

Он покачал головой, и Уортон спросила:

— Но кто-то же должен знать их?

И на этот вопрос у Айзенменгера не было ответа. Ему никогда не приходило в голову выяснять, где живут его подчиненные, но Уортон расценила молчание директора как нежелание сотрудничать со следствием. Бросив на Айзенменгера суровый взгляд, она с досадой повернулась к стоявшему рядом Уилсону, который записывал весь их разговор:

— По всей вероятности, вы найдете их адреса в отделе по работе с персоналом. Затем отправляйтесь к ним домой и выясните, там ли они. Возьмите у обоих показания. Да, и захватите с собой диктофон.

Она хотела задать очередной вопрос Айзенменгеру, но в это время к ним подошел Касл.

— Доктор Айзенменгер? Мое имя Касл. Старший инспектор Касл.

На губах старшего инспектора играла улыбка, в то время как лицо Уортон выражало лишь подозрительность и неудовольствие в связи с бесцеремонным вмешательством ее начальника в процесс допроса. Она просто негодовала. С тех пор как полиция прибыла сюда, Касл и пальцем не пошевелил и вот теперь решил встрять, причем в самый неподходящий момент.

— Не могли бы вы вкратце рассказать нам, что представляет собой музей?

Айзенменгер обрадовался вопросу, на который наконец мог ответить.

— Это Музей анатомии и патологии при Медицинской школе святого Бенджамина, — пустился он в объяснения, сознавая, что говорит как экскурсовод, но не придавая значения своему менторскому тону. — Музей содержит более десяти тысяч экспонатов, в число которых входят различные анатомические препараты, образцы органов с патологическими отклонениями, муляжи и отдельные уникальные артефакты вроде полных венечных и сагиттальных сечений мужского и женского тела. — Директор указал на четыре асимметричные фигуры, которые гордо возвышались по углам зала. — Все эти экспонаты в совокупности с двадцатью пятью тысячами книг по анатомии, патологии и прочим родственным им дисциплинам говорят о том, что наш музей…

Уортон, похоже, сочла эту информацию излишней.

— Все это очень увлекательно, доктор, но меня больше интересует последний экспонат, появившийся здесь сегодня ночью.

Впервые за все это время Касл ревниво отнесся к тому, что его помощница перехватила у него инициативу.

— Все это фон, инспектор, обстановка. Нам надо вникнуть в обстановку.

Замечание само по себе было мягким, но, поскольку оно исходило от Касла, Уортон восприняла его как грубость. Однако ей не оставалось ничего иного, как сделать вид, будто ее это нисколько не задело. Она лишь позволила себе едва заметно поморщиться и произнесла вежливо, но намеренно отчетливо:

— Разумеется, сэр.

Касл тем временем продолжил расспросы:

— Вы могли бы сказать, сколько человек в среднем ежедневно бывает в музее?

Учет посетителей в музее не велся, и Айзенменгер мог лишь навскидку оценить это количество.

— Я думаю, где-то около сотни.

— Вы не записываете посетителей?

Айзенменгер покачал головой.

— Жаль, — произнес Касл, но никакого упрека в его голосе не было. — Среди посетителей бывают посторонние? — продолжил он. — Я имею в виду тех, кто не работает или не учится в медицинской школе.

— Нет, вход разрешен только студентам и сотрудникам школы или больницы по индивидуальным пропускам. Мы очень строго следим за этим.

С Каслом Айзенменгер беседовал с удовольствием и старался отвечать на его вопросы как можно более полно.

— А в чем заключаются ваши обязанности, доктор? У вас ведь есть куратор с двумя помощниками. Чем занимаетесь лично вы?

Айзенменгер всегда был честен перед самим собой и всякий раз терялся, пытаясь определить собственную роль в музее.

— Осуществляю общее руководство, — повторил он расхожую фразу, которую обычно употреблял в таких случаях. — Отвечаю за все, в том числе и за нарушения, которые порой случаются.

Айзенменгеру невольно вспомнилась его недавняя беседа с деканом.

— Но не получаете поощрений, когда все идет как надо? — понимающе усмехнулся Касл.

Слушая их разговор, Уортон все больше недоумевала. Неужели этот старый осел не понимает, что Айзенменгер — один из подозреваемых?

Однако осел, по-видимому, это понимал, потому что его следующий вопрос оказался совершенно иным:

— А где были вы этой ночью?

До сего момента беседа текла весьма мило и приятно, и тем острее Айзенменгер ощутил, что его нога внезапно угодила в мастерски расставленный капкан.

— Дома, — не задумываясь, ответил он и удивился тому, как виновато может прозвучать этот, казалось бы, вполне естественный ответ.

— С кем?

— С моей… знакомой, — произнес Айзенменгер таким тоном, будто признавался в преступлении, рядом с которым меркло даже нынешнее убийство в музее.

Касл хищно улыбнулся и выжидательно приподнял брови.

— Ее зовут Мари Якобсен. Она работает медсестрой в больнице.

Касл повернулся к Уортон, чтобы убедиться, что она записала это имя. Затем он, похоже, снова потерял всякий интерес к происходящему. Его улыбка, как и огонек в глазах, погасла. Коротко взглянув на Уортон, он кивнул ей и в последний раз обратился к Айзенменгеру:

— Благодарю вас, доктор.

С этими словами он их оставил. Уортон несколько секунд глядела ему вслед со смешанным чувством уважения, удовлетворения и досады. Она подумала, что если бы Касл всегда держался так, как минуту назад, то был бы очень неплохим офицером; когда-то, по всей вероятности, он им и был. А теперь он снова превратился в посетителя, с необыкновенным интересом разглядывавшего что-то в стеклянной витрине.

— В котором часу вы вчера вернулись домой? — продолжила она допрос.

— Наверное, где-то около семи.

— И после этого ни вы, ни мисс Якобсен не покидали квартиры?

— Нет.

— А когда вы утром ушли на работу?

— Как обычно, в половине восьмого.

— Мисс Якобсен, разумеется, подтвердит ваши показания, — произнесла Уортон, глядя директору музея прямо в глаза.

— Конечно подтвердит.

Вопрос с его алиби был, по-видимому, решен, и Уортон вновь вернулась к теме музея.

— Итак, вы работаете в музее вчетвером?

— Некоторое участие в делах принимает еще и профессор Гамильтон-Бейли. Он заведует отделением анатомии и занимается вопросами, связанными с его специальностью, но общее руководство возложено на меня.

Итак, Гамильтон-Бейли тоже был взят на карандаш помощницей инспектора.

— А он? — указала Уортон на большое окно наверху, за стеклом которого маячила фигура Рассела, даже с такого расстояния пытавшегося испепелить ее взглядом. — Какое отношение к делам музея имеет профессор Рассел?

— Обычно никакого. Формально, как заведующий отделением гистопатологии, он является моим начальником, но сам музей не находится в его подчинении.

— Однако ключ у него все-таки, как я полагаю, имеется.

— Да, это так.

— У кого-нибудь еще, кроме него и других упомянутых сотрудников, есть ключи?

Айзенменгер полагал, что ключей от музея больше нет ни у кого, разве что у охраны.

Уортон указала на веревку, свисавшую из центра купола:

— Так как же, по-вашему, убийца мог закрепить веревку? Там есть что-то вроде крюка?

— Когда-то там висела большая люстра. Очевидно, она была прикреплена к какому-то крюку.

— И как туда можно добраться?

На этот вопрос Айзенменгер не мог ответить и сразу почувствовал, что тем самым вновь вызвал у помощницы старшего инспектора подозрения. Чем меньше он знает, тем подозрительнее выглядит.

— А кто может это знать?

— Гудпастчер, по-видимому.

В этот момент по залу разнесся настоятельный призыв Сайденхема:

— Инспектор! Обратите, пожалуйста, внимание вот на это!

Рядом с залитым кровью, вывороченным наизнанку трупом Сайденхем выглядел до неприличия щегольски — лишь резиновые перчатки и бахилы были несколько некстати. Уортон бросила на доктора вопросительный взгляд.

Сайденхем поманил ее красным пальцем, к которому прилипли кусочки чего-то желтого. Уортон нахмурилась, но подошла. Айзенменгер последовал за ней.

— Чертовски трудная работенка, столько крови! — посетовал Сайденхем.

— Да что вы говорите?! — с преувеличенным сочувствием откликнулась Уортон.

Он метнул в ее сторону гневный взгляд, но никак иначе на эту колкость не отреагировал и продолжил многозначительным тоном:

— Вокруг наружных половых органов имеются следы…

Его замечание прозвучало вовсе не удрученно или смущенно, как можно было бы ожидать, а скорее с радостным Возбуждением.

— Ее изнасиловали?

Доктор кивнул:

— Все ее влагалище залито кровью, но сперму, я думаю, мы тоже найдем.

В Беверли Уортон это известие не пробудило никаких эмоций. По крайней мере, вслух она никак не отреагировала на слова доктора. Всего-навсего еще одно осквернение тела. Выпотрошенный труп уже был явлением столь жутким и странным, само его существование настолько не поддавалось объяснению, что изнасилование по сравнению с ним выглядело делом обыденным и понятным.

— Изнасилована и убита, — пробормотала она. — Очень хорошо.

Айзенменгер никак не отреагировал на ее замечание, только еще раз взглянул на тело девушки, а затем поднял голову, обратив взор к стеклянному куполу. Он знал, слишком хорошо знал, что изнасилование с последующим убийством — вещь вполне обычная, в отличие от всего остального, проделанного с трупом в данном случае. Переведя взгляд на Уортон, он увидел, что вновь вскрывшееся обстоятельство целиком и полностью завладело ее мыслями.

— Инспектор!

Подошел один из судебных медиков, держа в руках корзину для мусора, набитую каким-то тряпьем. Сверху красовался шикарный дорогой бюстгальтер.

— Где вы это нашли?

Медик указал в дальний угол.

— Вон там, под одним из столов.

Уортон поворошила одежду. Кровавых пятен видно не было.

— Переложите все это в мешок и подпишите каждую вещь, — распорядилась она и добавила уже безо всякой необходимости: — И поаккуратнее, пожалуйста. — Внезапно инспектор преобразилась, и теперь ее лицо буквально светилось от удовольствия.

Айзенменгер, чувствуя, что интерес к нему угас, и сам не испытывая интереса к происходящему, спросил:

— Я вам больше не нужен, инспектор?

Уортон, пребывая все в том же блаженном состоянии, разрешила ему вернуться к работе, но предупредила, что позже его допросят официально.

— А как насчет декана? Его надо поставить в известность.

Ну с этим-то как раз никаких проблем не возникало. На это сгодится Касл — кстати, не будет путаться под ногами.

— Об этом мы позаботимся сами. Вам же лучше ничего не предпринимать, пока мы не дадим соответствующие указания.

Айзенменгер направился к двери, которая вела в гистологическое отделение, и в этот момент его окликнул инспектор Касл:

— Вы не могли бы объяснить мне кое-что, доктор?

Экспонатом, вызвавшим у него интерес, оказалась матка в венечном сечении. Полость ее была заполнена серой массой геморрагической ткани, вытекшей через шейку и свисавшей наподобие луковицы с нижней части органа.

— Это так называемая злокачественная опухоль Мюллера. Она встречается по большей части у пожилых женщин и обычно зарождается в матке, но иногда в яичнике. — Айзенменгер говорил в привычной для него лекторской манере. Таким же тоном он давал объяснения будущим врачам и медсестрам, а теперь вот пришлось и полицейским. — Когда такую опухоль удается диагностировать, она, как правило, уже распространяется очень далеко, чаще всего…

— …в легкие, — закончил за него Касл.

— Совершенно верно, — с удивлением подтвердил Айзенменгер. Он не ожидал, что старший инспектор окажется таким подготовленным учеником.

Внезапно Касла охватила дрожь. И хотя он быстро справился с ней, улыбка, которой он одарил Айзенменгера, вышла у него не слишком радостной.

— Благодарю вас, доктор. Я так и думал, что это оно.

Айзенменгер продолжил свой путь. Он был настолько озадачен, что, открывая дверь в гистопатологическое отделение, не обратил внимания на запертого наверху Рассела, пронзившего его взглядом, полным бессильной ярости.

* * *

Уже было позднее утро, когда Джейми решил поделиться своими опасениями с полицией или кем-нибудь еще из представителей власти. На занятия он махнул рукой и первым делом совершил несколько попыток дозвониться до Никки, но у нее никто не снимал трубку, и тогда Джейми поехал к ней сам. Никки жила в небольшой уютной квартирке на первом этаже дома, стоявшего на широком проспекте в двух милях от медицинской школы. Большинство студентов первого и второго курсов предпочитали жить в общежитии, откуда было рукой подать до учебных аудиторий: во-первых, не нужно было тратиться на квартиру, а во-вторых, они получали неограниченные возможности для общения с друзьями. Однако Никки, не прожив здесь и полугода, перебралась в отдельные апартаменты. Ее ничуть не прельщали маленькая квадратная комнатушка, совместное приготовление еды на коммунальной кухне и стирка в местной прачечной.

Джейми позвонил у входа, однако ему никто не открыл. Собственно, ни на какой другой результат он и не рассчитывал. Несколько секунд он простоял, уткнувшись лбом в красную дверь, раздумывая, что делать дальше. Дыхание его вдруг стало громким, в желудке ощущалась какая-то смесь кислоты и толченого стекла, а сам он весь покрылся потом, хотя на улице было прохладно. Выбора не было. Джейми понимал, что запросто может увязнуть в дерьме по уши, но все равно ему не оставалось ничего другого, как идти в музей и сдаваться на милость полиции.

Локвуд чувствовал себя отвратительно. Он уже давно убедился, что расследование убийства — сплошное мучение для рядового полицейского. Хмыри из уголовки помыкали им как хотели. Ему сплошь да рядом приходилось стоять в оцеплении и выглядеть в глазах любопытных (а их всегда набиралась целая толпа) полным идиотом. Кое-кто из этой толпы непременно пытался вмешаться, а то и запустить чем-нибудь в полицейского. Локвуд уже несколько часов подряд находился на ногах, и с семи утра у него во рту маковой росинки не было. Мочевой пузырь его был переполнен, в заднице свербело — правила гигиены он соблюдал кое-как и являлся отнюдь не счастливым обладателем огромной россыпи анальных прыщей. Вследствие всех этих причин Локвуд пребывал далеко не в самом лучшем расположении духа.

Поэтому прибытие Джейми Фурнье не доставило ему ни малейшей радости. Все, чего оказался удостоен Джейми со стороны полицейского, — это произнесенной с нескрываемым раздражением фразы: «Вали отсюда, парень».

Однако Джейми был слишком сильно встревожен, чтобы так запросто отвалить.

Локвуд, вопреки многочисленным свидетельствам обратного, считал себя человеком терпеливым, но на этот раз он отнюдь не был расположен сносить наглые выходки какой-то сопливой промокашки из медицинской школы, не желавшей подчиняться его указаниям. С Уортон и ее бандой ему волей-неволей приходилось мириться, но уж в отношении этого сопляка, который упорно не желал занять подобавшее ему место, он мог продемонстрировать свою власть.

Локвуд шагнул вперед, готовясь обрушить на парня всю накопившуюся в нем злость. Он даже сделал глубокий вдох, грубоватые черты его лица уже приняли свирепое выражение, и неизвестно, чем бы все это закончилось для Джейми, если бы в этот момент из здания не вышел Джонсон. Праведный гнев Локвуда, увы, так и не нашел выхода. Джейми, в свою очередь, немедленно ухватился за возможность поговорить с более старшим по званию.

— Я беспокоюсь о своей знакомой, — произнес он. — Она не пришла на занятия, и дома ее тоже нет…

Джонсон, понятно, не имел представления, насколько серьезными сведениями может обладать этот молодой человек, но зато он прекрасно понимал, что, упустив важного свидетеля, окажется в таком положении, что впору будет позавидовать убитой девушке. Поэтому он без колебаний пропустил Джейми в музей, при этом метнув выразительный взгляд на Локвуда.

Последний, оставшись в одиночестве, произнес три слова, приводить которые нет необходимости.

* * *

Он еще не видел ни тела, ни крови, ни веревки, ни всех прочих подробностей, но уже по тому, что какие-то незнакомые люди рыскали повсюду, ползали по ковру, рылись в письменных столах и книжных шкафах, было ясно, что он находится на месте преступления.

Красноречивее всего об этом говорили выражения лиц этих людей.

Именно такую картину увидел Джейми через наполовину застекленные двери вестибюля, в котором его оставил Джонсон. Увиденного оказалось достаточно, чтобы у молодого человека неприятно засосало под ложечкой.

— С тобой все в порядке, парень? Может, тебе лучше сесть?

Джейми покачал головой. Тем более что сесть в пустом вестибюле было не на что — разве что на пол.

— Так ты говоришь, пропала твоя подружка?

— Да… То есть я думаю, что пропала.

— Как ее зовут?

— Никки Экснер.

— А адрес?

— Олейв-авеню, тридцать девять, квартира два.

— Когда ты ее видел в последний раз?

Дать ответ Джейми не составляло труда, но внезапно он осознал, куда это может его завести, и нерешительно замолк, размышляя, о чем стоит говорить, а о чем все-таки нет.

— Так когда?

— Что-то около десяти вечера или, может, в половине одиннадцатого.

И тут ему был задан вопрос, которого Джейми боялся и отвечать на который у него не было никакого желания.

— И где?

Сделав глубокий вдох, он выдавил:

— В пабе.

— Каком?

— «Харви».

Паб находился в двух кварталах от школы. Джонсон кивнул, записал название паба и про себя отметил, что молодой человек чего-то недоговаривает, а то и вовсе врет.

— Ты можешь описать ее?

Как и большинство свидетелей, Джейми нарисовал очень приблизительный портрет, от которого по большому счету не было никакого толку:

— Среднего роста. Каштановые волосы, коротко стриженные. Темные глаза.

Однако Джонсон записал показания Джейми очень подробно, словно тот рассказывал о местонахождении сундука с сокровищами.

— Насколько коротко подстрижены волосы? И поточнее их оттенок, пожалуйста.

Джейми рукой указал длину волос, проведя ладонью на уровне середины шеи, и прибавил:

— Она красилась хной.

— А глаза, ты говоришь, темные?

— Ну да. Карие.

Джонсон почувствовал, как в нем нарастает возбуждение. Спокойным тоном, стараясь ничем не выдать охватившего его волнения, он спросил:

— Какие-нибудь особые приметы можешь назвать?

Джейми покачал головой.

— Совсем никаких? Родинки, наколки, ничего такого?

И тут Джейми вспомнил, и в этот момент его лицо вспыхнуло. Смущаясь и с трудом подыскивая слова, он признался, что на внутренней стороне левого бедра у Никки была татуировка — красный скорпион.

* * *

У Айзенменгера накопилась куча всевозможных дел, которыми он не спешил заняться. При этом директор музея был страшно занят. Сказать, что профессиональные обязанности Айзенменгера разрывали его на части и доводили до полной прострации, было бы неправдой. В отделении, конечно, не хватало одного консультанта, и руководство школой никак не могло подыскать человека на это место (во многом из-за репутации Рассела), но музею выделили двух ординаторов, и это делало жизнь директора более или менее сносной. Время от времени Айзенменгер испытывал угрызения совести из-за того, что ему приходится до предела загружать практикантов работой — устав колледжей ее величества со свойственным им лицемерием категорически запрещал это делать. Однако совесть еще не замучила его настолько, чтобы жить и трудиться стало невмоготу. Практиканты занимались препарированием, и через их руки проходил весь материал, поступавший в музей. Только после этого новые экспонаты попадали к Айзенменгеру или Расселу. При этом от ординаторов требовалось лишь удостоверять правильность диагноза и осматривать тела на предмет случайно пропущенных метастазов в лимфатических узлах или иных незначительных отклонений.

Итак, в музее произошло убийство. Итак, девушку выпотрошили и подвесили к потолку. Итак, полицейские рыскали по всему зданию, как чесоточные клещи. Итак, он был одним из подозреваемых.

Итак, итак, итак.

Все это из какого-то дальнего уголка сознания нашептывала ему Тамсин.

— Там много крови?

Голос, вторгшийся в его мысли, звучал с возбужденным придыханием — прямо как во вчерашнем триллере по телевизору.

Профиль Софи Штернберг-Рид можно было бы чеканить на золотых монетах, и Айзенменгер никак не мог поверить, что столь неземная красота досталась непроходимой тупице. При этом Софи с завидной регулярностью демонстрировала свои умственные способности. Ко всему прочему, природа наградила ее голосом четырнадцатилетней девочки. Хорошо еще, что она не была патологоанатомом.

— Да, хватает, — отозвался Айзенменгер.

— Наверно, в музей пробрался злоумышленник, да?

Этого Айзенменгер не знал и не хотел знать, но зато он знал самый безопасный ответ:

— По всей вероятности.

Софи была высокой блондинкой с длинными, идеально прямыми ногами. Ее шикарные волосы превосходно гармонировали с почти наивным выражением лица, которое, очевидно, было призвано вводить в заблуждение подстегиваемых гормонами охотников за женскими прелестями. Впрочем, благодаря своему интеллекту Софи с легкостью удавалось избегать расставленных сетей, даже не успев толком осознать, что они вообще были расставлены.

Айзенменгер объявил, что их ждет работа, и Софи приникла к окулярам микроскопа своими длинными ресницами.

— Тут ведь воспаление, да? — спросила она несчастным тоном. — Почему бы не придумать для него какие-нибудь особые пометки?

У нее были блестящие голубые глаза, за которыми, увы, не скрывался столь же блестящий ум.

— У нас есть специальные красители. — Айзенменгер знал, что последует за его фразой.

— Да? Какие?

— Цитокератин и CD 45. Они, по меньшей мере, дают понять, что перед нами не овсяноклеточный рак.

Ее лицо вытянулось. Господи, неужели она опять будет рыдать?

— О! — произнесла она. — Вы хотите сказать, что они здесь должны быть?

Он слегка кивнул, не уверенный, какая реакция за этим последует. Софи имела обыкновение ни с того ни с сего впадать в отчаяние — состояние, которое у нее неизменно сопровождалось слезами. На этот раз, слава богу, она нашла в себе силы сдержаться.

— Из меня плохой специалист, да?

— У вас просто нет опыта.

Было видно, что такой ответ ее не успокоил.

— В следующем месяце у меня РОУ.

Региональная оценка успеваемости ординаторов проводилась ежегодно. Неуды (случалось и такое) портили настроение заведующему региональным аспирантским отделом, а испорченное настроение заведующего, разумеется, не предвещало ничего хорошего и для аспиранта, и для его руководителя. Айзенменгер сделал вид, что не сомневается в успехе Софи.

— Я уверен, профессор Рассел не станет вас заваливать.

После этой, казалось бы, совершенно невинной фразы с Софи начало твориться что-то невообразимое. Ее охватили страх и трепет. Девушка застыла на месте, словно Айзенменгер произнес нечто неприличное.

— Софи, что с вами?

Она решительно замотала головой:

— Ничего.

Выпрямившись во весь рост, она собрала препараты, которые принесла для проверки.

— Я прослежу, чтобы все необходимые пометки были сделаны.

Прежде чем Айзенменгер успел что-нибудь ответить, девушка вышла. Он озадаченно посмотрел ей вслед, но тут прозвенел телефонный звонок, и голос Гудпастчера мигом прогнал все мысли о Софи.

— Гудпастчер? Где вы? В музее черт-те что творится…

— Я ужасно сожалею, доктор. У меня несчастье. У жены был удар.

Айзенменгер замолчал, подыскивая слова, а куратор между тем продолжил:

— Она потеряла сознание. Доктора говорят, что у нее было кровоизлияние в мозг. Я сейчас в отделении интенсивной терапии.

Голос Гудпастчера был совершенно потерянным. Айзенменгер хотел выразить куратору свои соболезнования, но тот уже перешел к насущным делам:

— Прошу прощения, что не явился ко времени открытия. Я знаю, что должен был…

— Не болтайте ерунду, старина. Понятно, что вам было не до того.

— Понимаете, Джейн выглядела так ужасно… Я просто не мог оставить ее даже на полчаса.

— Ну разумеется, вам не следовало этого сделать!

— Я решил позвонить вам и объясниться…

Гудпастчер сделал паузу, и Айзенменгер почувствовал, что настала его очередь сказать хоть что-нибудь.

— Как ваша жена чувствует себя сейчас?

— Положение более или менее стабильное. Выглядит очень плохо, но врачи сказали, что повода для серьезного беспокойства нет.

Айзенменгер прекрасно знал, что такие слова всегда говорятся с благими намерениями, однако доверять им не очень-то стоит.

В разговоре вновь повисла тяжелая пауза.

— Я понимаю, Гудпастчер, в каком вы сейчас состоянии, но необходимо, чтобы вы пришли сюда как можно скорее. У нас тут тоже все не слава богу.

— Что значит «не слава богу»?

— Убийство. Прямо в музее.

Трудно определить реакцию человека на другом конце провода.

— Убийство?

— Да. Полно полицейских, и они хотят срочно поговорить с вами.

— О!.. — По тону Гудпастчера можно было предположить, что он пребывает в смятении.

— Гудпастчер, вы меня слышите?

— Я буду немедленно.

— Но только обязательно удостоверьтесь, что жене ничего не нужно.

Последовало молчание.

— Гудпастчер?

— Я сейчас же направляюсь к вам.

Продолжать разговор не имело смысла. Айзенменгер положил трубку, размышляя о том, почему вполне нормальная реакция Гудпастчера произвела на него какое-то странное впечатление.

* * *

Джонсон и раньше замечал, как плавно и, главное, расчетливо умеет Уортон переключаться с одного настроения на другое. Казалось, она кожей чувствовала, какое из внешних проявлений того или иного чувства наиболее уместно в сложившейся ситуации, примеряла на себя очередную маску, словно платье или косметику, а затем снимала так же проворно, как, по-видимому, раздевалась по воле очередного благосклонного начальника. «Интересно, испытывает ли она вообще какие-нибудь чувства, свойственные нормальным людям?» — подумал Джонсон.

Когда он сообщил Уортон о Джейми, та как раз решила дать волю накопившемуся раздражению. Повод предоставил один из молодых констеблей, наступивший на кровавое пятно, и теперь Уортон буквально поливала его из огнемета. Она гневно повернулась к Джонсону, которому волей-неволей пришлось прервать ее словоизлияния, но стоило полицейскому сообщить о внезапно появившейся возможности установить личность убитой, как гнев ее моментально испарился. А когда Джонсон указал ей на Джейми Фурнье, который в тревоге и смятении ожидал окончания их разговора, на лице Уортон уже сияла улыбка, а голос был спокоен и даже приветлив.

— Давайте выйдем в сад, — сказала Уортон.

— Я позову старшего инспектора? — предложил Джонсон и с удовольствием поймал брошенный на него взгляд, в котором притворное участие, предназначенное Джейми, вмиг сменилось бессильной яростью.

Через несколько минут Джонсон и Касл нашли Джейми с инспектором на одной из скамеек, расставленных по периметру сада, — там, где ветви буков и платанов нависали над высокой травой, почти полностью скрывая прокопченный фасад медицинской школы. Касл сел так, что Джейми оказался между ним и Уортон; Джонсон же застыл перед ними в позе исполнительного подчиненного.

— Это Джейми Фурнье, сэр. Он беспокоится по поводу своей пропавшей подружки. Она учится на втором курсе, но сегодня не пришла на занятия, и дома ее тоже нет.

— Когда ты видел ее в последний раз?

И Джонсон, и Уортон обратили внимание, что молодой человек, прежде чем дать ответ на этот, казалось бы, простой вопрос, слегка замялся. Вот только заметил ли его смятение Касл?

— Вчера вечером.

— Где?

Опять заминка — теперь уже ясно, не случайная.

— В «Харви».

— А что было потом?

На этот раз Джейми приложил все усилия, чтобы выглядеть спокойным, но говорил с явным напряжением и, прежде чем продолжить, вынужден был откашляться:

— Ей надо было возвращаться домой.

Вопросы задавала Уортон, но тут вмешался Касл:

— А ты что сделал?

— Пошел к себе.

Что ж, очень может быть, так оно и было.

— В котором часу вы расстались?

Юноша пожал плечами и сделал вид, что пытается вспомнить.

— Я думаю, где-то около половины одиннадцатого.

— А когда вы встретились в пабе? — спросил Касл.

Джейми приходилось поворачиваться то к одному, то к другому собеседнику.

— Я встретился с ней не в пабе.

Это было правдой.

— А где же?

Он выпалил, даже не успев до конца повернуть голову:

— В музее.

И это тоже было правдой.

— Когда? — не сдавался Касл.

На этот раз ответ Джейми вновь предварила небольшая пауза.

— В шесть.

А вот это уже было неправдой.

— Никки много времени проводила в музее? — решила сменить тему разговора Уортон.

— Она хотела получить приз по анатомии, — кивнул Джейми. Затем, поскольку новых вопросов со стороны полицейских не последовало, он добавил: — И поэтому очень много занималась, повторяла пройденное.

Черт дернул Джейми солгать еще раз!

Касл чуть извиняющимся тоном, словно не мог понять Джейми — дескать, во времена его молодости все было иначе, — переспросил:

— А почему вы расстались после паба? Разве для молодых людей не естественно провести ночь вместе?

— Я же сказал: ей надо было заниматься, чтобы получить приз, и она не хотела тратить время.

Молодой человек понял, что сморозил глупость, и добавил:

— Я имею в виду, после паба.

— Вы давно знакомы с Никки? — спросила Уортон.

— Больше года — с начала первого курса.

— И сколько времени ты с ней встречаешься? — Касл решил не отступать от поднятой темы.

— Примерно два месяца.

— Когда вы в последний раз занимались любовью? — поинтересовалась Уортон таким тоном, словно в ее вопросе не было ничего неприличного.

Джейми открыл рот, чтобы ответить, но что-то помешало ему.

— Что?.. — Парень абсолютно не был готов к такому повороту разговора.

Инспектор повторила вопрос точно таким же тоном и с тем же бесстрастным выражением лица.

— Черт, а какое это имеет значение?

— Это могло бы очень помочь нам в расследовании, — мягко пояснила Уортон.

Но ее слова не произвели на Джейми никакого впечатления, — похоже, молодой человек все еще пребывал в растерянности. Неожиданно он спросил:

— А в чем дело? Что случилось?

Он вертел головой во все стороны, переводя взгляд от Уортон к Каслу и обратно. Джонсон, наблюдавший всю эту сцену, отметил про себя, что на этот случай у нее не нашлось заранее приготовленной фразы. Наконец Касл решил взять инициативу в свои руки и рассказать-таки юноше, что привело полицию в их учебное заведение. Он понимал, что сказанное им не доставит молодому человеку радости.

— В музее обнаружено тело молодой девушки.

По-видимому, Джейми уже что-то такое слышал, но слухи — это одно, а информация, исходящая от официальных лиц, — совсем другое. Взгляд юноши сразу ожесточился, к глазам подступили слезы.

— Мы подозреваем, что дело не совсем… чистое, — прибавил Касл, предвосхищая следующий вопрос.

В сложившихся обстоятельствах этот штамп прозвучал до смешного абсурдно, однако всем, и меньше всех Джейми, было не до смеха.

— Это Никки? — спросил он дрожащим голосом.

— Девушка соответствует твоему описанию. Во всех подробностях. Вплоть до татуировки, — отрывисто произнес Касл.

Вновь наступило молчание, во время которого молодой человек боролся с болью, вызванной в нем словами старшего инспектора. Лицо юноши побледнело и стало совершенно безжизненным.

— О господи, — простонал он. — А как?..

— Она была повешена, — ответил Касл, испытывая неловкость — то ли оттого, что был вынужден сказать правду, то ли оттого, что сказал не все.

По-видимому, смысл сказанного дошел до Джейми не до конца, слова старшего инспектора он воспринял чисто механически. В этот момент на улице громко просигналила машина. Несколько скворцов, всполошившись, заверещали в траве.

Неожиданно молодой человек оцепенел от ужаса.

— Повешена? Она что, сама повесилась?

Уортон покачала головой:

— Это убийство, в этом нет ни малейшего сомнения.

В наступившей тишине прошелестел ветер. Уортон мягко добавила:

— Поэтому нам и надо знать, когда вы в последний раз были близки.

Джейми остановил на Уортон бессмысленный взгляд, и она пояснила:

— Мы подозреваем, что ее изнасиловали.

Джейми не издал ни звука, и на несколько мучительных секунд его лицо вообще потеряло всякое выражение, но когда он осознал услышанное, то наконец дал волю чувствам. Из глаз его полились слезы, и голова юноши бессильно упала на руки. Плечи его затряслись, все тело стало медленно раскачиваться. Какое-то время не было слышно ничего, кроме рыданий.

Джонсон, который вел протокол допроса, сочувственно посмотрел на него. Уортон же, наоборот, полностью ушла в себя, словно не одобряла такой несдержанности. Наконец Касл положил руку юноше на плечо и пробормотал:

— Мне очень жаль, сынок.

Ладонь старшего инспектора все еще покоилась на грубой ткани спортивной рубашки Джейми, но юноша, казалось, не замечал этого. Так прошло несколько минут.

Уортон, первая не выдержав затянувшегося молчания, спросила:

— Джейми, так ты скажешь нам? Мы должны это знать.

Она терпеливо ждала, и в конце концов молодой человек медленно поднял голову. Глаза его покраснели, мокрое лицо сморщилось, из носа текло.

Он тяжело вздохнул:

— Я сказал неправду.

— Что именно было неправдой? — нахмурилась она.

Опять вздох.

— Мы не ходили в паб. Мы были у меня в общежитии.

— И занимались сексом?

Юноша быстро кивнул, словно желал поскорее покончить с этим.

— Так. Давай уточним. В котором часу вы ушли из школы?

— В шесть.

— И пошли куда?

— Ко мне. Мы были в общежитии до двенадцати. Потом она поехала домой.

Секс длиною в шесть часов. Джонсон не знал, как на это реагировать: негодовать или, напротив, восхищаться и завидовать. Даже Уортон сочла этот факт заслуживающим того, чтобы удивленно поднять брови. Не выдержав, она спросила:

— А почему она все-таки ушла?

— Я уже сказал. Чтобы готовиться к экзамену.

Тут вмешался Касл:

— Зачем лгать, сынок? Я не вижу в этом смысла.

Джейми помолчал, вытер рукавом мокрое от слез лицо и объяснил:

— Ей нельзя было у меня оставаться. После десяти посторонние не допускаются в общежитие.

Касл бросил взгляд на Уортон, в ответ она незаметно пожала плечами. Возможно, это было правдой. А возможно, и нет.

— И остаток ночи ты провел один?

Этот вопрос, намекавший на многое, настолько шокировал юношу, что он лишь медленно кивнул.

— Кто-нибудь может подтвердить это?

Джейми покачал головой.

— А как она добралась до дома?

— На своей машине.

Тут впервые в разговор вступил Джонсон:

— Какой марки и какого цвета у нее машина? Ты знаешь номер?

Молодому человеку потребовалось какое-то время, чтобы собраться с мыслями.

— «БМВ», черного цвета. Номера я не помню.

— Старая или новая?

— Ну… довольно новая. Года три, я думаю.

— Где она ее оставляла?

— Я… я точно не знаю. Наверное, на стоянке у больницы.

Уортон чувствовала, что юноша говорит правду, но тем не менее что-то ее настораживало. Она взглянула на Касла, чтобы проверить, не чувствует ли он то же самое, но тот отсутствующим взглядом уставился на свои руки. По его лицу невозможно было понять, раздумывает он над словами юноши или просто погрузился в собственные меланхолические мысли.

— Мне можно посмотреть на нее? — дрожащим голосом спросил Джейми.

— Боюсь, что нет, — ответила Уортон. — По крайней мере, не сейчас. — И добавила, хотя и не обязана была давать какие-либо разъяснения по этому поводу: — Необходимо произвести вскрытие.

Затем она обратилась к Каслу:

— У вас есть еще вопросы, сэр?

Старший инспектор вскинул голову, как будто слова Уортон вернули его к действительности.

— Нет. Остальное потом. — Он встал и положил руку Джейми на плечо. — Мне правда очень жаль, сынок.

Уортон тоже поднялась.

— Нам придется вызвать тебя еще раз для официального допроса. Оставь констеблю свои координаты, чтобы мы могли тебя найти.

Кивком она простилась с Джейми, ушли и остальные полицейские, оставив молодого человека наедине с раскрывшейся перед ним бездной отчаяния.

Джонсон, записав номер его комнаты в общежитии и родительский адрес, спросил:

— Ты как, в порядке?

Джейми кивнул:

— Может быть, я съезжу домой.

— Дай нам знать об этом заранее, если соберешься, — сказал Джонсон, закрывая блокнот и гадая, о чем молодой человек все-таки умолчал и что в его рассказе было правдой, а что ложью. Джонсон не сомневался, что это для Джейми лишь первый допрос. В итоге и он удалился, надеясь, что вел себя не как бесчувственная скотина.

* * *

— Прошу прощения, сэр.

Касл стоял рядом с Сайденхемом и рассеянно наблюдал за его работой. Лицо старшего инспектора не выражало ровным счетом ничего — будто он рассматривал что-то постороннее на остановке в ожидании автобуса или в аптечной очереди за лекарством. Старший инспектор поднял голову и посмотрел на Уортон.

— Слушаю вас. — Его голос прозвучал устало.

— Могу я с вами поговорить?

Касл глубоко вздохнул, словно пытаясь вернуться к действительности. Чтобы остаться наедине, он и Уортон направились в дальний угол музея — как раз туда, где недавно скулил, свернувшись калачиком, Либман.

— Мы установили, что музей закрывается в шесть часов. Следов взлома не обнаружено, а ключи есть у охранника, у куратора Гудпастчера, двух его помощников — Либмана и Боумена, у доктора Айзенменгера и двух профессоров — Рассела и Гамильтона-Бейли.

Касл слушал свою помощницу рассеянно, с таким видом, словно никак не мог сосредоточиться на том, что ему говорят.

— Вполне вероятно, кто-то проник в музей перед закрытием и спрятался здесь — например, в какой-нибудь кладовке. Такое ведь тоже могло быть?

Уортон была несколько удивлена проницательностью старшего инспектора. И слегка раздражена. Она терпеть не могла вопросов, усложнявших ситуацию, которая в целом представлялась ей простой.

— Мы проверим и эту возможность, — сказала она. «Если Касл и впрямь такой умный, то почему бы ему самому не взять расследование в свои руки? А если ты просто старый осел, так сиди и не вмешивайся!» Но вслух Уортон, разумеется, этого не произнесла.

Кивнув, Касл опять погрузился в свои мысли.

— Есть еще один вопрос общего характера. — Вопросов у Уортон было хоть отбавляй, но ее интересовали лишь те, с помощью которых можно было раз и навсегда избавиться от старшего инспектора.

Он же, кажется, не услышал ее замечания, а если и услышал, то предпочел пропустить его мимо ушей.

— Сэр, простите…

Сэр рассматривал книги, стоявшие в шкафу позади Уортон, и откликнулся не сразу:

— Да?

— С вами все в порядке? Вы выглядите каким-то рассеянным.

— Вот как?

На мгновение ей показалось, что Каслу вот-вот станет плохо. Но он взял себя в руки, сосредоточил внимание на своей помощнице и, улыбнувшись слабой, анемичной улыбкой, произнес:

— Прошу прощения, Беверли. Я сегодня действительно немного не в себе.

— Вы плохо себя чувствуете? Может, вам лучше поехать домой? — Она постаралась не выдать ни голосом, ни интонацией, насколько была бы рада такому обороту дела.

— Нет, это пройдет. — Инспектор помолчал. — Вы, кажется, говорили о каких-то общих вопросах?

Ей по-прежнему казалось, что с шефом творится что-то неладное, но теперь он, по крайней мере, слушал ее.

— Это очень известное учебное заведение, и скоро сюда слетятся газетчики. Нам необходимо урегулировать все вопросы с руководством школы.

Касл нахмурился. Задумался над ее словами или снова ушел в себя? «Немного не в себе» могло означать все, что угодно, — от легкого недомогания до смертельной болезни.

— Конечно, вы правы. Надо непременно поговорить с деканом.

Вновь возникла пауза.

— Может быть, вы поговорите с ним, сэр? Мне кажется, это должен сделать старший по званию.

Он чуть заметно улыбнулся уголками рта, словно догадавшись, к чему она клонит.

— Да, разумеется. — Инспектор провел рукой по корешкам книг, стоявших в шкафу. Уортон заметила, что руки его покрыты крошечными трещинками и слегка трясутся. — В этих книгах столько мудрости. И столько печали.

Она не знала, что ответить на это, но Касл сам выручил ее, добавив более громко:

— Почему именно здесь?

— Простите?

— Почему ее убили именно в музее?

Ответа на этот вопрос она не знала, да это ее и не интересовало.

— Здесь тихо, ночью заперто.

Инспектор снова несколько секунд помолчал, то ли обдумывая ее слова, то ли опять пережевывая что-то свое, затем покачал головой:

— Тут есть связь. Между местом преступления и самим преступлением.

— Может быть, — осторожно согласилась Уортон. Она знала, что Касл, в принципе, очень хороший детектив, но зачастую нелегко было понять, то ли он интуитивно чувствует истину, то ли у него просто разыгралось воображение.

Он кивнул, по-видимому полагая, что Уортон учтет его замечание.

— Пока меня не будет, проверьте, каким образом ее могли повесить — как добраться до купола, закрепить веревку, ну и все остальные подробности.

С этими словами старший инспектор направился к дверям, которые вели в главный вестибюль, и Беверли Уортон долго смотрела ему вслед — пока он не скрылся за дверью.

Ее окликнул Джонсон:

— Мы не застали дома ни Гудпастчера, ни Боумена. Соседи Гудпастчера говорят, что его жену этой ночью увезли в больницу. Он поехал вместе с ней, так что, по-видимому, он и сейчас там.

— В какую больницу?

— В эту, святого Бенджамина.

— А что с Боуменом?

Джонсон пожал плечами:

— С ним вообще ничего не ясно. Соседи ничего не знают, а если даже видели или слышали что-то, то нам уж точно не скажут.

Интересно, где Боумен? Может, нужно просто подождать и вопрос разрешится сам собой?

— Узнайте, куда поместили жену Гудпастчера, и постарайтесь найти его и привезти сюда.

Джонсон отправился выполнять новое указание Уортон, не удосужившись даже кивнуть ей в ответ. Со стороны это могло показаться признаком идеальной слаженности в работе и полного взаимопонимания. Но только со стороны.

Однако у Беверли Уортон не было времени анализировать свои отношения с Джонсоном.

— Инспектор Уортон! — Фотограф, устав прыгать вокруг Сайденхема, решил сделать передышку и пройтись по помещению. Его занесло в одну из учебных кабинок в дальнем углу, именно оттуда сейчас и донесся его голос.

— Что там у вас?

— Я думаю, вам стоит на это взглянуть.

Нахмурившись, инспектор подошла к фотографу. Тот внимательно рассматривал крышку стола, но его заинтересовали не надписи, сделанные на ней студентами, а тонкий слой какого-то белого порошка на самом краешке.

— Быть может, кокаин? — предположил фотограф.

Уортон, лизнув палец, приложила его к порошку и затем попробовала кончиком языка. На ее лице промелькнула улыбка.

— Все может быть, — ответила она.

Она обратилась было с тем же вопросом к судебным медикам, но в этот момент громогласный возглас «Инспектор!» вынудил ее оставить находку под присмотром фотографа и вернуться к Сайденхему, ожидавшему ее с нетерпеливым видом.

— Как любезно с вашей стороны, что вы нашли для меня время.

Он растолстел, подумала Уортон. Грудь Сайденхема заметно увеличилась в объеме, да и живот доктора достиг таких размеров, что пуговицы на его рубашке готовы были в любой момент с треском оторваться. Сайденхем был непричесан, впрочем, при его жестких кудрях причесывание оказалось бы бесполезным занятием.

— Я закончил. Отправляйте тело в морг.

— Что вы можете сказать — хотя бы в общих чертах?

— Она умерла между десятью вечера и двумя часами ночи. Точнее я смогу ответить только после полного обследования.

Уортон кивнула. Это она знала и без него.

— А от чего она умерла?

Сайденхем поколебался, прежде чем дать окончательный ответ, но быстро преодолел неуверенность и решительно произнес:

— Ее выпотрошили.

— И после этого повесили?

— Да.

— Еще живую?

— Скорее всего.

Уортон в очередной раз взглянула на тело и внезапно почувствовала легкую дурноту. Ей показалось невероятным, что кто-то сотворил с живым человеком такое, а они стоят у еще не остывшего тела и спокойно рассуждают о том, когда и как девушка была убита.

— Вы хотите сказать, что кто-то сначала разрезал ее сверху донизу, вытащил внутренности, а затем, еще живую, повесил? — переспросила она.

— Да, более или менее так.

— Что значит «более или менее»?

Патологоанатом сделал паузу, но лишь для пущего эффекта.

— Я сказал бы, что она была более или менее мертва, когда ее повесили.

Уортон надеялась, что это было «более», нежели «менее».

— А чем резали?

— Чем-то острым и длинным.

Инспектор криво усмехнулась:

— И это все, что вы можете сказать?

Сайденхем никогда не отличался избытком терпения. Собрав все, какое имелось у него в запасе, он произнес:

— Что вы от меня хотите? Имя преступника и размеры того, что у него между ног?

— Хоть что-нибудь, — ответила Уортон со всей возможной любезностью.

Доктор поднял брови и спросил неторопливо, не повышая голоса:

— Хорошо, тогда скажите мне, что вы предпочитаете: быстрый ответ, пусть и неверный, или верный, но не сразу?

— Мне нужна вся информация, которую вы можете дать, и как можно быстрее.

Улыбка на самодовольном лице доктора Сайденхема была неподражаема, а ответ настолько перегружен иронией, что на произнесение его ушло немало времени:

— Все, что я могу сказать сейчас, так это то, что орудие убийства было острым… — последовала пауза, которая, казалось, продлится вечно, — …и длинным. Остальную информацию придется подождать.

Уортон ничего не оставалось, как, собрав все свое самообладание, пропустить мимо ушей и сам ответ доктора, и тон, которым он был произнесен.

— Но можете ли вы хотя бы приблизительно оценить, какой именно длины оно было?

Сайденхем издал странный звук, как будто неимоверным усилием воли подавил в себе желание чихнуть. Затем произнес с откровенной издевкой:

— Оно было достаточно длинным, чтобы его обладатель мог выполнить задуманное.

Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами. Затем Сайденхем неожиданно опустил глаза.

— Есть еще одно обстоятельство, — произнес он так тихо, словно признавался в чем-то постыдном.

— Какое?

Он поднял голову, и впервые за все годы их знакомства Уортон увидела, что патологоанатом искренне опечален.

— Я не могу сказать с уверенностью, когда именно ее изнасиловали.

Поначалу она даже не поняла, что он имеет в виду. Когда инспектор наконец осмыслила слова доктора, у нее моментально свело желудок.

— О боже…

— Скорее всего, это было первое, что убийца проделал с девушкой, но возможно, и на одной из последних стадий этого… — Сайденхем посмотрел на лежавшее перед ним тело, — …всего этого.

Инспектор никогда не видела своего коллегу таким.

— Разумеется, ее сначала изнасиловали, а потом уже проделали все остальное! — протестующе выпалила она.

— Надеюсь, что так все и было, инспектор, — произнес он в ответ. — От всей души надеюсь. — Он улыбнулся, но это была скорее не улыбка, а всего лишь механическое движение лицевых мускулов. — Если же ее изнасиловали, предварительно взрезав снизу доверху, то… Господи, помилуй нас, человеков…

* * *

Каслу пришлось подождать, пока декан освободится. Другой, более молодой и неопытный инспектор на его месте потребовал бы немедленной аудиенции, но Касл не первый год служил в полиции, да и не то у него сейчас было настроение, чтобы чего-то требовать. Сейчас ему больше всего хотелось просто посидеть и поразмышлять. Опустившись в одно из трех кресел напротив секретарши декана, он достал из кармана фотографию своей единственной дочери Джо. К двадцати четырем годам она стала по-настоящему взрослой, превратившись из девушки в красивую женщину, уже давно оставившую позади подростковые капризы и дерзости. Начинающий адвокат, Джо с лихвой оправдывала надежды, которые некогда возлагали на нее родители.

Единственное, чего ей не хватало для полного совершенства, — это братьев или сестер.

Почему-то сейчас Касл вспомнил день, когда его дочь получала диплом. Все, казалось, было в тот день не так: шел дождь, и по дороге домой сломалась машина. Но ничего страшного тогда не случилось.

Зато случилось теперь.

Глядя на фотографию дочери, Касл почувствовал, что вот-вот расплачется, словно ребенок, но, к счастью, от грустных мыслей его оторвал голос секретарши декана:

— Не желаете ли кофе, инспектор?

Из ее уст эта фраза прозвучала как «Вы ведь, надеюсь, не хотите кофе?», и Касл, повинуясь, покачал головой и спрятал фотографию во внутренний карман. Дверь кабинета открылась, и в проеме появилась голова декана. Декан изобразил на лице улыбку, исполненную необычайной любезности, и сказал:

— Заходите, заходите, — и, уже закрыв дверь за Каслом, добавил: — Простите, что заставил вас ждать.

Помимо хозяина кабинета в комнате оказался еще один мужчина, которого декан представил как казначея Мартина Берри.

— Для вас, надеюсь, не является секретом цель моего визита, — начал инспектор.

— Да-да, — отозвался декан, — это ужасное происшествие в музее…

— У нас уже были представители прессы, — произнес Берри тоном, дававшим понять, что в его жизни полно неприятностей и без этого досадного недоразумения. Казначей был среднего роста, средней упитанности и столь же средней уродливости. Даже казначеем он был средненьким. — И не только у нас, но и в больнице, — добавил он с огорчением в голосе.

Касл был не в том настроении, чтобы оценить всю огорчительность этого факта, но на слова казначея откликнулся декан Шлемм:

— Надеюсь, вы сумели им объяснить, с подобающей вежливостью разумеется, что мы полностью владеем ситуацией?

Берри заверил декана, что все было именно так, и тот переключил свое обаяние на Касла.

— Вопреки бытующему в обществе мнению, больница и медицинская школа — это два совершенно самостоятельных учреждения, которые финансируются из разных источников, устроены на разных принципах и ориентируются на различные ценности.

Можно было подумать, что он говорит о какой-то недостойной семейной ветви, отделившейся от общего генеалогического древа.

— То есть вы хотите сказать, что с больницей у вас не лучшие отношения?

Услышав столь прямой и, на взгляд Шлемма, несколько нетактичный вопрос, декан постарался не утратить своей дружелюбной улыбки.

— Ну, мы цапаемся иногда, — признался он и, стремясь поскорее перевести разговор в иное русло, продолжил: — Итак, в музее обнаружено какое-то тело. Вы считаете, это подозрительно?

Касл не оправдал ожиданий декана и не улыбнулся шутке. Напротив, подчеркнуто строго и официально он известил обоих представителей администрации медицинской школы о том, что произошло сегодня в музее.

Серьезный тон инспектора столь сильно подействовал на казначея, что его слегка одутловатое и бледное лицо побледнело еще больше, так что отхлынувшая от лица кровь, казалось, вот-вот унесет с собой все еще остававшиеся признаки жизни Берри. Даже декан, который, как истинный аристократ, не терял самообладания ни при каких обстоятельствах — разве что при виде неприкрытой нищеты или при отсутствии у собеседника хороших манер, — несколько приуныл.

— Понятно, — протянул он.

— Но господи боже мой! — воскликнул казначей. — Известно хотя бы, кто она такая? И кто это сделал?

— Мы предполагаем, это Никола Экснер, студентка второго курса. Вы знаете ее?

Инспектор отнюдь не подозревал ученых мужей в личных связях со студентками, он всего лишь надеялся получить от них хоть какую-то информацию, однако оба — и декан, и казначей — принялись столь рьяно и испуганно уверять его в своем полном неведении, что это не укрылось от внимания Касла. Шлемм и Берри вели себя так, будто представитель власти мог счесть их осведомленность подозрительной.

— Я думал, вам могло встречаться имя этой девушки, ведь она, насколько я знаю, готовилась к экзамену на приз по анатомии.

— У нас более девятисот студентов, инспектор, — немедленно отозвался на это Шлемм. — Так что вы, надеюсь, простите, что я не могу сообщить вам об этой студентке ничего определенного.

Касл кивком простил его и продолжил:

— Что же касается вопроса о том, кто это сделал, мы пока не пришли к каким-либо определенным выводам.

— Я уверен, это кто-то из посторонних, — тут же выразил свое мнение декан, проявив при этом чуть ли не сверхъестественные дедуктивные способности. Казначей поспешил принять эту же точку зрения.

— Возможно. — Мнение Касла было не столь категоричным.

— Если мы можем как-то помочь вам… — проговорил декан, глядя на Берри и, несомненно, подразумевая под «мы» именно его.

— Пока что не сообщайте ничего прессе, всех журналистов отсылайте к нам — мы отведем для них специальное помещение в полицейском участке. Номер телефона, по которому с нами можно будет связаться, вы получите. Не исключено, что придется показать фотографию убитой студентам и сотрудникам больницы. Вот тут нам действительно понадобится ваша помощь.

Такая перспектива декана явно не обрадовала, но он промолчал. Казначею тоже не оставалось ничего другого, кроме как кивнуть.

— По всей вероятности, завтра нам придется опросить множество самых разных людей в школе и в больнице. Надеюсь, с этим не возникнет никаких затруднений?

Шлемм по-прежнему не был настроен отвечать, в то время как казначей, по-видимому, решил, что молчание начальника обязывает его не просто сотрудничать с полицией, но делать это с энтузиазмом, а потому энергично закивал.

После небольшой паузы декан произнес:

— Если у вас все, инспектор…

И сама фраза, и тонкая улыбка на губах декана, и его вздернутые брови намекали на окончание аудиенции. Поднявшись, Касл извинился за отнятое время, получил заверения в том, что ничего страшного он не совершил, и вышел из кабинета. Вслед за инспектором кабинет декана покинул и казначей, получивший распоряжение оказывать полиции всяческое содействие.

После их ухода Шлемм долго сидел в кресле, задумчиво глядя на телефон. Наконец он поднял трубку.

— Мисс Ханнер? Соедините меня, пожалуйста, с профессором Гамильтоном-Бейли.

* * *

Уортон окинула взглядом мастерскую. Это было квадратное помещение с низкими стеллажами вдоль стен, большую часть которого занимал стоявший посредине большой деревянный стол, весь покрытый пятнами и царапинами. Над стеллажами размещались полки с бутылями, ретортами, банками с краской, пестиками и мензурками. Внизу, под стеллажами, хранились бумажные мешки, большие бутыли с жидкостями и несметное количество стеклянных и плексигласовых банок самых разных форм — цилиндрических, кубических, шарообразных и даже двадцатигранных. Свободные же участки стен были сплошь увешаны анатомическими таблицами.

Уортон наморщила нос. В комнате стоял какой-то странный запах — не то чтобы неприятный, но и далеко не цветочный аромат.

Хозяин мастерской, Гудпастчер, являл собой поистине жалкое зрелище. Лицо его, и в обычное время какое-то помятое и имевшее нездоровый цвет, здесь, в безжизненном свете флюоресцентных ламп, выглядело как лицо покойника, и его кожа после бессонной ночи и всех треволнений окончательно превратилась в высохший пергамент. Глаза Гудпастчера покраснели и ввалились, да и все тело его скукожилось. Куратор трясся, вперив в Уортон затравленный взгляд.

Несчастный и испуганный, он появился в музее минут за пятнадцать до того, как в его мастерскую вошла инспектор Уортон. Сначала на куратора музея накинулся Локвуд. Его первым намерением было схватить Гудпастчера за мошонку и зашвырнуть куда подальше, но, установив его личность, Локвуд решил, что ему зачтется, если он препроводит куратора к Джонсону, который в свою очередь передал его на руки Уортон. И вот теперь они сидели на высоких табуретах возле одного из стеллажей.

Юбка Уортон туго обтягивала бедра, открывая значительную часть левого из них. Но если она хотела таким образом ввести сидевшее рядом существо, отдаленно напоминавшее мужчину, в искушение, она явно переоценила свои возможности. Гудпастчер был слишком подавлен и измотан, чтобы клевать на такие приманки.

— Чем вы занимаетесь в этой комнате?

Куратор музея удивленно посмотрел на Беверли Уортон, словно не мог понять, зачем она об этом спрашивает.

— Мы делаем здесь муляжи для музея и реставрируем их.

— Так это вы изготавливаете все эти фантастические экспонаты! У вас, наверное, необыкновенные способности.

Гудпастчер был совершенно обескуражен — может быть, потому, что не привык к похвалам, а может быть, просто не мог взять в толк, чего ради все это говорится. Какое-то время он тупо молчал, затем все-таки произнес:

— Доктор Айзенменгер сказал, что в музее покойник.

— Да, это так.

— А кто это?

— Мы полагаем, что это одна из студенток, Никки Экснер. Вы знаете ее?

Гудпастчер тут же замотал головой.

— Точно нет? Вы ответили, даже не успев подумать.

Куратор снова покачал головой:

— Я лично не знаком ни с кем из студентов.

— Сколько времени вы здесь работаете?

— Тридцать семь лет. — В ответе Гудпастчера прозвучала гордость.

— С юности?

Он кивнул с довольным видом.

— Мне сказали, что вы почти никогда не пропускаете работу.

— Да, за все это время не больше пяти раз. Не считая отпусков, разумеется.

— И надо же, такое совпадение! — сказала Уортон, будто невзначай мягко улыбнувшись.

Ее собеседник нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

— То, что вы отсутствовали как раз в тот день, когда в музее была убита девушка.

Гудпастчер застыл с таким видом, будто Уортон прищемила ему гениталии дверью, в то время как, если судить по ее взгляду, сказанное ею было всего лишь доброй шуткой.

— Но вы ведь знаете почему! — вырвалось у него, и неизвестно, чего в этом восклицании было больше: испуга или возмущения.

— Конечно знаю, — по-прежнему улыбаясь, поспешила заверить куратора инспектор Уортон. — Я просто удивилась, какие необычные совпадения подчас случаются. Вашей жене сделалось плохо именно в ту ночь, когда произошло это ужасное событие.

Гудпастчер продолжал с подозрением глядеть на инспектора, но улыбка на ее лице стала еще лучезарнее. После секундной паузы Уортон задала следующий вопрос:

— В котором часу это с ней случилось?

— Около десяти. Она неожиданно потеряла сознание на кухне. Просто упала, не издав ни звука. Это было ужасно.

— И вы сразу вызвали «скорую»?

Он кивнул.

— Машина прибыла быстро?

— Минут через пятнадцать.

— И вы поехали с женой?

Он опять кивнул.

— В больнице «скорой помощи», наверное, долго канителятся с оформлением и приемом больных?

— Нет-нет, — тут же возразил Гудпастчер. — Они сразу осмотрели ее. Сказали, что это удар.

— Ее поместили в отделение интенсивной терапии?

Еще один кивок.

— Вы оставались с ней всю ночь? — Этот момент инспектор Уортон должна была прояснить до конца.

— Да. Она до сих пор не пришла в сознание.

— И совсем никуда не отлучались?

Поколебавшись какую-то долю секунды, Гудпастчер ответил:

— Нет, никуда.

По замешательству Гудпастчера Уортон поняла, что тот говорит неправду.

— Вы уверены, мистер Гудпастчер?

Он помолчал, затем опустил голову.

— Один раз я выходил. Минут на пятнадцать. — Он опять замолк, затем пристыженно добавил: — Я выходил покурить. Не мог выдержать. Я не курил двадцать пять лет, но тут мне просто надо было.

Мог ли он за пятнадцать минут проделать все это с Никки Экснер? Скорее всего нет, но это необходимо было еще проверить.

— Значит, вы выходили выкурить сигарету?

Он кивнул с таким виноватым видом, будто сознавался в убийстве.

— И больше за эту ночь вы не оставляли жену ни на минуту?

— Конечно. Конечно…

— Можно взглянуть на ваши ключи? От музея.

Долго искать ключи куратора не пришлось, они сами попались ему под руку, стоило сунуть ее в карман. Но когда инспектор потянулась за ключами, Гудпастчеру внезапно расхотелось отдавать их. Для него это было все равно что расстаться с частицей собственного тела.

— Мы вернем их вам, — сказала Уортон, почувствовав колебания Гудпастчера.

— Но как же я попаду в музей?

— Никак. Вы не будете ходить сюда, пока мы не разрешим.

Куратор неохотно опустил ключи на тонкую гладкую ладонь Беверли Уортон, испытывая при этом чуть ли не физическую боль.

Принимая ключи, Уортон задала следующий вопрос:

— Скажите, как можно добраться до стеклянного купола? Ведь его надо содержать в порядке, чистить. Или это делается с крыши?

Гудпастчер, лишившись ключей, казалось, окончательно потерял ориентацию в пространстве.

— Добраться? — переспросил он и снова замолк. Затем продолжил: — Там есть проход наверх. — С этими словами он указал подбородком на что-то за спиной Уортон.

Обернувшись, она впервые заметила дверь, почти полностью завешанную таблицами с изображением венозной и артериальной систем.

— Там лестница на чердак. Сам чердак используется как хранилище, и через него можно пройти к куполу.

Соскользнув с табурета, Уортон подошла к двери.

— Каплан, позовите Джонсона.

Спустя минуту появился Джонсон.

— Оставайтесь здесь и составьте компанию мистеру Гудпастчеру, — приказала она Каплану, а Джонсону бросила: — Пойдемте со мной. Дверь заперта? — спросила она Гудпастчера.

Тот покачал головой.

Возле левой руки фигуры странного джентльмена, состоявшего из одних вен, на двери была круглая ручка. Повернув ее, Уортон открыла дверь. Сразу за ее порогом начинались уходившие наверх деревянные ступени. Щелкнув электрическим выключателем, который оказался рядом на стене, Уортон убедилась, что следов крови на ступенях нет.

Только после этого инспектор начала подниматься по лестнице. Джонсон последовал за ней. Наверху обнаружилась еще одна дверь, за которой полицейских встретила темнота. Кое-как им удалось нащупать на правой стене массивный бакелитовый выключатель, с громким стуком замыкавший и размыкавший электрическую цепь. Загоревшаяся лампочка оказалась старой и тусклой, желтоватый свет, который она излучала, по мере удаления от нее таял, уступая место жавшимся по стенам теням. Но все же этот свет позволял разглядеть пространство чердака, который оказался довольно большим — не менее тридцати метров в поперечнике. Он был полностью забит разнообразными экспонатами, по большей части очень старыми; все они покоились под густым слоем пыли и обросли паутиной. Наиболее крупные прятались под чехлами и смутно вырисовывались в полутьме, словно привидения. Некоторые из них были похожи на монстров, угрожающе подкрадывавшихся из темноты. Всего тут хранилось, наверное, несколько сотен, если не тысяч, экспонатов. Однако при всем бардаке все они были пронумерованы и снабжены бирками из плотной бумаги; сделанные на них черными чернилами надписи давали необходимые пояснения.

Пол чердака оказался деревянным. И здесь ни Уортон, ни Джонсон не обнаружили пятен крови.

Уортон продвигалась вперед с осторожностью, словно опасалась, что где-то здесь, в чердачной пыли, и притаился неведомый убийца. Дойдя таким образом до дверцы в круглой башенке, достававшей Уортон до пояса, инспектор увидела, что та закрыта на два засова, явно очень древних. Выудив из кармана маленький электрический фонарик, она внимательно осмотрела их.

— Дверь недавно открывали, — констатировала она.

Инспектор опять полезла в карман и на этот раз достала пару одноразовых перчаток. Надев их, она с трудом отодвинула засовы, которые в силу своего возраста не хотели поддаваться ее усилиям. Когда дверь наконец была отворена, на чердак ворвался дневной свет. Выглянув наружу, Уортон увидела метрах в тридцати под собой пол музея, и у нее слегка закружилась голова. Она резко выпрямилась и ухватилась за притолоку.

— С вами все в порядке? — с непритворным участием спросил Джонсон.

— Да, — кивнула она. — Это просто от неожиданности.

Переведя дух, она снова высунулась наружу. Залитый кровью стол теперь находился прямо под ней. С этой точки зрелище было еще более впечатляющим. Локвуд, сокращенный перспективой до одной лишь лохматой головы с выпиравшими из-под нее во все стороны небольшими округлыми частями тела, в этот момент как раз чесал одну из них — ту, что пониже спины. Переведя взгляд, Уортон увидела рядом с собой свисавшую веревку, теперь наполовину обрезанную. Подняв голову, инспектор проследила ее взглядом.

Теперь ее взору открылась стеклянная крыша купола, на которой на фоне серых туч просвечивали капли дождя. Все пространство под куполом перекрывал металлический брус; в середине его был закреплен крюк с висевшим на нем шкивом. Через шкив и была перекинута веревка, сверху привязанная к брусу.

— Полюбуйтесь, — уступила она свое место Джонсону.

Надев перчатки, он высунулся в дверь и несколько минут разглядывал эту картину. Уортон тем временем рассматривала спину полицейского и вдруг подумала, как легко можно было бы сейчас столкнуть Джонсона вниз.

— Похоже, все это можно проделать очень просто, — заметил он, вдоволь на все наглядевшись. — Нет никакой необходимости тащить тело сюда. Продеть веревку через шкив, опустить вниз, сделать петлю, затянуть ее вокруг шеи и подтянуть тело вверх — вот и все.

— Но для этого надо несколько раз подняться сюда и спуститься вниз.

— Ну и что? — пожал плечами Джонсон. — Времени у него было хоть отбавляй.

— Или у нее. Для того чтобы управиться со шкивом, много силы не надо.

Джонсон кивнул.

— Снимите шкив и веревку, — приказала Уортон. — Я пришлю к вам судебных медиков.

Джонсон снова выглянул сквозь купольную дверь в зал, а Уортон спустилась вниз.

Гудпастчер ждал ее, ерзая все на том же табурете. Вид у него был жалкий. При появлении Уортон он взглянул на нее как оставленный в одиночестве пес, дождавшийся возвращения хозяина. Уортон посмотрела на Каплана, на лице которого было написано, что он считает куратора музея недочеловеком.

— К куполу прикреплен шкив. Он всегда там находился? — спросила она.

Гудпастчер поспешно кивнул:

— Его использовали лет десять назад, когда устанавливали стол для заседаний. Стол привезли на тележке и сняли с нее при помощи шкива.

— Кто мог знать об этом шкиве?

— Кто угодно, — тут же отозвался Гудпастчер. — Достаточно просто поднять голову, чтобы его увидеть.

Что ж, возможно. Но при этом надо еще иметь чертовски острое зрение.

Появился Джонсон, держа в руках веревку со шкивом.

— У вас больше нет ко мне вопросов? Мне нужно к жене… — пролепетал Гудпастчер.

Когда он вышел из мастерской, Уортон еще долго со странным чувством смотрела вслед его маленькой фигурке, выскользнувшей за дверь.

* * *

Следующим делом в плане инспектора Беверли Уортон был допрос Рассела. Но шел этот допрос не слишком успешно. А точнее говоря, из рук вон плохо. Уортон еще никогда не приходилось иметь дело со столь трудным свидетелем. Она вполне справилась бы с его непомерным высокомерием, по сравнению с которым император Калигула выглядел застенчивым мальчуганом, если бы оно не сочеталось у Рассела с острым интеллектом и взрывным темпераментом. Расселу все сегодняшние события причинили массу неудобств, и теперь он был намерен причинить как можно больше неудобств всем без исключения, и в первую очередь полицейским.

И надо ж было такому случиться, что как раз в тот момент, когда Уортон беседовала с Расселом, в музее наконец появился Боумен.

Психика Либмана была травмирована настолько, что его пришлось отправить в больницу, так что Рассел, если не считать Беллини, оставался в кабинете куратора в одиночестве. К настоящему моменту Беллини здесь уже все опротивело, и в нем тоже закипал бунтарский дух. Лицо его, обычно имевшее кислое выражение, теперь казалось мрачнее тучи.

Таким образом, войдя в кабинет, Уортон сразу окунулась в чрезвычайно наэлектризованную атмосферу. Она была встречена мощным залпом гневных тирад, от которых даже дерево агавы, притулившееся в кадке в углу, закачалось и едва не потеряло всю свою листву. В течение нескольких минут Уортон пришлось выслушать такое количество непечатных выражений, что при всем своем богатом опыте употребления подобной лексики инспектор почувствовала себя дилетантом, попавшим на урок к мастеру.

— Прошу прощения, сэр, что пришлось задержать вас… — начала было она, улучив подходящий момент, но продолжить ей не удалось, так как Рассел завелся опять. У Беллини, который с любопытством наблюдал за происходящим, теперь осталась только одна проблема — удержаться от улыбки.

— Профессор, — попыталась урезонить Рассела Уортон, но из этого ничего не получилось, поэтому ей пришлось повысить голос. — Профессор!

Это наконец подействовало. Рассел на миг умолк, и она кинулась в образовавшуюся брешь.

— Я вполне осознаю, что у вас много важной работы, и могу только извиниться за себя и за своих коллег, но вы гораздо быстрее освободитесь, если дадите мне возможность задать вопросы, ответы на которые необходимы следствию.

Глаза Рассела злобно блеснули, но на этот раз он промолчал.

— Вы заведуете отделением патологии?

— Да, — ответил он с таким видом, будто признавался, что стоит во главе небольшого европейского государства.

— Но музеем руководит доктор Айзенменгер?.. — Это был не столько вопрос, сколько провокационный намек.

Рассел презрительно фыркнул:

— Музей — это аномальное образование, не относящееся ни к анатомическому, ни к патологическому отделениям. У него свой бюджет.

— Так что вы не имеете к нему никакого отношения?

— Абсолютно никакого! — возмущенно произнес профессор, словно его обвиняли по меньшей мере в содомии.

— Но ключ от музея у вас есть…

— Разумеется, — ответил Рассел и, поскольку инспектор ожидала продолжения, как можно снисходительнее добавил: — Я ведь профессор патологии, инспектор.

— В какое время вы вчера ушли с работы?

Он задумался.

— Полагаю, примерно в половине восьмого.

Уортон приподняла брови:

— Вы всегда так поздно заканчиваете работать?

Рассел улыбнулся, и Уортон почувствовала, что гневный блеск в его глазах нравится ей куда больше, чем эта высокомерная улыбка.

— Довольно часто. Дело в том, — решил он снизойти до объяснения, — что ко мне постоянно обращаются за советами как к эксперту, да и все эти постоянные операции в больнице плюс преподавательская работа, — так что днем совершенно нет времени заняться чем-нибудь интересным. В частности, я готовлю к публикации новую статью, занимаюсь исследованием…

Насколько можно было понять, профессор Рассел, безусловно, принадлежал к когорте самых выдающихся умов Соединенного Королевства.

— А в котором часу вы приехали домой? — перебила профессора Уортон.

Рассел тут же умолк, в глазах его появилось недоуменное выражение. Еще не случалось, чтобы кто-то прерывал его на середине фразы. Теперешнее ощущение было для Рассела новым и, мягко говоря, не самым приятным.

— Где-то около восьми, — все-таки ответил он.

— Значит, вы живете недалеко отсюда?

Он пожал плечами:

— Да. Это обходится недешево, но удобства, связанные с этим, с лихвой окупают все затраты.

— Вы не дадите мне свой адрес?

Он неохотно назвал инспектору улицу и номер дома. Последний находился в полутора милях от больницы, и Уортон знала, что место это весьма престижное, а квартиры там безумно дорогие.

— Надеюсь, вы не собираетесь шастать по округе и расспрашивать соседей? Они не привыкли к тому, чтобы их допрашивала полиция.

Сказанное профессором прозвучало так, как если бы он сообщил, что его соседи не привыкли проводить время в компании афроамериканцев или азиатов.

Холодная улыбка чуть тронула губы инспектора.

— Если нашим сотрудникам придется наведаться туда, я предупрежу их, чтобы они не писали в цветочные горшки.

Последовала одна из тех исполненных значения пауз, когда кажется, что сам Господь Бог вдруг решил прислушаться к происходящему в сотворенном им мире. Рассел уставился на Уортон, она в свою очередь ответила таким же долгим немигающим взглядом.

— Вот-вот, предупредите их, — буркнул наконец Рассел.

Чувствовалось, что гроза вот-вот разразится.

— Вы куда-нибудь выходили вечером?

— Нет.

— Кто-нибудь может подтвердить это?

После небольшого колебания он ответил:

— Нет.

Выждав пару секунд, Уортон уточнила:

— Вы уверены?

Он мгновенно взорвался:

— Разумеется, черт побери, я уверен! Вы полагаете, я могу не знать, есть ли в доме еще кто-нибудь или нет?

Инспектор широко улыбнулась:

— Вы, несомненно, сознаете, что, утаивая информацию, важную для следствия, рискуете быть привлеченным к судебной ответственности?

— Я был один! — огрызнулся он.

Это мы проверим.

Уортон решила на время оставить эту тему. Позже у нее еще будет возможность пощипать Рассела.

— Вы вчера заходили в музей по каким-нибудь делам?

Помолчав, профессор ответил:

— Нет.

— Вы знали убитую?

На этот вопрос он ответил не задумываясь:

— Нет!

— Вы уверены? Не слишком ли вы поторопились с ответом? Разве она не могла быть вашей ученицей, студенткой?

— Я ответил быстро, инспектор, потому что абсолютно уверен, что никогда прежде не видел ее.

Уортон понимала, что даже ей, вооруженной терпением и острыми клыками, не пробить броню самоуверенности Рассела.

— Инспектор! — в дверях раздался голос Каплана.

Уортон встала, отчасти с любопытством, отчасти с раздражением, и подошла к полицейскому. После непродолжительной беседы с подчиненным она вновь вернулась к Расселу.

— На данный момент это все, профессор. Вы можете быть свободны.

Но, как ни странно, теперь, получив разрешение заняться своими делами, Рассел желал продолжить разговор.

— Уже? — спросил он, отрывая взгляд от стройных ног Беверли Уортон. — Я ничем больше не могу помочь вам, инспектор?

— Пока ничем, профессор. Позже вам, конечно, придется дать письменные показания.

Он улыбнулся, но уже совсем не так, как прежде.

— Надеюсь, я буду давать их вам?

Она не сразу нашлась, как отреагировать на столь неожиданный переход к флирту. Как будто с окончанием официального допроса их отношения изменились и теперь можно было забыть о делах и заняться более приятными вещами.

— Нет, профессор, — произнесла она наконец, вкладывая в свои слова и несколько иной смысл, который в общих чертах можно было бы выразить так: «Шутить изволите?»

С лица Рассела все еще не сошла улыбка, но в глазах появилось жесткое выражение.

— Жаль, — ответил он.

Беллини едва успел придать своему лицу беспристрастное выражение, когда Уортон, резко повернувшись, прошествовала мимо него из комнаты. За ней немедленно последовал и Рассел, на ходу застегивая двубортный пиджак и высвобождая манжеты рубашки из рукавов.

* * *

— Где он?

— Первая дверь справа. Но он в абсолютно непотребном состоянии, инспектор.

По тону Каплана было ясно, как он относится к людям в «абсолютно непотребном состоянии».

— Этого и следовало ожидать.

— Когда он вошел, у него был такой вид, будто его только что выкопали из могилы, а увидев полицейских, он чуть не шлепнулся в обморок. Хотел тут же смыться, а когда мы его задержали, начал кричать и буянить. Пришлось малость утихомирить его.

— Надеюсь, вы не нанесли ему увечий?

— Нет, конечно.

Полицейские обменялись понимающими взглядами.

Джонсон ждал их рядом с комнатой помощников куратора. Уортон не задерживаясь прошла прямо туда, Джонсон последовал за ней, сделав знак констеблю, что тот может быть свободен.

Тим Боумен сидел спиной к своему рабочему столу, упершись локтями в колени и сцепив пальцы рук в замок. Голова его была опущена на грудь. Первое, что бросалось в глаза, — его сильная худоба, почти полное истощение. И его возбужденное состояние. Он едва не дрожал, дышал быстро и шумно, как будто только что бежал, спасаясь от смерти. А может быть, так и было, подумала Уортон.

Боумен был одет — если только можно было назвать одеждой свисавшее с него грязное тряпье — в серую фуфайку и рваные джинсы и обут в кроссовки. Поза Боумена позволяла Уортон хорошо рассмотреть его запястья, и инспектор с интересом отметила, что они покрыты коростой.

— Тим Боумен?

Он дернул головой, как будто его пнули, и посмотрел ей прямо в глаза. Через секунду он опустил голову, но было уже поздно.

— Так-так… — протянула она.

Усмехнувшись, она обернулась к Джонсону, и неодобрительное выражение его лица на этот раз не произвело на нее никакого впечатления.

— Его, очевидно, еще не представили вам. Возможно, теперь это Тим Боумен, но, когда я встретилась с ним впервые, он носил имя Тим Билрот. — Она опять повернулась к Боумену. — Мы знаем друг друга достаточно хорошо, не так ли, Тим?

Объект ее внимания ничего не ответил, лишь еще ниже опустил голову.

Уортон вдруг стала похожа на дикую кошку, увидевшую добычу, с которой можно было поиграть и, доведя до полного изнеможения, съесть.

— Как жилось все это время, Тим? — спросила она с насмешливым участием, побуждая его вступить в игру.

— Нормально.

— Напомни мне, Тим, — улыбнулась она, — что с тобой было, когда мы впервые встретились.

— С меня сняли обвинение, — произнес он с бравадой, которая тут же испарилась, едва Уортон добавила:

— В киднепинге.

Голова его опять упала на грудь.

— А как насчет изнасилования, Тим? И наркотиков? Тут тебе не удалось отвертеться, не так ли?

Ответа не последовало.

Она пояснила Джонсону, по-прежнему не сводя глаз с Билрота:

— У Тима большой послужной список. А лет пять назад перешел от непристойного нападения к изнасилованию.

Джонсон удивленно поднял брови:

— Рано начал.

— О, очень рано, — откликнулась она и, наклонившись к самому уху Билрота, продолжила: — Знаете, чем он занимался, Боб? Каким образом удовлетворял свою подленькую похотливую натуру?

— И как же?

— Тим связался с наркотиками. Когда-то, в добрые старые времена, приторговывал ими. Затем обнаружил, что с девушками легче иметь дело, когда они чуточку не в себе. И он стал подмешивать им в питье успокаивающий наркотик — совсем немного, просто чтобы они становились податливее.

— Да, не слишком красиво.

— Это ведь правда, Тим?

Но Тим по-прежнему не проявлял никакого желания вступать в разговор.

— Когда ты вышел, Тим? — спросил Джонсон.

Билрот вдруг вздернул подбородок и с невесть откуда взявшимся вызовом сказал:

— Год назад. Я изменил имя и свою жизнь.

Уортон улыбнулась:

— Ну да, конечно, разумеется.

— Это правда! Я ведь устроился на работу, разве не так?

— Ну да, наврав с три короба, — фыркнула она. — Взял чужое имя и забыл сообщить о том, что отсидел четыре года за изнасилование.

— А как иначе я мог получить работу? — огрызнулся он. — Что еще мне оставалось делать?

Вздохнув, Уортон выпрямилась.

— И теперь ты пай-мальчик, да? Дурные привычки забыты, ведешь честную и достойную жизнь…

Тим опустил голову.

— Да, это так, — подтвердил он, обращаясь к пятну на ковре.

— И никаких дел с наркотиками?

Он потряс головой.

— И даже никаких изнасилований?

Тут он поднял голову, и Джонсон заметил, как в его лице что-то промелькнуло, сменившись прежним вызывающим выражением.

— Нет.

Уортон встала и, обойдя Джонсона, остановилась позади него. Джонсон воспринял этот маневр инспектора как знак изменить тактику.

— Почему ты сегодня опоздал? — твердым голосом спросил он.

Билрот пожал плечами. Вид у парня был плутоватый, но скорее всего, заключил Джонсон, так было уже в тот момент, когда он увидел белый свет, впервые высунув голову из утробы матери.

— Где ты был вчера вечером?

Тим опять посмотрел на ковер и, не найдя там ничего, что подсказало бы ему правильный ответ, ответил сам:

— Дома.

— Всю ночь?

— Да.

— Но подтвердить это, разумеется, некому?

Билрот пожал плечами.

— В котором часу ты ушел отсюда?

— В полпятого, — ответил он не задумываясь.

— А дома был…

— В полшестого.

— И больше не выходил?

Билрот энергично затряс головой. Его прическе это нисколько не повредило — грязные волосы не шелохнулись, словно намазанные клеем.

— Так почему ты опоздал?

Он открыл было рот, но передумал отвечать и просто пожал плечами.

— Уже одиннадцать, Тим. Где ты был все утро?

— Я плохо себя чувствовал, — ответил он чуть слышно, — всю ночь.

— Неужели? — презрительно бросила Уортон. — А затем вдруг почувствовал себя лучше и совесть не позволила тебе больше оставаться дома, да?

Он кивнул, не поднимая головы. Наступило продолжительное молчание. Затем Уортон подошла к Билроту вплотную и скомандовала:

— Ну-ка встань и выверни карманы.

При этом лицо парня стало таким испуганным, что Уортон невольно улыбнулась.

— Зачем? — пробормотал он, переводя взгляд с ее лица на Джонсона и обратно.

— Если не хочешь делать это здесь, можем отправиться в участок, — предупредила она усталым голосом.

У Тима не осталось выбора. Медленно и очень неохотно он подчинился, и среди листков обыкновенной и папиросной бумаги, табака, кулька мятных леденцов и нескольких мелких монет на стол легло пять пакетиков героина.

Уортон, никак не прокомментировав это, спросила, глядя ему в глаза:

— Зачем эта работа?

— Что вы хотите сказать? — Вид у него теперь был совершенно запуганный, как будто Уортон угрожала ему ножом.

— Почему ты устроился в Музей анатомии и патологии?

— А почему бы и нет? — состроил он гримасу.

Она подождала секунду.

— Ну да, понятно. Это интересное место. Столько увлекательных экспонатов. Так познавательно!

Тим лишь молча смотрел на нее.

— Столько хороших ножей! И шприцев…

— Я же сказал, я больше не употребляю наркотики! — бросил он.

Неожиданно Джонсон схватил его за запястье. Билрот попытался вывернуться, но безуспешно. Джонсон закатал рукав его фуфайки, и на руке Тима открылись следы уколов.

— Значит, не употребляешь? — улыбнулась Уортон. Джонсон разжал руку, и Билрот молча опустил рукав.

— Итак, мы убедились, что насчет наркотиков ты врешь. Как насчет остального?

Парень ничего не ответил.

Сев перед ним, Уортон вплотную приблизила к нему лицо.

— Как насчет убийства? Решил попробовать себя в новом амплуа?

— Что вы имеете в виду?! — в панике воскликнул он.

— Убийство, Тим, убийство. Что тут непонятного? Даже насильник в состоянии понять, что такое убийство.

Джонсон насчитал три секунды, в течение которых взгляд Билрота метался от одного полицейского к другому.

— Я никого не убивал! — прокричал он. — Что вы еще придумали?

«Он не врет», — подумал Джонсон. Однако если Уортон думала так же, то хорошо скрывала свои мысли.

— Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь?

Взгляд парня по-прежнему перебегал с одного лица на другое, будто его глаза дергали в разные стороны за ниточки.

— Что случилось? — спросил он.

Уортон, словно учительница, диктующая домашнее задание, произнесла:

— Была убита студентка, Тим. В музее. А перед тем как ее убить… угадай, что с ней сделали?

Хотя вид у Билрота был испуганный и вел он себя как загнанный в угол маленький зверек, Джонсон понимал: парень догадывается о том, что произошло. Он открыл рот и спросил голосом, в котором даже глухой уловил бы боязнь услышать подтверждение своим догадкам:

— Что?

Улыбка Уортон теперь походила на улыбку убийцы, готового нанести удар.

— Ее изнасиловали, Тим, — прошептала она.

* * *

— Это он убил, Джонсон.

Джонсон ничего не ответил. Она, конечно, имела право считать Билрота убийцей — масса косвенных улик была против него. Но Джонсон не любил скоропалительных выводов.

— Так что? — спросила она так, будто его согласие имело решающее значение.

— Похоже на то, что он мог это сделать, — признал он.

— Готова поспорить, это его рук дело!

«Кого, интересно, она пытается убедить? — подумал Джонсон.

— Где старший инспектор?

— Полагаю, все еще у декана.

Уортон состроила недовольную мину. Тот факт, что она сама спровадила его туда, не был в ее глазах извинительной причиной.

— Ну что ж, придется опять взять инициативу в свои руки.

Можно подумать, что это для нее непредвиденное затруднение.

— И что вы собираетесь предпринять?

— Мистер Билрот отвезет меня к себе домой, чтобы я могла познакомиться с его квартирой.

— Он уже успел выразить свой восторг по этому поводу?

— Еще нет.

Инспектор даже не улыбнулась. Джонсон всеми силами старался скрыть, что не одобряет ее методов, но, видимо, это плохо ему удалось, потому что она довольно резко бросила:

— Я хочу, чтобы вы допросили профессора анатомии Гамильтона-Бейли. После этого отыщите машину девушки, а также разузнайте все, что возможно, о Джейми.

Джонсон молча кивнул. Его лицо при этом осталось полностью бесстрастным.

— А затем, — продолжила Уортон после небольшой паузы, которую сделала то ли набирая в легкие воздух, то ли борясь с раздражением, — сходите в канцелярию школы и найдите все, что там имеется о Никки Экснер. После чего осмотрите ее квартиру. Поговорите с соседями.

А после ланча? Джонсон открыл было рот, чтобы задать этот вопрос, но передумал и лишь молча кивнул.

— А как насчет заключения патологоанатома?

Инспектор взглянула на часы:

— Оно будет готово не раньше пяти. Времени вполне достаточно, чтобы найти кое-какие вещественные доказательства, после чего Билроту будет уже не отвертеться.

Найти доказательства? Или подкинуть?

— Вы хотите, чтобы я при этом присутствовал?

Уортон неопределенно пожала плечами:

— Если вы к тому моменту уже покончите со всем остальным…

* * *

Между сотрудниками медицинской школы существовало негласное правило: перед ежедневной встречей профессорско-преподавательского состава за ланчем заскочить минут на пятнадцать в буфет и поболтать.

Именно там декан Шлемм и подловил профессора Рассела. Он взял профессора под локоть и с выражением величественной озабоченности отвел его в сторону. Волнистая линия нахмуренных бровей декана с регулярным чередованием пиков и впадин пришлась бы впору олимпийцу. Казалось, весь облик Шлемма излучает спокойствие.

— Что происходит в музее?

По тону декана Рассел понял, что лучше всего будет изобразить высокомерное неведение.

— Одному Богу известно, декан.

В разговоре со Шлеммом считалось очень важным почти в каждую фразу вставлять слово «декан» — это тоже было одним из неписаных правил школы.

Шлемм понимающе кивнул:

— Надеюсь, это не слишком мешает вашей работе?

Рассел фыркнул:

— Почти все утро меня продержали в плену, как заложника! Придется перенести всю текущую работу на вечер. Какое право они имеют лишать меня свободы передвижения? Как будто я как-то связан с этой кровавой историей!

— Да, да!

— И как вы, конечно, понимаете, декан, подобные события отвлекают персонал от работы. Я с большим трудом заставил их вернуться к своим обязанностям.

— Ох да, представляю, — произнес декан таким тоном, каким два представителя высшей расы могли бы обсуждать недостойные выходки более низких существ.

Мимо них прошел Гамильтон-Бейли. Он ничего не ел со вчерашнего дня, и по его виду можно было подумать, что он вообще решил никогда больше не есть. Даже в этой академической обстановке, которую и в обычные-то дни нельзя было назвать оживленной, он выделялся своей замкнутостью. Шлемм, окликнувший его, не удостоился никакого ответа.

— Александр! — Декан не столько повысил голос, сколько придал ему суровости.

Профессор резко поднял голову. Глаза его расширились, и он изобразил на лице некое подобие улыбки.

— Декан?

— Мы как раз говорили об этом досадном происшествии в музее. Бэзил жалуется, что оно мешает работе его отделения.

Гамильтон-Бейли открыл рот, очевидно, чтобы выпустить на свободу какие-то слова, но те, похоже, не желали покидать своего убежища, а когда наконец застенчиво выглянули наружу, то прозвучали с неестественной взволнованностью:

— О каком происшествии?

— Не могли же вы не слышать об этом!

Но оказалось, что он мог. Даже декан вежливо, насколько позволяли правила приличия, выразил свое недоумение:

— Вы, похоже, единственный, кого не затронул этот инцидент.

Никто из присутствующих не решился как-либо прокомментировать слово «инцидент».

Гамильтон-Бейли озадаченно нахмурился, и без того тонкие черты его лица, казалось, стали еще тоньше.

— Так что все-таки случилось?

И опять эта фраза прозвучала как-то неестественно.

В этот момент декан увидел, что кто-то в другом углу буфета пытается привлечь его внимание, и, извинившись и кинув «Бэзил объяснит», оставил Гамильтона-Бейли в обществе Рассела, тут же утратив все свое олимпийское благолепие. Странно, но Рассел, глянув в том же направлении, почему-то не увидел никого, кто претендовал бы на внимание декана.

Оставшись наедине, оба профессора смотрели друг на друга в некотором замешательстве. Бэзил коротко рассказал коллеге, что утром в музее был найден труп, и Александр изобразил на лице потрясение.

— Кошмар! — произнес он магическое слово, способное не хуже нервнопаралитического газа пресечь в зародыше всякое конструктивное обсуждение какой-либо проблемы.

— Жуткое кровавое месиво.

— Кровавое месиво?!

— Ну да. Подвешена к потолку, как туша в мясной лавке, а внутренности вывалены наружу. Всюду сплошные кишки и кровь. Все равно что…

Но тут Рассел обнаружил, что Гамильтон-Бейли его просто не слышит — Александра объял самый настоящий ужас.

— О боже! — выдохнул он, борясь с подступающей тошнотой. Казалось, профессор вот-вот потеряет сознание.

Рассел посмотрел на коллегу с нескрываемым изумлением:

— Вам плохо, Александр?

Гамильтон-Бейли, чье лицо серело буквально на глазах, спустя некоторое время все же нашел в себе силы ответить, что чувствует себя прекрасно.

— Я думаю, в скором времени вам нанесет визит полиция, — не преминул «обнадежить» его Рассел.

В глазах Гамильтона-Бейли заметался испуг.

— Мне?! Зачем?

— У вас есть ключ от музея. Они считают это важной уликой.

Это сообщение, похоже, окончательно подкосило профессора анатомии, вогнав его в предобморочное состояние.

В этот момент декан, прервав беседу Гамильтона-Бейли и Рассела, пригласил всех присутствующих в зал заседаний. Рассел еще долго не сводил глаз с профессора анатомии, и в голове у него роился целый сонм вопросов.

* * *

В целом Уортон была довольна тем, как все складывалось. Конечно, Сайденхем далеко не тот патологоанатом, которого она пригласила бы сама, но даже он на начальной стадии расследования дал ей кое-какую ценную информацию. Оказалось, что Экснер умерла уже после полуночи — возможно, часа в три ночи. Причиной смерти, по всей вероятности, послужила потеря крови, так что вскрывали ее еще живую. А вот к тому моменту, когда ее повесили, она (опять же по утверждению Сайденхема) была уже мертва. Ну или почти мертва.

Никаких следов взлома в музее обнаружено не было, и это тоже весьма обрадовало Уортон, поскольку существенно сужало круг подозреваемых. Конечно, любой из сотни посетителей, побывавших в музее накануне, мог спрятаться где-нибудь в кладовке, но даже в этом случае выявить его было несравненно проще, чем разыскивать убийцу среди нескольких миллионов лондонцев.

Впрочем, теперь это, возможно, уже не имело значения.

У нее был Боумен, или Билрот, или как там еще он себя называл.

Насильник, работавший в заведении, где было совершено изнасилование!

От переполнявших ее чувств ей хотелось броситься самой себе на шею.

* * *

Джорджина Бадд, секретарша Гамильтона-Бейли, занималась письменными работами, которые ей передали четверо старших преподавателей, состоявших в штате отделения анатомии. Профессорских работ она не получала уже несколько дней. Похоже, он забросил даже свое самое, как он считал, главное дело, с которым еще недавно носился как с писаной торбой, — «Анатомию» Грея. В последние месяцы Джорджина посвящала ему значительную часть своего рабочего времени. Довольно хорошо зная перипетии семейной жизни профессора, она могла с большой долей уверенности предположить причину этого охлаждения.

Ирена Гамильтон-Бейли.

Судя по тому, каким несчастным и расстроенным выглядел профессор сегодня утром, его семейная драма достигла апогея.

На телефоне, стоявшем перед ней, зажглась лампочка.

Джорджина, как и большинство женщин, была особой любопытной и еще в самом начале своей академической карьеры обнаружила, что звукоизоляция в кабинете ее шефа далека от совершенства, так что если выключить лазерный принтер и плотно закрыть дверь и окна, то вполне можно услышать, что происходит за стеной. Для этого достаточно, сделав вид, будто созерцаешь заброшенное кладбище за окном, встать вплотную к этой самой стене.

— Ирена?

Уже по первому слову Джорджина поняла, что сегодня совершила этот маневр не зря. Гамильтон-Бейли сам никогда не звонил жене.

— Мне надо с тобой поговорить.

(— Это что, не может подождать до вечера?)

Джорджина живо представляла, будто читает мысли миссис Гамильтон-Бейли. Та, несомненно, должна была сказать нечто подобное.

— Это срочно. Очень срочно.

(— В самом деле?)

— Это насчет прошлой ночи.

Было слышно, как где-то на улице плачет ребенок.

— Ирена, ради бога, я не вижу причин, чтобы реагировать так.

Последовала очень длинная пауза. Наверное, говорила Ирена. Когда она наконец закончила свою речь, снова заговорил Гамильтон-Бейли. Он заговорил тем твердым тоном, который появлялся у него только в разговоре со студентами, не проявившими должных знаний относительно пролегания какой-либо артерии или взаимоотношений того или иного органа со своими соседями.

— Я не знаю, с кем ты была…

Джорджина едва не поперхнулась. Это была сногсшибательная информация, и, судя по тону профессора, поднимавшемуся все выше, его фраза вызвала бурную реакцию со стороны супруги.

— …и не желаю знать! — почти прокричал он, очевидно пробиваясь сквозь заградительный огонь ее ответных тирад. — У нас тут кое-что произошло. Нечто ужасное…

За три года, которые Джорджина проработала с Гамильтоном-Бейли, ей довелось подслушать немало сальных разговоров и злопыхательских академических сплетен о ее шефе, но это было ни на что не похоже. Поистине из ряда вон.

— Возможно, полиция…

Дверь в приемную отворилась, и вошли два старших преподавателя. Они, по своему обыкновению, громко спорили, а потому не обратили на Джорджину ни малейшего внимания. Она же моментально обернулась к вошедшим, поставив кофейную чашку за корпус монитора, чтобы те не увидели, что она пуста.

— Просим прощения, Джорджина, — сказал один из них. — Мы не знали, что вы решили устроить перерыв.

Справившись с раздражением, она улыбнулась.

— Все в порядке. Чем могу служить?

Они опять принялись спорить по поводу того, чьей работой ей следует заняться в первую очередь. К тому времени, когда преподавателям наконец удалось достичь компромисса, разговор за стеной уже закончился. Незваные гости объяснили Джорджине, что им от нее нужно, и ушли, оставив ее в тиши и одиночестве.

* * *

Джонсону потребовалось немало времени, чтобы найти людей, способных хоть что-нибудь сообщить о Никки Экснер. Он уже начал подозревать, что в школе существует заговор молчания относительно всего, что связано с убитой, пока Берри, казначей, не разъяснил ему, в чем дело.

— В большом учебном заведении такого типа практически невозможно знать кого-либо из студентов более или менее близко. Ежегодно к нам поступают две сотни человек; учатся они на пятнадцати разных отделениях, в каждом из которых занятия ведут четыре или пять преподавателей. Студенты не знакомятся с преподавателями лично, а уж преподаватели тем более не знают никого из них.

Такое положение вещей не сулило Джонсону ничего хорошего.

— Так к кому же мне обратиться? Кто может дать мне сведения о Никки Экснер?

— Возможно, ее руководитель и знает что-нибудь, — предположил Берри с сомнением в голосе. Он явно давал понять инспектору, что тому не стоит ставить все на эту карту.

— Возможно?

— За каждым студентом при его поступлении в школу закрепляется руководитель, — вздохнул казначей. — Некоторые из них относятся к своим обязанностям ответственно и усердно опекают своих воспитанников, другие не проявляют в этом излишнего рвения.

— А кто был руководителем Никки Экснер?

Покопавшись несколько минут в одной из папок на своем столе, Берри нашел его имя:

— Профессор Гамильтон-Бейли. Это заведующий анатомическим отделением.

Джонсон и без него знал, кто такой профессор Александр Гамильтон-Бейли. Однако он старательно записал имя в свой блокнот.

— Благодарю вас, — произнес он, вставая. — Как мне пройти в отделение анатомии?

В приемной Гамильтона-Бейли Джонсон натолкнулся на препятствия, которые ему удалось преодолеть, лишь проявив несгибаемую твердость. Он, придав своему лицу чрезвычайно строгий вид, долго размахивал служебным удостоверением, в результате чего наконец достиг кабинета профессора. Но и в самом кабинете, где Джорджина за его спиной оправдывалась перед своим шефом в собственном бессилии, Джонсону опять было оказано сопротивление, и Гамильтон-Бейли сдался лишь после того, как убедился, что полицейский не уйдет, пока ему не будет уделено хотя бы несколько минут. В конце концов профессор со вздохом указал Джонсону на кресло напротив своего стола.

Кроме профессора в кабинете присутствовали: скелет — он стоял на подставке рядом со столом — и паук-птицеед, взгромоздившийся на полку прямо над головой хозяина помещения. Чучело паука с угрожающим видом взирало на посетителя сверху, в то время как скелет, открыв рот, изумленно следил за всем происходящим из своего угла.

Профессор Гамильтон-Бейли тоже напоминал набитое соломой чучело, но поскольку он трясся и распространял вокруг себя почти физически ощутимое возбуждение, то, по-видимому, процесс набивки был завершен совсем недавно.

Гамильтон-Бейли, при всем своем апломбе, выглядел до странности неухоженным. Красная «бабочка» сидела на его шее криво, рубашка была мятой, — похоже, она уже много дней не знала ни стиральной машины, ни утюга. А кроме всего прочего, профессор интенсивно потел. Возможно, виной тому была высокая температура в кабинете.

— Я сейчас ужасно занят, констебль. Это не может подождать? — Гамильтон-Бейли компенсировал свой низкий рост высокопарными манерами. Но его попытка отделаться от незваного посетителя таким образом, увы, не удалась.

Джонсон умел настоять на своем, и понижение в звании его тоже не смутило. Он заметил, что письменный стол профессора в полном порядке и практически пуст.

— Сожалею, сэр, но боюсь, что дело не терпит отлагательств.

Если бы Джонсон обладал познаниями в области медицины, то, услышав вздох, с которым профессор анатомии воспринял его сообщение, он заподозрил бы, что нечто застряло между надгортанником и язычком Гамильтона-Бейли и грозит заблокировать его трахею.

— Ну хорошо. Я вас слушаю, — сдался профессор.

— Насколько мне известно, вы принимаете участие в руководстве Музеем анатомии и патологии.

— Не совсем так. Музеем заведует Айзенменгер. Обратитесь к нему.

— О, прошу прощения. Мне сказали, что вы отвечаете за все, что касается анатомии.

Гамильтон-Бейли нетерпеливо принялся объяснять подробнее:

— Говоря чисто формально, анатомические препараты и муляжи являются собственностью отделения анатомии. Исходя из этого, на меня возложена обязанность руководить отбором экспонатов для музея и следить за тем, как именно они выставляются и содержатся ли в надлежащем порядке.

Джонсону с некоторыми усилиями удалось продраться сквозь дебри профессорского многословия и записать суть сказанного.

— Скажите, пожалуйста, где вы были вчера вечером?

Гамильтон-Бейли уже собрался ответить, но вместо этого лицо его вдруг выразило негодование.

— Позвольте спросить, констебль, а вам какое до этого дело?

За годы своей службы Джонсон уже столько раз наталкивался на недоброжелательный прием, что это перестало производить на него какое-либо впечатление.

— Сегодня утром в музее было найдено тело молодой девушки. По всей вероятности, она была убита.

Гамильтон-Бейли выглядел очень усталым. Труп в музее мог взволновать профессора, а мог и не заинтересовать вовсе. По крайней мере, Джонсон так и не сумел правильно оценить реакцию Гамильтона-Бейли. Тот уже открыл рот, очевидно намереваясь возмутиться дерзостью полицейского, но остановился, резко втянул в себя воздух и произнес:

— Господи боже.

Джонсон ничего не ответил. Такая реакция была не совсем естественной, но, с другой стороны, она не выглядела и наигранной. Воцарилось молчание, в продолжение которого Джонсон чувствовал себя вполне комфортно, чего нельзя было сказать о Гамильтоне-Бейли.

— Я все-таки не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

— У вас ведь, насколько мне известно, имеется ключ от музея.

— А, понятно. — Получив объяснение, Гамильтон-Бейли счел возможным предоставить полицейскому требуемую информацию. — Да, имеется.

— Вы позволите взглянуть на него?

Гамильтон-Бейли застыл, словно не поняв вопроса, затем полез в карман. Найдя ключ в другом кармане, он показал его сержанту. Джонсон взял ключ у него из рук, на что профессор отреагировал слабым «О!».

Последовала новая пауза, которую прервал Джонсон, спросив:

— Так как насчет вчерашнего вечера?

Гамильтон-Бейли вздрогнул, как будто в этот момент паук, которому надоело сидеть без дела, решил прыгнуть ему на шею. Опять наступила тягостная пауза. Джонсон молчал с вопросительным видом, в то время как в Гамильтоне-Бейли явно происходила какая-то внутренняя борьба. Наконец одна из враждовавших сторон, видимо, победила, и профессор признался:

— Я был дома.

Джонсон не упал со стула при этом сообщении, но приподнял одну бровь и произнес:

— Да?

— Вместе с женой, — продолжил Гамильтон-Бейли. И, помолчав, добавил: — Весь вечер.

Джонсон по опыту знал, что чересчур подробная информация не менее подозрительна, чем слишком скудная, а потому решил уточнить:

— И ваша жена подтвердит это?

Раздражение Гамильтона-Бейли достигло апогея.

— Ну разумеется, она подтвердит! — воскликнул он. И продолжил: — Если у вас все…

Однако если он рассчитывал таким образом выпроводить Джонсона, то просчитался. Полицейский пропустил его слова мимо ушей.

— По-видимому, убитую девушку звали Никки Экснер. Вы ее знали?

На этот раз ответ Гамильтона-Бейли не заставил себя ждать.

— Никки Экснер? О боже! Я был ее руководителем.

— Значит, вы знали ее?

От полученного сообщения профессор то ли находился в шоке, то ли умело имитировал это, а потому ответил не сразу; отвечая, постарался по возможности дистанцироваться от столь неприятного события.

— Да, разговаривал с ней несколько раз, чтобы проверить, все ли у нее в порядке с учебой, нет ли каких-нибудь проблем, ну и тому подобное.

— И когда вы разговаривали с ней в последний раз?

Этого Гамильтон-Бейли не мог припомнить. Пришлось обратиться к Джорджине, которая, понятно, подслушивала разговор и уже держала наготове деловой календарь профессора.

— В начале учебного года. Десятого октября.

— Тогда ее дела были в порядке? Ее ничто не беспокоило?

Профессор вынужден был разочаровать Джонсона, изобразив на лице виноватую улыбку и ответив так:

— Насколько я помню, все было в порядке. Но такие беседы не принято записывать — разве что студенту требуется какая-то помощь по официальным каналам.

Джорджина вернулась на свой пост подслушивания, но разговор уже подходил к концу — Джонсон извлек из него все, что было возможно. Всем своим видом давая понять, что разговор окончен, он поднялся с кресла.

На лице Гамильтона-Бейли заиграла облегченная улыбка, и он тоже поднялся.

— Если у вас в ходе следствия возникнут какие-либо вопросы, я всегда готов помочь, — расщедрился он напоследок.

— Кто-нибудь из наших сотрудников придет к вам, чтобы снять письменные показания, — закончил разговор Джонсон на официальной ноте.

— Конечно, конечно, — согласился Гамильтон-Бейли, провожая его до дверей. Неожиданно он произнес: — Это действительно ужасно. Скажите, а… от чего она умерла?

Джонсон, уже находясь в дверях, ответил кратко:

— Ее повесили.

Похоже, в этот момент паук-птицеед все же добрался до профессора, потому что тот застыл на месте.

— Повесили? Но я думал… — Тут Гамильтон-Бейли пришел в страшное смущение и, помявшись несколько секунд, объяснил: — Дело в том, что мне говорили о каком-то кровавом злодеянии…

— А кто сказал вам это, сэр? — равнодушно поинтересовался Джонсон, как будто вопрос ничего не значил.

Бросив на Джонсона испуганный взгляд, Гамильтон-Бейли ответил:

— Бэзил Рассел, — и поспешно прибавил, дабы на его коллегу не пала тень подозрения: — Он видел это сегодня утром.

Кивнув, Джонсон продолжал стоять в непринужденной позе. Казалось, он мог простоять так целую вечность. Наконец, набравшись смелости, профессор спросил:

— Вы хотите узнать еще что-то, констебль?

Молча смерив фигуру Гамильтона-Бейли безучастным взглядом, Джонсон покачал головой:

— На данный момент — нет, профессор.

Джонсон вышел из кабинета, думая о том, что реакция Гамильтона-Бейли на его вопросы все-таки была не вполне адекватной, не вполне естественной.

* * *

Кафе было невзрачным, обветшалым и грязным, но Джонсон так устал, что с удовольствием опустился бы на лавку даже в какой-нибудь вшивой ночлежке. Кофе обжигал язык, у пластикового стаканчика стенки были такие тонкие, что пропускали свет, а черствая булочка не рассыпалась на крошки лишь потому, что ее удерживал от этого толстый слой маргарина. Когда кофе остыл достаточно, чтобы можно было его проглотить, Джонсон убедился, что хозяин заведения явно сэкономил на его приготовлении.

Однако это, по крайней мере, была какая-то жидкость, и к тому же не нужно было больше стоять на ногах. Джонсон откинулся на спинку диванчика и прикрыл глаза, прогоняя назойливую мысль, что дизайнер, придумавший этот предмет мебели, был, по всей вероятности, либо калекой с аномальным телосложением, либо инопланетянином, либо просто садистом. Каждый столик этого кафе обрамляли по периметру три таких диванчика, между которыми оставались проходы.

Как бы то ни было, а наконец-то выдалась минута покоя. Можно было расслабиться.

Поначалу в зале было малолюдно, но к тому времени, когда Джонсон расправился с булочкой и странной темно-коричневой жидкостью в стаканчике, кое-какой народ набежал, и помещение наполнилось гулом голосов. Его, как незнакомца, никто не беспокоил, но кабинка рядом с ним была набита студентами.

Разумеется, разговорчивыми.

Сперва они просто говорили об убийстве, затем перешли к деталям и даже стали выдвигать версии, по большей части фантастические. Джонсон продолжал сидеть, прислонившись головой к зеленой крашеной стене и меланхолично улыбаясь. Он специально не подслушивал разговор, но…

— Она сама на это напросилась.

Улыбка Джонсона не дрогнула, дыхание оставалось ровным, но прислушивался он теперь очень внимательно.

Заинтересовавшую его фразу произнесла невысокая темноволосая девушка, не отличавшаяся особой красотой. У Джонсона мелькнула мысль, что столь едкое замечание вызвано обыкновенной завистью, однако вскоре он отбросил эту мысль. Хотя четверо из пятерых ее собеседников принадлежали к сильной половине человечества, все они придерживались того же мнения.

— Она была воображалой, но при этом неразборчивой, — заявил прыщавый юнец с волнистыми белокурыми волосами и физиономией, про которую принято говорить «кирпича просит».

— Да просто уличной девкой! — фыркнула та же темноволосая студентка. В ее голосе, интонации и даже легком уэльском акценте звучал праведный гнев.

Прыщавый молодой человек предпочел не развивать эту тему, а один из его товарищей — юноша со спортивной фигурой, производивший более приятное впечатление, — произнес:

— По большому счету я не знал ее.

— Ее интересовали мальчики со второго курса и постарше, — вступила в разговор длинноволосая блондинка.

— Да, и подчас намного постарше.

Уэльский акцент уже начинал действовать Джонсону на нервы, но тут он задумался, что именно его обладательница имела в виду.

Неожиданно разговор замолк и атмосфера в соседней кабинке изменилась. Джонсон не стал поворачивать голову в сторону студентов, но осторожно оглядел зал. От стойки бара к их кабинке приближался молодой человек в белом пиджаке со стаканом кока-колы в руке: выглядел он на год или два старше соседей Джонсона. Вид у него был подавленный.

Пройдя мимо и ни с кем не поздоровавшись, он опустился на диванчик за столиком в дальнем углу зала.

В соседней кабинке голос с уэльским акцентом произнес:

— Не понимаю, чего он ходит как в воду опущенный. Уже сколько месяцев прошло, как она его бросила!

Пластиковый стаканчик с остатками кофе уже давно не обжигал Джонсону пальцы, а о том, чтобы сделать из него глоток, страшно было даже подумать. Отодвинув от себя это пойло, Джонсон поднялся и, стараясь не привлекать к себе внимания, прошел прямо к столику, за которым сидел юноша в белом пиджаке.

— Разрешите? — спросил он, подсаживаясь.

Ответом ему была лишь гримаса, на короткое мгновение исказившая лицо студента. Впрочем, молодой человек быстро взял себя в руки, но все равно не ответил, а лишь сильнее сгорбился над стаканом кока-колы, словно оберегая его от воздействия света.

Джонсон не видел причин тянуть время. Достав из кармана удостоверение, он продемонстрировал его молодому человеку:

— Сержант сыскной полиции Джонсон. Ты не против немного поболтать?

Студент откинулся на спинку диванчика и, закрыв глаза, произнес спокойным тоном:

— Вот черт.

— К сожалению, я не знаю твоего имени, — продолжил Джонсон, пропустив слова студента мимо ушей.

В ответ что-то прошелестело. Сержант явственно уловил какой-то звук, хотя губы молодого человека не шевелились и в его лице, обращенном к потолку, ровным счетом ничего не изменилось.

Джонсон решил, что пока не стоит давить на парня.

— Я, конечно, прошу прощения, но у меня сегодня что-то со слухом. Ты не мог бы говорить громче?

— Мэтью Сакс.

— Ты на каком курсе, Мэтью?

— На четвертом.

Мэтью Сакс был довольно привлекателен, атлетически сложен и одет с претензией на элегантность, хотя его роскошный пиджак был несколько помят и запачкан. Из нагрудного кармана торчали ручки и фонарики в виде ручек, боковые же карманы пиджака были набиты книгами в мягких обложках и блокнотами. На шее юноши красовался стетоскоп — своего рода эмблема профессии.

— Я подумал, ты можешь рассказать мне что-нибудь о Никки Экснер.

Мэтью резко опустил голову и впервые посмотрел прямо на Джонсона.

— Значит, это правда? Ее убили?

— Она пропала, и мы ее ищем.

— Но ведь в музее произошло убийство?

— Да, там обнаружили тело.

Юноша продолжал расспрашивать все настойчивее — было видно, что эта девушка для него не просто знакомая.

— Но если Никки пропала…

Джонсон решил, что хватит ходить вокруг да около, и спросил:

— Ты знал ее?

Целую минуту Сакс молча смотрел на сержанта. Затем, словно ребенок, проигравший старшему брату в шашки, покорно опустил глаза.

— Да.

— Близко?

— Ну… мы встречались какое-то время.

— Как долго?

— Месяца два.

— Когда это было?

Парень на секунду задумался.

— Прошлым летом. Где-то в июне-июле.

— И что между вами произошло?

Джонсон чертовски хорошо представлял, что именно произошло, но такова уж была его работа — задавать вопросы, ответы на которые он и так знал. Сейчас он ожидал от Мэтью Сакса любого ответа, но никак не того, что юноша заплачет.

Сначала Сакс просто молчал, но затем молчание — плодородная почва для самых разных мыслей — выдавило из его глаз тяжелые слезы. Мэтью пытался остановить их, лицо его застыло, словно каменное, но в конце концов парень закрыл его руками и разрыдался. Джонсон молча ждал, как ему приходилось ждать уже десять тысяч раз прежде.

Наконец, сделав глубокий вдох, будто воздух был необходим ему, чтобы успокоиться, молодой человек поднял голову.

— Она бросила меня. Мы провели два потрясающих месяца, а потом она вдруг сказала, что между нами все кончено.

В его голосе звучали боль и удивление. Он думал, что любовь, привязанность — это самое главное в жизни, но оказалось, что не для всех.

Джонсон ничего не ответил на это. Любые слова утешения тут были бы лишними. Да Мэтью и не нуждался в утешении. Ему просто нужно было выговориться.

— Я до сих пор не могу понять почему. Нам было хорошо вместе. Мы не ссорились — ни разу за все это время. Она уехала домой на каникулы, а мне пришлось остаться здесь. А когда она вернулась, то почему-то даже не захотела со мной разговаривать.

Он сделал паузу. Джонсон молчал.

— Последнее время она встречалась с Фурнье. А перед этим в течение двух месяцев у нее вроде бы не было никого. И это странно — не похоже на нее.

— Возможно, она была занята подготовкой к экзамену по анатомии — на приз? — предположил Джонсон.

Сакс нахмурился:

— Знаете, она просто не могла поверить, что ее включили в список кандидатов на приз. Она как-то вся изменилась — я никогда не видел ее такой. Она не ожидала, что достигнет таких успехов, и это ее действительно потрясло.

— Ну вот видишь!

— Да, — согласился Мэтью, но в голосе его звучало сомнение.

— Она ведь не жила в общежитии? — перевел разговор на другую тему Джонсон и тут же мысленно отругал себя за то, что употребил этот глагол в прошедшем времени. Но Сакс не заметил оплошности сержанта.

— Это было не в ее стиле. У нее водились деньги, она любила всякие светские развлечения.

— Значит, она из состоятельной семьи?

Ответ Сакса был несколько странен:

— Так она говорила.

— Ты что, не верил ей?

Юноша глотнул кока-колы. Все столики в зале к этому времени были уже заняты, но подсесть к ним почему-то никто не пытался.

— Я видел однажды машину ее отца. Обшарпанный «форд», ничего особенного.

— А ты уверен, что это был ее отец?

— Она-то сказала, что это посторонний человек, но я понял, что она врет. Когда я подошел, они как раз обнимались и целовались на прощание, и сразу было видно, что они целуются как родственники.

Джонсон не был уверен, что молодой человек двадцати двух лет обладает достаточным опытом, чтобы безошибочно определять такие вещи.

— Она употребляет наркотики?

Он задал этот вопрос намеренно резко. Юноша был погружен в воспоминания, но застать его врасплох было не так-то легко. Однако врал он неумело.

— Нет, никогда.

Он опять вцепился в стакан с кока-колой, и Джонсон подумал, что этому жесту, возможно, подошло бы традиционное фрейдистское объяснение. Вздохнув, он повторил свой вопрос:

— И все-таки, может быть, употребляет? Она пропала, Мэтью, и если она порой выкуривает сигаретку-другую или нюхает что-нибудь популярное, то не исключено, что это связано с ее исчезновением.

Он замолчал, уверенный, что на этот раз Сакс задумается и не станет все огульно отрицать. Так и произошло.

— Ну да, употребляла, — буркнул он в ответ.

— И что именно?

— В основном кокаин и марихуану, — ответил Мэтью, зажав ладони между коленями.

— В основном?

Помотав головой, юноша что-то пробормотал.

— Что?

— Мы пробовали героин.

Тон их беседы несколько изменился. Мэтью был теперь не просто свидетелем — он признавался в нарушении закона.

— Что значит «пробовали»?

— Я попробовал только один раз.

Вечная история с этими допрашиваемыми! Приходилось кружить вокруг них, словно комар, которому во что бы то ни стало необходимо пополнить запас крови.

— А Никки?

Минутное молчание, последовавшее за этим вопросом, сказало сержанту полиции куда больше, чем ответ Мэтью Сакса:

— Для нее, похоже, это не было в новинку.

Постепенно перед Джонсоном вырисовывался довольно интересный портрет Никки Экснер. Труп не многое может сказать о человеке, как и сведения о том, что он делал перед смертью, а вот знать, что человек представлял собой при жизни, — совсем другое дело.

— Где ты был вчера вечером? — Джонсон снова перевел разговор в иное русло.

— Ездил по вызовам. Я работаю в медицинской фирме, и в эту ночь у меня было дежурство.

— Расскажи подробнее.

— Ну, эта фирма работает как «скорая помощь».

— Значит, ты всю ночь работал? Один или с кем-нибудь еще?

Вид у парня действительно был усталый.

— В четыре часа я лег спать. До этого со мной все время был врач-стажер.

Неожиданно Джонсону пришла в голову мысль.

— Ты работаешь в этой больнице? К вам поступала некая миссис Гудпастчер? У нее вроде бы был удар.

Молодой человек кивнул:

— Да, она была очень плоха.

— В какое время ее привезли?

Но точного времени Мэтью не знал, он мог только предположить, что случилось это где-то около одиннадцати.

— При ней находился муж?

— Да, он был ужасно напуган и нервничал.

— Он остался с женой на всю ночь?

— Да. Все время крутился под ногами, никак было от него не отделаться.

Теперь Джонсон выяснил у Сакса практически все, что мог. Вряд ли имело смысл вызывать его для повторного допроса.

— Где она доставала наркотики?

Молодому человеку не хотелось отвечать на этот вопрос, но прирожденным лжецом он не был, а освоить это искусство в совершенстве еще не успел. Поэтому, после того как Джонсон жестко посмотрел ему в глаза и повторил: «Мэтью!» — он сдался:

— У одного парня по имени Боумен. Он работает помощником куратора в музее.

* * *

— Ты молчишь.

Истинность этого замечания не вызывала сомнений, равно как и предвкушение окончательного триумфа в голосе Уортон. Лицо Билрота хранило полное безразличие; он смотрел на улицы, становившиеся все более унылыми по мере того, как полицейская машина приближалась к его дому. Тим Билрот вспотел и заметно дрожал. Уортон, сидевшая рядом с водителем, обернулась, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Она брезгливо наморщила свой щедро напудренный нос, боясь вдохнуть испарения, которые, казалось, исходили от Билрота.

«Очевидно, он замкнулся в себе», — подумала она отстранение как врач-клиницист, который констатирует не особенно интересующий его факт.

Она чувствовала, что этот парень виновен. Она почти физически ощущала ту похоть и тот восторг, которые охватили его, когда он насиловал девушку, а затем убил ее и в безумном порыве вывернул наизнанку.

И когда она это докажет, когда она представит миру маньяка, который проделал все это, ее карьера будет обеспечена. Касл останется в этом деле лишь бледной тенью где-то на заднем плане, такой же безучастной, как всегда (возможно, именно из-за этого она и презирала старшего инспектора).

Уортон чувствовала: эта победа докажет, что все те долгие годы, которые она шла к ней, не пропали даром. Наконец-то она достигнет того, что ей до сих пор не удавалось: все эти сделанные шепотом признания, разговоры тайком, ночи на спине, притворный смех в ответ на тупые шутки — теперь все будет оправдано в ее собственных глазах. Господи, даже те несколько отвратительных минут с суперинтендантом Блумом в отеле «Новая Каледония», когда она, прижатая к стене, чувствовала над своим ухом его сиплое дыхание, а между ног — его шершавый член, — даже это теперь станет не таким грязным и отвратительным.

Она закинула ногу на ногу. А может быть, все совсем и не так… Автомобиль остановился, но еще несколько мгновений Уортон не могла стряхнуть с себя ощущение облепившей ее грязи.

— Приехали, инспектор.

Водитель хорошо знал Уортон и чувствовал ее теперешнее настроение.

— Знаю, — бросила она и открыла дверь.

Пока Билрота вытаскивали наружу, она, стоя рядом с машиной, огляделась. То, что она видела вокруг, было какой-то иной планетой: не Землей, а штрафной космической колонией, куда ссылали совсем уж пропащих и неисправимых.

Куда бы она ни кинула взгляд, везде царил дух безысходности и покорного подчинения судьбе. Автомобили проржавели, краска на домах осыпалась, и их стены сплошь покрывали надписи и рисунки. Довершали пейзаж огромные кучи неубранного мусора. Всюду одно и то же уничижение, утрата всего человеческого.

Квартира Билрота находилась на верхнем этаже одного из этих однотипных, стоявших в ряд домов. Перед домом, в садике не больше метра длиной, виднелись останки автомашины. Когда-то ее подожгли, и, судя по ближайшей стене, это было проделано здесь же. Входная дверь, изготовленная некогда из прочного дерева, под действием плесени, постоянных пинков и собачьей мочи превратилась в нечто покоробленное и скособоченное, кое-как закрывавшее дверной проем.

— О господи. — Водитель повел носом в сторону дровяного сарая с таким видом, словно учуял там нечто непотребное.

Билрота было не так-то легко выцарапать из недр автомобиля. Когда полицейским это наконец удалось, парень, стоя в наручниках, тупо уставился на собачьи экскременты, щедро покрывшие тротуар. Уилсон так сильно ухватил Билрота за воротник фуфайки, что тот от неожиданности повалился на него.

— У тебя есть ключ, Тим? — обратилась к нему инспектор Уортон как можно более ласковым тоном.

Однако Билрот внезапно обнаружил что-то очень привлекательное в одной из щелей тротуара и не удостоил инспектора ответом.

— Взломать дверь ничего не стоит, — заметил водитель.

— Так как же, Тим? — снова спросила она.

По-прежнему никакой реакции. Тогда Уортон кивнула водителю, и тот открыл багажник, где совершенно случайно оказалась кувалда.

— Тим, в последний раз спрашиваю.

Но Билрот с таким интересом разглядывал кучу собачьего дерьма, в которую наступил кто-то из прохожих, что, казалось, даже не слышал вопроса.

Дверь мужественно выдержала один удар, однако напор полицейских сил многократно превосходил ее прочность.

Ткнув удостоверение в нос старому джентльмену, высунувшемуся было из квартиры на первом этаже, Уортон в сопровождении коллег поднялась по голым деревянным ступеням. Билрота приходилось буквально тащить за собой.

Дверь наверху оказалась всего одна. Лестничная площадка была миниатюрных размеров, однако какому-то неведомому умельцу все-таки удалось отыскать на ней место, где можно было оставить блевотину. Но это было даже к лучшему — она нейтрализовала запах мочи.

— Тим!

На сей раз призыв был услышан, и Билрот полез в карман.

Это произошло в тот момент, когда Уортон взяла ключ. Очевидно, Уилсон ослабил хватку, а внимание полицейских было сосредоточено на замке. Билрота же, как назло, внезапно охватило непреодолимое желание оказаться в каком-то другом месте.

Он толкнул Уилсона, постаравшись, чтобы локоть как можно сильнее врезался полицейскому в живот. С отчаянным и не вполне соответствовавшим действительности возгласом «Дерьмо!» Уилсон шлепнулся в кучу блевотины и выпустил из рук воротник Билрота. Тот, крутанувшись на месте, ринулся вниз, но нога его скользнула, поехала по ступенькам, и парень, сев на шпагат, с жалобным воплем последовал за ней. Несколько раз он пытался ухватиться за стойки перил, и в конце концов ему это почти удалось, но к тому времени водитель уже намертво вцепился в его фуфайку и обеими руками втащил Билрота обратно на площадку. Все это он проделал безо всякого уважения к человеческому достоинству беглеца и его одежде.

Когда Билрота поставили перед Уортон, она улыбнулась:

— В чем дело, Тим? Ты что-то оставил на работе и решил вернуться?

Какое-то время она стояла, глядя на макушку Тима, чтобы убедиться, что никаких эксцессов с его стороны больше не последует, а Уилсон тем временем, извергая проклятия, пытался стереть содержимое чужого желудка с задней стороны своих брюк. Когда он более или менее справился с этой задачей, Уортон опять повернулась к двери.

Ключ без помех вошел в замок, и тот с легким щелчком открылся.

Уортон вошла в квартиру и, оглядевшись, повернулась к Билроту с торжествующим видом.

— О, Тим! — выдохнула она, не находя слов. — Тим! На стене прямо перед ними была прикноплена фотография Никки Экснер.

* * *

Помещение, которое увидели полицейские, номинально было жилой комнатой, в действительности же оно представляло собой вонючую дыру. В ней было пусто, сыро и не прибрано — одним словом, там царила мерзость запустения. Запахи канализации, протухшей еды, пота и аммиака заставляли Уортон непрерывно морщить нос. Уилсон обошел квартиру, пиная те или иные предметы мебели и непрерывно чертыхаясь. За ним неотвязно следовал запах блевотины. Водитель, наученный недавним опытом, остался в дверях на случай, если кому-нибудь внезапно захочется покинуть помещение без предупреждения.

Билрота усадили на единственный стул, имевшийся в комнате, который был окружен пустыми смятыми банками из-под пива.

— Ну что, Тим, сам подскажешь, где искать, или предпочитаешь, чтобы мы разнесли в щепки всю квартиру?

Ответа не последовало, так что Уортон, вздохнув, дала Уилсону знак начинать.

Много времени на поиски ему не потребовалось. Впервые за все время, пока шло расследование, на Уилсона нашло вдохновение, и он принялся энергично обшаривать всевозможные полки, ящики, жестянки и укромные уголки. И наконец…

— Что там?

Он вытащил из глубины платяного шкафа жестяную коробку из-под печенья и протянул инспектору. Ознакомившись с ее содержимым, Уортон просияла и, повернувшись к подозреваемому, коротко бросила:

— Ну вот и все.

* * *

Насколько быстро музей заполнили поутру исполнители эпизодических ролей, вышедшие на сцену, чтобы произнести свою реплику — кто с чуть ли не оскорбительной фамильярностью, а кто с едва скрытой скукой, — настолько быстро он теперь опустел. Обезображенное тело в сопровождении Сайденхема и бальзамировщиков уже давно было унесено, и, как водится в таких случаях, безо всякого напутственного слова, не то что какой-нибудь оратории. Почти сразу после этого снялись с места судебные медики и пропахший чесноком фотограф, так и не переставший стонать по поводу отвратительных условий, в которых ему приходится работать. Когда вернулся Касл, в музее оставались лишь несколько полицейских во главе с Джонсоном. Тот хотя и удивлялся, где мог так долго отсутствовать старший инспектор, но счел правильным оставить свое удивление при себе.

— А где инспектор Уортон? — поинтересовался Касл.

— Она поехала вместе с Тимом Билротом, помощником куратора, к нему на квартиру.

Интерес Касла угас, едва успев пробудиться, и он не стал больше ни о чем спрашивать, так что Джонсон почувствовал, что обязан сам сообщить кое-какие подробности.

— По-видимому, есть основания подозревать его в изнасиловании и распространении наркотиков.

Бросив взгляд на Касла, сержант вдруг заметил, что теперь его шеф выглядит еще более старым, чем несколько часов назад. Похоже, то, что все время мучило старшего инспектора, решило наконец его доконать.

— Интересно, — пробормотал Касл абсолютно индифферентным тоном. Полицейские стояли возле все того же стола со столь необычным покрытием. Из-за спины Касла выглядывала человеческая рука, вскрытая для демонстрации мускулов и сухожилий и снабженная соответствующей биркой.

— Что случилось, Джек?

Джонсон знал старшего инспектора не первый год и никогда прежде не обращался к нему по имени, однако сейчас Касл был настолько погружен в свои мысли, что не выразил никакого удивления. Он поглядел на Джонсона, хотел что-то сказать, но передумал. Помолчав еще несколько секунд, он и с улыбкой произнес:

— Я не очень-то хорошо справляюсь со своими обязанностями, да?

— Да, не очень.

Джонсон подумал, что на этом разговор окончен и Касл не захочет объясняться. Но тот продолжил:

— У меня кое-какие неприятности.

— Что-то с Евой? — Джонсон знал, как Касл предан жене.

Старший инспектор посмотрел на свою руку. Ее пальцы были полусогнуты и слегка вывернуты, как будто их хозяин совсем недавно цеплялся за что-то, выбираясь на свободу.

— Итак, мы придерживаемся версии, что Билрот накачал ее наркотиками, изнасиловал и повесил, да?

Джонсон пожал плечами:

— Что-то вроде того.

— И ты тоже так думаешь?

— Не знаю. Послужной список у этого парня подходящий.

Касл поднял голову и обратил взгляд на стеклянный купол.

— Тогда почему все это выглядит так странно? Что-то тут не стыкуется.

Пока Джонсон подыскивал слова, Касл, снова опустив взгляд на свою руку, произнес:

— Ева умирает.

До Джонсона не сразу дошел смысл этих слов. Он тупо уставился на старшего инспектора.

— Умирает? — механически повторил он.

Касл, не отрывая взгляда от руки, сказал:

— Говорят, несколько недель. Сегодня вечером придет сиделка из больницы.

— О дьявол… Прости…

Касл посмотрел на сержанта:

— За что ты извиняешься? Не ты ведь заразил ее раком.

— Да нет, я просто…

— Ну так и заткнись. — Он посмотрел Джонсону прямо в глаза. — Только не говори никому. Ни одной живой душе. Пусть это останется между нами. Ясно?

— А как же быть с инспектором Уортон?

Выражение лица Касла не изменилось. Все так же глядя в глаза Джонсону, он повторил:

— Никому.

Джонсон кивнул и опустил глаза. К ним подошел Каплан:

— Я опечатал помещение. Остался только этот выход. — Он указал на двойные двери, что вели в медицинскую школу. — Еще будут какие-нибудь указания?

Касл ничего не ответил, и Джонсон жестом показал Каплану, что тот может быть свободен. Захватив с собой Локвуда, полицейский покинул музей, оставив Касла и Джонсона вдвоем.

Касл глубоко вздохнул и выпрямился.

— Итак, что нам осталось сделать? — спросил он.

«Начать и кончить», — подумал Джонсон, но вслух небрежным тоном произнес:

— Не так уж и много. Может, тебе больше не стоит заниматься сегодня делами? Скоро, видимо, явится Уортон.

Касл несколько долгих минут пристально разглядывал Джонсона, словно стараясь прочитать его мысли, затем медленно произнес «о'кей» и направился к выходу из музея.

Боясь, что другого случая не представится, Джонсон бросил ему вслед:

— Учти, она хочет отделаться от тебя. Чтобы добиться своего, она воткнет тебе в спину нож и спокойно перешагнет через твой труп.

Касл остановился, но не повернулся и не спросил, кого Джонсон имеет в виду. Все, что он сказал, было:

— Моя жена умирает. На остальное мне наплевать.

Он двинулся дальше и лишь у самых дверей, которые вели во двор школы, обернулся к Джонсону:

— На твоем месте я тоже был бы начеку. До тебя ей куда проще дотянуться.

Сказав это, он вышел, оставив за собой две раскачивавшиеся створки дверей.

* * *

Весь остаток дня Рассел пребывал в куда более скверном настроении, чем обычно. Его состояние не укрылось от окружающих, и они сделали вывод, что профессора постигли какие-то неприятности, притом весьма серьезные. Работа над поступившими препаратами — изучение образцов под микроскопом, определение их характерных особенностей и описание — всегда протекала в напряженной обстановке, но в этот день испытания, выпавшие на долю двух ординаторов и китайского врача-стажера, превзошли все, пережитое ранее. Доктор-китаец знал английский неважно, но даже он смог понять, что Бэзилу Расселу просто-напросто нравится унижать подчиненных, и тем более иностранцев, недостаточно хорошо говорящих на его языке.

Софи Штернберг-Рид и Белинда Миллер вышли от Рассела с поджатыми губами и покрасневшими глазами, и даже китайский джентльмен, высокий и неизменно корректный, казалось, готов был опровергнуть распространенное мнение о хваленой восточной невозмутимости. Когда Айзенменгер заглянул в секретариат, Софи рванула мимо него в сторону женского туалета столь стремительно, будто бежала от источника слезоточивого газа. Глория разговаривала по телефону, заткнув свободное ухо карандашом. Она прекрасно ладила с миром, отгораживаясь от всего, чего не желала знать.

Айзенменгер обратился к Белинде, скроенной из более прочного материала, чем Софи:

— Как прошел семинар?

Девушка изобразила на лице улыбку, но на вопрос не ответила, сказав вместо этого:

— Я хочу показать вам препарат по гистерэктомии.

Они прошли в кабинет Айзенменгера, оставив Софии в туалете, а китайца за рабочим столом, где тот трясущимися руками пытался заварить себе чай.

— Конфликт с Бэзилом? — спросил Айзенменгер, закрывая дверь своего кабинета за практиканткой.

Белинда была маленькой, плотно сбитой девушкой, с темными волосами и такими же темными глазами. Одной ее внешности было достаточно, чтобы вызвать в человеке невольную симпатию.

— У него сегодня была явно не лучшая ночь, — фыркнула она в ответ.

Рассел имел репутацию бабника или, по крайней мере, человека, пытавшегося прослыть таковым. Поэтому Айзенменгера изумляла непроходимая тупость профессора в его отношениях с женщинами.

— Встал не с той ноги, говорите?

Белинда никак не могла найти подходящих слов, чтобы охарактеризовать поведение Рассела.

— Скорее уж самому дьяволу можно протянуть руку, чем этому человеку! — наконец выпалила она. — Всем от него сегодня досталось.

Айзенменгеру уже не раз приходилось выслушивать подобные жалобы. Рассел обращался к ординаторам либо с крайним высокомерием, либо с едким сарказмом.

— Хотя с утра он вообще-то был исключительно любезен, — продолжала Белинда.

Рассел, ко всему прочему, был чрезвычайно хитер и вероломен, порой он держался с таким ослепительным очарованием, что слишком неосторожные люди действительно могли сгореть в лучах его обаяния.

— Ну что ж, остается только радоваться тому, что он дает иногда передышку, — философски заметил Айзенменгер.

Белинда посмотрела на него с сомнением.

— Вряд ли что-нибудь из того, что делает или говорит профессор, может меня порадовать, — констатировала она.

Белинда, по всей вероятности, была права, и Айзенменгер мог бы сказать то же самое про себя, но он решил не развивать эту тему.

— Так что вы хотели мне показать? — спросил он.

Белинда поставила рядом с микроскопом кювету с шестнадцатью препаратами под стеклом, каждый из которых был окрашен наполовину в розовый, наполовину в голубой цвет.

— Это материал по исследованию гиперплазии.

Гинекологи постоянно проводили исследования аномальных явлений в стенках матки. Из только что удаленной матки вырезали образцы тканей, которые замораживались и передавались в анатомическое отделение.

Там с различных мест этих образцов делались срезы и изготавливались препараты для изучения под микроскопом. Этой работой занимались ординаторы, но каждую из операций надо было тщательно запротоколировать, и эта тягомотная обязанность лежала на Айзенменгере, как на специалисте по патанатомии.

— Прямо житья нет от этих неаппетитных подношений! — посетовал он. — Это, по-моему, уже девятая за последний месяц.

— Вчера должны были прислать еще одну, — отозвалась Белинда.

Весь поступавший материал находился в ведении Белинды, и Айзенменгер удивился неуверенности девушки.

— Что значит «должны были»?

— Она куда-то запропастилась.

— Опять?!

Образцы для исследования то и дело исчезали неизвестно куда. Операционисты обвиняли отделение гистологии, гистологи кивали на санитаров, разносивших материалы, санитарам же было ровным счетом на все наплевать.

— В операционной клянутся, что отправили образец, но до нас он не дошел.

— Вы говорили об этом Расселу? Он наверняка расценит это как чрезвычайное происшествие в клинической практике.

Белинда кивнула:

— Сказала. Именно тогда с него слетела вся утренняя любезность. — В углу рта у Белинды была едва заметная родинка, которая притягивала взгляд Айзенменгера всякий раз, когда он разговаривал с девушкой. В данный момент родинка участвовала в образовании брезгливой гримасы. — Все шишки посыпались на бедную Софи.

Вздохнув, Айзенменгер приник к окулярам микроскопа.

— У нее какие-то неприятности? — спросил он. — Она меня немного беспокоит. — Он знал, что Белинде, как девушке разумной, можно доверять, и надеялся, что она ему отвечает взаимностью.

— Сама не понимаю, что с ней творится, — ответила она.

Зазвонил телефон. Голос Глории радостно пророкотал, что за ним пришла полиция. Айзенменгер попросил секретаршу проводить посетителя в его кабинет и извинился перед Белиндой.

Джонсон выглядел уставшим и расстроенным, и было похоже, что он испытывает желание дать кому-нибудь увесистого пинка. Отказавшись от чая и кофе, предложенных Айзенменгером, он в изнеможении опустился в кресло.

— Вам придется искать нового помощника куратора.

Айзенменгер вопросительно приподнял брови. Он пока не представлял, кого именно из помощников имеет в виду полицейский: Либман, накачанный успокоительными средствами, валялся в палате психиатрического отделения.

— Боумен арестован за изнасилование и убийство.

* * *

Это известие Джонсон получил по пути на квартиру Никки Экснер. Квартира Билрота, как сообщила сержанту инспектор Уортон, представляла собой вонючий клоповник, однако в этом клоповнике ею были обнаружены наручные часы с надписью «Дорогой Никки с любовью в день восемнадцатилетия от мамы и папы», а также весьма солидные запасы героина, кокаина и марихуаны.

Джонсон выслушал эти новости без особой радости — в основном из-за торжествующего тона Уортон.

— Так что можете не беспокоиться насчет свидетелей. Убийца мною пойман.

«Мною». Джонсон не понаслышке знал, что это значит.

— Что вы думаете по этому поводу? — спросил он Айзенменгера.

Но тому ответить на вопрос сержанта было нечего.

— Я думаю, убить может каждый, — неуверенно произнес он наконец, — любой из нас.

— Да, конечно, — отозвался Джонсон. — Но вопрос в том, стал ли этим каждым именно Билрот?

Айзенменгер не мог сказать ничего определенного и только пожал плечами.

— Мне это представляется возможным, — осторожно предположил он.

Джонсону хотелось услышать другой ответ, но он не удивился словам Айзенменгера. А что еще он мог сказать?

* * *

Уже стемнело, когда Джонсон вернулся в музей. Сержант был буквально измочален, но не мог бросить расследование, поскольку чувствовал, что все идет не так, как надо, и совершенно не в ту сторону, если вообще не в противоположную. Это его и беспокоило.

Свет в музее был потушен, все входы опечатаны. Тем не менее Джонсон вошел, воспользовавшись одним из ключей, изъятых утром у участников этой драмы. Тишина была глубокой и всепоглощающей, и, глядя в непроницаемую тьму перед собой, сержант в очередной раз поразился тому, как это место напоминает церковь.

Чтобы отыскать на стене выключатель, потребовалось какое-то время. Резко вспыхнувший свет разогнал темноту по углам и застыл четко очерченным конусом в центре зала. Его яркость в первый момент даже удивила Джонсона.

Он прошел вперед, ощущая приятную прохладу огромного пустого помещения. Веревка была снята, тело давно унесено, но тяжесть происшедшей здесь трагедии не исчезла вместе с ним, она давила на Джонсона все с той же силой. Это было странно, ведь из вещественных доказательств оставалось только кровавое пятно, зато такое большое, что оно казалось картинкой из комикса-ужастика, кровью, пролитой великаном. Так что оскверненное тело по-прежнему присутствовало здесь во всей своей кошмарной реальности.

Но сержанта волновало вовсе не убийство, каким бы нечеловеческим оно ни было. Он, конечно, испытывал ужас и отвращение к этому кровавому преступлению, но не это было главным.

Изогнув шею, Джонсон посмотрел в самую середину стеклянного купола.

Что ему действительно не давало покоя, так это символический смысл совершенного. Это не было убийством ради денег или удовлетворения низменных желаний, убийством из мести или из страха, нет, это было декларацией. Убийца хотел поведать о чем-то, высказаться, привлечь внимание…

Но почему?

И что именно он хотел сказать миру?

Взгляд сержанта, блуждая по помещению, забрел в дальний угол, тот самый, куда десять часов назад забился трясущимся комком Стефан Либман.

Что бы там ни говорил Айзенменгер, но столь острая реакция была странной.

Перед Джонсоном расстилалась поверхность стола, все еще алая и липкая, как гигантская деревянная пицца. Он вдруг сделал шаг вперед, словно движимый какой-то неземной силой, и кончиками пальцев коснулся этой поверхности.

Джонсона самого удивила глубокая печаль, которая охватила его.

Полгода назад он хоронил брата, внезапно умершего от сердечного приступа — такого же, что несколько лет назад унес в могилу их отца. И в тиши огромного крематория, где, несмотря на теплый солнечный день, спасаясь от холода, сбились в кучку несколько родственников и друзей, в нем вдруг ожили старые воспоминания о церкви, об одиночестве и смерти.

Точно такие же чувства он испытывал и сейчас.

— Я-то здесь не случайно, Джонсон, а вас как сюда занесло?

На миг сердце сержанта замерло, и он уже подумал, что сейчас последует за братом. Его симпатическая нервная система, которую обычно трудно было вывести из равновесия, была словно наэлектризована, сердце стучало так громко и с такой силой, что он чувствовал, как оно всасывает и выбрасывает кровь, гоня ее по сосудам. Джонсон повернулся на одних каблуках. Из темного угла по направлению к нему шагнула Уортон.

— Тысяча чертей!

Это было самое страшное ругательство, какое инспектор когда-либо слышала от своего подчиненного.

Она улыбнулась, но это не была улыбка старого друга или тем более любимой.

— На миг мне показалось, что вы молитесь.

Сержант выдавил из себя улыбку, чтобы Уортон не увидела, как напугало его ее неожиданное появление.

— Я не знал, что вы здесь.

— Надо было свести концы с концами, — пожала плечами Уортон. — Где это лучше сделать, если не там, где все началось?

— Я думал, дело уже окончено. — Джонсон не удержался от того, чтобы не съязвить.

— Я считаю, что закончено. А вы нет?

Этот вопрос был задан вполне серьезно.

По-хорошему Джонсону следовало бы ответить на него так: «Есть кое-что, чего я не понимаю», но он лишь бросил:

— Нет.

Она улыбнулась — на этот раз вполне искренне. И даже расхохоталась.

— Джонсон, это что, бунт на корабле?

Он пожал плечами:

— Вы сами спросили.

Смех Уортон прервался так же неожиданно, как и начался.

— Вы не любите меня, да?

— Это имеет значение? — ответил он, помолчав.

— Лично для меня — нет. Для расследования — да.

— Но расследование закончено, — заметил сержант.

— Да, это расследование.

Он скривил лицо в неопределенной гримасе и опустил взгляд на ковер.

Уортон подошла к сержанту и встала рядом с ним лицом к столу.

— Тогда скажите, в чем я ошиблась.

Она с удовольствием отметила, что ее подчиненный колеблется и медлит с ответом.

— Просто я не верю, что он это сделал, — произнес он несколько неуверенным тоном. Затем прибавил: — Все улики косвенные. У вас нет даже доказательств того, что он находился здесь во время убийства.

— А как насчет кокаина?

— В школе девятьсот студентов. Любой из них мог оставить его здесь когда угодно.

Уортон не хотела распаляться, но при этом и не стремилась излишне сдерживать свои эмоции. Она была уверена, что сержант возражает исключительно ей назло.

— Вы не видели его комнату. Наркотики со всеми соответствующими принадлежностями, часы Никки Экснер, ее фотография на стене. Этот парень уже давно погряз в наркотиках, был осужден за изнасилование и привлекался за драку с ножом. Он не может толком объяснить, где был вчера вечером, и вы сами отыскали свидетеля, который утверждает, что именно он снабжал убитую наркотой. Чего еще вам не хватает?

Но Джонсон тем не менее не мог отделаться от сомнений. Он опять поднял взгляд к куполу.

— Пришлось постараться, чтобы подвесить ее таким образом.

— Ну так и что?

— Я не могу представить, чтобы этот парень, свихнувшийся на наркотиках, смог все это проделать.

Уортон тоже посмотрела вверх, но ее глаза видели все совершенно иначе.

— Не понимаю, почему это невозможно. Он был одержим страстью к этой девушке. Для того, кто подсел на наркотики, ничего, кроме собственной одержимости, не существует. Движимый страстью, он изнасиловал ее. Делал с ней все, что хотел, после чего ему оставалось только убить ее.

— Только и всего?

— Да почему нет? У него в голове был такой коктейль из наркотиков, что он, возможно, даже не видел в своих действиях ничего особенного.

— Кроме того, вся эта картина в целом… — Джонсон ответил скорее не Уортон, а собственным мыслям.

— И что с ней не так?

Сержант опять замолчал, задумавшись.

— Во всем этом чувствуется какой-то грандиозный замысел. Что-то театральное, символическое.

— Ну да, как в церкви, — насмешливо бросила она.

— И это не вяжется с Билротом.

— Грандиозный замысел у него был. Был! Изнасиловать ее, зарезать и вздернуть!

— Нет, это не он, — не сдавался Джонсон.

— Вы ошибаетесь, сержант. Или, что ближе к истине, вам очень хочется, чтобы ошибалась я.

Его не удивило, что Уортон так думает; к тому же в ее словах была доля правды. Однако как бы Джонсону ни хотелось поймать ее на ошибке, главным для него было найти истинного преступника, в возможность чего он искренне верил.

— С какой стати мне хотеть этого?

Он намеренно произнес эти слова громко, желая вызвать Уортон на откровенность.

— С той стати, что вы не можете смириться с моим повышением.

Никогда еще Джонсон и Уортон не выражали так открыто свою неприязнь друг к другу.

— На моих глазах отправилась на повышение прорва полицейских, и я прекрасно мирился с этим.

— До сих пор — да.

К чему, черт возьми, она клонит?

Джонсон покачал головой:

— Вы видите то, чего на самом деле нет.

— Разве? Тогда почему вас так заедает, что я стала инспектором? Если в других случаях, как вы говорите, вас это не трогало?

— Да ничего меня не заедает, — продолжал упорствовать Джонсон, хотя, как и Уортон, сам чувствовал ложь, сквозившую в сказанных им словах. «А почему бы не сказать ей правду?» — внезапно подумал он.

Сейчас они стояли в каком-то метре друг от друга. Улыбнувшись, Уортон сделала шаг вперед и почти коснулась Джонсона грудью.

— Может быть, просто потому, что я женщина, а? Если это была провокация, то она удалась.

Джонсон резко отвернулся и процедил сквозь зубы:

— Вовсе не потому, что вы женщина.

Уортон подняла руку к его лицу и провела тыльной стороной ладони по щеке. Сержант застыл, испытывая смешанные чувства, которые никак не давали ему мыслить ясно. Теперь уже Уортон упиралась в него грудью, и Джонсон не мог не ощущать ее сексуальность, соблазнительность полных губ и больших глаз, которые теперь, благодаря слабому освещению, казались еще больше.

— Я рада, что ты не презираешь женщин, Боб, — наконец произнесла она мягко. — Мы с тобой могли бы составить отличную команду. Мы могли бы пойти далеко, очень далеко… — Улыбнувшись, она добавила: — И не только в смысле продвижения по службе.

Джонсона немедленно охватило отвращение, в долю секунды доведшее его едва ли не до тошноты. Это отвращение мешало даже говорить.

— Что ты на это скажешь? — продолжила Уортон все так же спокойно. Ее тонко выщипанные брови слегка приподнялись, при этом на переносице образовались две маленькие складки.

Посмотрев ей прямо в глаза, Джонсон процедил сквозь сжатые зубы почти таким же спокойным тоном, что и она:

— Развратница.

Слово было смешным, и он сам удивился, что именно оно слетело с его губ. Очевидно, из трусости. Другие определения, которыми частенько награждали за глаза Уортон, — шлюха, проститутка, участковая девка, — по-видимому, казались Джонсону слишком сильными.

Но если Уортон и нашла это слово смешным, смеха у нее оно не вызвало. В первый момент она застыла в шоке. Затем глаза ее сузились, лицо побледнело, губы сжались в узкую полоску с острыми концами.

— Ты ублюдок! — прошипела она.

Но это слово, пусть даже смешное, сделало свое дело. Произнеся его, Джонсон отчетливо понял, что не хочет останавливаться и тем более отступать. Вложив в последующую тираду всю свою ненависть к Уортон, он произнес:

— Не забывай, я все знаю о деле Итон-Лэмбертов. Я знаю, что тогда произошло.

Какую-то секунду у Уортон был удивленный вид, затем она испугалась, но испуг в ее глазах быстро сменился насмешкой.

— Вот как? И что же ты знаешь, сержант?

— Я знаю, что ты подкинула вещественное доказательство и силой выбила у обвиняемого признание.

Она улыбнулась, и Джонсон прекрасно понимал, что улыбка эта не притворная. Взгляд Уортон был отнюдь не смущенным, как у человека, который боится разоблачения. Всем своим видом она сейчас напоминала тигровую акулу, немигающим взглядом следящую за жертвой.

— Не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь, — бросила она и, не дав ему возразить, продолжила: — Но если у тебя есть доказательства, что в деле Итон-Лэмбертов что-то сделано неправильно, то об этом, очевидно, следует доложить кому-нибудь из начальства.

Она прекрасно понимала, что никаких явных доказательств у Джонсона нет, и это разозлило его еще больше.

И даже чересчур, как выяснилось. Поскольку аргументов у него больше не оставалось, он сказал первое, что пришло ему в голову:

— Вряд ли я найду того, с кем ты еще не переспала.

Она вздрогнула, как будто Джонсон ударил ее. Затем прищурилась. Он ждал.

И все же пощечина оказалась столь внезапной, что он не успел среагировать. Уортон молниеносно и в то же время изящно, словно балерина, развернулась всем корпусом, выбросила руку вперед и быстро покинула освещенный круг. В темноте хлопнула входная дверь.

Боли Джонсон практически не чувствовал, но еще долго стоял, словно приклеенный к полу, потирая щеку.

* * *

Возвращение Гамильтона-Бейли домой в этот вечер не было ознаменовано ничем необычным, по крайней мере поначалу. Они с Иреной уже давно перестали быть мужем и женой, однако оба признавали, что вести хозяйство выгоднее на пару, как и прежде. Свою «семейную» жизнь они строили по принципу взаимодополнения: у каждого из супругов были собственные места обитания и собственные часы пребывания в квартире, поэтому Александр с Иреной редко пересекались и во времени, и в пространстве. С приближением вечера Ирена обычно готовила ужин, а затем удалялась в свою комнату или гостиную. Таким образом, когда Гамильтон-Бейли приходил с работы, в его единоличном распоряжении оказывалась просторная кухня, из которой он неизменно следовал в кабинет, а уже оттуда в свою спальню. Утренние часы и выходные дни были организованы примерно по тому же принципу, и самым удивительным являлось то, что супруги строго соблюдали очередность во всем, даже не сверяясь с часами.

Приемы гостей — удручающе частые, по мнению Александра, — устраивались с помощью специальных фирм, занимавшихся организацией праздничных столов; при этом супруги на время возводили хрупкий, но внешне безупречный фасад крепкого семейного здания, и хотя он никого не обманывал, главное было — соблюсти декорум.

Гамильтона-Бейли несколько удивило, что на этот раз жена не поспешила устроить в доме очередное сборище. Он на скорую руку соорудил нечто вроде острого мексиканского мясного рагу с фасолью из продуктов, купленных по дороге в ближайшем магазинчике (Александр терпеть не мог супермаркетов, где, как ему казалось, все глазеют на него, пока он с корзинкой ходит между полками), и, поев, удалился в кабинет, где первым делом включил радиоприемник. Симфония Малера наполнила собой помещение, освещенное настольной лампой. Опустившись в кресло, Александр налил себе солидную порцию коньяку. Как правило, после ужина он сразу садился за монографию Грея, но прошло уже несколько дней, как он изменил этой привычке. Сидя в кресле с бокалом в руке, он невидящим взглядом смотрел в пространство перед собой. Ему многое надо было обдумать, очень многое.

Минут через двадцать раздался стук в дверь.

— Входи, Ирена.

Возраст этой женщины приближался к пятидесяти годам, но Ирена Гамильтон-Бейли сохранила моложавый вид и красоту, так что, в отличие от большинства других супружеских пар, ее муж выглядел значительно более дряхлым и куда менее привлекательным, чем она. Ирена обладала высокой стройной фигурой и большими темно-синими глазами, обрамленными длинными пушистыми ресницами, и немало мужчин теряли голову из-за этой комбинации женственности, изящества и богатства.

С чего все это началось? Когда брачные узы Гамильтонов-Бейли ослабли и получилось так, что Александр остался связан ими по рукам и ногам, в то время как Ирена, пользуясь его любовью и преданностью, презрела ограничения, налагаемые положением замужней женщины? Он столько раз задавал себе этот вопрос и столько раз не находил на него ответа, что давно перестал про это думать. Что случилось, то случилось, и он сам во всем виноват.

Ирена уже приняла ванну и переоделась ко сну. Она вошла, благоухая ароматами дорогой парфюмерии и сверкая чистотой, — само воплощение женственности, уже давно ему недоступной и оттого вдвойне соблазнительной.

Ирена грациозно опустилась в кресло напротив.

— Что происходит, Александр? — Супруга профессора анатомии всегда отличалась прямотой.

Он ничего не ответил.

— Я имею в виду твой телефонный звонок.

Гамильтон-Бейли по-прежнему молчал.

— По радио сообщили, что у вас в школе было совершено убийство. Какой-то студентки.

Телевизор Ирена не смотрела никогда, она жила в совершенно ином мире.

Александр не хотел встречаться с женой глазами — он боялся, что увидит в них слишком хорошо знакомое выражение и ему в очередной раз придется уступить, повинуясь этому взгляду.

— И ты при этом хочешь, чтобы я врала, будто провела с тобой всю ночь и…

Но даже Ирена не нашла в себе сил озвучить факт своей супружеской неверности. Вместо этого она спросила:

— Почему? Я не понимаю, Александр.

Бейли вдруг поймал себя на мысли, что они с женой за все годы совместной жизни так и не перешли на уменьшительные имена: она оставалась Иреной, он — Александром. Для их неудачного брака это было весьма символично.

— Это ты убил ее, Александр? — В голосе Ирены звучал страх, но Александр слишком хорошо понимал, что боится она за себя, а не за него. И от этого ему было еще больнее.

— Разумеется, нет! Ты знаешь, что с ней сделали? Это просто ужасно… — Гамильтон-Бейли осекся — он не мог описать ей этот кошмар в красках. Несмотря ни на что, Ирена оставалась его женой.

Она несколько успокоилась, но вид у нее был по-прежнему недоумевающий.

— Тогда почему?

Он вздохнул, не находя нужных слов. Но глоток коньяку помог ему.

— Потому что ты моя жена, Ирена, — сказал он просто.

Она недовольно заерзала в кресле, ей не нравилось, когда ее тыкали носом в этот факт. Она тоже попросила коньяка, и Александр, наполнив из графина, стоявшего на маленьком столике возле двери, второй бокал, направился с ним к жене.

— Подумай о том, как это будет выглядеть, Ирена. Независимо от того, что мы с тобой думаем или хотим, для полиции я подозреваемый. Они станут спрашивать, где я был прошлой ночью и, — он протянул бокал Ирене, — с кем.

Она сидела, задумавшись.

— Я предпочел бы, — продолжил он, — чтобы полицейские не вникали в тонкости наших отношений, и, думаю, трезво оценив ситуацию, ты согласишься со мной.

Впервые он осмелился посмотреть ей в глаза, стараясь не обращать внимания на неизбежное горькое ощущение потери, которое они всегда у него вызывали.

Ирена молчала, а он, чувствуя себя неловко из-за того, что ему пришлось намекнуть на ее неверность, маленькими глотками пил коньяк. Она же, залпом осушив свой бокал, поднялась с кресла. Александр измученным и одновременно молящим взглядом продолжал смотреть на жену.

— Я понимаю, — сказала она.

Улыбнувшись, она протянула ему пустой бокал и вышла из комнаты.

* * *

Айзенменгер вернулся домой рано. Сегодня была его очередь заниматься ужином, но возиться на кухне ему совершенно не хотелось, и он решил купить готовые блюда. Мари это, конечно, не понравится — она воспримет это как нарушение договора о строгой очередности выполнения домашних обязанностей, — но он ничего не мог с собой поделать. Он устал и испытывал легкую неудовлетворенность событиями этого дня, сам толком не понимая, чем именно она вызвана. Ему необходимо было подумать, увязать сегодняшнее убийство со всем остальным, что произошло в последнее время. Мари вернется не раньше половины десятого, так что у него оставалось достаточно времени, чтобы собраться с мыслями.

Он принял душ и переоделся, затем налил себе вина и уселся на синий кожаный диван.

Квартиру, в которой жила чета Айзенменгер, выбрала жена, и нельзя было не признать, что у Мари хороший вкус. Он проявился и в подборе гардин, светильников и пальм в горшках, и в стеклянном кофейном столике, и в коврах, изящно разбросанных по полированному полу, и в трафаретных узорах, нанесенных на стены с красивым фризом. Однако, в который раз оглядывая комнату, Айзенменгер подумал о том, что сам ничего не привнес в ее обстановку, и почувствовал себя словно в гостях. Если разобраться, то он вообще был гостем в жизни Мари, так почему ж не быть гостем и в ее квартире? И хотя это он выкупил закладную, оплатил счета за обстановку и все остальное, что составляло жизнь его жены, сам он каким-то образом превратился в еще одну принадлежавшую ей вещь, причем вещь чрезвычайно полезную, которая не только решала все проблемы с дебетовыми и кредитными карточками и выписывала чеки, но и выполняла половину всей домашней работы.

Иногда он мог даже подсказать жене верное решение, направить ее энергию в нужное русло. Правда, в последнее время это случалось все реже. А точнее, давно уже не случалось.

Айзенменгер глотнул вина.

По большому счету жаловаться ему было не на что. Когда он познакомился с Мари, то нашел в ней то, что и искал в женщинах, — человека, который мог бы упорядочить его жизнь. Его первая жена Дебора была, пожалуй, такой же, разве что не столь фанатично придерживалась строгого разделения домашних обязанностей. Она так же любила порядок, но при этом безалаберность мужа ее вполне устраивала. Если он вечером разбрасывал одежду как попало, она сама ее складывала, если он не удосуживался выкосить лужайку перед домом, она находила время и для этого. Если бы только она не относилась так болезненно к его занятиям, они вполне могли бы до сих пор быть вместе. От одной мысли о работе мужа Деборе становилось плохо, не говоря уж о тех случаях, когда его внезапно вызывали обследовать очередной труп, найденный в какой-нибудь квартире или в лесу.

Эти моменты испортили слишком много дружеских вечеринок, солнечных выходных и семейных обедов, так и оставшихся нетронутыми.

Вечно одно и то же: кого-то зарезали, застрелили, избили до смерти…

Тамсин.

Айзенменгер резко поднялся, покинул гостиную и по узкому темному коридору прошел в их спальню. Там стояла большая тахта с четырьмя выдвижными ящиками. В одном из них лежал конверт из коричневой бумаги. Взяв его, он вернулся в гостиную.

Тамсин была красивой девочкой. По идее, это не должно было иметь значения, но для него имело. Все, что касалось Тамсин, пробуждало в нем чувство вины, даже тот факт, что она была привлекательна. Большие голубые глаза, чуть вздернутый нос и какая-то вызывающая насмешка во взгляде, которая, вместо того чтобы раздражать, вызывала прямо противоположные чувства.

Он долго, затаив дыхание, смотрел на фотографию, и время для него будто остановилось. Он вновь почувствовал запах горелого мяса, ощутил маслянистую, полуобгоревшую плоть, услышал ее тонкий детский голосок.

Где моя мама?

Фотография была увеличена с той, которую нашли в их квартире. Как-то Мари увидела ее во время одной из своих массированных атак на воображаемый беспорядок и безо всякой задней мысли спросила, кто это. Ее поразила его неожиданная реакция, неконтролируемый и необъяснимый гнев, с каким муж выхватил у нее фотографию, словно боялся, что Мари испачкает ее, порвет или потеряет. Тогда между ними произошла шумная ссора, и то, что он не мог объяснить жене, почему эта фотография так дорога ему, лишь подлило масла в огонь.

Это, как он уже давно понял, была еще одна сторона все той же проблемы. Он не мог рассказать Мари о том событии. Событии, которое, ворвавшись в его жизнь, взорвало ее, раз и навсегда изменив его самого. Разумеется, Мари знала о том пожаре — точно так же, как знала о голоде в Африке или о победе под Мафекингом,[1] — ведь, в конце концов, она работала медсестрой в той психиатрической клинике, куда он обратился за помощью, но всей правды она не могла знать. Он спрятал ее очень глубоко.

Айзенменгер понимал, что ему следует найти слова и объясниться с женой, что не поделиться этим с ней — все равно что изменить, но он также понимал и то, что сделать это просто не в состоянии. Он не раз думал, что история Тамсин — это тест, который позволит ему найти того, кому можно будет рассказать все.

Бокал его опустел, бутылка осталась в холодильнике, и путешествие на кухню несколько развеяло его меланхолию.

Почему ему вдруг вспомнилась Тамсин? Почему именно сейчас?

Очевидно, из-за убийства в музее, но, с другой стороны, все могло быть гораздо сложнее.

Сегодняшнее убийство было совсем иным, таким же как и все остальные, — всего лишь очередной криминалистической загадкой. Шок, который он пережил, обнаружив труп, был просто еще одной формой удивления, пусть даже несколько странной. Любой был бы в шоке, увидев обнаженное изуродованное тело молодой девушки, подвешенное к потолку. Но никто другой не испытал бы при этом те чувства, которые сейчас испытывал он. Реакция Либмана была, вероятно, более сильной, но он не привык к мертвецам — по крайней мере, к тем, которые не были аккуратно разобраны на части. В тот момент и сам Айзенменгер не чувствовал ничего такого, что перевернуло бы его душу.

Так что же случилось потом?

Он откинулся назад, положив голову на спинку дивана, и уставился в потолок. Мари решила, что потолок должен быть сводчатым и выкрашенным в нежный бело-розовый цвет. Это было изысканно. Это было так изысканно, что ему порой хотелось завопить, глядя на этот потолок.

Связи между медсестрами и докторами возникали сплошь и рядом. Конечно, патологоанатомы, которые имели дело в основном с трупами или отдельными частями живых тел, не подвергались ежечасно такому соблазну, как врачи-клиницисты, но в его случае все было по-другому. Однако, несмотря на то что их знакомство с Мари состоялось при несколько необычных обстоятельствах, результат оказался таким же, как у всех. Сказать, что Мари увидела в нем возможность улучшить свое материальное и социальное положение, было бы не по-джентльменски, хотя среди медсестер это явление действительно было распространено и даже носило характер профессионального вирусного заболевания. Мари же, вне всякого сомнения, считала, что ей удалось отхватить весьма ценный экземпляр. Ее родители были прямо-таки в щенячьем восторге, когда однажды во время тягостного семейного обеда она продемонстрировала его им, как какого-нибудь исключительно качественного лосося.

Такое отношение к нему неприятно поразило Айзенменгера и заставило задуматься о мотивах, которыми руководствовалась Мари. Был ли он ей действительно дорог, или ее интересовало лишь то, что он мог ей дать?

Ведь они встретились в тот момент, когда он был крайне уязвим, и теперь он невольно задавал себе вопрос, не воспользовалась ли она его состоянием. Да, конечно, она позвонила ему не сразу, а лишь спустя несколько недель после того, как он выписался и проходил реабилитационный период дома, но ведь это она ему позвонила, а не он ей. Она играла активную роль, роль охотника.

Он в то время чувствовал себя одиноко — даже от амбулаторного лечения он отказался, — и единственным, кому он мог позвонить, был Джонсон, но в тот момент Айзенменгеру не хотелось завязывать с ним отношения.

И вот теперь Джонсон опять появился в его жизни.

Может быть, его появление и разбередило старую рану?

Он выпил вина и закрыл глаза.

Нет, дело не в Джонсоне, а во всех них. Джонсон, возможно, был лучшим из его бывших коллег, сумевшим вопреки всему сохранить в себе человечность. Утренние события заставили бывшего медэксперта вспомнить те времена, когда жертвы преступлений были для него не людьми, а всего лишь мертвыми телами. Его могло интересовать, кто совершил преступление и как, но никогда не интересовало, почему и что за этим стоит. Что значила смерть для жертвы, что значило для преступника выстрелить в другого человека, воткнуть в него нож, раздробить ему череп или, господи прости, выпотрошить и повесить девушку? Что это значило для родителей, детей, братьев и сестер убитого, что значило для родителей и близких убийцы внезапно свалившееся на них известие, что их маленький Джонни стал худшим из всех отщепенцев?

Уортон, Касл — все они — были способны лишь на внешнее, механическое сочувствие к жертвам, и сейчас Айзенменгер узнавал в них самого себя в прошлом.

Тамсин перевернула всю его жизнь, и он сбежал от этого прошлого, как ему представлялось, в мир чистой науки, где вскрытия трупов производились редко, а смерть наступала без попрания основополагающих законов мироздания.

Размышления Айзенменгера прервал звук открываемой входной двери, и он спохватился, что уже без четверти десять.

— Джон? — Голос жены был обеспокоенным и в то же время раздраженным.

— Я здесь.

Мари вошла в комнату; короткая облегающая юбка подчеркивала красоту ее ног.

— Что случилось?

Айзенменгер улыбнулся. Он знал, что за этим вопросом последует ссора, и внутренний метроном в его голове, тикая, отсчитывал секунды до ее начала.

— Ничего. Хочешь вина?

— Ты что, не приготовил ужин?

Прежде чем ответить, он поднялся и все-таки достал второй бокал.

— Прости, не мог себя заставить. Я сделаю что-нибудь из полуфабрикатов. Что ты хотела бы сегодня?

Он и не рассчитывал смягчить жену этим предложением. Методичность Мари доходила поистине до ослиного упрямства. Всему свое время. Эта фраза была бы, наверное, идеальной эпитафией на ее могиле. Она не пожелала взять протянутый им бокал.

— Но сегодня твоя очередь готовить.

Айзенменгер не искал ссоры, по крайней мере, так он думал, когда произнес:

— У меня был сегодня очень тяжелый день, Мари… — Однако он и сам почувствовал легкое раздражение в своем голосе.

— Думаешь, у меня был легкий?

Он вздохнул. Жена становилась все менее предсказуемой, менее сдержанной, легко переходила от спокойствия к гневу. И в последнее время это случалось почти ежедневно.

— Не знаю, — признал он, глубоко вздохнув.

— Джон, это нечестно. Ты обещал сегодня приготовить ужин. Или ты рассчитываешь, что я, на ночь глядя вернувшись с работы, тут же брошусь к плите?

— Ни на что такое я не рассчитываю…

— Ты не представляешь, что за денек у нас сегодня выдался. Умерла пациентка, одна из тех, что лечатся от булимии. Ей каким-то образом удалось раздобыть нож, и она вскрыла себе вены в ванной. А обнаружили ее только через двадцать пять минут. Крови было целое море!

Было видно, что это действительно выбило ее из колеи. Мари могла до такой степени отдаться какому-нибудь событию, что Айзенменгеру такое было не то что недоступно, но даже непонятно.

Неудивительно, что она ничего не слышала о происшествии в медицинской школе. Психиатрическое отделение располагалось в отдельном здании километрах в двух от основного учебно-больничного комплекса.

— Я же сказал, что приготовлю ужин из полуфабрикатов! Что в этом особенного, скажи на милость?

Мари заплакала, но слезы не уняли бушевавший в ней гнев.

— Ты не понимаешь, да? Ну куда тебе! Ты заботишься только о себе и даже не способен побороть собственную лень!

Фраза, брошенная ему, оказалась столь нелепой, что Айзенменгер невольно рассмеялся. И тут же понял, что большее оскорбление он мог бы нанести, разве что плюнув жене в глаза. Ему очень хотелось поделиться с женой пережитым за день, описать во всех подробностях, что сделали с той девушкой, как выглядела кровь на ковре, какого цвета были ее выпотрошенные внутренности.

Но он не мог. И не потому, что любое описание оказалось бы блеклым по сравнению с действительностью, а потому, что Айзенменгер был не в состоянии раскрыть перед Мари душу. Из-за этого он сейчас испытывал чувство вины перед разгневанной женой, огорчение и вместе с тем странное удовольствие.

* * *

Жена Гудпастчера в этот вечер так и не пришла в сознание. Персонал отделения интенсивной терапии в конце концов прогнал куратора музея домой, опасаясь, что тот сам свалится от нервного истощения, если не поспит хотя бы несколько часов. Дежурный врач и медсестра мягко, но настойчиво уговаривали его отдохнуть, тем более что в данной ситуации помочь жене он ничем не мог. Объясняя все это убитому горем супругу уже, наверное, в стотысячный раз, доктор пообещал немедленно известить его, когда состояние больной изменится.

И Гудпастчер ушел, согнутый свалившейся на него бедой, — унылая одинокая фигура, одновременно нелепая и вызывающая сочувствие.

Куратор музея жил в двадцати минутах езды на автобусе от больницы в чистеньком и аккуратном типовом домике на длинной улице, вдоль которой стояли точно такие же дома. Порой, когда в Лондоне было не жарко и воздух, казалось, мерцал, ему представлялось, что улица тянется в бесконечность и, преодолев трехмерное пространство этого мира, достигает какой-то иной вселенной, где жизнь лучше и Бог всегда милостив.

Но сегодня ему так не казалось.

Сегодня Бог мстительно хмурился. Дул ветер, и моросивший дождь лизал его, одинокого путника, своим похотливым языком. Сегодня, впервые за сорок три года, он был один.

Гудпастчер кое-как добрел до своего дома — его ноги даже лучше, чем мозг, знали путь по тротуару мимо садовых оград, уличных фонарей и припаркованных автомобилей. Вставив ключ в замочную скважину, он открыл дверь, подобрал с коврика два конверта и, не глядя на них, тщательно вытер ноги и поставил конверты на кухонный стол, прислонив их к вазе с фруктами. Он всегда так поступал с приходившими письмами.

Сняв пальто, он повесил его в шкаф под лестницей и переобулся в шлепанцы. Когда Гудпастчер проходил мимо камина, его взгляд упал на фотографии, стоявшие на полке, и он почувствовал укол совести, подумав, что совсем забыл о Джеме. Его надо было известить о случившемся.

Он вышел в прихожую и поднял телефонную трубку. Номер он помнил наизусть. На другом конце провода его приветствовал автоответчик. С чувством полного одиночества он продиктовал ему свое сообщение. Положив трубку, он долго смотрел на телефон в надежде, что тот вдруг зазвонит, что мир вспомнит о нем, но ждал он напрасно.

Сев на кухне, он прислушался к тишине.

Единственным звуком, нарушавшим ее, был его плач.

* * *

Когда Бэзил Рассел вернулся вечером в свою комфортабельную квартиру, он впервые в жизни почувствовал себя в ней крайне неуютно. На одном этаже с ним жил недавно вышедший в отставку полковник Шотландской королевской гвардии с супругой, а соседкой Рассела по лестничной клетке была одинокая романистка. Он не был с ними знаком, и до сих пор его это вполне устраивало. Но сегодня ему хотелось с кем-нибудь поговорить.

Может, позвонить Линде? Вчера он впервые за многие годы отказался от ее услуг. Он знал, что она придет с радостью, но знал также и то, что сегодня не позвонит ей. Линда навещала его только по средам, а по четвергам — никогда. Это было железное правило, которое он не решался нарушить. Признав это, он еще сильнее почувствовал над собой власть судьбы.

Жалость к себе была ему несвойственна. Господь не наградил его этой способностью, равно как, например, страстью к мошенничеству или лизанию собственных гениталий. Рассел всегда считал, что отсутствие этого качества — признак силы. Именно сознание собственной силы вкупе с нерушимой верой в свое интеллектуальное превосходство и непреодолимой убежденностью, что буквально все стремятся унизить его и подстроить какую-нибудь пакость, вливало в него жизненную энергию.

До сих пор.

Теперь же он ощущал проблеск чувства, которое было доселе незнакомо ему, но узнаваемо.

Это был страх.

* * *

Дом был полностью погружен во тьму, и Касла это радовало. Он вернулся гораздо позже, чем рассчитывал, и не застал приходившую медсестру. Ева, скорее всего, не обидится на это, но важно было то, что он сам не мог себя простить.

Он открыл входную дверь как можно тише и запер ее на автоматический замок, осторожно придерживая ручку. После этого он долго стоял в темной прихожей, куда через окно проникал рассеянный свет уличных фонарей, причудливо преломленный матовым цветным стеклом, и радовался тому, что наконец-то ничего не слышит и никого не видит.

Касл удивлялся самому себе: как ему удалось продержаться весь день, провести столько часов в этой медицинской школе, пока Ева продолжала медленно умирать? Ощущение, что скоро ее не будет, что скоро она перестанет жить, думать, любить, отпускало его лишь иногда, и то всего на несколько минут. Скоро она покинет его.

По крайней мере, Уортон быстро довела это дело до конца, вдруг подумал он, не испытывая при этом никаких эмоций, — ни горечи, ни зависти, или, наоборот, радости и удовлетворения в нем не было.

Но тут откуда-то извне Каслу в голову пришла совершенно другая, непрошеная мысль: А что если Билрот невиновен?

Это, конечно, был вопрос, но Касл прослужил в полиции достаточно долго, чтобы понимать, что ни сам этот вопрос, ни ответ на него, скорее всего, не имели никакого значения. Виновность и невиновность являлись для сотрудников правоохранительных органов абстрактными философскими понятиями. Единственное, что требовалось от людей его профессии, — собрать необходимые улики и убедить в своей правоте присяжных.

Так что судьба Билрота, похоже, была предрешена, а если впоследствии выяснится, что составленная таким образом картина не вполне соответствует действительности, — что ж, придется принять это как данность.

— Папа?

Хотя слово было произнесено шепотом, Касл вздрогнул.

— Джо?

Из темноты гостиной появилась дочь.

— Я услышала, как кто-то открывает дверь, и решила, что это ты, — сказала она. — А когда потом все стихло, я забеспокоилась.

Она клюнула отца в щеку.

— Прости, я просто стоял и думал. Я не знал, что ты дома.

Джо попыталась улыбнуться, но это у нее плохо получилось.

— Конечно, я дома.

Они прошли в гостиную, где девушка сидела до прихода отца, читая книгу при свете настольной лампы.

— Как она? — спросил Касл, страшась ответа.

— Не так уж плохо. Она устала и легла спать.

— Медсестра приходила?

Он вдруг подумал, что всю свою жизнь провел, задавая вопросы, и что ему это надоело.

— Нет, она позвонила и сказала, что сегодня занята и зайдет завтра.

Он кивнул:

— Хорошо. Может быть, я увижу ее.

Джо опять хотела улыбнуться, но на этот раз ей помешали слезы.

— Ты останешься? — спросил он, надеясь услышать «да».

— Не могу. Мне надо просмотреть кое-какие бумаги. — Она взглянула на часы. — Ужасно, но мне уже пора уходить.

— Да, конечно, — отозвался Касл.

Отец и дочь одновременно поднялись, будто совершая какой-то придворный ритуал. Когда они обнялись, Джо прошептала:

— Держись, папа.

Она вышла; дверь за ней закрылась почти беззвучно. А он еще долго не мог выйти из гостиной, ругая себя за слезы, которые все капали из его глаз.

* * *

В эту ночь Мари свернулась калачиком на своем краю постели, а он лежал на спине, разглядывая мерцающие узоры на внутренней поверхности своих век. В конце концов они отправились спать без ужина. Ссора угасла, так и не разгоревшись как следует, но угасла не совсем — каждый остался при своем.

Ему снова вспомнилась Тамсин, ее растрескавшееся, почерневшее лицо, ее неспособность понять, что с ней произошло. Чтобы не думать об этом, он сказал:

— Я сожалею.

Жена ничего не ответила и не шевельнулась.

— Мари? Я говорю, что я сожалею.

Довольно долго она молчала, и Айзенменгер решил, что она не хочет примирения, но жена все-таки со вздохом повернулась к нему и ответила:

— Я тоже.

Мари улыбнулась, и он спросил себя, что заставило его когда-то выбрать в подруги именно ее. У нее было округлое лицо с мелкими, четко прорисованными чертами. Обесцвеченные волосы, серо-голубые глаза и маленький рот со слишком тонкими губами, которые приходилось постоянно подкрашивать.

Он понимал, что надо обо всем рассказать ей, и момент для этого был самый подходящий. Но он понимал и то, что пытаться сделать это — все равно что приоткрыть крышку гроба.

— Прошлой ночью в музее убили девушку.

Улыбка на лице Мари сменилась ужасом — и это не было просто демонстрацией соответствующего чувства, ужас был неподдельным, как твердый кусок холодного масла по сравнению с размазанным по хлебу. Беда заключалась в том, что Айзенменгер предпочитал размазанное.

Тем не менее он рассказал Мари почти обо всем, умолчав лишь о некоторых наиболее отталкивающих подробностях.

— Но кто мог это сделать?

«Кто угодно», — подумал он, но вслух произнес:

— Наверное, кто-то забрался в музей с улицы.

О том, что следов взлома полиция не обнаружила, он умолчал.

— Известно, что это за девушка?

— Одна из второкурсниц. Помолчав мгновение, она воскликнула:

— Как ужасно! — И опять ее голос звучал искренне.

— Возможно, к тебе явится полиция, чтобы ты подтвердила мое алиби.

— Разумеется, я подтвержу.

Подтвердить-то Мари подтвердит, но она при этом так и не сказала, что теперь понимает, почему у него такое паршивое настроение и почему он не смог заставить себя приготовить ужин.

Они замолчали. Но шестилетние девочки настойчивы. Чтобы прогнать их, слов мало. Поэтому он потянулся к Мари и поцеловал ее. Ему показалось, что она отвечает ему, и, взяв ее за подбородок, он поцеловал ее еще раз. Рука его скользнула ей на грудь и ощутила напрягшиеся под хлопковой рубашкой соски. Затем его ладонь заскользила вниз, к подолу рубашки, туда, где бедро Мари, обтянутое узкими трусиками, гладко округлялось. Он еще раз поцеловал жену в губы, на этот раз всем ртом, проведя рукой вверх до самой ее груди.

Мари отстранилась.

— Не сегодня, Джон.

Никакого объяснения или извинения. Просто отрубила.

Он, конечно, подчинился, они вежливо поцеловались, и она отвернулась в свою сторону.

В голове Айзенменгера опять зазвучал плач Тамсин.

* * *

Правило проверять поведение арестованных каждый час никто не отменял, а несший охрану сержант был добросовестным служакой. По окончании допроса он со строгой регулярностью — в час ночи, в два и в три — посматривал через глазок в двери камеры на Билрота и всякий раз видел его лежащим на койке в сильном возбуждении. На своем веку сержант перевидал тысячи заключенных на жестких металлических койках, и Билрот, на его взгляд, ничем не отличался от остальных. Если бы он лежал абсолютно спокойно, это куда скорее вызвало бы подозрения охранника. Обычно рано или поздно все они все-таки засыпали.

Однако, заглянув в очередной раз в камеру Билрота в четыре часа, он увидел, что тот предпочел уснуть не в объятиях Морфея, а уйти на вечный покой. Тим Билрот висел на решетке высокого окна в петле, которую весьма изобретательно смастерил из собственных брюк.

Самое последнее дело, которое он совершил в жизни, оказалось, к сожалению, и самым результативным.

Часть вторая

Тот день Джонсон не сможет забыть, наверное, до конца своей жизни — то воскресное утро, ставшее для сержанта полиции моментом перехода от нормального безмятежного существования к полнейшему хаосу, крикам, стуку в дверь и вторжению в его жизнь совершенно посторонних людей. Он с удовольствием предвкушал прогулку в парке с женой и даже не догадывался, что всего через несколько минут ему придется пережить целую гамму чувств — замешательство, страх, недоумение и поднимающийся из глубины души гнев. Все произошло настолько неожиданно, что неверие в реальность происходящего постепенно сменилось в нем глубоким возмущением.

Они с Салли лежали в постели, еще не окончательно проснувшись. Все это началось рано, хотя он не мог сказать точно, в котором часу. Перво-наперво раздался страшный грохот, будто в дверь со всего маху ударили кувалдой. Оба, Джонсон и его жена, одновременно подскочили на кровати. Прежде чем они успели хоть как-то отреагировать на этот стук, грохот повторился, но на этот раз в сопровождении крика:

— Открывайте!

Последовал еще один удар.

— Даем десять секунд, затем ломаем дверь!

Бросив взгляд на перепуганную жену, Джонсон выбрался из постели и сунул руки в рукава халата. Пока он спускался по лестнице к входной двери, пояс халата обмотался вокруг его ноги, и сержант едва не упал.

И вот что странно: еще не понимая толком, в чем дело, он со страхом ощущал, что происходящее до боли ему знакомо. Дело в том, что он не единожды бывал в подобных ситуациях — правда, по другую сторону двери.

Сквозь матовое стекло он разглядел силуэты нескольких человек. Не успел он снять цепочку, как крик «Открывайте!» повторился и дверь содрогнулась от очередного удара. Когда Джонсон наконец отпер замок — всего через каких-нибудь пятнадцать секунд после первого натиска, — дверь толкнули снаружи и в образовавшуюся щель вставили ногу.

Догадка Джонсона подтвердилась: ему тотчас же сунули под нос какой-то документ, но разобрать, что в нем написано, было невозможно, и если бы он сам не был полицейским, то запросто мог принять эту бумажку за что угодно вплоть до членского билета какого-нибудь немыслимого тайного общества. Следующее, что увидел Джонсон, — это лицо за удостоверением — жесткий злой взгляд, обладатель которого не только не желал, но и не был способен что-либо понимать. Затем мощное плечо отпихнуло сержанта в сторону, так что тот ударился головой о дверь, и команда из шести человек ворвалась в его дом, моментально разделившись на две равные группы. Одна принялась рыскать по первому этажу, вторая, состоявшая из трех человек, затопала вверх по лестнице.

— Надень что-нибудь, Салли, и спускайся вниз, — крикнул Джонсон жене и отправился на поиски полицейского со злым взглядом.

— Что это значит? — спросил он, найдя того в гостиной. — Поступила какая-то жалоба?

— А ты как думаешь? — повернулся он к Джонсону. Затем он отвел взгляд в сторону и продолжил обшаривать им комнату, в то время как двое его коллег выворачивали ящики письменного стола, опустошали их и осматривали сзади и снизу.

— Кто вы такой?

На этот раз обладатель злобного взгляда даже не обернулся.

— Командир группы Лидл.

Вошла Салли в плотно запахнутом халате, который она придерживала руками. Женщина была так напугана, что даже не плакала.

— Они тебя не тронули? — резко спросил Джонсон — даже резче, чем намеревался. Он знал, как это иногда бывает. Но она покачала головой.

— Что происходит, Боб? Кто эти люди?

Джонсон посмотрел на Лидла, который рылся в чемодане, в письмах, сувенирах — во всем, что составляло их с Салли семейную жизнь. Фотография, сделанная во время отпуска в Полперро, свидетельство о рождении жены, его старый паспорт, даже обручальное кольцо его матери — все прошло через руки постороннего человека и было отброшено им как нечто никчемное, не заслуживавшее и секунды внимания. Кто дал ему право делать это? Сам Господь Бог не имел права подвергать Салли такому испытанию. Но несмотря на весь свой гнев, Джонсон мужественно держал себя в руках.

— Это полиция, — сказал он Салли. — Очевидно, группа, занимающаяся расследованиями жалоб.

Лидл никак не отреагировал на слова Джонсона, но глаза Салли моментально расширились.

— Каких жалоб? Я ничего не понимаю!

Но Джонсон, кажется, уже начал понимать.

— Анонимный звонок? — спросил он Лидла. — Насчет чего? Наркотики? Оружие? Скупка краденого?

И когда тот даже не повернулся, продолжая равнодушно копаться в его жизни, Джонсон отбросил въевшуюся в его сознание за годы службы привычку к подчинению и, схватив полицейского за руку, крикнул:

— Ответьте мне!

Однако Лидл по-прежнему молчал. Он лишь равнодушно посмотрел на руку, державшую его. Джонсон разжал пальцы, понимая, что его героическая попытка оказать сопротивление совершенно бесполезна. Все так же молча Лидл вернулся к своему делу.

Джонсон в поисках сочувствия обратил взгляд к Салли, но увидел в ее глазах страх. Страх и вопрос, на который он не мог ответить. Он почувствовал обиду — по правде говоря, безосновательную — из-за самого возникновения вопроса.

И тут он понял все. Он понял, что они найдут то, ради чего явились, хотя и не знал, что именно это будет. Но он знал, что они пришли по анонимному сигналу, и знал, от кого этот сигнал поступил.

Джонсону стало страшно. Он глубоко вздохнул, сознавая, что жизнь его круто и необратимо меняется.

Торжествующий крик из кухни не удивил его. Джонсон криво улыбнулся Салли, и она ответила ему улыбкой, тоже не слишком обнадеживающей. Супруги проследовали за Лидлом и нашли его стоящим на коленях перед мойкой. Шкафчик под раковиной был открыт, и из него торчал зад второго полицейского. Эту согнутую фигуру можно было бы принять за бездыханное тело, если бы время от времени из-под раковины не высовывалась рука, передававшая что-то Лидлу, который складывал полученное в большой пластиковый мешок. Так продолжалось несколько минут, на протяжении которых Салли то и дело бросала на мужа все тот же вопросительный взгляд.

Наконец Лидл поднялся на ноги. На лице его сияла довольная улыбка. Он не показал Джонсону содержимое мешка и ничего не сказал, но сержант успел заметить пачки, завернутые в полиэтилен и обмотанные скотчем. Размер пачек говорил сам за себя. Деньги.

Наблюдая за разыгранным перед ними спектаклем, Джонсон думал о том, что номера ассигнаций будут проверены и, несомненно, наведут на какой-нибудь интересный след. Например, на ограбленный недавно банк или какую-либо аферу по отмыванию денег.

Он не мог не восхититься тем, как хитро все было задумано: деньги докажут, что он замешан в каком-то грязном деле, но в каком именно, неизвестно. Его репутация будет запятнана, и восстановить ее Джонсону уже вряд ли удастся.

А комедия между тем продолжалась. В течение трех часов Лидла подзывали к какому-нибудь «тайнику», и он не спеша отправлялся на зов. Во второй раз это оказался гараж; последним же стал шкаф под лестницей. Пластиковый мешок постепенно наполнялся, беспорядок в доме возрастал. Было перевернуто все, каждый ящик выдвинут и опустошен, вся одежда — и его, и жены — вытащена из шкафа и исследована, даже еда на кухне не осталась без внимания.

В конце концов Лидл и его коллеги ушли, предупредив Джонсона, чтобы тот на следующее утро ровно в восемь явился в полицейский участок. Его допросят — не как полицейского, а как подозреваемого в совершении преступления.

* * *

— Доктор Айзенменгер?

Глория перевела звонок на своего шефа, предварительно, по своему обыкновению, не только дав краткую характеристику звонившему, но и выразив собственное мнение о нем. Так что от секретарши Айзенменгер узнал, что звонит женщина (в чем ничего невероятного не было), притом хорошенькая (вероятность чего была уже значительно ниже), и что доктор интересует ее не как патологоанатом, а как мужчина (ну уж это совсем вряд ли).

— Я слушаю.

— Мое имя Елена Флеминг. Я работаю у Вулфа, Паркинсона, Уайта…

— Адвокаты? — перебил он ее.

— Да.

Айзенменгер решил, что речь пойдет об очередном вскрытии.

— Я больше не работаю судебным медиком, — поспешил он расставить точки над «i».

— Я знаю, знаю, — не дав ему договорить, заверил голос на другом конце провода. — Я звоню, чтобы договориться о встрече. Мне хотелось бы узнать ваше мнение по поводу одной судебно-медицинской экспертизы.

Айзенменгер секунду поколебался, и, как часто бывает в поворотные моменты истории, эта секунда решила все, ибо Елена успела вставить:

— Мне рекомендовали вас весьма авторитетные лица. Я очень хотела бы встретиться с вами.

Голос у нее приятный, подумал Айзенменгер. Низкий и хрипловатый, и, главное, в нем не чувствуется никакого подвоха.

— Так вы говорите, нужно только мое мнение?

— Да.

Он все еще колебался, но Елена, видимо из осторожности, больше не открыла никаких подробностей.

— Ну что ж, не вижу причин, почему бы нам не встретиться. Когда вам удобно?

— О, благодарю вас, — произнесла женщина с искренней радостью, и доктор сразу совершенно по-детски возгордился собой. — Как насчет сегодня?..

— Сегодня? — Самодовольство Айзенменгера моментально сменилось подозрением, что его заманивают в какую-то ловушку. Иначе к чему такая спешка? — Боюсь, сегодня это невозможно.

— Я имею в виду, после работы, разумеется. Что если бы вы зашли ко мне в контору около половины шестого? Это на Голджи-стрит, совсем недалеко от больницы.

Теперь Айзенменгер был намерен вытянуть из собеседницы как можно больше информации.

— Простите, миссис Флеминг…

— Мисс Флеминг, а лучше просто Елена.

— …мисс Флеминг, Елена. У меня такое ощущение, что вы хотите захватить меня врасплох.

Она рассмеялась, и доктор подумал, что смех у нее тоже очень приятный.

— Ничего подобного! — запротестовала мисс Флеминг. — Откровенно говоря, мне только что передали записку по этому делу, и я решила, что следует прежде всего услышать мнение независимого патологоанатома.

Такое объяснение действительно звучало вполне разумно, но и у злоумышленников могут быть разумные соображения. Тем не менее Айзенменгер не видел вреда в том, чтобы получить несколько фунтов за такой пустяк, как составление экспертного отзыва. Заглянув в настольный календарь, он убедился, что его сегодняшней встрече с Еленой Флеминг ничто не препятствует.

— Ну хорошо, — согласился он.

— О, замечательно! — воскликнула женщина с таким восторгом, будто на другом конце провода ей пообещали вечное блаженство. — Значит, в половине шестого.

Прежде чем она успела повесить трубку, Айзенменгер спросил:

— А что это за дело? Я слышал о нем?

Пауза была очень короткой, но она выдала мисс Флеминг, равно как и тревожная нотка в ее голосе, красноречивее всего остального говорившая, что Елена прекрасно понимает все нюансы:

— Это дело Экснер.

Айзенменгер только набрал в грудь воздуху, чтобы выразить протест, как в трубке зазвучали короткие гудки.

* * *

Прошло всего три недели со дня убийства Никки Экснер, но за это время произошло много интересного. Гибель студентки всколыхнула спокойное существование медицинской школы, и эхо этой трагедии разнеслось далеко за пределы музея, охватив не только отделения анатомии и патологии, но и куда более широкие научно-медицинские круги.

Обычная царственная невозмутимость декана во всем, что касалось мелочей, подверглась всесторонней массированной атаке. А ведь именно эта невозмутимость служила основным принципом его тактики, в отличие от стратегии, и вот теперь все созданные за многие годы укрепления на подступах к ней грозили обрушиться в любой момент. На ученом совете его забрасывали провокационными вопросами, так что Шлемму с трудом удавалось сдерживать возмущение. Как он допустил, чтобы такое могло произойти? Почему к подбору персонала относились так небрежно и приняли на работу лаборанта, отсидевшего в тюрьме за изнасилование? Насколько широко распространено употребление наркотиков среди студентов? Почему декан узнает обо всем последним?

И, как это обычно бывает, все пережитые деканом треволнения отражались на подчиненных. Отделу по работе с персоналом было поручено выяснить, каким образом Боумену — или Билроту, как его теперь называли, — удалось столь бесцеремонно обвести их вокруг пальца, и разработать правила, исключающие возможность повторения подобных случаев в будущем. Казначею деканат вменил в обязанность определить, насколько широко студенческая масса захвачена модой на наркотики, и организовать кампанию по искоренению этого зла на территории школы.

И наконец, существовала проблема с Айзенменгером. Декан, конечно, сочувствовал ему, но не мог не признавать, что вина заведующего музеем во всей этой грязной истории была значительной. Айзенменгер был членом комиссии, принявшей Билрота на работу, и уж совсем непростительным являлся тот факт, что при его попустительстве музей стал центром наркоторговли. В итоге заведующий опять был вызван на ковер к декану, где при весьма неприятном для обеих сторон разговоре присутствовали также профессор Гамильтон-Бейли и профессор Рассел.

Король Карл I во время своей последней встречи с Оливером Кромвелем думал, по всей вероятности, то же самое: «Вот блин!» — или что-нибудь эквивалентное из лексикона семнадцатого столетия.

В итоге Айзенменгер был освобожден от руководства музеем. Профессор Рассел любезно согласился взять его обязанности на себя. Гамильтон-Бейли был полностью согласен с этими перестановками. Все трое полагали, что доктор Айзенменгер запятнал репутацию медицинской школы.

Айзенменгер принял отставку с усталой покорностью. Он понимал, что этого не избежать и от него самого уже ровным счетом ничего не зависит — что бы он ни сказал и ни сделал. По крайней мере, его отставка могла несколько умиротворить Рассела, который со времени убийства не переставая метал громы и молнии, в полной мере проявив свои «лучшие» черты — неспособность ладить с людьми, патологическую страсть к клевете и подковерным играм, а также неприкрытое хамство. Со всем этим Айзенменгер никогда не мог примириться, хотя знал Рассела очень давно. Софи за это время трижды притворялась больной, чтобы избежать злобных нападок Рассела.

Однако в данный момент отставка заведующего музеем не имела ни малейшего смысла, поскольку сам музей был по-прежнему закрыт. Гудпастчеру предоставили отпуск по семейным обстоятельствам, чтобы он мог ухаживать за женой. Она, кстати, пришла в сознание лишь через три дня, но осталась при этом с полным левосторонним параличом. Стефан Либман также находился в отпуске по болезни; хотя в целом юноша оправился от пережитого шока, его лечащий врач считал, что он еще какое-то время будет не в состоянии исполнять свои обязанности. Было маловероятно, что он вернется на должность помощника куратора, хотя надежды на это оставалось все-таки больше, чем на возвращение Тима Билрота.

Его самоубийство повлекло за собой почти столь же серьезные последствия, что и убийство Никки Экснер. Репутация местной полиции была испорчена окончательно, и только инспектор Уортон оставалась исключением из этого правила. Смерть Билрота выглядела как заслуженное наказание, к какому его вряд ли приговорили бы двенадцать присяжных. И хотя пресса требовала расследования обстоятельств его гибели в тот момент, когда Билрот находился в руках полиции, никто при этом не сомневался, что именно он и есть тот злодей, который совершил преступление в Медицинской школе святого Бенджамина.

В связи с этим расследование дела Никки Экснер завершилось быстро, чему немало способствовало отсутствие старшего инспектора Касла. Его жена умерла вскоре после самоубийства Билрота; вскрытие установило у нее тяжелую двустороннюю тромбоэмболию легочных артерий, при том что злокачественная Мюллерова опухоль поразила все органы таза и распространилась до легких. Но для самого Касла и его дочери, стоявших бок о бок у края могилы, имела значение лишь ее смерть, а не медицинский диагноз.

Джейми Фурнье скорбел в одиночестве. Его близость с Никки была слишком короткой, чтобы осиротевшие родители девушки могли воспринять его в качестве члена своей семьи, и когда те прибыли в Лондон для опознания трупа, то чувствовали себя при встрече с Джейми крайне неловко. Они не могли разделить свое горе с незнакомцем, пусть и утверждавшим, что он любил их дочь.

Однако постепенно все вернулось на круги своя, правда, сама атмосфера школы изменилась кардинально и бесповоротно. Но все так или иначе утряслось — не для всех участников трагедии с одинаковым успехом, но, главное, утряслось.

* * *

Айзенменгер понимал, что ему не следовало бы встречаться с Еленой Флеминг, и не мог сам себе внятно объяснить, почему все-таки пошел на эту встречу. Он много раз порывался позвонить ей и под каким-нибудь предлогом отказаться, но всякий раз передумывал; в результате ровно в половине шестого он стоял напротив ее конторы.

Он не отменил встречу по двум причинам, из которых первой и предельно очевидной являлось простое любопытство, вторая же была куда более глубокой. Во всяком случае, он желал бы прочитать заключение Сайденхема, хотя и подозревал, что оно окажется столь же плохо продуманным, сколь отвратительно составленным. В глубине души сомневаясь в виновности Билрота, Айзенменгер надеялся, что результаты проведенного Сайденхемом вскрытия эти сомнения развеют. Или, наоборот, укрепят.

Доктор Айзенменгер убеждал себя, что им движет исключительно академический интерес.

Таким образом, он решился на эту встречу и теперь топтался в темноте под моросящим дождем перед входом в контору Елены Флеминг. Дверь была заперта, но рядом с ней Айзенменгер обнаружил переговорное устройство со звонком. Ему ответил голос Елены, и он тут же был впущен в плохо освещенную приемную, оформленную в пастельных тонах. Окна прикрывали металлические жалюзи; повсюду в беспорядке были расставлены грубо обитые и очень неудобные кресла и пальмы в кадках.

В дальнем конце комнаты открылась дверь, и из нее вышла женщина с коротко остриженными рыжими волосами. Она широко улыбалась, и даже на расстоянии Айзенменгер заметил блеск ее ярко-зеленых глаз. Елена была в элегантном темно-зеленом костюме с плечиками и короткой юбке.

— Доктор Айзенменгер?

Она приблизилась неторопливой, но уверенной походкой и протянула доктору маленькую ладонь. Рукопожатие ее оказалось на удивление крепким. Кольца на пальцах мисс Флеминг отсутствовали.

— Спасибо, что пришли.

— Не стоит благодарности, — отозвался он и, кивнув на пустой офис, добавил: — Вы работаете допоздна.

Улыбка ее стала еще шире.

— Вечер — это лучшее время для работы. И еще раннее утро. К тому же только в эти часы и можно спокойно поговорить с посетителями.

С этими словами Елена повела доктора в дальнюю комнату. Она оказалась примерно такой же, что и первая, только поменьше. Айзенменгер опустился в одно из двух полотняных кресел, стоявших возле письменного стола. Вокруг строгого ковра голубовато-стального цвета высились прислоненные к стене и грозившие в любой момент обвалиться кипы папок.

— Кофе? Чай?

Он отказался и от того, и от другого, и мисс Флеминг, взяв карандаш, держала его теперь пальцами обеих рук, поставив локти на стол. Вооружившись этим амулетом, она произнесла:

— Для начала я хотела бы рассказать вам всю предысторию.

— Вы знаете, меня несколько удивляет, что этим делом заинтересовалась адвокатская контора.

— Потому что оно считается закрытым?

— А разве не так?

— Билрот мертв, но это не доказывает, что именно он убил Никки Экснер, — ответила она.

— Насколько мне известно, насильником и убийцей считают его. Разве полиция рассматривает какие-то иные кандидатуры?

Казалось, Елене внезапно надоели эти разговоры вокруг да около, и она устало произнесла:

— Меня наняли родители Тима Билрота, чтобы расследовать справедливость выдвинутого против него обвинения. Дополнительная задача — определить возможность выдвижения иска против полиции в связи с ее халатностью.

Смерть подозреваемого в участке неизбежно порождала претензии к полиции.

— А она имела место? Халатность, я имею в виду.

Уловив в вопросе доктора нотку скептицизма, Елена Флеминг повела себя осторожнее. На ее лице Айзенменгер прочел готовность вступить в спор.

— Можно сказать, что была по определению. Он ведь умер не естественной смертью.

— Но мне кажется, никто не мог предвидеть, насколько далеко он зайдет.

— К счастью, — улыбнулась она, — мы можем не беспокоиться насчет того, что вам кажется.

Айзенменгер хотел ответить ей в том же духе, но не решился, поскольку все еще не понимал до конца, ведут ли с ним хитрую игру или же говорят серьезно. Тем временем Елена добавила:

— Известно, что Тим Билрот злоупотреблял героином. Он был арестован и допрошен по подозрению в изнасиловании и зверском убийстве. Естественно было предположить, что он на тот момент находился отнюдь не в безмятежном настроении и к тому же, возможно, страдал от ломки. По мнению его родителей, полицейские вполне могли ожидать, что вместе эти два фактора могут навести его на мысль о самоубийстве. Его должен был по меньшей мере осмотреть полицейский врач. Этого сделано не было.

Может быть, и так, но самому Айзенменгеру слишком часто приходилось выслушивать жалобы, чтобы бросать теперь камни в полицию только на основании адвокатских исков. Он по собственному горькому опыту знал, что юристы всегда смотрят на вещи ретроспективно и выискивают ошибки, совершенные не столько по вине человека, сколько из-за неблагоприятного стечения обстоятельств. Тем не менее они заставляют платить за ошибку — и не одними деньгами, но и потерей репутации, уверенности в себе, здоровья.

— Вы хотели, чтобы я просмотрел заключение о вскрытии, — напомнил он.

На столе мисс Флеминг царил полнейший хаос. Было похоже, что три отдельные стопки папок слились в одну большую кучу. Наконец ей удалось откопать среди них то, что она искала, — обтянутую кожей картонную папку. Елена открыла ее и вытащила тонкий листок бумаги.

— Я сделаю для вас копию.

Она прошла мимо Айзенменгера, окутав его облаком духов. Он старался не смотреть на ноги женщины, но, очевидно, старался не слишком усердно, потому что успел заметить: они красивые и хорошо справляются с задачей поддержания симпатичного туловища. Сквозь открытую дверь позади него он услышал жужжание ксерокса. В этот момент он почему-то подумал, что запах духов Елены Флеминг ему нравится. Возможно, стоит простить ей ее адвокатские штучки.

Неожиданно жужжание за спиной Айзенменгера смолкло, и он едва ли не кожей ощутил установившуюся тишину. На столе Елены он заметил фотографию двоих мальчиков лет шести, свесивших ноги с толстого разветвляющегося сука дерева. Устройство в соседней комнате опять начало ритмично жужжать, но тут же вновь остановилось.

— Черт!

— Какие-то проблемы? — обернулся он, прекрасно понимая, какие именно проблемы там возникли.

— Бумага застревает. Если это случается, то обязательно повторится еще раз десять на дню.

Елена пнула аппарат, и тот ответил ей глухим урчанием. От взгляда Айзенменгера не укрылись царапины и вмятины на нижней части корпуса ксерокса, нанесенные ему, по-видимому, во время предыдущих размолвок.

Он поднялся с кресла и подошел к мисс Флеминг. Ксерокс был старый и, очевидно, за свою копировальную карьеру выслушал такое количество оскорблений и столько раз подвергался физическому наказанию, что ему уже на все было наплевать. Елена Флеминг, встав на одно колено, пыталась открыть дверцу, но либо ту заело, либо она не хотела открываться из упрямства. Айзенменгер опустился на колени рядом с Еленой, как бы присоединяясь к ее молитвам.

— Разрешите? — произнес он.

Елена отняла руки от дверцы. На лице женщины было выражение, которое Айзенменгер затруднился бы определить.

Корпус ксерокса весь был побитым и помятым, он даже немного прогнулся. Доктор не стал дергать дверцу на себя, а принялся аккуратно тянуть ее, при этом слегка приподнимая. Третья попытка оказалась удачной: Айзенменгеру удалось-таки открыть дверцу, и взору его предстали интимные подробности внутренней жизни машины. Смятый лист бумаги застрял между двумя валиками.

— Вот что значит мужчина! — иронично прокомментировала Елена победу доктора. Айзенменгер молча запустил обе руки в аппарат, стараясь вытащить лист бумаги, не порвав его.

— Не в этом дело, — ответил он наконец, извлекая смятый лист. — Просто в любом деле требуется хоть немного здравого смысла, только и всего.

Она взяла лист бумаги — практически выхватила его из рук доктора, — захлопнула дверцу и отошла в сторону, чтобы выбросить испорченную бумагу в корзину. Ноги ее при этом, к сожалению профессора, ушли вместе с ней. Доктор со вздохом поднялся.

Следующая попытка копирования оказалась удачной, и Айзенменгеру наконец был вручен экземпляр ценного документа. Елена вернулась за свой стол, профессор последовал за ней.

Едва успев сесть, она произнесла:

— Мы хотели бы получить ваш отзыв как можно скорее. И в письменном виде. Когда вы сможете это сделать?

Слегка удивившись, он ответил:

— Работы не много. Скажем, послезавтра?

— Пятница нас вполне устроит, — кивнула Елена и принялась что-то писать. После замечания Айзенменгера о здравом смысле она ни разу не взглянула в его сторону. Обиделась?

— Как насчет гонорара? — спросил он.

— Гонорара? — Елена удивленно подняла голову.

Доктор чуть не рассмеялся. Он впервые видел перед собой юриста, не имевшего понятия о том, что за работу надо платить. Встретиться с нищим хирургом-ортопедом и то было бы не так странно.

— Ну да. За отзыв.

Она кивнула:

— Если вам кажется это уместным, то можете выставить счет. Но боюсь, что с гонораром могут возникнуть некоторые сложности. Дело в том, что Билроты не являются клиентами адвокатской конторы и не в состоянии оплачивать дополнительные услуги экспертов. Надеюсь, вы не потребуете баснословного гонорара.

То ли Айзенменгер был поражен тем, что денег за его работу даже не предполагалось, то ли он счел обидным подозрение в бессовестном корыстолюбии (притом со стороны женщины-адвоката, черт ее возьми!) — как бы то ни было, он пришел в замешательство и произнес с некоторой горячностью:

— А как насчет вас? На ваш гонорар им денег хватает?

Елена бросила на него испепеляющий взгляд и холодно ответила:

— Я занимаюсь этим делом pro bono,[2] безо всякого вознаграждения.

* * *

Домой Айзенменгер вернулся в довольно мрачном расположении духа. Было уже начало восьмого, и он нашел Мари в их маленькой, тесной, но зато идеально обустроенной кухне. Даже легкий аромат ожидавших его блюд, который наполнял квартиру, не поднял доктору настроения.

Как такое могло произойти? Он тысячу раз имел дело со служителями закона и никогда не смотрел на них снизу вверх. Ему всегда казалось, что он и его профессия исповедуют более высокие идеалы, что он лучше этих крючкотворов понимает правду жизни.

Ему и в голову не приходило, что Елена Флеминг может трудиться pro bono — то есть бесплатно, ради идеи, — и что у нее могут быть иные мотивы, кроме корыстных. Откуда они вдруг взялись? Адвокаты работали pro bono только в тех случаях, когда это сулило им какие-то другие выгоды — например, известность или уважение окружающих. Но какую выгоду могла извлечь Елена из дела Тима Билрота — наркомана, наркоторговца и насильника?

Впрочем, теперь это не имело значения. Каковы бы ни были ее резоны, доктор Айзенменгер отныне был в ее глазах законченным стяжателем.

А глаза у нее, кстати, красивые.

— Это ты, Джон?

Он вошел в кухню, и Мари с улыбкой обернулась к мужу. Почему-то Айзенменгер заметил, что к ее рукам пристали крошки рубленого лука. После того дня, когда убили Никки Экснер, его отношения с женой развивались вполне удовлетворительно, — по крайней мере, крупных ссор не было. «Можно ли назвать это удовлетворительным?» — подумал он и решил, что, пожалуй, можно.

— Привет, — произнес он вслух.

Они поцеловались. Мари при этом смешно отвела руки вниз и в стороны, так что в его воображении сам собой возник образ пингвина.

Мари сморщила нос:

— Это что, духи?

— Не может быть. Я сегодня забыл подушиться перед уходом.

Мари с шумом втянула носом воздух.

— Духи, никакого сомнения, — резюмировала она. Айзенменгеру осталось лишь состроить гримасу и пожать плечами. Ну и что?

Нахмурившись, Мари вернулась к стряпне. Глядя на пакет с макаронами, но явно обращая свою речь не к ним, она сказала:

— Я звонила тебе на работу.

Айзенменгер уже направился было в спальню, чтобы переодеться, но в этот момент остановился на пороге кухни и поднял глаза к лепному украшению на потолке. Слова были самые обыкновенные, однако тон жены не предвещал ничего хорошего.

— Да? В какое время?

— В начале шестого. Мне сказали, что ты уже ушел.

— Так и было, — произнес он твердо, но продолжать не стал — отчасти потому, что ему было любопытно понаблюдать за реакцией жены, отчасти же — как он втайне признался сам себе — просто ей назло.

Некоторое время в кухне стояла тишина — часы на стене успели протикать раз пять. Это были старые железнодорожные часы, которые, как уверял Айзенменгера продавец в антикварной лавке, достались ему практически даром — всего за триста пятьдесят фунтов. Доктор вздохнул и направился к двери.

Но ему опять не дали сделать и двух шагов.

— Где ты был? — спросила Мари у пакета.

Айзенменгер подумал, каким надломленным может быть порой человеческий голос. Он вздохнул. Этого делать не следовало — по крайней мере, не так громко. Но вздох, как известно, не воробей: вылетел — не поймаешь. Именно из таких вздохов и складывается ветер, дующий прямиком в сторону ада.

— У меня была деловая встреча. С адвокатом. Она хочет, чтобы я…

— Она?

— Ну да. А что?

Мари отвернулась, в глазах ее уже стояли слезы. Он успел подумать: «Господи боже мой!» — прежде чем та спросила:

— Это ее духи я почувствовала?

Он видел, к чему все катится, видел это так ясно, словно перед ним была ярко освещенная взлетная полоса. Беспосадочный рейс до места назначения.

— Наверное.

Он мог бы попытаться опровергнуть ее подозрения, но по прошлому опыту хорошо знал, что от этого они только возрастут. Столь же неэффективным был бы ответ «не валяй дурака». А также «наверное».

— Что это значит?

Мысленно прошептав себе, что с него хватит беспричинной ревности жены и ее агрессивных эмоций, порожденных жалостью к самой себе, он решительно произнес:

— Послушай, Мари! У меня была встреча с адвокатом. Адвокат оказался женщиной, при этом опрысканной какими-то чрезвычайно едкими духами. Но я по этой причине не накинулся на нее, чтобы овладеть прямо на письменном столе, и даже на копировальном устройстве я не стал этого делать. Я просто взял у нее заключение об аутопсии, по которому она хочет получить мое мнение, вот и все.

Мари промолчала. Глаза ее уже были наполнены слезами, морщинки вокруг глаз как-то странно подергивались. По всему было видно: надвигается гроза. У Айзенменгера не было ни малейшего желания обсуждать сейчас их семейные проблемы, и он знал, что жена избавит его от этого, предпочтя удалиться. В последнее время она придерживалась этой тактики, позволявшей ей сохранить за собой последнее слово, вместо того чтобы выливать на мужа ушаты грязи и разыгрывать спектакль, в ходе которого вскрылась бы вся нелепость ее домыслов. Этот прием давал Мари возможность без помех выдвигать против супруга обвинения и видеть мир в свете, при котором она оставалась бы несправедливо обиженной, а он — причиной всех ее несчастий.

Жить с ней становилось все труднее. В Мари всегда были сильны собственнические инстинкты, которые теперь разрослись непомерно, — она стремилась не только обладать собственным мужем, но и контролировать каждый его шаг. В начале их совместной жизни, когда он еще не до конца преодолел последствия болезни, его вполне устраивало, что кто-то другой принимает решения за него. Но теперь Мари хотела не только определять курс по звездам, но и единолично крутить рулевое колесо, а мужа заковать в колодки, привязать к мачте и заткнуть ему рот кляпом. При этом Айзенменгер понимал, что отчасти сам во всем виноват. Ее беспокойство и подозрения были порождены его неспособностью отдать ей всего себя без остатка. Он сам вспахал почву для ее ревности, но идиотизм ситуации заключался в том, что он не пахал где-нибудь на стороне.

И теперь он ждал развития событий, почти желая, чтобы Мари начала атаку.

— Как ты мог?! — выкрикнула она.

— Мог что? — спросил он раздраженно. — Что я такое совершил, по-твоему?

— Ты был с другой женщиной! Я чувствую ее запах!

— Ну да, капельки ее духов перенеслись по воздуху и осели на моем костюме. Телесными жидкостями мы не обменивались!

— Я тебе не верю.

— Ну, это уже твои проблемы, — пожал он плечами.

Однако последней фразой Айзенменгер нечаянно — а может быть, и намеренно — спровоцировал жену на дальнейшие действия.

— Вот-вот, в том-то и проблема… — Она заплакала, а он зачарованно, но безучастно наблюдал за этим, давно ждавшим своей минуты потоком слез. «Теперь уже немного осталось», — подумал он устало.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал он не столько для того, чтобы получить объяснение, сколько просто подавая очередную реплику в разыгрывавшемся спектакле.

— Тебе наплевать на меня!

— Чушь, Мари. Ты сама знаешь, что это чушь.

— Чушь? Да?!

Он ожидал ставших уже обычными бессмысленных и невразумительных причитаний и автоматического опровержения всего, что бы он ни сказал в свое оправдание, но Мари неожиданно отошла от традиционного сценария и спросила:

— Джон, ты любишь меня? Так, как любил когда-то?

Это был прямой и конкретный вопрос, требовавший простого и четкого ответа, но в том-то и заключалась беда, что Айзенменгер не мог ответить на него с полной откровенностью. Он запнулся, затем выдавил из себя требуемое по роли «да» и тут же опустил глаза.

Когда она резко повернулась и вышла из кухни, громко хлопнув дверью, у него появилась масса времени, чтобы представить себе, как этому «да» следует звучать, и мысленно отрепетировать реплику.

Да, актерского таланта ему явно не хватало.

* * *

Беверли Уортон вернулась из бара в легком подпитии и гордом одиночестве. Мужчина, с которым Беверли провела этот вечер, вовсе не хотел отпускать ее одну, но Уортон пришлось разочаровать его, обосновав отказ чисто физиологическими, а не психологическими причинами. Тому оставалось лишь выразить неудовольствие — повлиять на решение Беверли он все равно не мог.

Войдя в свою квартиру на верхнем этаже, она зажгла свет и на минуту прислонилась к побеленной стене. Уортон устала, и у нее начинала болеть голова.

Дом, где она жила, выходил фасадом на реку, был переоборудован из складского помещения. Он представлял собой фешенебельное и чрезвычайно дорогое жилье, но при всех своих многочисленных удобствах не был лишен недостатков, одним из которых была плохая звукоизоляция. Для превращения одного огромного помещения в сорок маленьких потребовалось несколько квадратных километров перегородок и подвесных потолков. Все это создавало замечательные эстетические и климатические условия, однако практичность сооружения была сомнительной. Решение выложить полы в квартирах полированным паркетом могло бы вызвать аплодисменты авторитетных архитекторов и дизайнеров, но благодаря этому напольному покрытию жильцы дома всегда знали, когда у их соседей возникало желание погулять по дому в туфлях на высоких каблуках или в ботинках с металлическими набойками.

Кроме того, Беверли Уортон было слышно, как гомосексуальные объятия ее ближайших соседей достигают бурной кульминации.

Поначалу это ее раздражало, но, привыкнув, она даже стала находить в этом что-то забавное. Как и в некоторых из своих гостей.

Уортон скинула туфли и прошлепала через полированное пространство к окну. Конечно, ей следовало бы украсить его шторами, ибо даже четвертый этаж, на котором располагалась ее квартира, прекрасно просматривался не только из соседних зданий, но и с земли, но шторы испортили бы вид из окна, а на это она ни за что бы не согласилась.

А вид и впрямь был великолепен, поскольку бывшее складское помещение гордо возвышалось на холме над рекой. Открывавшаяся из окна картина восхищала всех, кто оказывался в доме Уортон. Когда Беверли стояла у окна днем, река текла перед ней широко и лениво, плавно делая поворот; заброшенные доки и склады создавали уныло-романтический промышленный пейзаж на первом плане, в то время как на заднем уходили вдаль ряды современных зданий, перемежавшихся садами. По ночам, освещенная тысячами огней и миллионами их отражений, река, освободившись от назойливых людских приставаний, приобретала какой-то неземной вид, словно в темноте ее благословляли ангелы.

Она много времени проводила у окна, держа в руке стакан красного вина, выключив в комнате свет и завороженно глядя вдаль. Однако объяснить словами, что так привлекало ее в открывавшейся взору картине, она вряд ли смогла бы. Порой вид ночной реки даже нагонял на нее тоску, ведь в глубине души она сознавала: это было единственным, что она по-настоящему любила.

Сейчас, стоя у окна, Уортон слышала приглушенные неразборчивые звуки, доносившиеся из разных квартир — из таких далеких друг от друга галактик. Она же оставалась наедине с рекой, укутанной в ночную тьму и освещенной миллиардами огоньков. В самом уединенном из всех уединенных мест.

Почему она чувствовала себя настолько подавленной?

Этот вопрос не давал Беверли Уортон покоя, вгрызался в нее, отзываясь болью, пронизывавшей до костей.

Она добилась того, чего хотела. Вывела Билрота на чистую воду и по справедливости приписала все заслуги себе. Касл самоустранился — старый простофиля позволил ей составить отчет так, как она сочла нужным. Он не позаботился, как это сделали бы на его месте большинство коллег, о том, чтобы представить результат расследования исключительно как собственную заслугу. Тот факт, что Билроту вздумалось повеситься в камере, не добавлял чести полицейским, охранявшим его в участке, но самой Беверли он оказался только на руку. В глазах общественного мнения это подтверждало его вину, так что инспектору Уортон оставалось лишь провести поверхностное расследование самоубийства.

Несчастье в семье Касла тоже произошло очень кстати, позволив ей присвоить себе все лавры и занять место старшего инспектора.

И еще это дело с Джонсоном.

Он получил по заслугам. Жаль, конечно, но так уж получилось. Они наверняка сработались бы. Джонсон был отличным полицейским — правда, староватым, но это, возможно, даже к лучшему. Его соперничество ей не угрожало, и они вполне могли бы вместе успешно подниматься по служебной лестнице.

Очень жаль, что он отверг ее предложение. Неужели он не понимал, что все дела в наше время делаются именно так и что она знает, как быстрее и проще достичь результата? А ведь только результат и имеет значение — для всех без исключения.

Беверли кивнула своему собеседнику — реке, и ее туманное отражение в оконном стекле кивком согласилось с ней.

Возможно, Джонсон будет сопротивляться, а возможно, и нет. Если он не станет рыпаться и уволится сам, значит, на нем можно будет поставить точку. Если же он попытается предпринять хоть что-нибудь в свою защиту, она просто подкинет дополнительные улики против него. Так что никаких проблем тут не возникнет.

Так почему же у нее на душе так погано?

Появившийся неизвестно откуда порыв ветра бросил горсть дождевых брызг в оконное стекло, и ее пробрала внезапная дрожь. Уортон вдруг почувствовала, как одинока она в своей роскошной квартире, и пожалела, что прогнала того мужчину из бара. Но это была лишь секундная слабость. Сейчас ей не нужен был просто половой член с присобаченным к нему потным мужиком. Нет, ей определенно было нужно что-то иное.

Только она, к сожалению, не знала, что именно.

* * *

Ворвавшись в приемную, Рассел требовательно выпалил:

— Где Айзенменгер?

Глория оторвала взгляд от машинки и одарила профессора широкой улыбкой, в которой никак нельзя было заподозрить неискренность, хотя и адекватным ответом на столь бесцеремонное хамство это тоже трудно было назвать.

— Наверное, в своем кабинете, — ласково ответила она, словно перед ней стоял не убеленный сединами профессор анатомии, а капризный ребенок.

— Да нет его в кабинете! Я вообще не стал бы к вам обращаться, если б он находился поблизости!

Вошла Белинда с препаратами и карточками, которые Рассел запрашивал минуту назад.

— Вы хотите посмотреть это сейчас, профессор?

Рассел воззрился на нее так, словно девушка предложила ему прочистить канализацию.

— Разумеется, сейчас у меня нет времени на эту хрень! — провозгласил он со снисходительным презрением. — Унесите все. Я дам вам знать, когда у меня будет время этим заняться! — Обругав таким образом ни в чем не повинную Белинду, Рассел обратился к Глории: — Передайте Айзенменгеру, что я хочу видеть его немедленно.

Развернувшись, он прошагал в свой кабинет и с грохотом захлопнул за собой дверь. Белинда посмотрела на Глорию. Та в ответ недоуменно приподняла брови.

— Сегодня явно неудачный день. Очевидно, он потерял любимую игрушку.

Набожные люди, услышав раскаты хохота Глории, запросто могли бы вообразить, что наступило долгожданное второе пришествие. Рассел не мог не слышать смеха секретарши и наверняка догадался, что именно он является его причиной, однако предпочел оставить этот факт без внимания.

И тут появился Айзенменгер. Он проводил занятия со старшекурсниками, которым меньше чем через месяц предстоял экзамен по патанатомии. Они же не только умудрились проявить полнейшее незнание предмета, но и не оставляли ни малейшей надежды на то, что и через месяц будут его знать.

— Вас хочет видеть профессор, — многозначительно сообщила ему Глория.

— О боже! — выдохнул Айзенменгер. — Один из его критических дней?

— И даже два сразу, — ответила Белинда.

Айзенменгер постучал всего один раз, и очень негромко, потому что знал, как это раздражает Рассела. Затем, не дожидаясь приглашения, вошел.

Рассел, сидя за столом красного дерева с бронзовой отделкой, по величине вполне подходившим главе государства, просматривал поступившую корреспонденцию. Стол был действительно огромен, но в кабинете Рассела он был к месту, потому что тот сам напоминал размерами приличный авиационный ангар. После кабинета декана это было самое большое служебное помещение во всей школе. Даже туша Рассела выглядела в нем вполне пристойно.

Профессор анатомии на долю секунды оторвался от бумаг и бросил на Айзенменгера убийственный взгляд.

— Вы хотели поговорить со мной, Бэзил? — спросил тот как можно небрежнее, что, к его удовольствию, вызвало у профессора острый пищеводный рефлекс.

— Да, об этом проклятом музее.

Айзенменгер терпеливо ждал продолжения.

— Вы не сказали мне об этом чертовом исследовании образцов! — По тону Рассела можно было подумать, что того самым наглым образом обвели вокруг пальца. — Я только что получил записку от декана с напоминанием о сроках окончания работы.

Ах, ну да. Ажиотаж по поводу сохранности органов и тканей. Айзенменгер начисто забыл о них и был только счастлив, что ему напомнили об этой проблеме, и еще более счастлив оттого, что отвечать за ее решение теперь будет не он, а почтенный профессор.

— Разве я не сказал? Тысяча извинений! У меня это вылетело из головы. Честно говоря, Бэзил, я думал, что декан поставил вас в известность, прежде чем предложить этот пост.

— Что, скажите на милость, я могу сделать с этими вонючими образцами, пока нет Гудпастчера?

Айзенменгер пожал плечами, изобразив на лице нечто, отдаленно напоминающее сочувствие.

— Наверное, он скоро вернется к работе. А пока музей закрыт, у вас есть отличная возможность навести наконец порядок в кладовых.

Лицо Рассела мгновенно приобрело красновато-коричневый оттенок, что, по мнению Айзенменгера, уже само по себе было неплохо, — и профессор обязательно взорвался бы и что-нибудь сокрушил, если бы в этот момент не зазвонил телефон. Айзенменгер, стоявший в пяти метрах от аппарата, ясно слышал голос Глории: секретарша сообщила, что доктору Айзенменгеру звонят из города. Рассел сердито передал ему это, и Айзенменгер покинул его кабинет, бросив на прощание улыбку, полную обожания.

Глория протянула ему трубку. Айзенменгер вопросительно приподнял брови, она в ответ лишь пожала плечами.

— Доктор Айзенменгер? — В голосе Елены Флеминг слышалась насмешка. — Ваша секретарша, по-видимому, счастливая женщина, доктор Айзенменгер. Да и вообще, работать в вашем отделении патологии, должно быть, одно сплошное счастье.

Что за бред?

— Мисс Флеминг…

— Елена, пожалуйста.

— Только если вы будете звать меня Джон.

— Очень хорошо, — согласилась она все тем же насмешливым тоном.

— Так чем я могу быть вам полезен, Елена?

— Я бы хотела, если вы не возражаете, встретиться сегодня. Чтобы обсудить ваше мнение о заключении Сайденхема.

Айзенменгер посмотрел на часы, висевшие на стене. Половина одиннадцатого.

— Но я еще не прочитал само заключение.

— Оно же совсем небольшое! Это не отнимет у вас много времени.

Вот черт, эта непонятно откуда взявшаяся Елена Флеминг была весьма настойчивой.

— Но я не понимаю…

— Ну пожалуйста…

Таким голосом могла бы умолять о чем-нибудь маленькая девочка. И слышалось в этом голосе что-то еще… Но не могла же она заигрывать с ним?

Айзенменгер заколебался, и Елена прибавила:

— Я буду вам очень признательна. Мы могли бы обсудить это где-нибудь за бокалом вина…

Сомнений не оставалось. Здравый смысл подсказывал, что ему следовало бы сразу отвергнуть авансы этой женщины, но эго доктора уже принялось чистить перышки перед зеркалом, заговаривая зубы вегетативной нервной системе. Что он мог с этим поделать?

— Где? — спросил Айзенменгер и слегка удивился, услышав ответ.

* * *

Миссис Гудпастчер сидела в кресле посреди палаты и глядела прямо перед собой, хотя вряд ли она с увлечением рассматривала джентльмена напротив, который кашлял, выплевывая ярко-зеленую мокроту с капельками крови. Женщина не переставая дрожала, и хотя дрожь ее была слабой, тонкая струйка слюны вытекала из правого угла ее рта. Больная была одета в плотную ночную рубашку, плечи женщины укутывала шерстяная шаль. Глаза миссис Гудпастчер с пожелтевшими белками и красной сеточкой вен казались похожими на крупные камни из пустыни; волосы ее были грязными и спутанными.

Рядом с ней сидел муж, который непрерывно что-то говорил, обращаясь то ли к жене, то ли в пространство, то ли к самому себе — в принципе, особой разницы не было. Говорил он негромко, и до людей, проходивших мимо, доносились отрывки его комментариев о соседях, о погоде, о телепередачах и газетных статьях, а также о том, что он делал этим утром. Жена ничего ему не отвечала.

За три недели, прошедшие после удара, состояние ее почти не улучшилось, если не считать того, что она все-таки пришла в сознание и теперь медленно, но, похоже, неохотно реагировала на те или иные слова. Речь к ней не вернулась, в глазах застыло безжизненное выражение. Первое время она пыталась говорить, но потом бросила эти попытки и лишь стонала. Стонами и легким подрагиванием левой руки она давала знать, что ей требуется утка. Но наиболее угнетающим для Гудпастчера было кормление — как он ни уговаривал себя, что этим возвращает ее к жизни, ему никак не удавалось отделаться от ощущения, что болезнь начисто опустошила ее и он закидывает пищу ложкой в пустой каркас.

Но надежда в нем все еще жила.

Уже то, что жена выдержала первые несколько часов, было хорошо. Лечащий врач сказал, что если есть улучшение сейчас, то, возможно, в дальнейшем восстановятся и другие функции — вплоть до возвращения речи. Правда, миссис Гудпастчер и до удара была не слишком разговорчивой, но любое произнесенное ею слово было бы лучше, чем то, что сейчас наблюдал ее муж.

Так что Гудпастчер упорно приходил каждое утро в девять часов и оставался до одиннадцати вечера, сидя рядом с женой и непрерывно болтая. Медперсонал и другие посетители уже воспринимали его как неотъемлемую принадлежность палаты. Он был бы даже смешон, если бы не выглядел столь несчастным; с другой стороны, его жалкий вид мешал отнестись к нему с симпатией. У большинства сестер он вызывал легкое замешательство, которое они всеми силами старались подавить. Кроме мужа, за все это время у миссис Гудпастчер был только один посетитель — ее сын Джем, приемный сын куратора музея; да и тот заходил к матери лишь пару раз. Ее теперешнее состояние вызывало у него слезы, и находиться в больничной палате было выше его сил. Так что Гудпастчер продолжал бдения один.

Он непрерывно что-нибудь говорил. Ему в самом начале посоветовали разговаривать с женой, чтобы та слышала его голос, и он старался. Удивительно, но речь его лилась без запинки и превращалась порой в бессмысленный поток сознания, как это бывает у молодых влюбленных. Однако, несмотря на его болтовню, жена все так же молчала и казалась совершенно безучастной ко всему, так что неудивительно, что со временем и Гудпастчер замкнулся в себе, стал говорить невнятнее, почти так же слабо реагируя на окружающее, как и она. Видя это, врачи и сестры искренне сочувствовали ему.

Но они не знали того, что он держал в секрете.

Вот уже двадцать второй день Гудпастчер продолжал говорить, но на этот раз он внезапно отклонился от домашних и повседневных тем.

— Зачем я сделал это, Дженни? — спросил он вдруг безо всякой видимой связи с предыдущей фразой, в которой описывал безостановочно лаявшего соседского пса. Он задал этот вопрос, когда рядом не было посторонних, — возможно, это получилось случайно. Трудно сказать, поняла ли миссис Гудпастчер, что он имеет в виду, — ее мысли были отягощены собственными заботами. По крайней мере, от жены он не получил ничего, что можно было бы счесть за ответ.

Последовала долгая пауза. Затем он произнес:

— Мне надо было отказаться. — Голова его упала на грудь. Если кто-нибудь увидел бы Гудпастчера в этот момент, то, наверное, захотел бы встряхнуть его за плечо. — Почему я не отказался?

Мимо прошла медсестра и улыбнулась ему на ходу.

Гудпастчер никак не отреагировал на эту улыбку — в нем продолжалась какая-то внутренняя борьба, как если бы, покинув надежную гавань, он никак не мог вернуться обратно.

— О боже! Что я наделал?! А что же миссис Гудпастчер?

Трудно сказать, слышала ли она его, а если слышала, понимала ли, а если и понимала, насколько ее это волновало? Все, что она сделала, — начала негромко стонать и слегка покачиваться, дергая левой рукой вверх и вниз. Застывшая в одном положении шея не позволяла ей двигать головой, но глаза женщины слезились.

Ей требовалась утка.

* * *

— К вам можно?

Белинда вошла без препаратов, и вид у нее был озабоченный — оба эти факта намекали на какие-то неурядицы. Ординаторы уже приходили к нему, жалуясь на свинское поведение профессора Рассела.

— Да, конечно, — улыбнулся он.

Девушка села, всем своим видом излучая смущение.

— Полагаю, что причиной вашего визита является Бэзил? — спросил Айзенменгер.

— Кто же еще? — усмехнулась она.

— Что на этот раз? — вздохнул он, прокручивая в голове несколько вариантов: велел ей подготовить к среде обзор трехсот случаев патологических отклонений в матке, отказался предоставить учебный отпуск или же просто нахамил безо всякой причины. У Бэзила Рассела был неисчерпаемый запас возможностей испортить жизнь ординатору.

— Он пристает к Софи с гнусными предложениями.

Белинда была расстроена, как будто такое поведение профессора Рассела явилось для нее полной неожиданностью.

Айзенменгер уже предвкушал, как снова начнет перемывать кости Расселу, но это сообщение выбило его из колеи.

— Что он делает?

Девушка кивнула:

— Уже три недели. Помните, вы еще удивлялись, почему она ходит как в воду опущенная. В конце концов она мне все рассказала.

— Что же все-таки произошло? — спросил Айзенменгер, хотя и не испытывал особого желания вникать в подробности этой гнусной истории.

— Кажется, это началось за день до убийства. Он шпынял ее весь день, дескать, ее отчеты — несусветная чушь, а сама она — никчемный специалист, что она ленива — все как обычно. В итоге Белинде пришлось задержаться после работы — во-первых, из-за того, что образец был заморожен в конце дня, и во-вторых, Рассел заставил ее переписывать почти все отчеты, которые она составила.

В этом не было ничего необычного: присылаемые хирургами замороженные образцы, по которым надо было давать срочные ответы, пока пациент еще находится под наркозом, являлись их постоянной головной болью, и заставить ординатора трудиться над этим в неурочные часы было вполне по-расселовски.

— И когда она закончила возиться с этим?

— Около восьми. После этого она зашла к Расселу, потому что он запретил ей уходить, пока она не покажет ему переписанные отчеты. Он просмотрел их, а потом… — у Белинды внезапно иссякли слова, — случилось это.

Звучало зловеще, но непонятно.

— А что вы имеете в виду под словом «это»?

Девушку внезапно сильно заинтересовало что-то на крышке письменного стола доктора.

— Ну, она говорила несколько неопределенно…

В таком случае трудно было выдвинуть против Рассела какие-либо обвинения.

— Он сделал что-то… неподобающее?

— О да, — с уверенностью подтвердила Белинда. Помолчав, она добавила: — Насколько я поняла, он намекнул, что она может завалить РОУ и им надо это обсудить.

Вряд ли дисциплинарный совет сочтет это серьезным нарушением преподавательской этики. Требовалось что-нибудь с более явственным привкусом скандала. Айзенменгер ждал продолжения.

— Он положил руку ей на колено и сказал, что удобнее всего обсудить это где-нибудь за обедом.

Это было уже лучше, но достаточно ли? Айзенменгеру, конечно, очень хотелось, чтобы Рассел понес наказание за все свои штучки, но вряд ли подобное заявление (кстати, не лучшего из ординаторов), вдобавок никем не подтвержденное, могло стать основанием для серьезного разбирательства. Айзенменгер без особой надежды начал задавать вопросы, пытаясь докопаться до чего-нибудь действительно компрометирующего.

— Они были наедине?

— Разумеется.

— Как вы думаете, она согласится подать письменную жалобу?

Белинда, подумав, ответила, что вряд ли.

— А если я попытаюсь ее уговорить?

Оказалось, Софи даже не знала, что Белинда собирается рассказать о случившемся Айзенменгеру.

— В таком случае, как мне ни жаль, я не вижу, что можно предпринять в этой ситуации.

Девушка поднялась.

— Я и не думала, что можно будет что-нибудь предпринять, но решила, что вам лучше знать об этом.

— Спасибо, — ответил он, не испытывая при этом особой благодарности.

После того как Белинда вышла, он просидел еще несколько минут в задумчивости, а затем взял в руки заключение о вскрытии Никки Экснер.

* * *

Переступив через порог кафе, Айзенменгер сразу почувствовал, как включилась его иммунная система и в лимфатических узлах запустилась защитная реакция.

Зал был шикарен, просторен и наполовину пуст, интерьер выдержан в безупречном стиле, изгонявшем всякие чувства. Официанты, разумеется, будут обслуживать неумело и спустя рукава, но зато выглядеть как на рекламном плакате. Блюда будут смотреться так же безупречно, напоминая собой изящные букеты из засушенных цветов, мало чем отличаясь от них по вкусу; напитки окажутся страшно дорогими и будут поданы в массивных угловатых стаканах, которые сами напрашиваются на то, чтобы их уронили.

Елены Флеминг еще не было — он пришел на десять минут раньше назначенного времени, но совсем не потому (по крайней мере, так он сам себя уверял), что ожидал от этой встречи чего-то особенного. С видом завсегдатая он занял столик у дальней стены зала.

В конце концов к нему подошла официантка, вручила до нелепости огромное меню и спросила, чего он желает.

По ее тону было ясно: что бы он ни заказал, это не улучшит его безнадежно скверного вкуса и стиля. Он попросил бутылку пива с восточноевропейским названием — только потому, что пиво подавалось исключительно в бутылках и все сорта имели восточноевропейские названия. От еды он отказался, на что официантка приподняла одну бровь и, проворчав что-то, удалилась, чуть не вырвав меню у него из рук, — очевидно, именно такие, как он, постоянно похищали эти роскошные издания.

Разумеется, музыкальный фон тоже присутствовал. Сначала отзвучал Сибелиус, затем Делиус, что заставило Айзенменгера несколько изменить свое первоначальное мнение о кафе. Появилось пиво, и даже в сопровождении салфетки, но без стакана. Доктор мысленно выругал себя за то, что не догадался заказать стакан отдельно.

Дебюсси сменил Делиуса как раз в тот момент, когда минутная стрелка показывала строго вниз, а часовая застыла посредине между шестью и семью часами. Зал начал заполняться людьми, способными на любого нагнать тоску даже в самый солнечный день, не говоря уже обо всех остальных. Людьми, у которых дела обстояли благополучно, которые улыбались и шутили, поскольку им было ровным счетом плевать на всех и все. Они являлись хозяевами жизни, потому что в каком-то смысле — трудноопределимом, но очень важном — были оторваны от нее. Им не приходилось постоянно сталкиваться со смертями и болезнями.

Дебюсси откланялся, и его место занял Моцарт. Айзенменгер начал подозревать, что его дама не собирается приходить на свидание. Пиво заканчивалось, да и ягодицы доктора уже нашептывали своему хозяину, что в обивке мебели стиль тоже победил все остальное.

Увидев Елену Флеминг через окно, он почувствовал приятное возбуждение, которое объяснил себе тем, что у него наконец-то появилась возможность подняться со стула. Но если так, то почему его настроение сразу ухудшилось при виде Джонсона, деловито шагавшего рядом с ней?

Его-то каким ветром сюда занесло? Представители защиты не водят компанию с полицейскими, какими бы замечательными они ни были.

В дверях Елена остановилась, оглядываясь, и заметила его, когда он встал. Они с Джонсоном направились к нему.

— Я привела с собой вашего друга, — обратилась она к Айзенменгеру с улыбкой. Что именно означала ее улыбка, он затруднился бы сказать.

— Джонсон? Вот уж не ожидал.

Чуть поколебавшись, Джонсон ответил ровным тоном:

— Просто решил выпить со знакомым, ничего больше.

Голос его звучал чуть неестественно, как будто он произносил реплику из разыгрываемой пьесы.

Они сели, и тут произошло чудо в виде мгновенного появления официантки, с которой Елена вступила в оживленную беседу столь непринужденно, словно наконец попала в отведенную ей экологическую нишу. Официантка тоже сразу почувствовала, что появился свой клиент. Она выслушала заказ с почтительным видом, который начисто отсутствовал в ее обращении с Айзенменгером. Из напитков Елена выбрала вино, и Джонсона, к удивлению Айзенменгера, это, кажется, вполне устроило. Он решил, что и ему не стоит отделяться от компании.

— Прошу прощения за опоздание. Нам с Бобом нужно было обсудить кое-что.

Айзенменгеру это ничего не объясняло.

— По-моему, у сотрудников правоохранительных органов не принято обсуждать дела об убийстве с адвокатами.

Елена посмотрела на Джонсона в ожидании ответа.

— Видите ли, обстоятельства несколько необычны, — сказал Боб. — Формально я не представляю правоохранительные органы, поскольку отстранен от дел.

В первый момент Айзенменгер решил, что сержант шутит. Джонсон произнес все это легким, почти шутливым тоном, которому, однако, никак не соответствовало выражение его лица. Под музыку Берлиоза Айзенменгер вопросительно переводил взгляд с Джонсона на Елену Флеминг и обратно.

— Что произошло?

— У полиции возникли сомнения в моей честности. При обыске в моем доме обнаружили пачки ассигнаций и по номерам установили их криминальное прошлое.

Джонсон — преступник? Тогда кузина Айзенменгера, наверное, прима-балерина королевского театра, а сам он — знаменитый физик-ядерщик.

— И что, этому поверили?

Джонсон улыбнулся так грустно, как будто случайно встретил на улице давно потерянную любовь. Ответил он коротко:

— По-видимому, да.

— Но ведь наверняка выяснится, что это чушь?

Джонсон пустился в объяснения и делал это так подробно, будто втолковывал Айзенменгеру, что зубной феи в природе не существует.

— Они выясняют обстоятельства, если вы это имеете в виду. Иначе говоря, без конца меня допрашивают, доводя просто до белого каления, так что я уже готов признать себя виновным, лишь бы допрос прекратился. Они очень усердно роются во всем этом, таскают на допросы моих друзей, коллег и, боюсь, докопались и до моих врагов. Они копают и копают и просеивают то, что накопали. В конце концов они хоть что-нибудь да нароют. Что-нибудь совсем незначительное — нарушение правил, допущенное при аресте, приговор, оказавшийся впоследствии недостаточно обоснованным, какого-нибудь подонка, который охотно намекнет им, что я не всегда был пай-мальчиком, — не важно, что именно. Лишь бы что-нибудь. И даже если произойдет чудо и они ничего не найдут, на моем будущем это никак не отразится. Головокружительная карьера мне никогда не светила, отныне же не будет никакой. Теперь при упоминании моего имени всех и всегда будет грызть червячок сомнения. А я, похоже, еще не вполне смирился с этим, — закончил он, тяжело вздохнув.

Берлиоз уступил место Баттеруорту, тем временем Айзенменгер решил уточнить одну деталь. Вернее, одно слово, которое удивило его больше, чем весь рассказ Джонсона.

— Враги? Разве у вас есть враги?

Ему ответила Елена:

— Всего один.

Прежде чем он успел выяснить, что это значит, официантка принесла вино. Она, похоже, была знакома с Еленой и, видимо, решила, что та председательствует за столом. Айзенменгер почувствовал себя посторонним, который, в отличие от других собравшихся, не понимает здесь абсолютно ничего.

— И кто это? — спросил он Джонсона, когда они остались втроем.

Но Джонсон ответил не сразу.

— Я понимаю, что должен добиваться справедливости. Но мне осталось служить всего три года. Возможно, лучше уйти прямо сейчас.

— Ни в коем случае! — Елена Флеминг произнесла эти слова с удивительной твердостью.

— Может быть, вы все-таки объясните мне, что все это значит? — спросил Айзенменгер. Вино, как он и предполагал в самом начале, оказалось никудышным.

Джонсон и Елена обменялись нерешительными взглядами. Наконец Джонсон произнес:

— Я уверен, что все это подстроила Беверли Уортон.

— Уортон? Но почему? Какая муха ее укусила?

Джонсон уже открыл было рот для ответа, но Елена опередила его.

— Она злобная тварь, вот почему, — произнесла она гневно.

— Я вижу, вы не принадлежите к числу ее поклонников, — заметил Айзенменгер.

— Это уж точно! — Гнев Елены теперь перешел в ярость. Чтобы успокоиться, она глотнула вина и даже не заметила, что пить его невозможно.

— Вы слышали о деле Итон-Лэмбертов? — спросил Джонсон. — Это было три года назад.

Фамилия показалась Айзенменгеру знакомой, но и только.

— Супруги Итон-Лэмберт были найдены в своем доме в Ричмонде с перерезанным горлом, отец семейства (который был отчимом Елены) в гостиной, его жена в постели. На двери остались явные следы взлома, пропали фамильные драгоценности на сумму более тысячи фунтов. На следующий день полиция арестовала их сына Джереми Итон-Лэмберта. Обвинение утверждало, что это он убил родителей и обокрал их, инсценировав взлом. В качестве вещественных доказательств была предъявлена одежда Джереми с пятнами крови и запонки отца, найденные в его квартире.

Айзенменгер начал припоминать эту историю.

— А завещание было составлено в его пользу?

— Он должен был унаследовать четыреста тысяч, — подтвердила Елена.

— Джереми не признал своей вины, — продолжил Джонсон. — Его допрашивали два дня, после чего и было выдвинуто обвинение. Парня оставили под залог на свободе, а вскоре в саду его родителей нашли нож с отпечатками его пальцев. Суд состоялся через пять месяцев, и его, разумеется, признали виновным. Приговорили к пожизненному заключению и отправили в лондонскую «Уормвуд скрабз».

— И он умер в тюрьме? — спросил Айзенменгер.

Он вспомнил, что та история наделала много шума.

— Он покончил с собой, — сказала Елена каким-то странным отрешенным тоном. — После трех месяцев постоянных издевательств и насилия он перетер вены об острый угол металлической койки. Джереми держали в одиночке, и он лежал спиной к двери, поэтому не сразу заметили, что он истекает кровью.

Параллель с Тимом Билротом была очевидна, несмотря на разницу в обстоятельствах самих дел. Айзенменгер глотнул вина, с трудом уняв пробравшую его при этом дрожь. Он посмотрел на Елену и спросил:

— Но какое все это имеет отношение к делу Никки Экснер?

Ему ответил Джонсон:

— Полицейским, который обнаружил нож и указал мне точное место, где должна находиться запачканная кровью одежда, была Беверли Уортон.

Его слова намекали на многое, и если до сих пор Айзенменгер не мог понять, ради чего они собрались, то теперь испугался, потому что понял это слишком отчетливо. Он взглянул на Елену Флеминг. Та испытующе смотрела на доктора.

— Значит, вы хотите, чтобы я помог вам разделаться с Беверли Уортон? В этом ваша цель, а не в том, чтобы снять вину с Тима Билрота? — спросил он ее.

— Ничего подобного, — ответила Елена. — Мы как раз хотим оправдать невиновного. Конечно, — улыбнулась она, — если при этом будет установлено, что инспектор Уортон допустила нарушения…

Айзенменгер посмотрел на них обоих. У Джонсона вид был спокойный, у Елены Флеминг — решительный.

— Судя по тому, что я услышал, у вас на нее зуб, да такой, что, если она будет гореть в огне, вы и плюнуть не подойдете.

— Мое отношение к инспектору Уортон не влияет на суть дела.

Так. Не будем перегибать палку. Он повернулся к Джонсону:

— А почему вы не попытались доказать свою невиновность?

— До сих пор я ничего не предпринимал, потому что, во-первых, у меня нет доказательств, а во-вторых, меня просто не стали бы слушать. А теперь я решил действовать, и причин тому тоже две. Первая проста: терять мне больше нечего. Co второй сложнее, но суть ее в том, что дело Билрота не дает мне покоя. Не знаю, подбрасывала ли она вещественные доказательства и в этом деле, но уверен, что Билрот не убийца.

— Откуда такая уверенность? Бывало, что людей осуждали и при меньшем количестве улик, чем собрано против него.

— Бывало и так, что людей осуждали несправедливо, — прошептала Елена Флеминг с грустью.

— Конечно, многое говорит против Билрота, — согласился Джонсон, — наркотики, изнасилование. Но способ убийства?.. Повесить, выпустить из нее кровь и четвертовать? Нет, это не он.

— Но ведь Билрот испытывал к ней страсть — у него на стене даже висел ее портрет, разве не так?

— Да, он был увлечен ею, — сказал Джонсон. — Но это не доказывает его вину.

— А книг у него в доме не было?

— Были, и притом библиотека Билрота оказалась весьма примечательной: всевозможные способы умерщвления человека — убийства, казни, ритуальные жертвоприношения. У него нашли даже несколько весьма дорогих энциклопедий по этому вопросу плюс сотни статей, тщательно вырезанных из журналов и подшитых в строгом порядке.

— И как он это все объяснил?

— Сказал, что у него научный интерес к данной теме. Айзенменгер подумал, что интерес Билрота скорее проистекал из его одержимости, нежели наоборот, но решил оставить свои мысли при себе.

— Тем не менее этот факт не может не вызывать подозрений, — лишь заметил он сухо.

Но Джонсон продолжал стоять на своем:

— Он не делал этого, я знаю. Я это чувствую. Ведь и вы в глубине души считаете так же, сознайтесь?

Айзенменгер постарался определить, что именно он чувствует в этой связи, и пожал плечами:

— Возможно.

Елене Флеминг, похоже, надоели общие рассуждения, и она обратилась к Айзенменгеру с конкретным вопросом:

— Так как насчет заключения об аутопсии? Вы прочитали его? Каково ваше мнение?

Порывшись в портфеле, Айзенменгер достал заключение.

— По моему мнению, оно слишком тонкое.

Он положил листы на стол, частично накрыв ими белые и коричневые трубочки сахара, торчавшие из стеклянной вазы.

— Вот как?

У Елены был такой тон, будто она заплатила за консультацию втридорога, а ответа так и не получила.

Джонсон взял заключение в руки и пробежал взглядом по страницам, Елена же тем временем спросила:

— Что значит «тонкое»?

— Это значит, что в наше время заключения судмедэкспертов, как правило, толстые, объемистые, изложены сухим языком и весьма педантично, а главное, подчеркивают необходимость приостановки судебного разбирательства до выяснения всех обстоятельств. В данном случае мы не видим ничего подобного.

— Но разве плохо, если заключение составлено четко и ясно?

Айзенменгер, поколебавшись, заметил:

— Это зависит от того, насколько ясно само дело.

— Вот именно, — подтвердил Джонсон, протягивая Айзенменгеру заключение. — Если согласиться с постановлением суда, тогда все в порядке, если же поставить его под сомнение, то и заключение начинает вызывать вопросы.

— Вы не обнаружили таких мест, где просматриваются какие-либо нарушения стандартной процедуры или где выводы патологоанатома не подкреплены фактами?

— Да, и притом несколько.

Елена Флеминг вытащила записную книжку и ручку.

— Я слушаю вас.

Что-то в том, как она держалась, настораживало Айзенменгера, но он не мог определить, что именно. Он положил заключение на стол и указал на первую страницу.

— Для начала несколько общих замечаний о вскрытии. Результаты внешнего осмотра изложены, мягко говоря, очень скупо. Полстраницы для этого недостаточно. Да, в заключении отмечен след от веревки на шее; написано, что он глубже спереди и постепенно уменьшается, сходя на нет в том месте, где позади нижней челюсти был завязан узел. Но никакие другие следы на теле, кроме повреждений половых органов, в заключении не упомянуты.

— Но, может быть, их и не было? — нахмурилась Елена.

— Нет, были. Они есть всегда и у всех. Даже у вас. Чуть видимый рассасывающийся синяк на локте, которым вы ударились о шкаф на прошлой неделе, ранка от заусенца, который вы откусили вчера, пятно на ноге, на которую вам наступили сегодня утром в автобусе.

— Возможно, он счел, что они не заслуживают внимания.

Айзенменгер покачал головой. Зазвучали аккорды Бетховена, проникая в подсознание слушателей.

— Судить о том, заслуживают они внимания или нет, не дело эксперта. Он должен осмотреть труп, собрать все имеющиеся данные и на их основании выдвинуть гипотезу.

— Кстати, он ничего не написал о ее ногтях, — вмешался Джонсон.

Замечание сержанта удивило Айзенменгера. Ему-то откуда об этом известно?

— А что такое с ногтями? — спросила Елена.

Джонсон принялся объяснять ей, какие следы остаются под ногтями, когда женщина оказывает сопротивление насильнику, а Айзенменгер тем временем гадал, с какой стати Елена вообще задает такие вопросы. Записывая слова Джонсона, она наморщила лоб и чуть приоткрыла рот. Губы женщины слегка блестели, и Айзенменгер подумал, не пользуется ли она для этого каким-нибудь специальным средством. Да нет, вряд ли. В ее возрасте… Сколько ей — тридцать два? Тридцать три?

Его гипоталамус, который уже некоторое время нашептывал что-то своему хозяину, принялся мурлыкать легкомысленную песенку.

— Вы упомянули половые органы, — закончив с Джонсоном, обратилась Елена к Айзенменгеру. Его подсознание тут же принялось похотливо потирать ладошки, услышав эти слова из уст красивой молодой женщины, в то время как «сверх-я» сурово упрекнуло в том, что он ведет себя как гиперсексуальный мальчишка.

— При изнасиловании травма наружных половых органов почти неизбежна. Насколько серьезной она окажется, зависит от того, насколько упорно сопротивляется женщина. Никакой травмы она не получит разве что в том случае, если будет находиться в наркотическом трансе.

— Но токсикологи говорят, что Экснер как раз находилась под действием наркотиков, — заметил Джонсон.

— Да, мидазолама. Наркотик, который используют, чтобы одурманить девушку во время свидания.

— А каково действие мидазолама? — спросила Елена, почувствовав, что постепенно теряет нить разговора.

— Он относится к обычным транквилизаторам наподобие валиума и оказывает примерно такое же действие, только более сильное. Человек, принявший дозу мидазолама, расслабляется, с трудом соображает, утрачивает контроль над собой, а главное, практически полностью теряет память. Если вы хотите изнасиловать кого-нибудь, то лучшего средства вам не сыскать.

— Но ведь Тим Билрот как раз и был осужден за изнасилование с применением наркотиков. Это лишь подкрепляет версию Уортон.

— Я думаю, — произнес Джонсон, — доктор Айзенменгер имеет в виду, что если бы Билрот дал ей мидазолам, то у нее не были бы повреждены половые органы, — она попросту не смогла бы оказать сопротивление.

Елена нахмурилась, и Айзенменгер залюбовался складкой, образовавшейся у нее между бровей. Где-то в мозгу доктора забил источник приятных эмоций. Подошла официантка и, похоже, расстроилась при виде того, как плохо гости пьют их божественный нектар.

— Но тогда отсутствие каких-либо следов на теле и постороннего материала под ногтями жертвы ничего не доказывает, — сказала Елена.

— Не в этом дело, — отозвался Айзенменгер. — Дело в том, что это вообще не было упомянуто в заключении.

— Значит, он провел вскрытие кое-как! — наконец-то догадалась она.

Источник бил все сильнее, теплота разливалась по всему телу. Но доктор, насколько мог, старался не отвлекаться от темы разговора.

— Сайденхем принадлежит к специалистам старой школы, а в те времена составляли краткие заключения.

— И что?

— А то… — Айзенменгер заколебался, не желая выступать в роли судьи. — Прежде такие патологоанатомы, как Сайденхем, были оракулами и могли сообщить хоть самому Господу Богу, чем больно одно из Его творений. Перед такими, как он, снимали шляпу все; клиницисты воспринимали их слова как истину в последней инстанции, как глас Божий, услышанный Моисеем на горе Синай.

— Да-а, времена изменились, — неопределенно протянула Елена.

— Вот именно, — подытожил Айзенменгер.

— У него уже были неприятности в суде в связи с таким подходом, — вскользь заметил Джонсон.

— И не один раз, — добавил Айзенменгер.

— Вы хотите сказать, что он плохой патологоанатом? — спросила Елена.

— Не знаю, — ответил он, помолчав, с удовольствием разглядывая очередную, вновь появившуюся складку у нее на лбу. Но уже спустя несколько мгновений Елена откинулась на спинку стула, положила ногу на ногу и впервые за вечер весело улыбнулась. Внутри у Айзенменгера вспыхнул настоящий фейерверк, голова закружилась, и он испугался, как бы совсем ее не потерять.

— А что же вы знаете в таком случае? — спросила она.

Джонсон молча пил вино и, похоже, полностью ушел в себя.

— Я знаю, — сказал он, подбирая слова, — что даже лучшие из нас делают ошибки, а Сайденхем — далеко не лучший.

— Но доказать этого вы не можете.

— На основании данного заключения — нет.

Елена по-прежнему улыбалась, теперь уже насмешливо. Глаза ее были зелеными, как у ирландки. Неокортекс Айзенменгера подвергался массированному артобстрелу. Если совсем недавно он считал Елену Флеминг хорошенькой женщиной, и не больше, то теперь он был убежден, что она представляет собой нечто совершенно особенное.

— Жаль, — ответила Елена просто.

— Но есть и еще кое-что, — поспешно добавил Айзенменгер, словно боясь, что, если молчание продлится еще секунду, он уже не сможет за себя поручиться.

Она вопросительно подняла брови.

— Заключения судебных медиков.

— В них есть что-то интересное? Я как раз хотела об этом спросить.

— Во влагалище было слишком много крови, но образцы, взятые с одежды, очень любопытны.

— Да, знаю, сперма трех разных мужчин, — несколько возбужденно сказала она.

— Скромная студенточка, — меланхолично прокомментировал Джонсон.

— Одну из них, очевидно, оставил Фурнье, другая, как установлено, принадлежит Билроту, — сказал Айзенменгер. — Это нам ничего не дает.

— Но если был еще третий, то, возможно, именно он дал ей наркотик и совершил насилие.

— Да, не исключено, — согласился доктор.

— Так это хорошо, не правда ли? — Елена записала и эту информацию. — Что-нибудь еще?

— Состояние внутренних органов описано очень бегло, но это и неудивительно: коль скоро смерть наступила не вследствие их повреждения, то единственное, что требуется, — подтвердить, что естественная болезнь тут ни причем. Что меня беспокоит — это матка.

— Она, кажется, была удалена?

— Да. И это был единственный орган, вырезанный из тела.

— Но ведь она не была беременна? — спросил Джонсон. — Сайденхем утверждал, что не была.

— Ничего, свидетельствующего о беременности, обнаружено не было.

— Тогда почему это вас беспокоит? — спросила Елена.

— Ну, не вдаваясь в анатомические подробности, я сказал бы, что это не тот орган, который вырезают, когда просто хотят вскрыть брюшную полость несколькими взмахами ножа. Матка упрятана глубоко в тазовой полости, между прямой кишкой и мочевым пузырем. Выковыривать ее оттуда — то еще развлечение.

— Значит, ее извлекли не случайно?

Этого Айзенменгер не знал, в чем и признался.

— Но это наводит на серьезные размышления.

Айзенменгер кивнул, однако без особого энтузиазма.

Елена задумалась. Джонсон в молчании допил свое вино под музыку Чайковского. Айзенменгер так же втихомолку сражался со своими гормонами.

Елена вздохнула, и вздох показался ему театральным, но отнюдь не в плохом смысле.

— Если я правильно понимаю, не все в заключении вас устраивает, но вы не можете сказать ничего конкретного, не имея под рукой каких-либо иных материалов, так?

Это звучало логично, и доктор, занятый собственными эмоциями, рассеянно согласился, не видя, к чему она клонит:

— Да. Этого недостаточно. В конце концов, это мнение только одного человека…

И лишь тут до него дошло. Она же хочет, чтобы он произвел повторное вскрытие! И выражение ее лица говорило об этом. Он бросил взгляд на Джонсона — тот тоже как-то странно ухмылялся. Айзенменгер вдруг осознал, что его очень хитро и умело заманили в ловушку.

— Я не могу, — заявил он Елене. — Это невозможно.

Она опять нахмурилась, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться, не уподобившись при этом охваченному страстью школьнику.

— Почему?! — спросила она так, словно он сморозил какую-то глупость вроде того, что женщин надо лишить права голоса.

— Ну, существует целый ряд причин…

Он хотел перечислить их, но осекся, когда Елена мягко спросила:

— И какие же это причины?

Вопрос был задан таким тоном, что Айзенменгер почувствовал себя обезоруженным. Он посмотрел на Джонсона, взгляд которого ясно говорил: «Да, это она умеет».

— Ну-у… — протянул он неуверенно, потому что решал в это время вопрос, насколько серьезно то, что с ним происходит. — Видите ли, я ведь был одним из подозреваемых, и если я докажу, что Билрот не делал этого, то опять попаду в их число.

— А почему это вас так пугает? Неужели это все-таки вы убили ее?

О господи, она была способна подколоть самого наследного принца!

— Нет, но если я рискну выступить на суде со своими показаниями, то к ним отнесутся с подозрением.

— Но полиция закрыла дело, так что официально против вас никаких обвинений выдвинуть не могут.

Айзенменгер не был в этом уверен.

— На самом деле… — начала Елена и опять закинула ногу на ногу. Закидывала она ее секунды две, но в воображении Айзенменгера за это время земные континенты успели столкнуться друг с другом, круша береговые линии и образуя новые горные хребты. При этом она явно знала, что делает, и он знал, что она делает, и Джонсон, как заметил краем глаза Айзенменгер, тоже знал, что именно она делает.

Не прошло и двух миллиардов лет, как Елена продолжила:

— На самом деле вы окажетесь в исключительно выгодном положении. Не многим патологоанатомам, выступающим на стороне защиты, доводится видеть труп на месте преступления.

Наступило тягостное молчание. Елена принялась пить вино, по-видимому решив доказать, что способна на любые жертвы; Джонсон с увлечением наблюдал за мухой, очевидно вытворявшей на потолке что-то необычайно интересное.

— Если вы хотите произвести повторное вскрытие, необходимо заручиться согласием родителей Никки Экснер.

Елена ответила не задумываясь:

— Как только родители Билрота доверили мне это дело, я связалась с Экснерами. Я объяснила им, что все улики против Тима Билрота были косвенными и, если бы он не покончил с собой, защита так или иначе добилась бы эксгумации.

Айзенменгер был поражен.

— И они дали согласие?

— Пока нет, — улыбнулась она. — Но после того, как я передам им ваше мнение о результатах первого вскрытия…

Доктор посмотрел на Джонсона, но если раньше тот и готов был поддержать его, то теперь спрятался в кусты. Спасения не было.

— Вот черт, — произнес он.

Елена восприняла это высказывание с довольным видом, и Айзенменгер ясно понял, что если в начале разговора ему ничего не стоило отказаться, то теперь повернуть обратно было уже гораздо труднее.

— Я больше не работаю судебным медиком…

Елена молча смотрела на него. Глаза ее расширились, и в них доктор совершенно отчетливо прочитал мольбу. Но как бы его гормонам ни хотелось доставить ей удовольствие, на такие жертвы он пойти не мог.

— Нет, — покачал он головой.

Возможно, на этом все и кончилось бы — и, возможно, это было бы к лучшему, — если бы не вмешался Джонсон.

— Я думаю, вы должны сделать это. И не ради нас, не ради родителей Билрота или Экснер, а ради самого себя.

Доктор хотел было возразить, но Джонсон оказался настойчивее.

— Я знаю, что вы пережили в связи с делом Тамсин Брайт, и понимаю вас. Меня самого выворачивало. Но нельзя бесконечно прятать голову в песок, Джон. Вы были очень хорошим патологоанатомом, и после вашего ухода нам пришлось иметь дело с типами вроде Сайденхема. Если вы сделаете это, — он кивнул на заключение, — вы не только поможете снять с Билрота ложное обвинение, но и излечите самого себя.

Елена, конечно, не поняла всех нюансов сказанного Джонсоном, но ей хватило такта промолчать. Айзенменгер подыскивал слова для достойного ответа, искал — и не находил их.

В ушах у него звучал голос Тамсин, который звал маму.

В конце концов он кивнул:

— Хорошо.

Этот шаг был ознаменован «Паваной» Равеля.

* * *

Домой он явился, разумеется, поздно, даже очень поздно. Он заранее приготовился к скандалу, и царившие в квартире тишина и темнота лишь усилили его опасения.

Айзенменгер несколько задержался в кафе и был слегка расстроен, но не тем, что вернулся поздно, а из-за того, что продолжать разговор в кафе ему пришлось с Джонсоном — Елена покинула мужчин вскоре после того, как добилась от Айзенменгера согласия на повторную аутопсию.

Ее уход заставил доктора подумать, что она вертит им как хочет, однако в некоторых случаях это ощущение оказывается очень даже приятным.

— Но вы ведь понимаете, что, если вновь влезете в это дело, вашей карьере в полиции конец.

Джонсон коротко и сердито взглянул на доктора и ответил:

— Моей так называемой карьере все равно конец. Я мог бы проработать еще год или два, но думаю, что придется уйти раньше. Беверли Уортон об этом позаботится. — Он говорил с показным спокойствием, за которым, однако, скрывалось многое. — Я подам заявление об уходе завтра же.

Айзенменгер не верил собственным ушам.

— Вот так просто возьмете и уйдете?

— Мне намекнули, что в этом случае меня оставят в покое и не возбудят уголовное дело. — Джонсон грустно улыбнулся.

— Но если вы ни в чем не замешаны…

— Вы не знаете нашу полицию. Тут не думают о том, кто прав, а кто виноват. Выбирают то, что выгоднее большинству. Если я буду сопротивляться и барахтаться, то со дна неизбежно поднимется всякая муть. В таких случаях с виновником расправляются очень просто, похоронив его под тоннами всплывшего навоза.

— И вы всерьез полагаете, что за всем этим стоит Уортон?

Опять та же печальная улыбка.

— О да. Она назойлива, как злобный вирус. Беверли хочет, чтобы я не путался у нее под ногами, а если она чего-то хочет, то добивается этого.

— Но нельзя же так сразу сдаваться!

Мужчины вернулись к бутылочному пиву. Джонсон покачал головой.

— Даже если я отведу от себя подозрение в истории с этими деньгами, то обязательно произойдет что-нибудь еще, и это «что-нибудь» будет еще серьезнее.

— Неужели это так легко у нее получится?

— Она уже не раз так поступала, Джон. И к тому же как раз теперь, когда у меня развязаны руки, я смогу бороться с ней. Елена хочет, чтобы я покопался в окружении Никки Экснер, выяснил, что произошло в день ее смерти.

— А когда вы покончите с этим делом?

Джонсон пожал плечами и глотнул пива.

— Может, пойду в частные детективы — какая-никакая, а прибавка к пенсии. Поживем — увидим.

Они помолчали. Айзенменгер пытался представить себе, как бы он поступил на месте Джонсона, если бы его вынудили уйти в отставку, сфабриковав против него ложное обвинение.

— А девушка что надо, да?

Айзенменгер, погруженный в грустные размышления, не сразу понял своего друга.

— Я имею в виду Елену, — пояснил Джонсон.

Айзенменгер ответил ему неопределенным жестом и спросил:

— Где вы ее откопали?

— Она сама меня нашла — мы были немного знакомы прежде. Уговорила меня помочь ей, сказав, что в моем положении это лучшее, что я могу сделать. Ведь у нас общая цель — доказать, что полиция совершила в этом деле ошибку.

Айзенменгер задумался. Музыка пошла по второму кругу, позволяя им еще раз насладиться гениальным творением Дебюсси. Посетителей прибавилось, и официанты стали еще небрежнее.

— Да, что и говорить, у Елены есть причины ненавидеть Уортон, — заметил Айзенменгер. Это объясняло, почему она с такой готовностью взялась работать бесплатно. — Значит, вы познакомились с ней во время того расследования?

Джонсон кивнул.

— И вы сказали ей, что это Уортон сфабриковала улики против ее сводного брата?

Помолчав, Джонсон ответил виноватым тоном:

— Мне следовало сказать ей об этом раньше. Но тогда обстоятельства были иными… Она пришла ко мне на прошлой неделе, чтобы поговорить о деле Билрота. Она не упускала Уортон из виду и обратила внимание на сходство этого случая с историей ее брата. Мне ничего не оставалось, как рассказать ей все, это был, если так можно выразиться, старый долг перед ней.

Они еще долго обсуждали дело, в которое ввязались, а также другие прошлые дела, и досидели до самого закрытия, когда даже великие композиторы прошлого угомонились. При этом Айзенменгера не переставал мучить вопрос, правильно ли он поступил, позволив втянуть себя в эту авантюру. Елена очень ловко его окрутила, и чем все это кончится, неизвестно.

А по дороге домой он вспоминал ее ноги и ее рот, ее кокетство и насмешливость.

— Мари? — шепотом бросил он в темноту спальни, но жена не отозвалась.

Неужели позднее возвращение так легко ему сойдет? Он ожидал еще одной шумной ссоры, упреков в неверности, очередных фантастических домыслов и сплетенных в воображении Мари улик.

Раздевшись, он нырнул под одеяло. Мари не шевельнула ни одним пальцем, и даже ритм ее дыхания не нарушился. Стало ясно, что она не спит.

Несколько минут он раздумывал, не стоит ли объяснить ей, где он был и почему задержался, но, вспомнив их последнюю стычку, решил этого не делать. Чем меньше он будет оправдываться, тем лучше. Если она считает, что он ей изменяет, то переубедить ее в этом ему не удастся, как бы он ни старался. По крайней мере, сегодняшним вечером он избавлен от скандала, и ладно.

В былые дни он, вероятно, осторожно разбудил бы жену, и они занялись бы любовью. Но это прежде, а теперь Айзенменгер лежал в темноте, размышляя о том, что его ждет в ближайшем будущем. Последним, о чем он подумал перед тем, как уснуть, была Елена Флеминг.

* * *

Для Уилсона следующий день оказался крайне неудачным. Правда, ни один из его дней нельзя было назвать блистательным, но этот оказался просто какой-то вонючей мерзостью. Утром он беседовал с тремя женщинами, к которым в последнее время стал являться незнакомец, чтобы продемонстрировать у них на пороге свои мужские достоинства. Записывая показания жертв неизвестного эксгибициониста, Уилсон измучился и, при всей своей неопытности по литературной части, подозревал, что его проба пера не приведет в восторг инспектора Уортон. Его подозрения оправдались.

— Господи, Уилсон, это же полная чушь! Вы не извлекли ни грамма полезной информации из этих свидетельниц. Не выяснили, какого он возраста и роста, лысый и бородатый или безбородый и курчавый. Неизвестно даже, сколько у него глаз — один, два или, может, целых три.

Уилсон счел нападки инспектора несправедливыми. Он задавал свидетельницам вопросы относительно внешности этого извращенца, но они, понятно, не запомнили его лица, так как внимание их в тот момент было приковано к иной части тела незнакомца. Неудивительно, что показания всех трех женщин оказались неточными и противоречили друг другу.

— На его лицо они не смотрели, — объяснил Уилсон.

Они разговаривали в кабинете Уортон — точнее, в кабинете Касла, который она временно заняла. Помещение было голым, казенным и неуютным, но обладало тем неоспоримым достоинством, что являлось кабинетом старшего инспектора. Уортон уже дали понять, что ее детективные способности не остались без должного внимания.

Так что теперь перед ней открывались самые широкие перспективы, хотя в данный момент перспектива, открывавшаяся из окна кабинета, ограничивалась ночлежкой и закусочной.

Уортон безнадежно покачала головой:

— Интересно, кто вам по утрам завязывает шнурки на ботинках, Уилсон? Матушка или, может быть, няня?

Он не ответил, но по какой причине, было неясно: то ли забыл, то ли все-таки сообразил, что вопрос риторический.

— Вы даже не выяснили, не негр ли он или, может быть, метис и не отличается ли его член своим цветом от остального тела.

Он опять промолчал, но по виноватому выражению его лица было ясно, что этот вопрос ему не пришло в голову задать.

Бросив Уилсону составленный им протокол, она приказала:

— Идите к этим свидетельницам опять и не возвращайтесь без сколько-нибудь полезной информации.

Когда он ушел, Уортон хищно улыбнулась. Было что-то невыразимо приятное в том, чтобы понукать всякими ослами и время от времени устраивать им разнос. Это помогало скоротать день.

А еще это радостное известие, которое она получила утром.

Джонсон подал заявление об увольнении. Взял да и подал. Как безропотный ягненок.

Не стал рыпаться и делать глупости. Смирился с неизбежным.

Все оказалось на самом деле очень просто.

Поднявшись, Беверли Уортон выглянула в окно. Возле ночлежки сторож струей из шланга смывал блевотину, оставленную кем-то на ступенях заведения. Ему, похоже, было глубоко наплевать, что брызги попадают на окна и даже залетают в открытую дверь соседней закусочной.

Джонсон был последней проблемой, которую требовалось решить в связи с этим делом, и вот его, вернее, ее, проблемы, нет. Уортон надавила на кое-какие рычаги, чтобы Джонсон не смог опротестовать выдвинутые против него обвинения, и добилась своего: он без помех и с чистым послужным списком уходит в отставку и не будет досаждать ей своей несносной страстью к добродетельности.

Телефон на ее столе зазвонил.

— Беверли?

Это был суперинтендант Блум — она узнала его по легкому ланкаширскому акценту, который, как она могла убедиться, в минуты сильного возбуждения переходил в неразборчивое мычание.

— Да, сэр?

— Я решил, что вас надо поставить в известность. Нам только что пришло извещение от коронера, что они собираются провести повторное вскрытие Никки Экснер.

Неожиданно она почувствовала беспокойство, хотя сама не понимала его причину.

— С какой стати? Дело ведь закрыто.

— Кажется, ее родители не удовлетворены результатами расследования. Вскрытие назначено на пятницу, на семь вечера. Я хочу, чтобы вы присутствовали.

Она согласилась или, точнее, подчинилась приказу и положила трубку.

Что-то назревало, и она чувствовала это. Какие-то подводные течения, колебание зыбучих песков, неясные тени. Что-то зашевелилось у нее под ногами, и Беверли Уортон стало не по себе.

Она была уверена, что убийство — дело рук Билрота. Все улики, пусть и косвенные, указывали на это, равно как и все предыдущие подвиги Тима. И если она предприняла кое-какие меры, чтобы понапрасну не затягивать расследование, в этом не было особого криминала.

Токсикологический анализ тоже подтвердил ее выводы, как и анализ спермы. Билрот убил ее. Так в чем же дело?

— Черт, — прошептала она.

* * *

В годовщину свадьбы Джонсон всегда водил жену в ресторан. Обычно они ходили в маленькую итальянскую тратторию, но в этом году они отмечали серебряную свадьбу, и он, будучи в душе романтиком, решил, что нужно придумать что-то особенное. Поэтому он заказал столик в фешенебельном и даже несколько подавлявшем своей роскошью ресторане в Вест-Энде, после которого планировал провести с женой ночь в одном из отелей на берегу Темзы.

Вечер с самого начала не заладился. Они застряли в пробке и опоздали в ресторан. В официанты им достался какой-то иностранец, который с трудом говорил по-английски и считал учтивость слишком ценным товаром, чтобы растрачивать его на таких, как Джонсоны.

А главное — Салли пребывала в подавленном настроении.

Разумеется, она болтала, смеялась и была благодарна мужу за то, что он устроил ей этот праздник, но сам Джонсон чувствовал, что показное веселье жены скрывает что-то иное. Работа в полиции научила его угадывать за ширмой слов истинные мотивы и настроения людей, что нередко мешало ему держаться раскованно в обществе, но зато позволяло лучше понимать душевное состояние собственной жены.

Наконец, когда с десертом было покончено и они размышляли над выбором ликера к кофе, он спросил:

— Что с тобой?

Он задал этот вопрос мягко, как если бы речь шла о простом выборе блюд. Жена посмотрела на него большими слегка подведенными глазами поверх меню, которое читала.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты чем-то расстроена.

Салли слишком хорошо знала мужа, чтобы отпираться. Отложив меню в сторону, она вздохнула:

— Ты уволился.

Он нахмурился, словно слова жены удивили его. Он хотел было спросить: «Ну и что?» — но вместо этого спокойно ответил:

— Да.

— Вот это меня и расстраивает, — раздраженно откликнулась Салли. — То, что, кроме «да», ты ничего не можешь сказать.

— А что еще я должен сказать, по-твоему?

Она перегнулась через стол, как будто нацелив на мужа пистолет.

— Боб, тебя практически вышвырнули на улицу из-за тех денег, которые нашли у нас в доме!

— Но их же подкинули.

— Вот-вот. А ты даже не попытался оправдаться, хоть как-то защититься! Ты просто взял и покорно ушел.

— Мы с тобой уже обсуждали это, — прервал он ее. — Не имело смысла делать что-либо. Это ни к чему бы не привело.

— А теперь? Ты даже не думаешь искать какую-то новую работу.

— Я же сказал тебе, чем сейчас занимаюсь. Расследую дело Никки Экснер.

— За что тебе не платят ни пенса.

— Нет, — признал он. — Но как раз это и позволит мне дать отпор. Если я докажу, что Билрот был невиновен, я испорчу карьеру Беверли Уортон.

— А нам-то что толку от ее испорченной карьеры? Денег у нас от этого не прибавится.

Когда Салли вышла замуж, ей было непросто свыкнуться с жизнью жены полицейского, оказавшись тем самым в замкнутом мире, отделенном от остального общества непреодолимым барьером. Джонсон знал, что Салли пошла на это только из любви к нему, и чувствовал себя в долгу перед ней.

— Но я же буду получать пенсию.

Салли фыркнула:

— Тебе прямо не терпится стать пенсионером.

Подошел официант, но Джонсон отослал его обратно.

— Я говорил тебе о своих планах. То, чем я сейчас занимаюсь, — только начало. А потом я открою частное детективное агентство.

Она покачала головой:

— Это всего лишь пустые мечты.

Джонсон и сам, в общем-то, знал это, но не мог же он сразу отказаться от своих планов, тем более публично.

— Ты подсчитал, сколько понадобится денег, чтобы наладить такое дело? — спросила она. — Сколько уйдет на помещение, оборудование и прочее?

Он промолчал, и она совершенно справедливо расценила это молчание как знак того, что ответить ему нечего.

— Тебе, скорее всего, придется потратить наши сбережения, не так ли?

Он посмотрел на нее и медленно произнес:

— Не знаю. Может быть, и нет.

Оба понимали, что это ложь. Салли опять фыркнула и ничего не сказала. Они вернулись к карте вин, но вскоре Джонсон нарушил молчание:

— Дай мне разобраться с делом Экснер, а там поговорим, хорошо?

Жена посмотрела ему в глаза долгим взглядом, потом чуть заметно кивнула. Движение было каким-то судорожным, и в душе Джонсона вдруг ожили неприятные воспоминания.

— Ты хорошо себя чувствуешь, а, Салли?

Она набрала в грудь воздуха, словно превозмогая боль, затем улыбнулась и заверила его:

— Ну разумеется! — Она опять улыбнулась, на этот раз более естественно, и Джонсон ответил ей улыбкой. — Ну, так что мы будем пить? — спросила она.

Остаток вечера вроде бы прошел нормально, но беспокойство все равно не покидало Джонсона.

* * *

Рассел издал такой глубокий, мощный и продолжительный вздох, что его живот заколыхался.

— О боже! — выдохнул он. — О боже!

Он прислонился к стене с ворсистыми обоями, украшенными орнаментом, и ворсинки заскрипели под его широкой веснушчатой спиной. Рот Рассела был приоткрыт, и из его уголка по подбородку тонкой струйкой стекала слюна.

— Мм, — издал Рассел очередной нечленораздельный звук. — Мм.

У его ног на коленях стояла Линда и с ловкостью виртуоза-гобоиста работала языком и губами, обхватившими профессорский член.

В это время она думала о том, почему это неизменно происходит в гостиной и все время в одном и том же углу напротив окна, под этим жутким женским портретом, по-видимому его матери. Да, сыну такой матери не позавидуешь. Бедняга.

Рассел постанывал от удовольствия. Все шло обычным порядком. Линда, не прекращая работу, украдкой бросила взгляд на часы. Десять минут прошло, осталось еще десять, затем второй акт. Она будет извиваться на полу, изображая высшую степень наслаждения от прикосновений его левой руки, в то время как правой он будет ублажать себя самым дурацким образом. На семь у нее был назначен следующий сеанс, но она вполне успевает. Рассел всегда строго придерживался расписания.

Будучи мастером своего дела, Линда решила, что настало время ускорить процесс. Убрав одну руку с члена, она сжала ею мошонку. Стоны профессора стали громче. Чем бы дитя ни тешилось. Она слишком давно работала с Расселом, чтобы задавать какие-либо вопросы, хотя в ее отнюдь не пустой голове они не могли не возникать. Почему он всегда заставлял ее раздеваться, хотя практически весь секс у них сводился к оральному? Зачем надо было сдавливать его мошонку? И почему он настаивал, чтобы она в заключение обязательно выпивала бокал мадеры?

Но профессор Рассел служил источником постоянного дохода, и это было главное. Всегда один и тот же день, одно и то же время, одно и то же место, и так неделя за неделей. Даже Рождество не являлось исключением — только в этом случае они дарили друг другу соответствующие подарки: шапка Санта-Клауса для нее и колечко с блестками для него.

Он положил свои короткие толстые ручки ей на голову — это был знак того, что приближается кульминация. Линда с удвоенной энергией сосредоточилась на своем занятии.

Единственное нарушение заведенного порядка случилось несколько недель назад, когда профессор вдруг позвонил и отменил очередной сеанс. Впервые за несколько лет. Голос у него при этом был странный, будто он вот-вот потеряет сознание, и она не стала выяснять причину отмены — это было бы непрофессионально.

В дальнейшем сеансы продолжались с обычной регулярностью, хотя при следующих встречах ей казалось, что клиент несколько не в себе. Но теперь Рассел вроде бы пришел в норму. Какая-то напряженность в нем все еще ощущалась, но Линде это не мешало.

Рассел еще крепче ухватился за голову девушки, угрожая выпотрошить все шпильки из ее волос. Он принялся двигать тазом взад и вперед, она перестала работать языком и вытянула губы трубочкой. Скорость и амплитуда телодвижений Рассела все возрастали, так что ее голова тоже дергалась вслед за его бедрами. Неожиданно член остановился где-то глубоко в ее глотке, так что Линда едва не задохнулась. За этим, как она знала, последуют короткая пауза, стон и очередная увесистая порция спермы.

От нечего делать она стала прикидывать, каков был общий объем проглоченного ею за все это время.

* * *

В восемь часов утра следующего дня Джонсон был уже возле конторы Вулфа, Паркинсона и Уайта, удивляясь, чего ради понадобилось назначать встречу в такую рань. Было холодно; слабый утренний свет лишь подчеркивал унылость окрестностей. Джонсон постучал и сквозь стекло входной двери заглянул в пустое темное помещение, чувствуя себя при этом довольно глупо. Может быть, ее еще нет?

Однако Елена Флеминг, хотя и не сразу, появилась и впустила Джонсона внутрь.

— Спасибо, что пришли.

Она провела его в свой кабинет и предложила кофе. Пока закипал чайник, он спросил:

— Почему именно в восемь?

Елена разлила кофе по кружкам и добавила молока.

— По утрам работается лучше, — ответила она более или менее правдоподобно.

Он взял кружку — больше для того, чтобы согреть руки.

— Вы уверены в Айзенменгере? — спросила Елена. — Он согласился не очень-то охотно.

— Джон был хорошим специалистом. Лучшего вы вряд ли найдете — по крайней мере, такого, который работал бы бесплатно. И потом, это нужно и ему самому.

— Был. Надеюсь, что и остался хорошим.

— Да-да, конечно, — уверил он ее. — Вопрос в том, насколько хорошим окажусь я. Тем более что мы взялись за это дело не ради денег.

Елена с беспокойством поглядела на него:

— Надеюсь, вы не собираетесь идти на попятный? Вы говорили, что согласны заняться этим безо всякой оплаты.

Он поставил кружку.

— А еще я говорил, что это, возможно, даже к лучшему. Если мы накопаем что-нибудь против Беверли Уортон, то я хочу, чтобы мои руки были абсолютно чисты.

— Да, это понятно.

— Но я должен сразу предупредить вас: мы вряд ли сумеем доказать, что улики фабриковала именно она.

Елена, рывшаяся в ящике стола, подняла голову:

— Вы так думаете? Но это надо сделать обязательно!

— Такой результат стал бы слишком большой удачей. Беверли очень хитра. Если на ее совести что и есть, то проворачивала она свои дела наверняка без свидетелей, не посвящая в них никого. Один раз со мной она уже обожглась на этом.

— И больше свою ошибку не повторит.

— Вот именно. — Он сделал новую попытку глотнуть кофе — на этот раз более удачную, поскольку тот немного остыл. — Нет, я думаю, самое большее, что мы сможем, — это доказать невиновность Тима Билрота и, возможно, найти настоящего убийцу.

— Но разве этого достаточно? — спросила Елена разочарованно. — В таком случае она, скорее всего, снова выйдет сухой из воды.

Джонсону и прежде удавалось уловить нотку разочарования в словах Елены. Она хотела не просто снять обвинение с Билрота и Джереми, она жаждала отмщения.

— Может, и выйдет. Но ей все равно придется несладко. Ей будут задавать неприятные вопросы, пострадает ее репутация. В случае со мной предпочли, чтобы я ушел без шума, не пытаясь публично оправдаться; Беверли окажется перед тем же выбором. А уж чего полицейские боссы действительно терпеть не могут — так это скандалов в своем ведомстве.

— Они готовы мириться с некомпетентностью и коррупцией, лишь бы это не стало достоянием гласности?

Джонсон допил кофе и поставил кружку на папку с надписью: «Миллер против Миллера».

— Разве не так происходит везде и всегда?

Елена расстроилась — это было видно хотя бы по тому, как она уставилась на свои руки, сжатые в кулаки на крышке стола.

— Я хочу, чтобы она ответила за свои проделки. Чтобы все узнали, что в действительности представляет собой Беверли Уортон.

— Я тоже хотел бы этого. Но я, наверное, слишком стар, чтобы рассчитывать на полное торжество справедливости. Меня устроит и меньшее — все лучше, чем ничего.

Кофе в кружке Елены остывал, но она даже не притронулась к нему.

— С чего мне, по-вашему, следует начать?

— Это как раз вы должны мне сказать. Вы ведь детектив.

На другой папке было написано: «Мартиус против Мартиуса». Похоже, бракоразводные дела.

— Первым делом я хочу поговорить с Либманом. Мне все-таки кажется, что он в тот день вел себя неестественно. Затем надо побольше разузнать о самой Никки Экснер. Почти всегда доискаться правды удается, лишь собрав полную информацию о жертве, особенно в таких случаях, как наш.

— И чем же наш случай отличается от прочих?

— Незнакомого человека не станут вешать и четвертовать. Для этого его надо ненавидеть. — Джонсон запнулся. — Разве что…

— Что? — спросила она, посмотрев на него.

— Разве что убийце нужно было что-то спрятать.

— Господи боже, что можно спрятать таким образом?!

Джонсон улыбнулся:

— Некоторые убийцы действуют как заправские фокусники. Отвлекают внимание. Не следует забывать, что возможны иные версии, кроме самой очевидной; необходимо держать в уме все факты, связанные с преступлением. Если собрать как можно больше информации о жертве, то круг подозреваемых обязательно расширится — в нем-то и надо искать убийцу.

— Так просто?

Он кивнул, однако затем прибавил:

— Да, но после этого начинается самое трудное — добыть улики, доказывающие его вину. И если это трудно для полиции, — сказал он, поднимаясь, — то для людей вроде нас эта задача вообще становится практически невыполнимой.

С этими словами Джонсон направился к двери.

— Благодарю за кофе. Я буду сообщать вам, как продвигаются дела, ежедневно, да? Или вы предпочитаете, чтобы я позвонил, когда появятся первые результаты?

Елена, казалось, не знала, что лучше.

— На какой день назначено вскрытие? На пятницу? Давайте поговорим после этого, — предложил он.

Она нахмурилась, пытаясь придать себе уверенный вид.

— Хорошо.

* * *

— Ты вчера вернулся поздно.

— Я же предупредил тебя.

— Но я не думала, что так поздно.

По правде говоря, он и сам не думал, но так оно обычно и бывает.

— Нам надо было обсудить кое-что, и время пролетело незаметно.

Они ужинали. Чтобы умиротворить Мари, Айзенменгер приготовил ужин сам, хотя очередь была не его. Со вчерашнего вечера они практически не разговаривали — Мари рано ушла на работу. Он лежал в постели и притворялся спящим, пока она принимала душ и одевалась, и, даже не видя ее и не слыша ее слов, он чувствовал, что она сердится.

Наступила пауза, но весь их разговор и так состоял из пауз, между которыми они напряженными голосами произносили отрывочные фразы. Она почти ничего не ела, лишь для приличия ковыряя еду вилкой. Айзенменгер гадал, о чем думает Мари, безжалостно терзая брокколи. Угрюмая складка вокруг ее рта не предвещала ничего хорошего. За ужин жена его не поблагодарила. Все говорило о том, что в Мари зреет возмущение.

— Она тоже была там?

«Она»? Уже до этого дошло? Похоже, в воображении Мари за их ужином незримо присутствовала еще одна женщина, подруга ее неверного мужа, а ей самой была отведена роль обманутой жены. Прямо мыльная опера, исполняемая в шутовских костюмах.

Айзенменгер решил, что не стоит отвечать на этот вопрос. Однако это было бы не лучшее начало, если он ищет примирения.

— Кто «она»?

— Она, — бросила Мари, словно услышала сигнал к атаке и почуяла дразнящий запах крови, — адвокатша.

Он нахмурился, думая, что напрасно взялся за отведенную ему в этом фарсе роль. Почему бы не вести себя естественно?

— Да, — ответил он с нарочитой многозначительностью, — была. — Он ждал реакции жены, понимая, что эти два слова для нее — словно иголки, запущенные под ногти. «А почему бы и нет? — подумал он. — Пусть помучится, если ей нравится доводить себя до истерики».

Однако он тут же почувствовал угрызения совести.

— И еще был Джонсон, — добавил Айзенменгер. — Именно с ним мы и засиделись допоздна.

Мари недоверчиво фыркнула, гримаса обиды, гнева и жалости к себе исказила ее лицо.

— И о чем же вы говорили с этой адвокатшей?

— Ее зовут Елена Флеминг, — отозвался он и тут же подумал, что зря назвал Мари ее имя — это давало ей в руки дополнительное оружие.

— Ну, так о чем же вы говорили с Еленой!

Он, конечно, должен был спокойно объяснить ей все. Но вместе с тем Айзенменгер знал, что это вряд ли приведет к чему-то хорошему. Последние несколько недель их союз с Мари явно клонился к закату, и он вдруг понял, что хочет этого и еще хочет, чтобы Мари сама разорвала его, уничтожила своей нелепой ревностью, а он мог бы с чистой совестью развести руками и сказать:

«Я не виноват». На деле ему всегда хотелось находиться с ней в ровных дружеских отношениях, время от времени разбавляемых сексом, но было похоже, что это уже невозможно.

Он все-таки пустился в объяснения. Рассказал о Никки Экснер и Тиме Билроте, о Беверли Уортон и Елене Флеминг. Мари сидела и слушала его, еда на ее тарелке постепенно остывала, а угрюмое выражение ее лица не менялось — разве что к худшему.

Окончив рассказ, он посмотрел на Мари в надежде, что она теперь ответит ему хотя бы глазами, но жена молчала, уставившись на графин с уксусом.

— Так что между мной и Еленой Флеминг ровным счетом ничего нет, — добавил он успокаивающе и, как ему казалось, искренне. — Это исключительно деловые отношения.

Мари по-прежнему не отрывала взгляда от стола. Может быть, она вступила в телепатическую связь, например, с перечницей и спрашивала у нее совета? Айзенменгер вернулся было к еде, но та уже остыла окончательно и вкус ее испарился вместе с ароматом.

Мари, казалось, не интересовало ничего, кроме собственной тарелки. Можно было бы подумать, что женщина вообще уснула, если бы ее плечи вдруг не начали сотрясаться от рыданий. В расширившихся глазах Мари застыл страдальческий взгляд, из глаз катились крупные слезы. Глядя на жену, Айзенменгер испытывал смешанное чувство сострадания и раздражения и уже собрался что-нибудь сказать, но Мари опередила его:

— Извини меня, Джон. Извини. — Она протянула мужу руку, и он без особой пылкости пожал ее. — Понимаешь, Джон, я так люблю тебя, что, если потеряю, не вынесу этого.

Он постарался убедить себя, что это чувство искреннее.

— Я тоже люблю тебя, — ответил он мягко.

Она улыбнулась, кивнула и принялась за еду.

Помолчав, она спросила:

— Она красивая?

Впоследствии он не раз и не два задавал себе вопрос, как развивались бы их отношения, если бы он в тот момент не вспылил. И разумеется, отвечал себе, что все равно ничего бы не изменилось.

— Да, черт побери! — Он швырнул вилку на стол, и крупинки застывшего риса разлетелись, как конфетти. — Ну посмотри на себя со стороны! Что за вожжа тебе под хвост попала? Почему ты ни в какую не хочешь поверить, что я не залезаю то и дело к ней под юбку?

Но она, похоже, даже не слышала мужа.

— Так она красивая, да?

Наконец-то Мари посмотрела ему в лицо, и он вдруг поспешно отвел взгляд. Даже сквозь пелену слез, застилавшую ее глаза, она, казалось, разглядела в лице мужа нечто, что тот предпочел бы скрыть.

— Какое, на хрен, имеет значение, как она выглядит?! Все, что ее интересует, — это дело Билрота, она вовсе не мечтает о том, чтоб я ее трахнул!

Мари была шокирована, как мать, впервые услышавшая от сына столь нецензурные выражения.

— Как ты смеешь?! Как ты можешь так обращаться со мной?! — Она вскочила, опрокинув бокал с вином и рассыпав по столу недоеденные остатки риса. — Ты просто ублюдок, ублюдок, ублюдок!!!

Она попятилась от него, рыдая, но одновременно наклонилась в его сторону, как бы выплевывая ему в лицо свои обличительные слова.

— Мари… — произнес он с беспокойством в голосе, хотя и не без некоторого облегчения.

— Заткнись! — взвизгнула она, распаляясь от собственного крика и окончательно теряя над собой контроль. — Заткнись! Ты не любишь меня и, как я теперь вижу, никогда не любил!

Он отогнал от себя мысль, что, вероятно, именно это и было правдой.

— Мари, это глупо.

Очевидно, это слово звучало для Мари еще ужаснее, чем «трахнуть». Намек на то, что она ведет себя пошло и глупо, был, возможно, даже худшим оскорблением, чем признание в измене.

Какова бы ни была причина, но за этим словом последовала короткая пауза, в продолжение которой на лице Мари успели смениться несколько разных выражений.

— Г-Г-ГЛУПО?! — выпалила она, задыхаясь, словно астматик, и, ринувшись к столу, схватила свою тарелку и швырнула в него.

Бросок был патетическим и ненацеленным, так что тарелка пролетела на достаточном расстоянии, лишь обсыпав Айзенменгера нарезанным луком. Спустя долю секунды тарелка ударилась о модный стальной торшер, стоивший аж полтысячи фунтов, но зато, по мнению Мари, идеально вписывавшийся в обстановку. Краем глаза Айзенменгер отметил, что тарелка, к счастью, не причинила торшеру вреда.

Мари несколько раз судорожно и глубоко вздохнула и прокричала:

— Между нами все кончено!

Она выскочила из комнаты, с силой хлопнув дверью, и устремилась в спальню. Айзенменгер слышал, как в замке повернулся ключ.

— Слава тебе господи, мать твою! — вздохнул он от всей души.

* * *

Главный констебль позвонил декану Шлемму, который был его партнером по гольфу и вдобавок членом той же ложи. Звонок был чисто дружеский, и никакой здравомыслящий человек не мог бы усмотреть в нем ничего предосудительного.

— Дэниел? Это Марвин. Прости, что отвлекаю тебя от работы.

Декан окинул взглядом пустынные просторы своего дубового стола и ответил:

— Ничего страшного, Марвин. Чем могу быть полезен?

— Ты, конечно, помнишь дело Экснер?

Декан на секунду прикрыл глаза. Даже это обыкновенное движение век в его исполнении выглядело гораздо внушительнее, чем у других.

— Да, и что?

— Боюсь, что оно еще не кончилось, вопреки нашим надеждам. По крайней мере, не совсем.

Декан откинулся в кожаном кресле, обозревая изысканные лепные украшения на потолке.

— А что случилось?

— Ее родители вроде бы дали согласие на эксгумацию.

— Ну что ж, это их право.

— Да, разумеется…

— Это создает какие-то проблемы? Ты сомневаешься, что твои подчиненные все сделали правильно, Марвин?

Главный констебль уже просмотрел все документы по делу Экснер и обнаружил в них то, что и ожидал: улик против Билрота было хотя и много, но все они являлись косвенными. Следствие по поводу его смерти, устраивавшей всех, было проведено небрежно и не вполне увязало концы с концами. Но во всем этом не было ничего из ряда вон выходящего. Чего ради понадобилось тратить время и деньги на то, чтобы тревожить тени прошлого?

— Нет, конечно не сомневаюсь.

— Тогда в чем дело?

Голос декана обычно действовал на главного констебля — и не только на него — несколько угнетающе. Марвину редко представлялся случай поколебать самоуверенность этого образца академической невозмутимости.

— Я решил, что должен предупредить тебя. Повторное вскрытие будет производить патологоанатом, работающий в твоей школе, — Айзенменгер.

Декан едва не подскочил, хотя, разумеется, только «едва». Но он, по крайней мере, с совершенно несвойственной ему резкостью выпрямился в кресле и нахмурился.

— Айзенменгер, — повторил он.

— Вот именно, — подтвердил главный констебль, и его обветренные губы скривились в некоем подобии улыбки. — Я подумал, что если он откопает что-нибудь… сомнительное, то вся свистопляска начнется по новой. Пресса опять поднимет крик и так далее. — Сделав короткую паузу, чтобы собеседник смог как следует осмыслить его слова, он продолжил: — И странно, что за это взялся сотрудник твоей школы. Гадит в собственном доме, так сказать…

Декан счел эту красочную метафору излишней, но смысл сказанного оценил по достоинству. Дав главному констеблю понять, что тот позвонил не напрасно, Шлемм положил трубку и в задумчивости откинулся на спинку кресла.

Спустя несколько минут он снова потянулся к телефону.

* * *

Джонсон очень скоро пожалел о том, что решил начать со Стефана Либмана. Он легко установил, что помощник куратора находится у себя дома, точнее, в доме своей матери, но дальше начались трудности. На звонок Джонсона за массивной, частично застекленной деревянной дверью появилось лицо миссис Либман — круглое и встревоженное, с румяными щеками, двойным подбородком и испуганными серо-голубыми глазами.

— Что вам угодно? — не враждебно, но с явным подозрением спросила она. Внешний мир был полон опасностей, и женщина предпочитала держаться от него подальше. Ее подкрашенное лицо со вздувшимися венами выглядывало из темных недр дома, как лицо служителя похоронного зала.

— Миссис Либман?

— Да? — В этом подтверждении-вопросе уже чувствовалась настороженность.

— Мое имя Джонсон. Я расследую убийство Никки Экснер.

— Вы из полиции?

Джонсон поколебался, прежде чем ответить. Выдать себя за сотрудника полиции казалось ему весьма соблазнительным, но он предпочел действовать открыто — хотя бы ради собственной безопасности. Беверли Уортон с радостью ухватилась бы за возможность разделаться с ним, узнай она о попытке проникнуть в дом свидетеля обманом.

— Нет, я…

— Вы журналист?

— Нет-нет, — поспешил ответить он и тут же понял, что действительно поспешил, так как женщина мгновенно предприняла попытку закрыть дверь. Оказывается, есть на свете люди, которые не против излить душу представителям прессы.

— Я работаю по поручению родителей Никки Экснер, — сказал он, выставив руку, чтобы помешать двери захлопнуться. — Их беспокоит душевная травма, которую получил Стефан…

Его маленькая ложь подействовала — дверь снова начала приоткрываться.

— Их это беспокоит?

— Они слышали о нем. Знают, что ему пришлось пережить. И даже несмотря на свое горе, они понимают, как тяжело ему было.

В Джонсоне начали пробуждаться способности к лицедейству и сочинительству, мирно спавшие несколько десятилетий. Казалось, кто-то нашептывает ему нужные слова.

И с каждым новым словом дверь открывалась все шире. Было ясно, что путь к сердцу миссис Либман лежит через ее сына.

— Да, это стало для него ужасным ударом.

В этот момент взору Джонсона предстала ее левая грудь. Подавив мысль о том, что в иных обстоятельствах он сломя голову убежал бы от этого зрелища, он поторопился закрепить достигнутый успех.

— Родители Никки попросили меня навестить его и узнать, все ли с ним в порядке.

Тут миссис Либман наконец предстала перед Джонсоном целиком, но он, на его счастье, был достаточно закален и не дрогнул при виде ее огромных телес, признаков невроза на лице в ярких пятнах и разводах, присыпанных тальком. Он старался видеть в ней воплощение материнства, и ничего больше.

— Он болен, — сказала она. — Он очень тяжело болен.

— Могу я повидаться с ним?

Ее полное лицо на миг нахмурилось, и Джонсон добавил:

— Чтобы лично поблагодарить его за все, что он сделал.

Джонсон вовсе не был уверен, что Стефан сделал что-нибудь такое, за что его следовало благодарить, но миссис Либман, очевидно, знала о делах сына что-то такое, чего не знали ни полиция, ни руководство медицинской школы. Она ответила: «Конечно, конечно» — и посторонилась, пропуская Джонсона в дом.

Войдя, Джонсон сразу окунулся в домашнюю атмосферу, не вызывавшую у него никаких приятных ассоциаций. Все вокруг говорило о царившем в этом доме культе патриархальной семейной жизни с ее материальными заботами и производило угнетающее впечатление. Оглядевшись, Джонсон вспомнил собственную юность, когда родительский дом так опротивел ему, что он готов был бежать из него куда угодно; когда он совершенно не понимал родителей и отдалился от них, пока через много лет их встревоженные лица не заставили его взглянуть на мать и отца как на обыкновенных людей со своими слабостями и недостатками.

В интерьере жилища Либманов преобладали коричневые тона, причем изрядно выцветшие. Обои с прорехами, линолеум на полу, покрытый протертым ковром с умопомрачительным узором, и гардины с ламбрекенами. Горизонтальные поверхности сплошь уставлены дешевыми и уродливыми украшениями. Все комнаты, через которые он прошел, — передние, задние, прихожая и даже кухня — были выдержаны в одном и том же стиле, а точнее, одинаково лишены всякого стиля. Стиль, равно как и вкус хозяев дома, был убит и забальзамирован, от него осталась лишь безжизненная улыбка.

Пока миссис Либман вела его по этому туннелю отталкивающего архаизма, он заметил в передней, напротив большого зеркала в позолоченной узорчатой раме, прикрепленный к стене детский рисунок. Рисунок, заставивший его содрогнуться.

Кухню со времен ее постройки явно не пытались как-то переоборудовать или хотя бы придать ей привлекательный вид. Газовая плита стояла на своем месте лет пятьдесят; в углу торчал холодильник эпохи плюшевых мишек и белых носочков, рядом с ним пристроилась примитивная, кошмарного вида раковина. Кухонный стол, покрытый голубым, облупившимся по краям пластиком, был накрыт к ланчу. В задней части дома была устроена небольшая оранжерея, выходившая в узкий ухоженный садик. Джонсон был уверен, что в нем обязательно где-нибудь прячется садовый гном.

Стефан Либман сидел в оранжерее в старом соломенном кресле и читал книгу. Он выглядел лучше, чем в их прошлую встречу, но вряд ли этому можно было удивляться — Джонсону приходилось иметь дело с жертвами дорожных аварий, которые выглядели лучше, чем Либман в тот злосчастный день.

— Стефан? — робко позвала сына миссис Либман, словно боялась, что за этим последует взрыв негодования. Однако Стефан, по-видимому, не был настроен взрываться или взрывать кого-либо. Правда, он повернулся к матери с таким выражением мертвенно-бледного лица, что, если бы взгляд мог убивать на месте, та тут же упала бы замертво. Увидев Джонсона, Стефан слегка нахмурился.

— Это мистер… — Миссис Либман вопросительно посмотрела на Джонсона.

— Джонсон, — помог он ей. — Я пришел узнать, как ты себя чувствуешь. — Он повернулся к Стефану.

— Мистер Джонсон пришел по просьбе… Экснеров, — объяснила женщина, сделав при этом красноречивую паузу.

Стефан медленно кивнул и опять углубился в книгу.

— Вы не хотите чаю? — спросила миссис Либман.

Джонсон, как правило, избегал чаепитий в чужих домах, но ему пришло в голову, что это единственный способ отделаться от нее хоть на какое-то время.

— С удовольствием выпил бы, — принял он ее предложение.

Миссис Либман вышла — точнее, выкатилась из кухни, предварительно удостоверившись, что ее сыночек — несомненно, единственный — не умирает от жажды. Бросалось в глаза отсутствие мистера Либмана — существовал ли он вообще когда-нибудь?

— Как дела, Стефан?

Стефан во второй раз оторвал взгляд от книги. Глаза у него были большие и бледные, словно им не хватало жизненных сил для нормальной окраски. Был ли парень действительно слаб здоровьем, или ему это внушили?

— Нормально, — ответил молодой человек, продолжая смотреть на Джонсона. Интересно, узнал он его или нет?

— Представляю, каким это, наверное, стало для тебя шоком.

Ничего не ответив, Стефан вновь углубился в чтение. Джонсон понимал, что действовать нужно осторожно, и тут возникла еще одна трудность. До сих пор все свои собеседования (эвфемизм, заменявший ему слово «допросы») он проводил в качестве полисмена и был официально уполномочен добывать ту или иную информацию. Не было необходимости ходить вокруг да около, обманом и хитростью выуживать из собеседника то, что ему требовалось. Не надо было напрягать извилины.

Теперь же Джонсону приходилось на ходу овладевать этим искусством.

— Что читаешь? — Вряд ли этот вопрос мог вывести сыщика на след, но, по крайней мере, он не отпугивал собеседника.

Стефан поднял книгу с коленей. «Холодный дом».

— А, Диккенс, — понимающе кивнул Джонсон. — Хорошая книга, да?

По-видимому, Либман был согласен, так как кивнул в ответ, прежде чем возобновить чтение. Время шло. С возвращением миссис Либман возможность выведать что-нибудь полезное, несомненно, исчезла бы. Но как приблизиться к защитному ограждению, не приведя в действие сигнал тревоги? С некоторым страхом Джонсон решил сделать еще один шаг вперед.

— Ты, конечно, слышал, что произошло с Тимом?

Стефан резко поднял голову. Это было самое энергичное движение, которое он сделал за все время их разговора, и Джонсон испугался, что все-таки перегнул палку. Стефан довольно долго смотрел на бывшего полицейского; странная безжизненность лица юноши контрастировала с враждебностью, читавшейся в его пристальном взгляде.

— Мне нравился Тим, — сказал он наконец. — С ним было весело.

Он опять уставился в книгу, а Джонсон с облегчением перешел к привычному собеседованию.

— Вы с ним ладили?

— Да, вполне.

— Он не слишком придерживался рабочего распорядка, да?

— Да, он не всегда в рабочее время занимался делом, — улыбнулся Стефан.

— Опаздывал?

— Ну да.

— А в конце дня он уходил рано?

— Иногда. Если удавалось.

— Но это, должно быть, раздражало Гудпастчера?

Улыбка Стефана стала шире.

— Гуди ненавидел его. Прямо раздувался от злости. Мы думали, его когда-нибудь кондрашка хватит.

— Они, наверное, часто грызлись?

— Еще бы! Почти каждый день.

Внезапно Либман умолк, как будто испугался, что сказал слишком много. Джонсон тут же обронил с понимающей улыбкой:

— Точно как у нас. Всегда находится кто-нибудь, кому не угодить.

Помолчав, Стефан протянул «ага» и вернулся к Диккенсу.

Контакт был установлен, и Джонсон боялся, что теперь его нерешительность может все испортить. Молодой человек отвечал на вопросы довольно охотно. Большой прогресс.

— А порой, как я понимаю, Тим задерживался допоздна?

Последовала довольно продолжительная пауза. Стефан не отрывал глаз от книги, но Джонсон видел, что тот не читает. Очевидно, он колебался.

— Иногда, — выдавил он наконец.

— А зачем?

Джонсон надеялся, что столь прямой вопрос выведет Стефана из равновесия и он скажет больше, чем хотел бы. Но молодой человек опять на время замолчал, а затем произнес самым обыденным тоном:

— Он приторговывал наркотой. — Очевидно заметив удивление на лице Джонсона, он продолжил: — Это ведь всем известно. И потом, ему теперь уже все равно.

— И какие наркотики у него водились?

Стефан посмотрел сквозь маленькое окошко в побеленной стене дома, за которым его мать копошилась по хозяйству, как она делала всю его жизнь. Кем все-таки был мистер Либман и куда он делся? Растворился в первичном бульоне под действием кислоты, которую выделяла вместе с материнской любовью его супруга?

— Самые разные. Марихуана, кокаин, героин — на любой вкус.

Джонсон пристально посмотрел на молодого человека. Его неожиданная осведомленность в этом вопросе говорила о многом. Парень оказался куда интереснее, чем представлялось Джонсону вначале.

Но у них оставалось мало времени. Миссис Либман уже гремела чайной посудой.

— А Никки Экснер? Она покупала у него наркотики?

Стефан улыбнулся, но желчной улыбкой.

— Она была одной из его лучших клиенток, привилегированной, как он говорил.

— Привилегированной?

— Ага. — Улыбка Либмана стала чуть ли не плотоядной.

Джонсон прослужил в полиции двадцать шесть лет и знал, какое действие оказывают наркотики.

— Как она расплачивалась с ним?

Стефан пожал плечами с прежним выражением лица.

— Стефан!

Молодой человек молчал — похоже, подыскивал слова.

— Иногда деньгами.

Он не мог бы выразиться яснее, даже если бы употребил такие слова, как «позволять» и «давать», и уточнил, кто, что и кому позволял.

— А в тот вечер, когда она умерла? — Джонсон задал вопрос небрежным тоном, будто проявлял совершенно обыкновенное любопытство.

Стефан собирался что-то ответить, но в этот момент они услышали приближавшиеся шаги миссис Либман.

— Что вы имеете в виду? — спросил молодой человек.

Ну что за тупица?

— В тот вечер он тоже задержался, чтобы встретиться с Никки?

Ради бога, отвечай живее! Ускорь свой мыслительный процесс.

Но торопить Стефана было бесполезно. А может быть, он нарочно дразнил Джонсона или просто тянул время?

Подумав, Стефан изрек:

— Да, точно, он задержался.

Джонсон сразу почувствовал неискренность в его тоне. То ли Стефан откровенно врал, то ли говорил не всю правду. Но выяснить это Джонсон не успел, так как появилась миссис Либман с подносом.

Чай полностью оправдал худшие опасения Джонсона, оказавшись темно-коричневым горьким на вкус продуктом неизвестного происхождения, и никакое количество молока не могло довести его до нормального состояния. Мало того, миссис Либман решила угостить их бисквитами с джемом — очевидно, любимым лакомством ее сына, центра ее вселенной. Джонсон отказался от сомнительного удовольствия попробовать эти малоаппетитные сласти и попивал свой чай, стараясь подавить дрожь и приняв довольный и любезный вид.

И все это время Стефан больше не казался Джонсону робким маменькиным сынком. Под тем, как он внешне подчинялся материнской опеке, проглядывало что-то иное, темное. Если раньше бывший полицейский видел в молодом человеке лишь невыразительную пустоту, смиренное исполнение навязанной ему роли избалованного вечного ребенка, то теперь он чувствовал в нем хитрую расчетливость. Стефан пользовался любовью матери и наслаждался своим притворством.

И это означало, что он вовсе не был наивным ягненком.

И что он, возможно, знал гораздо больше, чем рассказал.

Вытерпев минут двадцать, Джонсон наконец откланялся. Миссис Либман вышла проводить его. Пропустив женщину вперед, Джонсон остановился на пороге оранжереи и оглянулся.

Стефан с примерным видом читал книгу.

* * *

Софи Штернберг-Рид поймала Айзенменгера в тот момент, когда он вернулся с чрезвычайно утомительного семинара по урологии. Полуторачасовые демонстрации несметного количества похожих друг на друга мочевых пузырей с раковыми опухолями перед аудиторией начинающих хирургов, не проявлявших должного интереса к этим столь необходимым каждому мужчине предметам, всегда изматывали доктора, но сегодня он устал даже больше, чем обычно. Возможно, это объяснялось тем, что пузырей было необыкновенно много — целых сорок семь штук, — возможно, его мигренью, но он подозревал, что, скорее всего, просто-напросто не выспался.

А не выспался он не потому, что провел ночь в спальне для гостей, а потому, что всю ночь с ним была Тамсин.

Утром дверь их с Мари супружеской спальни оказалась запертой, и он не стал стучать или окликать жену, чтобы узнать, дома она или нет. Он просто умылся, оделся и ушел.

— Что случилось, Софи?

— Можно поговорить с вами?

Девушка выглядела еще более напуганной и угнетенной, чем обычно. Как было известно Айзенменгеру, утром Рассел публично высказался в том духе, что она больше напоминает кролика, нежели человека, с той лишь разницей, что кролик умнее.

У Айзенменгера не было ни времени, ни сил на то, чтобы вникать в проблемы хорошенькой, но безнадежно глупой Софи Штернберг-Рид с ее двойной фамилией и единственной извилиной в мозгу.

— Да, конечно. Пройдемте в мой кабинет.

Девушка последовала за ним и нервно присела на краешек стула, терпеливо ожидая, пока доктор выгрузит принесенные препараты. Только после этой процедуры Айзенменгер тоже опустился на стул.

— Если это насчет утреннего выступления Рассела…

— Нет, — покачала она головой. — По крайней мере, это не главное.

Тут он догадался:

— Тогда, мне кажется, я знаю, о чем вы хотите поговорить…

Софи восприняла слова Айзенменгера с довольно растерянным видом, но в этом не было ничего необычного — это было ее всегдашнее состояние.

— …О том, что произошло раньше… Софи, если вы хотите подать жалобу, я готов поддержать вас, — продолжил доктор.

До девушки наконец дошло, что он имел в виду, и она широко открыла глаза, а затем и рот.

— О боже! Я не подозревала, что вы знаете об этом! Но откуда?..

Ее смущение передалось и самому Айзенменгеру. В замешательстве он признался:

— Белинда приходила ко мне посоветоваться насчет этого. Она сочла необходимым что-нибудь предпринять. — И поскольку Софи все еще оставалась в ужасе, он добавил: — Она действовала из лучших побуждений, хотела помочь вам.

Лицо девушки неожиданно сморщилось и вместо шока и удивления изобразило обреченность и подавленность.

— О, знаете, теперь это не имеет значения. Я подала заявление об уходе.

Теперь наступила очередь удивляться Айзенменгеру.

— Подали заявление? Из-за Рассела? Но нельзя же так сразу пасовать перед ним!

— Может быть, так будет лучше. Из меня, очевидно, не получится гистопатолог. А вы как считаете?

Айзенменгер хотел что-то соврать, но Софи глядела на него так доверчиво, что обманывать ее было бы жестоко. Опустив глаза, он произнес:

— Возможно, вы и правы.

Она тяжело вздохнула, как будто ответ доктора убил в ней последнюю надежду.

— Я передала заявление в отдел по работе с персоналом, а копию положила ему на стол. Потом решила, что надо сказать вам.

Айзенменгер хотел было поблагодарить девушку за доверие, но тут открылась дверь и в кабинет без стука решительным шагом вошел Рассел. Он никогда не утруждал себя соблюдением этикета, но на этот раз буквально ворвался в кабинет, так что распахнутая дверь с грохотом отлетела в сторону, словно испугавшись профессора.

Вид у Рассела был злобный, но это ничего не говорило о его настроении, поскольку злоба являлась неотъемлемой чертой его характера. Более точным показателем его состояния могла служить жестикуляция. Рассел, по-видимому, ожидал застать Айзенменгера одного, однако присутствие в его кабинете Софи ничуть профессора не смутило.

— Вы, — обратился он к Софи, — пожалуйста, выйдите. У меня дело к Айзенменгеру. — Столь вежливая форма обращения была крайне необычна для Рассела. Когда Софи со смиренным видом проходила мимо него, он добавил: — Я видел ваше заявление. Впервые за все время, что вы здесь работаете, вы сделали что-то разумное.

Когда дверь за девушкой закрылась, он повернулся к Айзенменгеру:

— Вот что, Айзенменгер…

Но Айзенменгер был уже сыт профессором по горло.

— Удивляюсь, Рассел, что вам доставляет удовольствие вести себя так, словно вы законченный подонок!

Если тот и был шокирован столь откровенным заявлением, то ничем этого не выказал.

— Мне плевать, что вас удивляет, а что нет. Я пришел поговорить о вас и о том, что вы в своих делишках вышли за рамки собственных полномочий…

— Что-что? В каких таких «моих делишках»?

— Когда вы поступали на эту должность, то не потрудились предупредить меня или администрацию школы о том, что будете продолжать работу на ниве судебной медицины.

— Я не работаю…

Рассел высоко поднял брови. При его тучности на это, по-видимому, ушло немало энергии.

— Вот как? Значит, меня ввели в заблуждение. Мне сообщили, что вы собираетесь проводить повторную аутопсию девушки, убитой Билротом.

Айзенменгер удивленно посмотрел на Рассела, гадая, каким образом эта информация дошла до него и как это вообще касается профессора.

— Ну да, собираюсь, — признал он.

— Но вас не нанимали в качестве судебного патологоанатома!

— Какое отношение это имеет к моей работе здесь? Я занимаюсь этим в свое личное время.

Рассел саркастически фыркнул:

— Не в том дело.

— А в чем же?

Нахмурившись, Рассел покинул свой командный пункт у дверей и приблизился к Айзенменгеру. Очевидно, это было знаком доверия.

— Дело в том, доктор Айзенменгер, что, как старший преподаватель нашей школы, вы должны были как следует подумать, разумно и достойно ли воскрешать интерес к этому делу.

Айзенменгер наконец понял, в чем его обвиняют, хотя и не понял почему.

— То есть вы угрожаете, и если я не откажусь от вскрытия, то это плохо для меня кончится?

Рассел тут же замахал своими толстыми ручками:

— Нет, я просто хочу предупредить вас, чтобы вы не злоупотребляли своим служебным положением.

— Каким образом расследование убийства Никки Экснер может быть связано с моим служебным положением?

Тупость Айзенменгера выводила Рассела из себя.

— Шумиха вокруг этого убийства уже подпортила репутацию школы. Возобновление расследования, во-первых, бессмысленно, поскольку убийца установлен и сам уже мертв, а во-вторых, опять вызовет нездоровое любопытство и тем самым нанесет еще больше вреда одному из крупнейших в мире медицинских учебных заведений.

— Вы уверены, что убийца именно Билрот?

— Разумеется. Я уверен в этом так же, как и полиция.

— А я не уверен. — Айзенменгер понимал, что его слова можно расценить как тупое упрямство, но ему хотелось позлить профессора.

— В таком случае разрешите вам заметить, — медленно, почти по слогам произнес Рассел, приблизившись к Айзенменгеру едва ли не вплотную и наставив на него свой толстый палец, — что, если вы будете упорствовать, это может повлиять на вашу карьеру в школе. Вы уже лишились поста заведующего музеем. Это может оказаться не последней вашей потерей.

Что касается музейных дел, Айзенменгеру было любопытно, как Рассел в отсутствие куратора справляется с диагностированием поступающего материала. Это была нелегкая задача, в свое время заставившая Айзенменгера изрядно помучиться, и он не жалел о том, что теперь это стало головной болью Рассела. Однако еще больше его заинтриговали последние слова профессора. Не действовал ли Рассел по наущению декана? И не крылось ли за этим нечто большее, нежели просто боязнь огласки?

Айзенменгер широко улыбнулся, зная, что эта улыбка еще больше разозлит Рассела.

— Благодарю за столь заботливое предупреждение, Бэзил. Я непременно учту его, когда буду проводить вскрытие.

Лицо Рассела передернулось от ярости. Он рявкнул что-то нечленораздельное, пронзил Айзенменгера испепеляющим взглядом и направился прочь. Возле двери он обернулся:

— Если вы пришлете в наше отделение какие-либо образцы, взятые во время этой аутопсии, то позаботьтесь о том, чтобы все они были четко описаны и мы могли представить по ним соответствующий счет.

Айзенменгер ничего не ответил на это, и тогда Рассел добавил:

— И не дай вам бог заниматься этим в рабочее время.

С этими словами он открыл дверь и, выйдя в коридор, с силой захлопнул ее за собой. Айзенменгер со вздохом откинулся на спинку стула. Все было понятно. Если выяснится, что Билрот не убийца, то под подозрением опять окажутся все остальные. В том числе и некоторые очень значительные фигуры.

* * *

Джонсон нашел Джейми Фурнье в студенческом баре, что, в общем-то, было неудивительно. Помещение впечатляло своими размерами, и барменша не без гордости сообщила бывшему полицейскому, что у них самая длинная стойка из всех университетских барных стоек Европы. Джонсон полюбовался этим чудом из полированного бука с тремя разливочными автоматами по четыре крана в каждом. Зал был примерно тридцать на сорок метров, так что, помимо столиков, оставалось место для танцпола. В данный момент танцпол, как и сам зал, был почти пуст.

— Вы сотрудник школы? Если нет, то я не имею права вас обслуживать — разве что кто-нибудь за вас поручится.

Джонсон успокоил девушку, сказав, что не испытывает жажды, а ищет Джейми Фурнье. Лицо барменши моментально помрачнело.

— А, Фурнье. Вон он, — кивнула она в дальний угол слева от Джонсона.

Приблизившись к указанному столику, Джонсон понял, чем была вызвана перемена в лице барменши. Хотя часы показывали только половину пятого, Джейми уже успел напиться. Волосы его были всклокочены, а сам он нависал над кружкой пива, заполненной на четверть. Джонсон молча присел рядом. Фурнье вскинул голову и так же молча уставился на нарушителя его уединения.

— Мы знакомы? — наконец спросил он.

— Джонсон. Мы встречались при расследовании убийства Никки Экснер.

После продолжительной паузы Джейми произнес с оттенком брезгливости:

— А, ну да. Полиция.

Но при Джонсоне это слово уже тысячу раз произносили с брезгливостью. Не уточняя своего нынешнего статуса, он сказал:

— Мне надо поговорить с тобой. О гибели Никки.

Фурнье был пьян, но еще не утратил остатки здравого смысла.

— Что тут говорить? Дело-то ведь закрыто.

Джонсон ничего на это не ответил.

— Этот ублюдок — Боумен, Билрот, или как его там, — убил ее.

Парень схватил кружку и опрокинул в себя ее содержимое, пролив часть на брюки. Затем, не говоря ни слова, он встал и нетвердой походкой направился к бару. Джонсону было любопытно, обслужат ли его и вернется ли он к столику.

Судя по жестам, Фурнье долго не мог уговорить барменшу, но в конце концов ему это удалось. Он устремился обратно, расплескивая пиво, и тяжело опустился на прежнее место.

— Ну, так чего вы хотите? — помолчав, спросил он с досадой заплетавшимся языком, после чего откинулся на спинку стула и наклонился вместе с ним назад. Наблюдая за молодым человеком, Джонсон решил, что тот хотя и нетрезв, но скорее притворяется, нежели пьян на самом деле.

— Ты хорошо знал Тима Билрота?

Ответ последовал моментально:

— Мне он не нравился. Билрот был подонком.

У каждого есть свой прибор ретроспективного видения, которым он пользуется.

— Значит, вы были знакомы?

На этот раз Джейми, пожав плечами, ответил осторожнее:

— Немного.

Профессия Джонсона требовала знания человеческой психологии: когда усилить нажим, когда ослабить, когда прикрикнуть, когда шепнуть. В данный момент, по его мнению, молодого человека следовало припугнуть.

— Но ведь он продавал тебе наркотики, — произнес он тоном, не терпящим возражений.

Фурнье продолжал сидеть неподвижно.

— Разве не так? — протянул Джонсон.

Неожиданно он пнул ножку стула Джейми, и тот, тяжело ударившись о грязный ковер, вернулся в нормальное положение. Джонсон наклонился к молодому человеку, пристально глядя ему в глаза.

— Ну, продавал. — Парень потянулся за кружкой и сделал несколько глотков. — Но не для меня.

— Ты хочешь сказать, для Никки?

Фурнье не знал, что ответить, и продолжал сидеть, рассматривая подставку для пива. Джонсон никаких мнемонических схем на ней не заметил.

— Наверное, — наконец выдавил он из себя, пожав плечами.

— Что значит «наверное», черт побери?! — неожиданно взорвался Джонсон. — Снабжал ее Билрот наркотиками или нет?

Возможно решив, что теперь это не имеет значения, Джейми со вздохом ответил:

— Да.

— Какими?

— Обычно кокаином или марихуаной. Иногда героином.

— А тебя?

На этот раз ответ Джейми оказался куда более сдержанным:

— Ну, я иногда тоже пробовал.

Джонсон не поверил ему, но не стал упорствовать. Фурнье снова приложился к кружке. Лицо его за последние недели приобрело землистый оттенок и лоснилось, да и весь вид парня был нездоровым — и, возможно, не только из-за выпивки. Почему он так опустился? Оплакивал погибшую любовь?

— Но она употребляла их регулярно?

Фурнье кивнул.

— И приторговывала?

Джейми принял удивленный вид и стал заверять Джонсона, что это не так. Но слова его звучали малоубедительно. Бывший полицейский покачал головой:

— Не вешай мне лапшу на уши, сынок.

Фурнье хотел было возразить, но что-то в лице Джонсона остановило его.

— Ну, иногда, — сдался он наконец.

Значит, постоянно.

— Что случилось в ту ночь?

Фурнье сжал ладони так сильно, словно хотел раздавить что-то, но ничего не ответил.

— Ну! — потребовал Джонсон.

— Я уже рассказывал вам, — скорчил гримасу Джейми.

Джонсон вплотную приблизил свое лицо к лицу парня.

— Ты наговорил нам с три короба чепухи. А теперь пора рассказать, как все было на самом деле.

«Иначе…» — подразумевал его тон. Джейми Фурнье не мог знать, что все это был только блеф.

Джейми поднял голову и внимательно посмотрел бывшему сержанту в глаза.

— Что именно вы хотите знать? — спросил он.

— Начни с пяти вечера. Где ты был, что делал. Где была Никки.

Молодой человек, казалось, никак не мог этого вспомнить, хотя чрезмерно напрягать память ему вроде бы не было необходимости. Джонсон тем временем оглядел зал, который постепенно заполнялся. У стойки и за столиками скопилось уже немало студентов и представителей старшего поколения.

— В пять я был на лекции. Где была Никки, не знаю.

— Разве не в библиотеке? Она же, кажется, хотела получить приз по анатомии.

Снова пауза. Затем, будто приняв решение, Джейми вздохнул и, выпрямившись, сказал:

— Вряд ли. Никки чихать хотела на этот дурацкий экзамен. О да, она говорила всем, что прозябает над учебниками, но я ни разу не видел ее за этим занятием.

— Значит, приз ей не был нужен?

Джейми рассмеялся:

— Никки сказала мне, что об этом можно не беспокоиться.

— Она была такой способной, что ей не надо было готовиться? — спросил Джонсон.

— Все мы тут способные, — сухо ответил Фурнье. Подразумевалось, что хвастать своими способностями здесь не принято.

— Но она выделялась на общем фоне, как я понимаю?

— Ну, порой выдавала кое-что, — пожал он плечами.

Подумав, Джонсон задал следующий вопрос:

— Ну а что было после лекции?

— Я отправился сюда. Обычно мы здесь и встречались по вечерам. Она пришла часов в шесть. Мы посидели, выпили. Потом она предложила пойти в библиотеку.

— Зачем?

Казалось бы, вопрос был простой. Но Джейми почему-то долго колебался, прежде чем на него ответить:

— Никки любила библиотеку. Мы часто там бывали. Она говорила, что ей нравятся тишина и покой.

— Однако библиотека закрывается в шесть, — напомнил Джонсон.

— Боумен пускал ее.

— Ах вот как?! — притворно удивился Джонсон, хотя уже догадался, в чем дело. — Тишина и покой, и можно без помех обделать делишки с наркотиками, да?

Фурнье робко взглянул на Джонсона и кивнул. Тот нахмурился.

— Тишина и покой способствуют и еще кое-чему, не так ли? — медленно произнес он, внимательно следя за реакцией молодого человека. Фурнье был явно смущен, и Джонсон вдруг понял почему. — Вы обычно занимались там сексом, не так ли?

— Ну да, — ответил Джейми с нервным смешком. Джонсон молча смотрел на него, ожидая продолжения. — Она ловила в этом кайф. Мы обычно располагались на большом столе. Она раздевалась и ложилась на спину. Ей нравилось смотреть при этом на стеклянный купол. «Более неудобного места не придумаешь», — подумал Джонсон.

— А Боумен? Что он делал в это время?

— Он получал деньги за наркотики и исчезал.

— И оставлял вас вдвоем? А как же вы выбирались из музея?

— Мы выходили через дверь в патологическое отделение. Там автоматический замок. А потом через кочегарку.

Джонсон не был уверен, что Фурнье говорит правду, но, с другой стороны, и сомневаться в его словах особых причин не было.

— А в тот вечер? Вы пришли в библиотеку, и что?

— Как обычно, — пожал плечами Джейми. — Боумен с Никки поторговались насчет кокаина, а потом, когда договорились, он ушел.

— А вы?

Фурнье посмотрел на Джонсона как на законченного кретина.

— Ну, приняли дозу и перешли к сексу.

— И долго вы пробыли в библиотеке?

— Часов до десяти, наверное.

— Ты ушел один? Или вместе с Никки?

— Вместе.

— Где она оставила машину?

— На ближайшей стоянке. В это время там, как правило, пусто.

— Значит, на ее машине вы и уехали?

— Ну да.

— И что вы делали после этого?

По лицу Джейми пробежала какая-то тень — не то разочарования, не то смущения оттого, что он соврал.

— Я отправился в паб, а Никки поехала домой.

— Вы обычно не проводили ночь вместе?

При этом вопросе Джейми сник.

— Иногда вместе, иногда нет, — тихо проговорил он, как будто не хотел касаться этой темы.

— А в тот вечер ты разве не ждал, что она пригласит тебя к себе?

— Может быть, — пожал он плечами.

Чутье подсказывало Джонсону, что надо сделать еще один шаг навстречу Фурнье. Молодой человек уже ответил на такое количество вопросов, что можно было и слегка нажать на него. Но не слишком сильно, ибо тема была чересчур деликатная.

— Что она сказала, Джейми? Почему она не захотела остаться с тобой?

Он видел, что молодой человек мысленно возвращается к тому вечеру, позабыв даже о Джонсоне с его вопросами.

— Она сказала, что устала.

— Соврала?

Джейми криво усмехнулся:

— Да. Я достаточно хорошо ее знал, чтобы понимать, когда она врет.

Значит, Никки и раньше не всегда была с ним откровенна. Ее лжи, возможно, хватило бы на целую мыльную оперу.

— Но ты не знаешь, куда она на самом деле поехала и что делала?

Он покачал головой.

— А в баре ты был с друзьями?

— Да.

— Назови нескольких, — попросил Джонсон, доставая записную книжку.

* * *

Возвращаясь вечером домой, Айзенменгер рассчитывал застать Мари в ее обычном нынешнем постсемейном состоянии — надувшейся, преисполненной жалости к себе и обдумывавшей дальнейшую тактику ведения боевых действий против него, — но жены дома не оказалось. Может быть, ушла на вечернее дежурство?

Заглянув в спальню, Айзенменгер первым делом увидел, что комод и платяной шкаф раскрыты, словно в комнате поорудовали взломщики. Однако других следов пребывания посторонних не наблюдалось. Он с чувством глубокого удовлетворения убедился, что исчезли все вещи Мари. И даже когда он обнаружил, что вместе с ними исчезла и половина его одежды, а потом нашел ее изрезанной в клочья в комнате для гостей, настроение его не ухудшилось. Он решил, что все это весьма характерно для Мари.

Никакой прощальной записки, в которой Мари в очередной раз обличала бы мужа и оправдывала себя, она не оставила, и Айзенменгер был благодарен ей за это. Впервые за все время она поступила разумно и, главное, без лишней суеты.

Откупорив банку пива, он сел и стал размышлять о своей дальнейшей жизни.

* * *

Ирена Гамильтон-Бейли довольно долго простояла в кабинете мужа в некотором недоумении. Александр два часа назад вышел из дому, и ветер громко захлопнул за ним дверь, так что, выглянув в окно, Ирена увидела, как он медленно удаляется сквозь сырость и туман. Он направлялся в зеленую гостиную преподавательского клуба, где проводил все больше и больше времени в такой же зеленой, как гостиная, тоске и одиночестве.

Хотя жизни их пересекались в основном по касательной, но все же пересекались достаточно часто, чтобы Ирена могла заметить, что с мужем творится что-то неладное. В последние недели какая-то тревога снедала его, буквально высасывая из него силы, а она, жена, в силу сложившихся в их семье отношений не могла ему помочь.

В кабинете мужа она тоже обнаружила признаки его душевного неблагополучия. Страницы столь дорогой сердцу Александра «Анатомии» Грея были в беспорядке разбросаны здесь и там, явно расстроенные тем, что столь внезапно впали в немилость. На некоторых из них даже появились круги от кофейных чашек. Цветы в горшках погибали от засухи, а на каминной полке засыхал недоеденный бутерброд с курятиной, заброшенный и позабытый.

Лишь однажды Ирена видела мужа в таком состоянии, но тогда причина его была ясна — ее короткая, но бурная связь с Дэниелом Шлеммом, доставившая бедному Александру столько страданий. Это была ее первая измена, о которой стало известно мужу, и к тому времени они еще не заключили договора о ненападении, столько раз спасавшего семью Гамильтон-Бейли от скандалов и бесполезных разбирательств. Александр весьма болезненно переживал тот факт, что жену не удовлетворяли спорадические вспышки его супружеского интереса и она намерена была добиваться удовлетворения, где и когда ей вздумается. Нелегко ему было примириться и со своим зависимым положением: не имея денег, Александр не имел и права голоса. Единственное, что в нем представляло ценность для Ирены, — это его социальный статус, из-за которого она и продолжала еще носить фамилию мужа.

Но что являлось причиной нынешнего подавленного состояния Александра, для Ирены было загадкой.

Она вошла в спальню мужа. Постель была не убрана, дверцы платяного шкафа раскрыты. На стуле валялась одежда Александра, в которой он полчаса назад вернулся с работы. Такая неряшливость расстроила Ирену. Она поспешила вернуться в кабинет, словно и впрямь верила, что «с глаз долой — из сердца вон». Однако ее не переставал мучить вопрос, что бы все это значило.

Разве что…

Она могла бы точно сказать, когда все это началось, однако инстинктивно гнала от себя это ужасное подозрение, хотя вообще-то не привыкла прятать голову в песок. Но этого просто не могло быть. Только не с Александром.

— Ирена? Что ты здесь делаешь?

Голос мужа заставил ее вздрогнуть. Если бы он почаще так заставлял ее вздрагивать прежде!

— Александр? Ты меня напугал.

— Что ты здесь делаешь? — повторил он вопрос.

Ирена вторглась во владения мужа и не обижалась на его агрессивный тон. Она сама установила эти правила, и тем непростительнее для нее было нарушать их. Ирена выдавила из себя некое подобие улыбки.

— Я беспокоилась о тебе.

— Вот как? — спросил он равнодушно. Его тон резко изменился, как будто все его силы ушли на первый вопрос и продолжать наступление он был уже не в состоянии.

Ирена чувствовала некоторую растерянность — ощущение, совершенно для нее непривычное. Она окинула взглядом комнату и остановилась на разбросанных по столу бумагах.

— Как продвигается работа над книгой?

Гамильтон-Бейли тоже посмотрел на бумаги. Затем отвел взгляд.

— Прекрасно, — невозмутимо солгал он.

Он не стал вслух выражать удивление по поводу того, что Ирена впервые проявляла интерес к его работе. Подойдя к столу, он заслонил своим телом бумаги, словно пытаясь скрыть от жены правду. При этом вид у него, как показалось Ирене, был ужасный. Александр и в лучшие свои годы не отличался силой и мужской привлекательностью, а сейчас, потеряв вкус к жизни и перестав следить за собой, он окончательно превратился в невзрачного старика. «Интересно, когда он в последний раз брился?» — подумала Ирена. О том, что он давно уже не брал в руки «Анатомию» Грея, Ирена знала и так.

— Александр! — импульсивно воскликнула она. — Что с тобой происходит? Почему ты такой?

Она даже не знала, какая из причин, вызвавших перемены в муже, оказалась бы для нее страшнее: ее последняя интрижка с управляющим одного из банков, купившим тайком от жены квартиру в Мэйфере, или нечто гораздо более серьезное. Не может быть, чтобы из-за интрижки, — к этому он уже наверняка привык.

— Ничего не происходит. Все в порядке.

— Да нет, не в порядке. Посмотри на себя! Ты выглядишь просто ужасно. Совсем себя запустил, забросил работу. Ведешь себя как обреченный человек.

При словах жены профессор анатомии принялся с любопытством разглядывать комнату, как будто попал в нее впервые.

— Александр, я же вижу, тебя что-то гнетет. Расскажи мне, пожалуйста.

Она сделала шаг в его сторону, и в глазах мужа вспыхнул огонек ужаса, словно Ирена собиралась напасть на него, а не помочь.

— Это… из-за того жуткого убийства?

Слово было произнесено. Демона назвали по имени, и он обрел плоть. Единственное, что оставалось Ирене, — ждать ответа и надеяться, что тот не разрушит их жизнь.

Александр пристально посмотрел жене в глаза и открыл рот. Ирена чувствовала, какая тяжелая внутренняя борьба происходит в его душе, но не смела сделать что-либо или сказать хотя бы слово. Простояв так несколько секунд, Александр закрыл рот, а затем и глаза. В этой позе он замер еще на какое-то мгновение, словно вспоминая счастливое детство. Не открывая глаз и почти не шевеля губами, он произнес, как чревовещатель:

— Случилось нечто ужасное, Ирена. Нечто ужасное.

* * *

Джонсон столько лет принимал участие в подобных расследованиях, что сейчас действовал автоматически, не задумываясь о том, почему поступает именно так, а не иначе. Он не размышлял, имеет ли смысл тратить время на студенческое кафе, а просто провел там целый день, причем не просто отсиживаясь в углу, а, наоборот, заводя разговоры со всеми подряд. Вопросы он тоже не обдумывал заранее, те выскакивали из него сами: «Хорошо ли вы знали Никки Экснер?»; «Не приходилось ли вам слышать о ней что-нибудь компрометирующее?»; «Как она училась?» Ему надо было понять эту девушку, и поскольку встретиться с ней лично он не мог, то пытался познакомиться с виртуальной Никки, существовавшей в головах тех, кто знал ее при жизни.

Только воссоздав ее образ, Джонсон мог рассчитывать на успех в поиске ее убийцы. Необычный, ритуальный характер убийства, несомненно, имел для того какое-то значение, а следовательно, был связан и с самой девушкой. Узнав, что на самом деле представляла собой Никки, можно понять причину ее гибели и найти объяснение способу, которым девушка была лишена жизни, а уже это подсказало бы, кто мог его совершить.

Он начал с сотрудников школы и финансового отдела, но, после того как он объяснял людям цель своих расспросов (а скрывать ее было бы неразумно), их отношение сразу менялось — не демонстративно, но все-таки. Берри отвечал на вопросы бывшего сержанта с вежливой улыбкой, но учебную ведомость студентки Экснер не показал. Его встречи с членами преподавательского состава также ни к чему не привели. Дело было закрыто, и никто не имел ни малейшего желания ворошить прошлое.

Джонсон попытался действовать через голову казначея и связаться с деканом, но тот — вот странно! — был недосягаем, а секретарша Шлемма холодно согласилась с мнением казначея, что ни ему, ни полиции совершенно ни к чему копаться в школьной документации и тревожить преподавателей. Джонсон покидал деканат с ощущением, будто он с разбегу наткнулся на запертую металлическую дверь.

Поначалу он хотел, вопреки негласному запрету, отыскать преподавателей, у которых училась Никки, но по зрелом размышлении отказался от этой идеи. Он чувствовал, что Елена вряд ли одобрила бы такой подход. Оставались студенты, знавшие Никки со стороны, которую не могли отразить официальные документы. Поэтому он и направился в кафе.

Посещение кафе оказалось делом не из легких. Джонсон поглотил неимоверное количество местного фирменного коричневого напитка, называемого кофе (он попробовал было чай, но тот оказался еще гаже). А главное, само дело шло ужасно медленно.

И не давало никаких результатов.

Большинство студентов слышали имя Никки Экснер (еще бы!) и многие встречались с ней, но знали ее плохо — как одну из многочисленных студенток (по крайней мере, так сокурсники Никки говорили Джонсону). Почти никто из них не смог добавить что-либо новое к тому, что ему уже было известно. Слухи о наркотиках среди студентов ходили, но напрямую с Никки они не были связаны.

И наконец, среди тех, с кем довелось познакомиться Джонсону, были ее отставные любовники — целая когорта молодых людей спортивного вида и приятной наружности, отзывавшихся о мисс Экснер с большим или меньшим восхищением, хотя практически все они отмечали в девушке изрядную долю холодности и расчетливости. Половина этих молодых людей в свое время была просто-напросто отправлена в отставку безо всяческих объяснений и церемоний.

Но ни один из них понятия не имел о том, что Никки употребляла наркотики. Выслушивая эти заявления, Джонсон внутренне улыбался.

И уже в самом конце своих бесплодных поисков, устав от отрицательных ответов, искреннего или притворного незнания и незаинтересованности, он наконец услышал то, что заставило встрепенуться его погружавшийся в дремоту инстинкт сыщика. Эти слова были произнесены очаровательной блондинкой, учившейся на одном курсе с Никки Экснер, и, возможно, ее бывшей соперницей; по крайней мере, об убитой она отзывалась весьма нелестно.

— Она была просто бесчувственной самкой. Подцепит парня, выжмет из него все соки и отбросит за ненадобностью. А за ней увивались все новые и новые — крутились вокруг ее задницы, как мухи вокруг кучи дерьма.

Такое изысканно злобное высказывание говорило, по мнению Джонсона, лишь о предубежденности девушки и особого доверия не вызывало. Тогда он задал вопрос о наркотиках.

— Это меня не удивило бы. Выглядела она почти всегда под кайфом, это точно. Правда, она постоянно пропускала занятия, так что видела я ее по большей части лишь вечерами в баре или пабе.

Было ясно, что девушка не обладает какой-либо конкретной информацией. Джонсон еще какое-то время поговорил с нею, не ожидая никаких сенсационных заявлений. Он уже собирался распрощаться со студенткой, когда она вдруг сказала:

— Если вы хотите убедиться в том, какой дрянью она была, поговорите с Джеймсом Пейнетом.

Он спросил, кто такой этот самый Джеймс Пейнет.

— Да учился здесь раньше. Потом его выгнали, или сам ушел — никто толком не знает. Во всяком случае, без Никки Экснер там не обошлось, это я могу сказать точно.

— И где мне его найти?

Девушка пожала плечами. Об этом она не имела ни малейшего представления и не желала его иметь.

* * *

Разыскать аптеку было делом весьма непростым. Развешанные вокруг указатели только сбивали с толку людей, нуждавшихся в лекарствах, выдавая невразумительную и противоречивую информацию. Само заведение оказалось буквально втиснутым в узкую подземную щель и издавало весьма сильный запах — какой именно, Джонсон затруднялся определить. Помимо банальной сырости и какого-то дезинфицирующего средства, чувствовалась в этом запахе примесь чего-то тошнотворно-сладкого.

Установить местонахождение Джеймса Пейнета Джонсону помог главный школьный курьер, который имел отдельный письменный стол и командовал всеми внутренними перемещениями материальных ценностей, — иными словами, был облечен властью. Он, несомненно, знал, что говорил, потому что держал речь с царственной покровительственностью. К Джонсону он отнесся с некоторым подозрением, но лишь до тех пор, пока тот не выложил на его стол пару десятифунтовых купюр.

— Я пристроил его разнорабочим в аптеку при женской больнице, чуть дальше по улице. Я когда-то оказал им услугу, так что за ними должок.

Джонсон смиренно поблагодарил большого начальника, гадая, что это могла быть за услуга.

Протиснувшись сквозь толпу покупателей, выглядевших в большей или меньшей степени нездоровыми, он обратился к немолодой женщине за прилавком с вопросом, где ему найти Джеймса Пейнета. Во взгляде, которым одарила его эта леди, смешались досада, подозрительность, проблемы, связанные с менструальным циклом, и чисто природная раздражительность. Все это в представлении Джонсона вполне гармонировало с женской больницей.

— А вы кто?

— Мы расследуем одно дело в больнице святого Бенджамина и полагаем, что мистер Пейнет сможет помочь нам выяснить кое-какие вопросы.

Она удивленно вздернула брови, но потребовать удостоверение, на его счастье, не догадалась.

Джонсона провели во внутреннее помещение, недоступное взору рядовых посетителей аптеки, залитое ярким светом и имевшее множество укромных уголков и прикрытых дверцами боковых коридоров. Бывший полицейский немедленно заблудился среди одинаковых белых стеллажей с коробками, бочонками и бутылками.

Наконец он увидел молодого человека лет двадцати с небольшим, который распаковывал картонные коробки и проверял их содержимое по списку. Парень был высок и худощав; его внешность можно было бы даже назвать приятной, если бы не следы угрей на щеках и кислое выражение лица.

— Джеймс Пейнет?

Молодой человек оторвал взгляд от очередной коробки, но тут же опустил его, словно совесть его была нечиста.

— А вы кто?

— Я расследую убийство Никки Экснер.

— Мне казалось, вы уже нашли убийцу, — ответил он, нахмурившись, и вернулся к своей работе.

Джонсон вздохнул:

— Надо уточнить кое-какие детали и утрясти некоторые противоречия. Поэтому я разыскиваю людей, которые хорошо знали эту девушку.

— И именно за этим вы пришли ко мне? — неожиданно рассмеялся Пейнет.

— Вы находите это забавным?

Так же внезапно Пейнет снова помрачнел. Он окинул Джонсона более внимательным взглядом, и тот заметил, что глаза молодого человека слегка косят.

— Нет, в этом нет совершенно ничего забавного. Оглядевшись, Джонсон решил, что подходящим сиденьем для него будет ящик со средством от геморроя.

— Вы ведь учились в медицинской школе?

— Когда-то. Давным-давно.

— Вы были знакомы с Никки Экснер?

Пейнет пожал плечами.

— И близко?

— Слишком близко.

Джонсон был голоден, у него побаливала голова, и вдобавок ко всему ему хотелось в туалет.

— Послушайте, мистер Пейнет, возможно, герои Рэймонда Чандлера и неплохие образцы для подражания, но, во-первых, у меня полно работы, а во-вторых, терпение мое небесконечно. Не могли бы вы хоть на время снять с себя маску уставшего от жизни циника и просто рассказать мне то, за чем я сюда пришел?

Какое-то время Пейнет продолжал молча перебирать содержимое коробки, затем выпрямился и повернулся к Джонсону.

— Шесть месяцев назад передо мной открывалась блестящая медицинская карьера. А теперь все, что мне осталось, — это разгребать барахло в этой вонючей аптеке. К тому же я неизлечимо болен, и дома у меня проблемы. Как по-вашему, есть у меня основания принять образ уставшего от жизни циника?

Еще несколько секунд собеседники молча смотрели друг на друга. Джонсон хотел спросить молодого человека о неизлечимой болезни, но тот, вздохнув, заговорил сам:

— Мы оба учились на первом курсе. Я не был в числе приятелей Никки, но, разумеется, знал ее, как знали и все остальные, — она действительно обладала незаурядной внешностью, а кроме того, поговаривали, что в постели она бесподобна.

Подумав, Джонсон сказал:

— Я слышал, между вами что-то произошло и она бросила вас.

Пейнет сердито фыркнул, указав рукой на стеллажи:

— Знаете, я работаю тут не потому, что меня соблазняет здешняя зарплата.

— Так объясните, в чем дело.

Но для Пейнета это, видимо, было не так-то просто.

— Учтите, мы расследуем дело об убийстве, — предупредил его Джонсон, хотя ему и не хотелось прибегать к угрозам. Однако это подействовало. Молодой человек задумался и немного погодя приступил к рассказу.

— Это началось на практических занятиях по микробиологии, — медленно проговорил он. — Большинство студентов считали, что эти занятия пустая трата времени и часто их пропускали. Поэтому я удивился, увидев там Никки Экснер, — она и на лекции-то почти не ходила, не говоря уже о всяких вшивых практикумах. Нашу группу разбили на пары — так я оказался с ней. Я просто поверить не мог своему везению… — Джеймс помолчал и, криво усмехнувшись, добавил: — Да и до сих пор не могу поверить.

— И что дальше?

— Это было занятие по серологии. Мы проверяли друг друга на гепатит В и СПИД с помощью набора «Элиза».

Джонсон пропустил медицинские термины мимо ушей.

— Мы взяли друг у друга кровь и провели с ней тесты. Ничего сложного. Как два пальца обоссать. Только… у меня реакция оказалась положительной.

Джонсон поднял голову от своего блокнота:

— На гепатит?

— На СПИД.

Это было произнесено с бесцеремонной откровенностью, но как еще об этом можно было сказать?

Джонсон глядел на молодого человека, пытаясь вложить в свой взгляд сочувствие. Когда Пейнет посмотрел ему в глаза, он произнес:

— Простите.

— За что мне вас прощать? Не вы в этом виноваты. Беда в том, что и не я тоже. У меня гемофилия. Несколько лет назад это считалось профессиональным риском. — Наступила неловкая пауза. Затем молодой человек прошептал: — Понимаете, я даже не думал, что мой фактор свертывания может иметь значение. Не то что раньше, когда боялись, что очередная инъекция будет фатальной.

Выждав секунду, Джонсон вернул Пейнета к главной теме его рассказа.

— И что же вы сделали?

— Взял еще одну пробу, разумеется. После того как и вторая, и третья дали положительный результат, я стал умолять Никки не говорить об этом никому. Дать мне возможность решить, что делать дальше.

— Сами вы, разумеется, никому не проговорились.

Пейнет посмотрел на Джонсона как на идиота. Возможно, таковым он его и считал.

— Чтобы угробить свою медицинскую карьеру через пять месяцев после того, как она началась? Кто захочет лечиться у доктора, больного СПИДом?

Джонсон мог бы выдвинуть в качестве контраргументов этические соображения, но момент был для этого не самым подходящим.

— И что же вы сделали?

— Я поступил довольно глупо. Решил оставить все как есть. Расспросив знающих людей, я понял, что, не ведя хирургическую практику, вполне можно заниматься медициной без риска для пациентов. Так я и сказал Никки. Взял с нее обещание, что она не проболтается.

Однако Джонсон понимал, что на этом дело не закончилось. Несколько человек успели рассказать бывшему полицейскому, что между Джеймсом Пейнетом и Никки Экснер что-то произошло, но что именно, никто не знал или не хотел сообщать.

— Потом, через месяц или чуть больше, она вдруг предложила мне встречаться чаще. — Пейнет замолчал, и воспоминание о девушке заставило его улыбнуться, несмотря на всю ненависть к ней. Джонсон подумал, что Никки Экснер, должно быть, действительно умела обезоруживать своей красотой. — Это была просто фантастика, — продолжил Пейнет. — Я решил, что все ее недооценивают, раз она не оттолкнула меня, несмотря на СПИД.

— А на самом деле все было совсем не так?

Молодой человек посмотрел на Джонсона широко раскрытыми глазами, скривив при этом рот.

— Оказалось, это я ее недооценил. Не видел, сколько в ней дерьма и на что эта тварь способна.

Джонсон счел разумным промолчать.

— Однажды мы зашли в пиццерию. Никки была бесподобна, и мне начало казаться, что, может быть, все наладится. Перед этим я думал, что моя жизнь закончилась. Никак не мог прийти в себя после того, как узнал о СПИДе. Но она держалась так доброжелательно… Это было чудесно. — Парень замолчал, погрузившись в счастливые воспоминания. — Мы, конечно, не спали вместе, но все равно это был один из лучших вечеров в моей жизни. Примерно через неделю мы оказались вместе в баре. Посидели там какое-то время, выпили, и у меня опять появилось ощущение, что все не так плохо. Тут-то она мне и выдала.

— Что именно?

— Она сказала, что раз мы в таких хороших отношениях, а моя семья достаточно состоятельна, то почему бы мне не дать ей денег.

— Вот так просто предложила, ничего не добавив?

— Сперва нет. Мне эта просьба показалась странной. Сразу все изменилось. Она по-прежнему улыбалась, но в ее глазах уже не было того дружелюбия, в них было что-то другое. Я спросил, что именно она имеет в виду, и тогда она объяснила, что хочет денег в уплату за молчание о моем СПИДе. Поскольку я ни в чем не признался в школе, то у меня будут неприятности, если она расскажет об этом.

Голос молодого человека задрожал. Джонсон поспешил задать следующий вопрос:

— И что вы сделали?

— Я сказал ей, что должен подумать. На этом наша дружеская встреча кончилась — во всех смыслах; мы распрощались. Всю ту ночь и весь следующий день я размышлял, как поступить.

— И к какому решению вы пришли?

Неожиданно Джеймс Пейнет заплакал. Лицо его было все так же неподвижно, но из глаз катились слезы. Справившись с собой, он ответил:

— Ясно, к какому, раз я здесь. Помощник аптекаря. Если повезет, я смогу читать курс фармакологии в каком-нибудь университете. Но никакой медицинской практики, даже зубоврачебной. Даже ветеринара из меня не получится. Остается не так уж много. Пока что вот — устроился сюда.

— Вы кому-нибудь рассказывали об этом предложении Никки?

Парень горько рассмеялся:

— Я же не мог ничего доказать. Она стала бы отпираться, и это навредило бы мне еще больше.

Джонсон чувствовал себя хуже, чем священник в камере осужденного. От Пейнета исходили волны одиночества и отчаяния, а он ничем не мог помочь. Ему нечего было предложить молодому человеку кроме, разве что, своих подозрений.

— Где вы были в тот вечер, когда произошло убийство? — спросил он.

При этом вопросе лицо Джеймса Пейнета изобразило удивление, потом гнев, презрение и, наконец, на нем застыло выражение полной покорности судьбе, после чего молодой человек со вздохом произнес:

— Я работал в ночную смену. Это легко проверить.

Смутившись, Джонсон поднялся и поблагодарил Пейнета за откровенность. Тот достал носовой платок и высморкался. Затем сказал:

— А СПИД по-прежнему со мной, никуда не делся.

Джонсон покидал аптеку с ощущением, что оставляет мертвеца в морге. В больнице он проверил, чем занимался Джеймс Пейнет в ту ночь. Он действительно работал.

* * *

Айзенменгер никогда не бывал здесь раньше и сам удивлялся почему. Может, боялся? Но чего? Привидений? Самого себя? Неизвестно, что было страшнее.

Однако он знал, где она похоронена, и жил, думая об этом, уже несколько лет. Некий иллюзорный контакт с прошлым.

Контакт с умершим, который для него все еще был жив.

Маленькое кладбище к западу от города с трех сторон было окружено сплошными рядами одноэтажных домов, с четвертой замыкала квадрат больница. В центре кладбища возвышалась крохотная, наполовину каменная, наполовину кирпичная часовня, на ее стенах колыхались, словно неприкаянные души умерших, клочья паутины.

Большинство могил было ухоженными, на некоторых даже лежали свежие или увядшие цветы. Доктор проплутал среди могил три четверти часа, прежде чем нашел ту, которую искал.

На одной из скамеек, стоявших вдоль усыпанной гравием дорожки, сидел старик, по-видимому умалишенный. Лацканы его пиджака и борода были щедро усыпаны крошками еды, манжеты рубашки протерты до белой подкладки. Старик мелко дрожал и пускал слюни, но что действительно поразило Айзенменгера, так это его абсолютно счастливый вид. Сумасшедший радостно бормотал что-то себе под нос, с удовольствием трясся и был счастлив жить в своем мире — совсем не в том, где жил Айзенменгер. Старик непрерывно посмеивался в бороду мягким, довольным смехом.

Вид умалишенного произвел на Айзенменгера такое впечатление, что, пройдя мимо старика, он остановился и обернулся. Сумерки уже сгустились, серое небо медленно опускалось на землю, и, глядя на сумасшедшего, Айзенменгер чувствовал, как его охватывают скорбь и отчаяние. Доктору захотелось плакать.

Он резко отвернулся от старика, не обратившего на него никакого внимания, и продолжил поиски могилы. И лишь найдя ее в одном из глухих, заросших уголков кладбища, он снова вспомнил о старике.

Айзенменгер скорбел не по сумасшедшему старику, а по самому себе, брошенному в одиночестве в этом мире и давно не способному на счастливый смех.

За могилой Тамсин никто не следил, никто не вспоминал эту девочку — все равнодушно проходили мимо.

Холмик был маленький, и Айзенменгер подумал, что таких крошечных могил в мире быть не должно. Трава вокруг нее была скошена, хотя и неровно; в изголовье торчал кусок камня, отколотый от плиты стандартного размера, словно его небрежно зашвырнули сюда. Никаких цветов, — скорее всего, их никогда и не было здесь. Мир не заметил эту страшную смерть.

Айзенменгер долго стоял в темноте, постепенно замерзая. Умом он понимал, что уже поздно, но все равно не спешил уходить. Издалека до него доносились негромкое бормотание и слабый смех старика. Доктор стоял в ногах могилы, плача без слез, сквозь время и пространство слыша голос Тамсин и спрашивая себя, правильно ли он поступает.

Он все еще не был уверен в этом, когда, возвращаясь, проходил мимо старика, сидевшего на том же месте и так же счастливо бормотавшего.

* * *

Салли просмотрела скопившиеся неоплаченные счета. Их было не больше, чем обычно, но всякий раз, глядя на них, она невольно думала, что скоро их число увеличится. После того вечера в ресторане она не заговаривала с Бобом о будущем, и из-за этого молчания ее страхи только возрастали. Отец прожил жизнь мелким клерком, нашедшим свое место в недрах какой-то транснациональной корпорации, — простейшим существом, влачившим существование в безопасной глубине других более высокоорганизованных организмов. Он был беспросветно беден, постоянно находился на грани полного разорения, и, может быть, поэтому в его дочери с ранних лет укоренилось стремление к материальной независимости.

Потребовалось очень много времени, чтобы скопить хоть что-то, хотя это «что-то» не составляло и половину суммы, которую можно было назвать приличной. Сбережения делались не только из зарплаты мужа; она в свое время устроилась в больницу медсестрой, зарабатывая на хлеб долгими и тяжелыми дежурствами.

Достаточно долгими и достаточно тяжелыми, чтобы они стали угрозой для ее здоровья.

А теперь нависла угроза, что Боб растратит это все на совершенно нелепую, бесперспективную авантюру.

У нее вдруг зачесалась ладонь.

* * *

— Где же он, черт побери?

Как будто Джонсон мог это знать. Но Айзенменгера рекомендовал именно он, и теперь Елена, предчувствуя провал всей их затеи, судя по всему, искала виноватого.

— Он придет, — поспешил заверить ее Джонсон, хотя сам не был полностью в этом уверен.

— Он опаздывает уже на полчаса!

Разговор между Джонсоном и Еленой Флеминг происходил в тесной конторке при морге. Деревянные стенные панели этого помещения были покрыты лаком; ночь за окном окрашивала матовое стекло в темно-синий цвет, и казалось, весь мир ограничен стенами этого здания.

— Он придет, — повторил Джонсон.

Елена ничего не ответила, но лицо ее выражало сомнение. Бывший полицейский опять почувствовал в ней что-то от загнанного зверя. Это «что-то» проявлялось в излишней настороженности и суетливости. Джонсон же, как мог, старался сохранять спокойствие, хотя тоже мысленно спрашивал себя, куда мог подеваться Айзенменгер.

В конторку вел необыкновенно длинный и узкий коридор с очень высоким потолком, освещенный тусклыми электрическими лампочками, запрятанными внутрь шарообразных молочно-белых плафонов. По левой стене коридора располагались двери раздевалок, справа находилась прозекторская. Именно там и собралась группа не похожих друг на друга людей, которые в ожидании Айзенменгера шепотом и не поднимая глаз обменивались ничего не значившими фразами.

Среди них был и Сайденхем в рубашке, белых сапожках и не по размеру большом зеленом пластиковом переднике. Он стоял, скрестив руки на груди, громко вздыхал и многозначительно поглядывал на стенные часы. Служитель морга Клайв тоже пребывал в раздражении. Он прислонился к стене и уголком глаза наблюдал за изящной фигурой Беверли Уортон. Старший инспектор, отвернувшись, казалось, была полностью поглощена беседой с Уилсоном и, возможно, замечала эти сладострастные взгляды, а возможно, и нет. Во всяком случае, она была знакома с Клайвом достаточно долго и знала, что у того на уме; не исключено, что ей это даже льстило. Единственной ее уступкой правилам гигиены были голубые бахилы, которые она натянула поверх туфель, заставив Уилсона сделать то же самое. И наконец, среди прочих собравшихся был пузатый коротышка, явившийся в свитере, белой рубашке, галстуке в полоску и широких брюках бледно-серого цвета. Столь нелепый франтовской наряд делал его похожим на туриста, вышедшего подышать свежим воздухом на палубу; сходство усиливалось благодаря фотоаппарату, висевшему на шее этого странного субъекта. Костюм коротышки выглядел еще более нелепо в сочетании с большой зеленой накидкой и бахилами, которые ему пришлось надеть, — хотя он, конечно, не мог предвидеть этого заранее.

— Что это за расфуфыренный раздолбай? — спросил Уилсон. Говорить тихо он не умел, и его свистящий шепот разнесся по прозекторской, эхом отражаясь от стен. Уортон, поморщившись, бросила на него раздраженный взгляд и едва слышно прошептала:

— Это фотограф, идиот. Нанят их адвокатом.

Последнее слово было произнесено особенно злобно.

Уортон все еще не вполне пришла в себя после встречи с представителями защиты. Мало того что в роли адвоката выступала молодая привлекательная женщина (а это Беверли Уортон всегда воспринимала как личное оскорбление), так еще к тому же оказалась сводной сестрой Джереми Итон-Лэмберта и вряд ли питала к Беверли нежные чувства. И уж совсем невероятным было то, что вместе с ней заявился этот кретин Джонсон. Он, понятно, был несказанно рад замешательству бывшей коллеги и не постеснялся прилюдно сыпануть ей изрядную пригоршню соли на рану, бросив: «Больше никто из подозреваемых не умер, Беверли?» Такая фамильярность ясно показывала, что, по мнению выпертого в отставку сержанта, они теперь были на равных.

Но присутствие здесь этих двоих означало для Беверли и нечто гораздо более важное. Нетрудно было догадаться, что эксгумация Никки Экснер и доказательство невиновности Билрота для них лишь предлог. Дичью, на которую они охотились, была она, Беверли Уортон.

— Я не могу прохлаждаться здесь бесконечно, знаете ли, — сердито бросил Сайденхем. Его реплику все восприняли с красноречивым равнодушием: никто не знал, когда именно должен прибыть Айзенменгер, и ответить на гневное заявление патологоанатома было нечего.

Сайденхем, как и следовало ожидать, презрительно фыркнул. Фотограф нервно озирался, размышляя, стоит ли все это обещанных пятидесяти фунтов; служитель Клайв мысленно затачивал нож.

В дверях прозвучал звонок, и все оживились. Сайденхем громко провозгласил: «Ну наконец-то!»; Уортон выпрямилась и со вздохом посмотрела на часы; фотограф принялся настраивать объектив, словно фокусник, проверяющий реквизит перед выходом на сцену.

Клайв прошел по коридору мимо конторки и открыл маленькую боковую дверь. Вошедший Айзенменгер небрежным кивком ответил на его приветствие. Первое, что он услышал, войдя в прозекторскую, были слова Елены: «Ну слава богу». Произнесла она их со смешанным чувством облегчения и раздражения. Джонсон, по своему обыкновению, промолчал.

— Ну что ж, начнем, — вяло предложил Айзенменгер, всем своим видом показывая, что на самом деле он не испытывает никакого желания участвовать в этом процессе.

— И это все, что вы можете сказать? — ошеломленно спросила Елена. — Вы ничего не хотите объяснить?

— Объяснить что? — не понял доктор.

— Где вы были? Вы опоздали почти на сорок минут!

Айзенменгер, похоже, даже не подозревал об этом. Он наконец спустился с небес на землю и бросил взгляд на стенные часы (приобретенное в одном из отелей изысканное устройство с украшениями), но ответ его вряд ли можно было счесть удовлетворительным. Мари эта манера мужа была очень хорошо знакома.

— Мне надо было кое-куда зайти.

— Как прикажете это понимать? — возмутилась Елена, но Джонсон сталкивался с таким поведением Айзенменгера уже не впервые, поэтому он поднялся и произнес:

— Давайте приступим к делу.

Все проследовали друг за другом по коридору в прозекторскую. Их появление вызвало у присутствующих различную реакцию. Уортон явила вновь прибывшим маску равнодушия, Сайденхем раздраженно запыхтел, а фотограф с облегчением расплылся в улыбке, какая, по всей вероятности, некогда появилась на лице генерала Гордона под Мафекингом.[3] Айзенменгер вышел, чтобы переодеться, а оставшиеся разделились на две обособленные группы, подобно враждующим племенам, встретившимся на месте поклонения общему божеству. Клайв вкатил тележку с телом, упакованным в мешок. Собравшиеся молча наблюдали, как он долго не мог закрепить ее у одного из шести операционных столов из нержавеющей стали.

Вошел Айзенменгер, облаченный в синюю форму и обутый в белые ботинки. Вместе все это более напоминало маскарадный костюм, нежели рабочую одежду патологоанатома. Айзенменгер неоднократно бывал в этом морге раньше и хорошо знал как его расположение, так и служителя. Подойдя к большому пластиковому шкафу с халатами, он достал один из них и натянул на себя; поверх халата доктор надел толстый передник, затем натянул на руки две пары перчаток.

Закончив подготовку, Айзенменгер расслабился и словно преобразился. Он задержался на минуту в углу, где хранились перчатки, и оглядел морг, словно оживляя память. Встретившись взглядом с Клайвом, он поманил его пальцем.

— Прошу прощения за задержку. Страх перед выходом на сцену.

— Порядок. — Словарный запас Клайва был весьма ограничен. Служитель морга избегал большинства общеупотребительных слов, очевидно презирая их.

— Пятьдесят будет нормально?

— Вполне.

Заручиться расположением Клайва было важно. Проводить аутопсию с помощником, не способным или не желавшим оказывать действенную помощь, было хуже, чем заниматься этим в гордом одиночестве, потому что тот мог подать тупые инструменты или отвлечься как раз тогда, когда, к примеру, требовалось приподнять удаляемый орган или придержать края разрезанной ткани.

— Вы участвовали в первом вскрытии?

— Этот скупердяй отвалил всего двадцать, — ответил Клайв с улыбкой.

Уже небольшое преимущество.

— Как прошла операция? Сколько она длилась?

На лице Клайва впервые появилось выражение заинтересованности.

— Часа полтора от силы.

Айзенменгер так и думал, но хотел получить официальное подтверждение своей уверенности. Рекогносцировка, таким образом, была произведена, и настало время приступить к действиям. Прежде всего Айзенменгер поздоровался с Сайденхемом.

— Приветствую, Джон, — отозвался Чарльз. — Надеюсь, это займет не слишком много времени?

Тон, которым патологоанатом произнес эту обычную, в общем-то, фразу, был двусмысленным — нечто среднее между просьбой и командой, а потому слова Сайденхема можно было не считать ни тем, ни другим.

— Ровно столько, сколько понадобится, Чарльз. Ровно столько, сколько понадобится, — пожал плечами Айзенменгер. — Боб, могу я попросить вас записывать все происходящее? — обратился он к Джонсону. Фотографу, который повсюду следовал за ним, как послушная собачонка, он сказал: — Спасибо, что пришли, Энтони. Сделайте, пожалуйста, все в двух экземплярах и, где надо, с измерительной линейкой.

На Уортон доктор даже не взглянул.

Айзенменгер кивнул Клайву, и тот расстегнул молнию на мешке, замешкавшись лишь один раз, когда ее заело. В мешке была Никки Экснер.

* * *

Аутопсия — это вскрытие мертвого тела. Такая процедура в большинстве случаев проводится для установления непосредственной причины смерти; реже, с согласия родных, для того, чтобы определить воздействие той или иной методики лечения, что может оказаться полезным для будущих пациентов. Однако повторное вскрытие — дело совершенно другое. Оно предпринимается, как правило, по требованию защиты в случае, если обстоятельства смерти были подозрительны, а первое вскрытие проводилось судебным медиком, действовавшим с одобрения министерства внутренних дел. Зачастую повторное вскрытие связано с привлечением к ответственности тех лиц, которые были в той или иной мере виновны в смерти. По сути дела, повторная аутопсия позволяет провести независимую проверку первого вскрытия и установить, все ли было сделано и истолковано правильно.

После первой аутопсии тело Никки Экснер было заморожено, и теперь, когда оно начало оттаивать, можно было наблюдать обычные в таких случаях синие пятна и полосы, медленно проступавшие на коже трупа. Однако ни это, ни сама насильственная смерть почти не повлияли на красоту девушки. Даже теперь, несмотря на восковую бледность ее кожи и огромные разрезы, грубо зашитые бежевыми нитками, бросались в глаза идеальное сложение и чрезвычайно привлекательные черты лица Никки. Полные красные губы девушки, ничуть не потерявшие своей соблазнительности, выглядели даже несколько кокетливо.

Айзенменгер для проформы проверил обе бирки с именем, привязанные к мизинцу на руке и большому пальцу ноги, и попросил Джонсона отметить это в протоколе. Клайв сообщил ее рост и вес, что Джонсон также послушно записал, после чего Айзенменгер начал производить тщательный внешний осмотр тела. Сайденхем при этом непрерывно вставлял свои критические замечания. Айзенменгер попросил Энтони сфотографировать тело в полный рост со всех сторон. Затем он взял по два образца волос и материала из-под ногтей, один из которых поместил в банку с формалином, а другой — в стерильный контейнер. Клайв, по указанию Айзенменгера, подписал и то, и другое.

Из нанесенных девушке ран прежде всего бросались в глаза грубые крестообразные разрезы, один из которых проходил от лобка до самого горла, другой — горизонтально под ребрами. Оба они были аккуратно зашиты, но тем заметнее сделалась их неровная, зигзагообразная форма. Айзенменгер обратил внимание присутствующих на то, что Сайденхем в свое время не произвел никаких дополнительных надрезов.

— Я не видел в этом никакой необходимости, старина, — отозвался Сайденхем. — Ее и так уже достаточно искромсали. К чему делать из нее схему метрополитена?

Айзенменгер не стал высказывать свое мнение на этот счет и лишь попросил Энтони сделать снимки разрезов, а Клайва — перевернуть тело на живот и хорошенько осветить спину.

— Ничего там нет, — заявил Сайденхем, как будто его мнение являлось истиной в последней инстанции. Айзенменгер пропустил эти слова мимо ушей и принялся внимательно разглядывать спину девушки. Вскоре он обнаружил три едва заметных кровоподтека, которые тоже были сфотографированы с приложением мерной линейки.

— И какой из этих синяков был, по-вашему, смертельным? — сострил Сайденхем. Айзенменгер опять не обратил на него внимания и, опустив руки ниже, раздвинул ягодицы.

— Что вы скажете насчет этого? — обратился он к Сайденхему.

Тот приблизился, а Уортон, встрепенувшись, наблюдала за коллегами с живым интересом. В заключении, составленном Сайденхемом, об анусе ничего сказано не было.

— Насчет чего?

— Вот здесь, справа. Мне кажется, это рваная рана, а вокруг ссадины. — Он обратился к Джонсону: — Отметьте это, пожалуйста.

— Да видел я эти царапины! — фыркнул Сайденхем. — И это ровным счетом ничего не значит — они могут быть у кого угодно, дорогой мой. Вовсе не факт, что их сделали во время изнасилования. Они могли появиться… ну… хотя бы от запора.

— Неужели? — саркастически произнес Айзенменгер, и Уортон насторожилась.

— Ну да, — нахмурился Сайденхем. — Запоры бывают даже у молодых, и нет ничего удивительного, если она испытывала боль в заднице всякий раз, когда садилась на горшок.

А возможно, запоры были результатом употребления наркотиков.

— Конечно, Чарльз, — кивнул ему Айзенменгер с улыбкой. Тем не менее он велел сфотографировать область ануса и вырезал два его образца для исследования.

Но больше всего его заинтересовал нос Никки Экснер.

— Перегородка изъязвлена, — заключил он, внимательно осмотрев ее.

Сайденхем отнесся к этому сообщению с крайним недоверием, которое не исчезло даже после того, как он с недовольным видом разглядывал перегородку секунд тридцать или сорок.

— Я вижу только, что она немного покраснела. Если вы считаете, что это важно, то, значит, она первый человек на земле, скончавшийся от обыкновенного насморка.

Однако Уортон вполголоса пробормотала ругательство, когда Айзенменгер опять распорядился запечатлеть все на пленку, занести в протокол и взять образцы тканей.

На этом внешний осмотр закончился, и Айзенменгер велел Клайву вскрыть разрезы на теле, начиная с продольного. Публика при этом начала потихоньку впадать в транс.

Клайв был хорошим специалистом и не зря гордился своим мастерством в этой отнюдь не простой области, которое здесь зачастую, по вполне понятным причинам, недооценивают. Старый морг постепенно приходил в упадок — требовалось несколько сотен фунтов, чтобы еще на какое-то время поддержать его в более или менее приличном состоянии, однако и то, что оставалось от былого совершенства этого заведения, Клайв содержал в чистоте и порядке. Инструменты всегда были идеально заточены, документация велась весьма и весьма аккуратно. С такой же ответственностью Клайв относился и к обработке трупов. Ему удавалось восстановить голову человека, раздробленную винтовочной пулей или раздавленную колесами грузовика так, что родные, после того как тело несчастного проходило через руки Клайва, узнавали погибшего. Когда же Клайв зашивал тело после вскрытия, он бдительно следил за тем, чтобы ни одна из внутриполостных жидкостей не вытекла наружу. И в результате при вытягивании нити во время повторной аутопсии с нее свисали кусочки мяса, напоминавшие свиной фарш. Тело при этом дергалось и слегка подпрыгивало, иной раз даже извивалось, как бы пускаясь в пляс, мало похожий на танец живого человека и оттого еще более жуткий.

Но все это были цветочки по сравнению с тем, что открылось взгляду, когда шнуровка оказалась наконец удаленной.

Нетронутое человеческое тело при вскрытии демонстрирует, как точно, разумно и экономно устроил его Господь: разнообразные органы, отличающиеся по форме и окраске, упакованы столь искусно, что если зритель и не назовет эту картину красивой (за исключением, может быть, Гудпастчера), то не восхититься ею не сможет. И даже когда тело больше не функционирует, оно продолжает хранить свою форму.

Однако это справедливо лишь в отношении тела, внутренностей которого еще не касалась рука человека. То же, которое вскрывают повторно, утрачивает не только свои функции, но и форму. Весь божественный план летит кувырком. Органы сдвинуты с мест, удалены или искромсаны ножом патологоанатома. И никакой доктор, естественно, не станет после вскрытия заниматься столь бессмысленным занятием, как восстановление божественного внутреннего устройства человека. Удаленные органы, достигшие совершенства в ходе миллионнолетней эволюции, складываются вместе сперва в контейнер из нержавеющей стали, а затем в полиэтиленовый мешок, который просто как попало запихивается в брюшную полость.

Именно такой мешок и вытащил Клайв из тела Никки Экснер. Он был завязан, и его бесформенное содержимое, плававшее в красной жидкости, на ярком свету ясно просвечивало сквозь полупрозрачные стенки.

Первым не выдержал Уилсон. Лицо его побледнело, он издал какой-то нечленораздельный тоскливый звук, бросил томный взгляд на Уортон и, стараясь сохранить достоинство, но тем не менее целеустремленно, направился к выходу. Айзенменгер поднял голову на шум его шагов и, увидев расширившиеся и ставшие от этого еще более зелеными глаза Елены, улыбнулся ей. Девушка выдавила из себя ответную улыбку, но эта улыбка больше походила на оскал мыши, пробирающейся по кошачьей территории. Уортон прислонилась к стене и приняла скучающий вид, но на самом деле внимательно наблюдала за всеми действиями Айзенменгера, и вокруг ее рта пролегла тревожная складка.

Клайв положил мешок с внутренностями в большую стальную чашу и по указанию Айзенменгера губкой промокнул лишнюю кровь из брюшной полости трупа, чтобы ту можно было осмотреть. Айзенменгер попросил Энтони сфотографировать вскрытое тело и начал надиктовывать Джонсону свои наблюдения. Клайв же тем временем поставил чашу с внутренними органами Никки Экснер на разделочный стол. Айзенменгер приоткрыл на теле поперечный шов под ребрами и взял образцы с обоих краев. После этого он повернулся к разделочному столу.

Теперь он стоял спиной к Елене и Уортон, но ни та, ни другая не выказали желания подойти поближе. Сайденхем с окончанием внешнего осмотра потерял ко вскрытию всякий интерес, что даже несколько позабавило Айзенменгера. Это было типично для судебных медиков, которые не придавали никакого значения внутренним органам, в то время как у всякого нормального патологоанатома именно они и должны были вызвать наибольшее любопытство.

Вряд ли скуку Сайденхема вызвал тот факт, что тело Никки Экснер было ему хорошо знакомо по первому вскрытию, поскольку тогда он обследовал его крайне поверхностно. Клайв с немалым трудом и одновременно с удивительной ловкостью извлек из черепа мозг, созданный Богом с неподражаемым мастерством, непостижимым знанием дела и удивительной любовью к человеку. Мозг оказался Сайденхемом не надрезан, а разрублен, словно какая-нибудь серая творожистая масса, и отброшен за ненадобностью. Печень — примерно полтора килограмма весом и сантиметров тридцать пять в поперечнике, орган более простой по устройству, но обладающий жизненно важными метаболическими и гомеостатическими функциями, — также была рассечена одним ударом. Почки оказались слегка надрезанными в нескольких местах, то же самое в свое время Сайденхем проделал и с легкими. Сердце, этот сдвоенный насос с четырьмя камерами, четырьмя клапанами, сложными системами циркуляции крови и передачи электрических сигналов, выглядело так, словно его пожевал ротвейлер.

Едва ли не полчаса Айзенменгер потратил на то, чтобы собрать и по возможности сложить в надлежащем порядке все эти органы, после чего стал изучать их, стараясь не показывать открыто, какое презрение вызвала у него мясницкая работа Сайденхема. Он не выразил удивления, когда рассек матку, лишь слегка надрезанную Сайденхемом, и обнаружил два фиброзных образования шириной от сантиметра до двух.

Затем он взял по два образца каждого органа — один для хранения в формалине, другой — в свежем виде.

Наконец основная работа была проделана, и Сайденхем, который шумно вздыхал, всем своим видом давая понять, какое это занудство — один раз он даже принялся напевать что-то себе под нос, — подошел к Айзенменгеру.

— Как, уже? — спросил он с показным изумлением. — Вот уж не думаю, что вы обнаружите что-нибудь интересное, ибо… — тут он понизил голос и продолжил заговорщическим тоном: —…ибо при повторной аутопсии этого практически никогда не случается. Пустая трата времени, поверьте мне. Тем не менее оплачивается неплохо, не так ли?

При словах коллеги Айзенменгер внезапно почувствовал усталость, но отнюдь не от работы.

— Нет, Чарльз, я еще не вполне закончил.

Он обратился к Клайву:

— Подложите валик ей под спину. Я хочу осмотреть ее шею и лицо.

— Ну знаете! — тут же отреагировал Сайденхем и, бросив взгляд на Уортон, пожал плечами, показывая тем самым, что бессилен перед этим ослиным упрямством.

Клайв принес фигурный резиновый валик, предназначенный специально для этих целей. Взявшись за шею девушки сзади одной рукой, он без труда придал телу Никки Экснер сидячее положение (Айзенменгер сомневался, что у него самого хватило бы на это сил). Затем Клайв положил валик примерно на середине грудной части позвоночника, и когда тело опустилось на него, голова девушки откинулась назад, открыв взору Айзенменгера шею.

Взяв скальпель, доктор сделал поперечный разрез вдоль ключиц, не обращая внимания на ехидный вопрос Сайденхема: «Это южный или центральный маршрут?»

Он не объяснил, что именно собирается делать, но посмотрел на Елену, которая слегка нахмурилась и выглядела, на его взгляд, чересчур бледной. Дышала она тоже довольно неровно.

Тем не менее доктор приступил к делу.

Медленно и осторожно орудуя скальпелем и щипцами, он начал снимать кожу сначала с шеи, затем с подбородка и лица.

Для профессионала это была прекрасная возможность рассмотреть не только всю сложную мускулатуру лица и шеи, образующую рот, губы и нос, но и подкожные кровеносные сосуды. Прямо-таки наглядный урок по анатомии.

Новичку, однако, манипуляции доктора могли показаться просто варварским сдиранием кожи с совершенно непонятной целью — занятием бессмысленным и отвратительным. Сайденхем громко выражал сомнение в целесообразности этой процедуры, обращаясь за поддержкой к собравшимся. Те же восприняли происходящее по-разному, но в целом негативно. Только Клайв, наблюдавший подобные операции сотни раз и не считавший себя вправе критиковать действия патологоанатома, а также Джонсон сохраняли полное спокойствие. Джонсон деловито строчил в своем блокноте — еще более сосредоточенно, чем прежде. Энтони исходил потом и с озадаченным видом щелкал затвором по требованию Айзенменгера, и на его лице читалась уверенность в том, что он продешевил, согласившись на пятьдесят фунтов. Уортон, отвернувшись и скрестив руки где-то в районе диафрагмы, с отсутствующим видом разглядывала свои черные лакированные туфли. Елена, решившая внимательно наблюдать за всеми действиями Айзенменгера, вскоре, а именно когда доктор принялся обнажать лицо девушки, участок за участком, поняла свою ошибку. Теперь Елена испытывала к манипуляциям патологоанатома все большее отвращение.

Айзенменгер попросил Клайва помочь ему отогнуть разрезанную кожу, обнажив безгубую улыбку мышц и зубов, и в этот момент его взгляд совершенно случайно встретился со взглядом Елены. Женщина слегка посерела и несильно, но все же заметно покачивалась. Спустя секунду-другую амплитуда этих колебаний возросла, а лицо и вовсе потеряло осмысленное выражение.

— Боб! — произнес Айзенменгер и кивнул в сторону Елены.

Джонсон отложил блокнот и поспешил к Елене, в самый последний момент успев подхватить ее на руки. Держа девушку за плечи, он осторожно вывел ее из комнаты. Айзенменгер посмотрел им вслед, но вдруг поймал насмешливый взгляд Уортон и вернулся к работе.

Когда кожа с лица и шеи была полностью снята, он внимательно изучил все ткани на лице, но особое внимание обратил на шею. Минут пятнадцать он рассматривал след от веревки, заставил Энтони сфотографировать его со всех сторон и взял несколько образцов, в том числе, к удивлению Сайденхема, выше и ниже этого следа. Неоднократно для проверки он прикладывал кожу к шее, затем снова убирал ее.

Наконец Айзенменгер выпрямился, сделал шаг назад и, кивнув Клайву, произнес:

— Все. Спасибо.

Доктор стянул с уставших рук перчатки и повернулся к Сайденхему, который обрадовался, как пес, чей хозяин неожиданно вернулся домой.

— Неужели все?..

— Да, пожалуй.

Сайденхем взглянул на часы:

— Три с половиной часа. Да, свой гонорар вы отработали сполна.

— Возможно, вы и правы, Чарльз, — улыбнулся Айзенменгер.

Он не без удовольствия отметил озабоченное выражение, появившееся на лице не только Сайденхема, но и Уортон.

* * *

Айзенменгер принял душ и переоделся. Когда он вернулся в прозекторскую, Уортон с Уилсоном уже ушли. У обоих, как заметил Клайв, был не слишком счастливый вид. Однако причины тому были разные. Сайденхем же еще только собирался покинуть морг. Его самоуверенность ничто не могло поколебать, и он жизнерадостно обратился к Айзенменгеру:

— Счастливо, Джонни. Рад был видеть тебя. Может, тебе следует вернуться в профессию?

Когда дверь за ним захлопнулась, Айзенменгер вытащил из кармана кошелек и, отсчитав пять десятифунтовых бумажек, протянул их Клайву.

— Как вы думаете, Клайв, следует мне сделать это или нет?

— Мне было бы приятно работать с высококлассным специалистом, — с невозмутимым лицом ответил Клайв.

Джонсон с Еленой ждали доктора в конторе. Вид у Джонсона был усталый и несколько обеспокоенный, Елена же, напротив, казалась чрезвычайно возбужденной.

— Что вам удалось установить? — спросила она, едва Айзенменгер переступил порог.

Эта нетерпеливость никак не вязалась с ее обычным хладнокровием. Но Айзенменгер чувствовал себя донельзя вымотанным, к тому же строить гипотезы по первому впечатлению, не взвесив все как следует, было не в его правилах.

— Я пока не готов дать ответ.

На лице женщины отразились разочарование и откровенное недовольство.

— Почему? — спросила она.

— Мне надо обдумать то, что я увидел. Постараться составить общую картину из разрозненных фактов и соотнести ее с тем, что было известно раньше.

— Но вы обнаружили хоть что-нибудь? — едва ли не с отчаянием воскликнула она. — Что-нибудь существенное?

Айзенменгер вздохнул, не в силах аргументированно изложить свою позицию. Он сказал только:

— Я не ожидал, что Сайденхем провел вскрытие настолько небрежно. — Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы Елена оставила его в покое, но она просто не в состоянии была это сделать, не добившись от патологоанатома хоть какого-то позитивного ответа. — Пожалуй, есть кое-что интересное. Думаю, будут основания оспорить первоначальные выводы.

Елена уже было открыла рот, чтобы задать очередной вопрос, но тут в разговор вмешался Джонсон:

— Наверное, доктору Айзенменгеру действительно надо обдумать все это, прежде чем сказать что-то конкретное.

Елена была явно не удовлетворена услышанным, но ей ничего не оставалось, как ответить со вздохом:

— Да, конечно. Просто мне очень хочется поскорее получить результат.

— И к тому же мне пора ехать, — прибавил Джонсон. — Я и так уже задержался. Вас подвезти, Елена?

Женщина замялась.

— Нам надо бы обсудить наши дела. Вы обещали рассказать о том, что вам удалось выяснить.

Джонсон посмотрел на часы:

— Понимаете, я обещал быть дома не позже половины одиннадцатого. Я не думал, что все это займет так много времени.

— Тогда, может быть, встретимся завтра утром? Часов в десять у меня в конторе? — спросила Елена и повернулась к Айзенменгеру: — А вы сможете прийти?

Субботнее утро. Выходные у него были абсолютно свободны. Поэтому он, как и Джонсон, кивнул. Это несколько успокоило Елену, и она поднялась с кресла.

— Давайте я вас подвезу, а то Боб торопится, — предложил Айзенменгер.

Елена ненадолго заколебалась, и доктор уже решил, что она откажется, как будто поездка на автомобиле в его обществе представлялась ей слишком опасным приключением, но Елена ответила:

— Спасибо. Вы не возражаете? — Последняя часть фразы относилась к Джонсону.

Тот, естественно, не возражал, тем более что самому ему надо было в другую сторону. Задержав на секунду взгляд на Айзенменгере, он произнес:

— Так я поехал. До завтра.

* * *

В машине Елена больше молчала — видимо, устала. По крайней мере, так решил Айзенменгер. Правда, она еще во время их первой встречи показалась ему не слишком общительной. Он ее, по сути, совершенно не знал и чувствовал, что такое положение дел ее вполне устраивает.

— Вы не водите? — спросил он, чтобы нарушить молчание.

Она смотрела вперед сквозь сетку из дождевых капель на ветровом стекле. Свет уличных фонарей, мимо которых они проезжали, периодически выхватывал из темноты ее лицо. Сильный аромат ее духов оказывал на Айзенменгера почти опьяняющее действие.

— Нет, не вожу, — ответила Елена. — Это большой недостаток? Теперь ведь едва ли не все водят машину.

— Да нет, почему недостаток? — ответил доктор. — А вы не хотите научиться из принципа или не можете сдать экзамен?

Наконец она повернулась к Айзенменгеру. Ее глаза в красном неоновом свете казались особенно большими.

— Дело в том, доктор, что я никогда не испытывала склонности к этому занятию. А вы всегда так бесцеремонны с женщинами?

Прямо Джейн Остин, да и только. Взглянув на женщину краем глаза, Айзенменгер увидел у нее на лице самодовольную ухмылку.

— Сейчас направо, — бросила она и через секунду добавила: — Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть белой вороной. Скорее наоборот, это надо ценить.

Столь странное замечание несколько удивило Айзенменгера. Выровняв машину после поворота, он сказал:

— Я и не говорил, что это плохо.

Елена ничего не ответила, как будто разговор ей надоел, и тогда доктор продолжил:

— Вам, похоже, нравится быть оригинальной.

Она опять промолчала. Так прошло еще несколько минут.

— Теперь по второй улице направо, затем первый поворот налево. И остановитесь напротив большого многоквартирного дома. Во дворе, скорее всего, негде приткнуться — в это время он забит машинами.

Что ж, вполне разумно.

Лишь после того, как он, следуя указаниям Елены, остановил машину напротив высокого ухоженного здания в неогеоргианском стиле, она произнесла, по-прежнему не глядя на доктора:

— Мой отчим говорил, что быть оригинальным — значит быть свободным.

— Ваш отчим, кажется, умер? — спросил Айзенменгер.

— Боб рассказал вам, да? — отозвалась она спокойно. Затем в очередной раз посмотрела прямо на него. Лицо ее теперь казалось застывшим, но это ничуть его не портило. — Я, похоже, довольно беспечно отношусь к людям. Сначала потеряла отца, потом отчима.

Она смотрела ему прямо в глаза, и неожиданно Айзенменгер почему-то подумал, что запах ее духов хотя и слишком сильный, но приятный.

— Не обижайтесь на Боба, — сказал он.

— А я и не обижаюсь, — пожала она плечами.

Внезапно Елена распахнула дверь и вышла из машины. Айзенменгер, не ожидавший этого, не успел опередить ее и подать руку. Выскочив вслед за Еленой, он окликнул ее.

Она остановилась посреди дороги.

— Да?

А он не знал, что ей сказать. Они молча смотрели друг на друга поверх крыши автомобиля. Неожиданно для себя самого он выпалил:

— Когда мы закончим это дело, приглашаю вас в ресторан.

Он был готов проглотить собственный язык. Что на него нашло, черт побери?

Однако Елена, похоже, не усмотрела в предложении доктора ничего из ряда вон выходящего и сейчас молча раздумывала, принять его или нет. Вдалеке раздался шум подъезжавшего автомобиля. Двигатель работал громко, и его рокот эхом отражался от близлежащих домов.

— Вы серьезно?

Выражение ее лица казалось доктору совершенно непонятным. Между тем автомобиль приближался к ним, набирая скорость. Посмотрев в его сторону, Елена обошла машину доктора и приблизилась к Айзенменгеру. Едва она успела освободить проезжую часть, как мимо нее пронесся красный автомобиль. За рулем машины Айзенменгер успел заметить женский силуэт. Машина тем временем пронеслась вдоль по улице и резко свернула за угол.

— Послушайте, — сказал он, — я понимаю, что, пока мы ведем это расследование, лучше оставаться в пределах чисто деловых отношений, но почему бы не перевести их в личные, когда мы с ним покончим?

Елена улыбнулась, и, несомненно, от души.

— В личные… — повторила она, словно не вполне верила своим ушам. Несколько секунд она пребывала в задумчивости, затем впервые за все время их знакомства посмотрела на доктора с некоторой теплотой. Она стала обходить автомобиль сзади, Айзенменгер двинулся ей навстречу. В метре друг от друга они остановились.

— И как это понимать, доктор Айзенменгер?

— Ну… — протянул он, сам не имея ни малейшего представления, как это следует понимать. — Видите ли…

Но увидеть что-либо было трудно из-за охватившего его замешательства. В это время он услышал шум еще одного автомобиля, который вывернул из-за угла и приближался к ним с противоположной стороны.

Не дождавшись продолжения от доктора, Елена взяла инициативу на себя:

— Итак, вы приглашаете меня в ресторан. Может, вы хотите, чтобы сейчас я пригласила вас к себе что-нибудь выпить?

Тон у нее был немного странный, лицо оставалось непроницаемым.

Судя по звуку за спиной Айзенменгера, автомобиль, приближавшийся к ним, увеличивал скорость. Повернувшись в его сторону, Айзенменгер увидел, что и эта машина красного цвета.

— Если вы приглашаете… — ответил он машинально, думая об автомобиле.

Это все тот же, который только что проезжал?

— Вы решили, что это приглашение?

Доктор рассеянно улыбнулся, осознав, что разговор принимает оттенок флирта, но его мыслями целиком и полностью завладела эта чертова машина.

Неужели это Мари?

— По крайней мере, я надеялся на это.

Улица была длинной, автомобиль несся по ней, как будто участвовал в гонках, и промелькнул мимо доктора и Елены словно молния.

— Надежда и реальность. От одного до другого целая пропасть…

Автомобиль опять приближался к ним на полной скорости. Почему рев двигателя казался Айзенменгеру таким угрожающим?

— Но я плохо знаю вас, точнее, совсем не знаю. А может, вы…

Внезапно Айзенменгер кинулся к Елене и, схватив за руку, рванул на себя — прочь с дороги. Она не успела даже испугаться. В тот же миг раздался визг тормозов и красный автомобиль, снизив скорость, боком зацепил машину Айзенменгера, смяв и процарапав ее переднюю дверь. Пустынную улицу заполнил адский грохот рвущегося металла.

Елена, все еще находясь в объятиях Айзенменгера, оглянулась с совершенно ошеломленным видом. Автомобиль проехал как раз в том месте, где она стояла долю секунды назад.

Двигатель красного автомобиля продолжал работать, его шестерни заскрежетали, он проехал назад метра два и остановился. В открытом окне появилось лицо Мари. Ее глаза были полны слез, но само лицо выражало непримиримую злобу и ненависть.

— Я так и знала! — прохрипела она. — Я так и знала!!!

Оба — и доктор, и Елена — молча смотрели на нее, Айзенменгер изумленно, Елена в полном недоумении. Неожиданно Мари заорала:

— ПОДОНОК! ГНУСНЫЙ ПОДОНОК!

— Мари, — начал он, чувствуя, что должен что-то сказать. — Мари…

— ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ, ПОДОНОК! — Она заплакала. Но и плакала она как-то целеустремленно, сосредоточившись на этом плаче и не желая видеть и слышать ничего вокруг. — Я знала, что ты обманываешь меня! Я это знала, я знала! Как ты мог? Как ты посмел?!

Окна окрестных домов начали вспыхивать одно за другим, из некоторых высунулись любопытные. Маленькое уличное представление — не столь захватывающее, как какая-нибудь серьезная авария на перекрестке, но все-таки…

— Мари, я не знаю, что ты там себе навоображала, — начал было Айзенменгер, сознавая, что его слова звучат по меньшей мере нелепо, — но ты все поняла неправильно.

И к чему, спрашивается, он все это говорит? Почему он не может просто послать ее подальше — ведь она сама ушла от него, искромсав половину его гардероба? Какое ей вообще до него дело?

— Я люблю тебя, Джон! — умоляющим тоном прокричала Мари. — Почему ты больше не любишь меня?

Он тяжело вздохнул:

— Ты не любишь меня, Мари, тебе просто нравится обладать мной, гордиться мной и демонстрировать меня всем своим друзьям и соседям!

Но женщина, не слушая его, принялась что-то бормотать. Зрители, наблюдавшие за спектаклем из окон, начали понемногу исчезать — криков больше не было, кровь не лилась по улице рекой. Елена наконец пришла в себя и в упор посмотрела на Айзенменгера. В это время Мари издала какой-то странный звук — не то крик, не то рычание — и опять обратилась к Айзенменгеру:

— Ты пожалеешь об этом, Джон. Ох, как ты об этом пожалеешь!..

С этими словами она снова ухватилась за руль и, надавив на педаль газа, сорвалась с места. Левое крыло автомобиля теперь имело примерно такой же плачевный вид, как водительская дверца машины Айзенменгера.

Наступило тягостное молчание. Затем Елена спросила:

— Ваша подружка?

* * *

Сжалившись над Айзенменгером, Елена пригласила его к себе. Ее квартира на четвертом этаже оказалась просторной; вся мебель да и само убранство квартиры были необычны и не то что говорили — кричали о стремлении хозяйки не подчиняться общепринятым вкусам. Айзенменгер и Елена пили кофе в большой гостиной «континентального» типа, где на полу поверх крупных паркетных плит были разбросаны ковры, имелась мягкая мебель с наружным деревянным каркасом и вычурные светильники а-ля модерн. Сидя напротив Елены за кофейным столиком со стеклянной столешницей, Айзенменгер рассказывал ей о Мари. Когда он закончил повествование, его собеседница откинулась в кресле, положив голову на спинку, и он впервые получил возможность разглядеть ее фигуру — чертовски привлекательную, как он решил.

И при этом не оставалось сомнений, что у Елены никого нет. Это было странно.

— Да-а, — протянула она, помолчав, — дом она бросила, но вас, похоже, нет. — В ее тоне доктор уловил насмешку.

— Но вы ведь верите, что все так и есть?

Однако Елена не спешила его успокоить.

— Какая разница, верю я или нет? Какое мне вообще дело до вашей личной жизни?

— Наверное, никакого, — согласился он, размышляя над тем, что заставило ее это сказать. Дразнила она его, что ли, намекая, что они не состоят в интимной связи? Мари явно так не считала.

— Мари не может примириться с тем, что между нами все кончено, — сказал он. — А между тем сама же и ушла. Смешно.

— Может быть, она думала, что вы будете умолять ее вернуться.

Ему это не приходило в голову, но вообще-то такое поведение вполне могло быть в духе Мари.

— Возможно, вы правы. Мари — истеричка, так что от нее всего можно ожидать.

— Истеричка? — переспросила Елена.

— Ну да, как тип личности. Такие, как она, любят манипулировать людьми, много шумят, но вряд ли способны на решительные поступки.

— С вашей машиной она поступила довольно решительно.

Айзенменгер чувствовал себя неуютно. Елена завела этот разговор дальше, чем он ожидал, и теперь он гадал, что за этим последует.

— Да, — мягко согласился он.

Разговор заглох сам собой. Тишину нарушало лишь тиканье старинных дорожных часов на столике у камина. Айзенменгер вдруг подумал, что с удовольствием провел бы остаток своей жизни в этой уютной комнате. Он почувствовал, что засыпает. Встряхнувшись, он потянулся за своей чашкой. Елена молча смотрела на него — как ему показалось, оценивающе.

— Боб, наверное, рассказал вам, что случилось с моей семьей? — нарушила она затянувшуюся паузу.

Айзенменгер, конечно, мог притвориться, что ничего не знает о родителях и сводном брате Елены, но ему почему-то не хотелось врать этой женщине.

— Да, — произнес он, словно сознаваясь в чем-то постыдном.

Елена кивнула, но ничего не сказала. Однако спустя некоторое время она все-таки нарушила тишину:

— Часы принадлежали моим родителям. Это единственное, что у меня осталось в память о них.

Он не знал, что на это сказать, — любая реплика была бы банальной и никчемной. Но, как выяснилось, от него ничего и не ждали. Елене, похоже, просто нужно было выговориться, рассказать если не о самой трагедии, то о вещах, связанных с ней.

— Я не сознавала, что значит для меня семья, пока не потеряла ее. Родители — как ремни безопасности: либо мешают тебе, либо ты их не замечаешь. А вот когда я осталась одна, то сразу оказалась в свободном падении. Прямо дух захватывало. Мне понадобился год, чтобы прийти в себя, затем еще один, чтобы найти работу, но от удара я так и не оправилась. Джереми я никогда не смогу забыть. Потерять сразу обоих родителей уже само по себе нелегко, а когда вскоре после этого полиция убила моего единственного брата, — это было уже слишком.

Айзенменгер сказал как можно мягче:

— Но вы же юрист, вы знаете, что закон несовершенен.

Елена посмотрела на него с возмущением:

— Да, закон во многом несовершенен, но он тут ни при чем. Я говорю о его нарушении, о том, что те же юристы называют коррупцией; о попрании всего самого святого ради собственной выгоды, ради карьеры. Неужели вы всерьез считаете, что случившееся с моей семьей можно объяснить несовершенством закона? Пока существуют такие, как Беверли Уортон, система будет постоянно давать сбой, а в выигрыше от этих сбоев будут они.

Поставив чашку на стол, Елена съежилась в кресле. Она обхватила колени руками и теперь казалась Айзенменгеру маленькой и беззащитной, даже несмотря на жесткое выражение своего очаровательного лица. Доктор смотрел на нее и думал: что же она имела в виду, когда говорила о «свободном падении»? Полную растерянность, распад личности? Глядя на эту красивую, в совершенстве владевшую собой женщину и на безупречную чистоту и порядок, которые ее окружали, трудно было представить, что она могла когда-либо сбиться с пути.

— Вы ведь не специализируетесь по уголовным делам? — спросил он в конце концов.

Этот невинный вопрос, похоже, застал Елену врасплох. Она задумчиво посмотрела на доктора своими убийственно зелеными глазами и, помолчав, ответила:

— Нет.

Он улыбнулся, чтобы смягчить замечание, которое могло смутить ее:

— Я так и подумал.

— А какое это имеет значение? — Она опять насторожилась, окружив себя стеной еще более высокой и прочной, чем прежде. — Разве то, что я занимаюсь в основном бракоразводными процессами, завещаниями и разрешением гражданских споров, — это какой-то недостаток?

— Нет, конечно. Когда глядишь на вас, и мысли не возникает о каких-либо недостатках.

В ответ на этот несколько неуместный комплимент она, вполне естественно, только презрительно фыркнула:

— В конце концов, добрая треть моих дел так или иначе связана с криминалом! — И когда доктор ничего не ответил, она добавила со вздохом: — Правда, с убийствами мне до сих пор не приходилось сталкиваться.

— И со вскрытиями, я полагаю, тоже.

На ее полных красных губах промелькнула улыбка.

— Это заметно?

— Немного.

— Послушайте, — спросила она, наклонившись к нему, — а почему вы так внимательно изучали ее лицо?

Доктор начал объяснять, о чем говорят ссадины и ушибы, как по состоянию тканей и клеточным изменениям можно определить, каким образом и когда они появились, но вряд ли до Елены доходила даже половина из того, что он говорил. Тем не менее она выслушала Айзенменгера с вежливым интересом.

— И все же я не понимаю, как вы можете заниматься этим.

— Чем именно? Сдиранием кожи с лица или вскрытием трупов вообще?

— И тем, и другим.

Рано или поздно все обязательно спрашивали об этом.

И, говоря по правде, ему нелегко было ответить на этот вопрос. Действительно, чего ради посвящать свою жизнь кромсанию трупов, чего ради рыскать по следам чужих несчастий, чужого равнодушия или жестокости? Что за радость залезать в желудок и ковыряться в пищевой каше в поисках каких-нибудь таблеток, рассматривать отметины, оставленные иглой, копаться в экскрементах, гное и желчи?

Он и сам не раз спрашивал себя об этом, и все ответы, приходившие ему в голову, удовлетворяли его лишь в течение тех секунд, которые требовались, чтобы их сформулировать. Иногда им двигала жажда знания, стремление изучить удивительную природу человека и понять, почему она порой подводит его. Иногда он делал это ради того, чтобы испытать торжество, заставив недвижимый и бесчувственный труп указать на убийцу — будь то человек или болезнь. Иногда он занимался этим просто потому, что за его работу хорошо платили и зарабатывать таким способом все-таки лучше, чем, например, мужской проституцией.

Он посмотрел на часы. Уже перевалило за полночь. Как ему ни хотелось побыть здесь еще и поговорить с Еленой, пора было уходить. Он поднялся и сказал:

— Боюсь, придется объяснить это в другой раз, мне пора ехать. Надо еще обдумать результаты вскрытия и написать заключение.

— Неужели вы будете делать это сегодня ночью? — удивилась она.

— А почему бы нет? — улыбнулся он в ответ. — В конце концов, я теперь живу один.

— Ах да, я и забыла, — рассмеялась она. Неизвестно почему этот смех доставил ему большое удовольствие.

Елена поднялась вслед за Айзенменгером, чтобы проводить его. Он же, прежде чем выйти в коридор с толстым красным ковром, неяркими лампами на стенах и абстрактными гравюрами в рамках, обернулся к хозяйке:

— И будьте осторожны, Елена. Я говорю это серьезно.

— В каком смысле?

— Из-за Мари.

Елена приоткрыла рот, не зная, обратить ли сказанное Айзенменгером в шутку или воспринять всерьез.

— О!.. Но почему?

Айзенменгер замялся, подыскивая слова.

— He думаю, что она действительно что-нибудь выкинет, но если даже она не знает, в какой квартире вы живете, то знает дом.

— Понятно, — протянула Елена задумчиво.

— Мне очень жаль, что так получилось. Вы тут, конечно, ни при чем, но Мари, похоже, думает иначе.

Елена некоторое время молча смотрела на Айзенменгера, затем произнесла так, будто признавала его правоту:

— Я понимаю, что вы имеете в виду.

Они продолжали смотреть друг на друга. Неожиданно она наклонилась и прежде, чем закрыть за Айзенменгером дверь, поцеловала его в щеку.

* * *

Еще только отпирая дверь своей квартиры, он услышал телефонный звонок. В спешке он споткнулся и ударился коленом о дверной косяк.

— Я слушаю.

Ему ничего не ответили. Через пару секунд молчание сменилось гудками. Потирая колено, он со вздохом положил трубку.

Мари, конечно. Он не знал, смеяться над очередной ее выходкой или плакать. Похоже, она строила свою жизнь по образцу старых фильмов и еще более старых романов. И вместе с тем он испытывал страх.

Он слишком хорошо знал Мари. Все, что она делала, по сути, не имело смысла. Эмоции были для нее не чувством или настроением, возникающим в ответ на внешние события либо вследствие внутренних потребностей и размышлений, а средством самовыражения, которое она и использовала с той или иной целью. Заставить человека любить себя, заставить его жалеть себя, заставить его поступить так или иначе, сказать или купить что-нибудь. Именно использовать. Как она пользовалась вещами, обстоятельствами, людьми, так она пользовалась и эмоциями.

Всегда можно было предсказать, что она сделает, поскольку она подражала тому, что видела в фильмах. Если ты обижена на любовника, значит, надо преследовать его, надоедать этими дурацкими телефонными звонками. Она не умела просто наслаждаться жизнью, ей обязательно надо было разыгрывать обманутую женщину, чтобы иметь возможность пожалеть себя, а жалость к себе, как все больше убеждался Айзенменгер, являлась основным мотивом ее поступков.

Стремление манипулировать другими и жалость к себе. Это было все, что он теперь в ней видел.

Он налил себе виски и, стараясь выкинуть Мари из головы, заставил себя думать о Никки Экснер. Тут, по крайней мере, можно было рассуждать без эмоций.

Пройдя в гостиную, он принялся вносить в компьютер информацию о том, что ему удалось установить во время вскрытия. Все, начиная с внешнего осмотра и заканчивая детальным описанием состояния внутренних органов. Просмотрев записи Джонсона, сделанные под его диктовку, он включил из них в свой обзор то, что было необходимо.

Снова зазвонил телефон. Он взглянул на часы. Начало второго. Взяв трубку, он невозмутимо произнес:

— Я слушаю.

Никакого ответа, только какой-то неясный шум.

— Мари, — даже не спросил — утвердительно сказал он усталым, почти снисходительным тоном.

По-прежнему тишина.

Положив трубку, он вернулся к компьютеру, распечатал написанное и принялся править текст, переставлять абзацы, менять слова, ни на минуту не переставая думать при этом о том, что видел во время вскрытия, тем самым пытаясь не только выстроить общую картину, но и не упустить ни одной детали.

Налив себе еще виски, он внес все исправления в компьютер и распечатал окончательный вариант. Затем поднялся и перешел на диван в гостиной, прихватив с собой заключение, бутылку виски и стакан.

Он смертельно устал, но необходимо было обдумать все сейчас, пока еще были свежи в памяти запахи и зрительные образы, пока Никки Экснер оставалась в его представлении реальным человеком — насколько она вообще могла теперь быть реальной.

Доктор перечитал написанное, подчеркивая флюоресцентным маркером места, которые представлялись ему наиболее значительными. Труп, несомненно, хранил в себе тайну и не слишком-то стремился раскрыть ее. Айзенменгер извлек из него лишь обрывки информации, причем изложенные безо всякой последовательности и системы. Пока это напоминало неясный шепелявый шепот, местами и вовсе не разборчивый, и связать эти обрывки информации воедино можно было, лишь внимательно прислушиваясь к этому шепоту и вдобавок обладая достаточной сообразительностью.

Опять телефон. Айзенменгер встал и, не снимая трубки, рассеянно выдернул шнур из розетки. Мысли его были заняты обезображенным телом на столе прозекторской.

Мари придется подождать. Плеснув в стакан виски, он принялся прислушиваться к тому, что нашептывает ему Никки Экснер.

* * *

Беверли Уортон лежала на спине, закрыв глаза. Рот ее был открыт. В руках она держала голову молодого инспектора Люка, начальника отдела по борьбе с мошенничеством. Он, сжав пальцами один из ее сосков, лизал его, одновременно с этим ритмично двигая рукой у нее между ног. Беверли шумно дышала и возбужденно постанывала, время от времени меняя положение или выгибая спину, словно кошка.

Люк был хорошим любовником — не таким неутомимым, как некоторые, зато довольно ласковым. А главное, он знал, как доставить Беверли удовольствие. Она занималась с ним сексом уже в пятый раз и делала это не из карьерных соображений, а по любви, неизменно получая от этих встреч огромное удовольствие. Но сегодня что-то не клеилось. Сегодня никакой секс не мог отвлечь ее от беспокойных мыслей, которые никак не желали хотя бы на время покинуть ее.

Люк перевернулся на другой бок, одновременно с этим просунув руку под ягодицы Беверли. Губы его прижались к ее рту, напрягшийся член уперся в ее клитор и начал елозить по нему вверх и вниз. Уортон впервые за сегодняшнюю ночь почувствовала настоящее возбуждение, — возможно, ей все-таки не придется симулировать оргазм.

Но как ей поступить?

К сожалению, она не знала, что именно удалось установить Айзенменгеру, хотя было совершенно ясно, что гораздо больше, чем Сайденхему. Старый осел, давно пора отправить его на пенсию. И почему она тогда не настояла на ком-нибудь получше?

Беверли забросила ногу Люку на бедро, наполовину оседлав его.

Айзенменгера очень заинтересовали эти следы около ануса.

Как будто услышав ее мысли, Люк запустил руку между ее ягодицами. Она шумно вздохнула.

Какое это имело значение? Что с того, если Билроту вздумалось перевернуть ее лицом вниз? Изнасилование остается изнасилованием независимо от того, вагинальное оно или анальное.

И что еще он обнаружил? Почему он разворотил лицо девушки?

Рука Люка переместилась на грудь Беверли, и это дополнительное возбуждение возымело свое действие. Уортон шевельнула задом, чтобы член вошел в нее на всю глубину, и в тот же миг ощутила тепло во всем теле. Люк медленно приступил к делу, и Беверли застонала от наслаждения. Она умудрялась стонать, не отрывая своих губ от губ Люка. Крепко обхватив его за плечи, она снова перевернулась на спину, согнула ноги и скрестила их на талии любовника.

Оторвавшись от ее рта, он издал нечленораздельный вскрик, затем, приподнявшись над Беверли на локтях, на несколько секунд замер в этой позе, закрыв глаза. Когда наконец он взглянул на лежавшую под ним женщину, та ухмыльнулась, вытянула руки над головой, ухватившись за изголовье кровати и выставив во всей красе свои идеальные груди.

— Ну, давай, Люк, трахни меня как следует, — пригласила она его.

* * *

Все рано или поздно кончается. Вот и теперь, когда ее любовник ушел к жене и сынишке, Беверли постаралась уснуть, но сделать ей это мешало щемящее чувство одиночества — недуг, время от времени нападавший на нее и никак не желавший подчиниться настойчивым попыткам Уортон его изгнать. И, как ни странно, чаще всего это чувство одиночества наваливалось на нее не тогда, когда она действительно оставалась одна, а на людях, например когда Беверли Уортон коротала время с коллегами в пабе или ресторане. Сознание своего одиночества охватывало ее, как правило, внезапно, будто специально для того, чтобы подчеркнуть, что она навечно обречена оставаться в стороне от людей. Этот контраст между внешним слиянием с толпой и внутренней отчужденностью, глубокой и непреодолимой, еще больше усиливал ее депрессию.

Она все еще ощущала отдельные не самые благовидные моменты недавнего совокупления, эти воспоминания обволакивали ее, слившись с темнотой, и потихоньку сводили на нет остатки полученного удовольствия. И почему, подумалось ей, она занимается сексом так, что пропадает вся его прелесть?

А ведь Беверли не всегда была такой. Когда-то она искренне стремилась сделать карьеру благодаря лишь своим способностям, а не через постель. Но очень скоро она поняла наивность своих стремлений. Несомненно, она, превосходившая умом и талантом большинство тех, кто был равен ей по положению, и многих, стоявших выше, рано или поздно выдвинулась бы, но это произошло бы весьма не скоро. Во всяком случае, идея воспользоваться своим телом для продвижения по службе впервые возникла у нее не на пустом месте — эту мысль ей не раз подсказывали шепотом в пустых коридорах или шумных пабах, прежде чем Уортон пришла к заключению, что этот путь, возможно, и вправду самый разумный.

Но стоило ей на него ступить, как все пошло по накатанной, — что правда, то правда.

И что в итоге?

А в итоге она забиралась во все более и более высокие постели, словно какая-то секс-альпинистка, карабкающаяся по карьерной скале к вершине. Не исключено, что скоро она станет подружкой самого главного констебля. Может быть, начать с его помощника? А там, глядишь, и до министерства внутренних дел доберется…

Подумав об этом, она даже улыбнулась в темноте, но улыбка эта была невеселой.

Слишком велика была плата. Она еще не утратила способности получать удовольствие от секса и теперь любила его даже больше, чем прежде. Она осознавала свою привлекательность и сексуальность, она знала, что практически любой мужчина, едва ему выпадет случай переспать с красивой женщиной, моментально превращается в ходячий член. Беда заключалась в том, что различие между сексом ради выгоды и сексом ради секса в сознании Уортон начало понемногу стираться. С Люком она спала просто потому, что ей этого хотелось, но одновременно где-то в дальнем уголке ее сознания присутствовала мысль, что эти встречи могут оказаться для нее полезными — не сейчас, в каком-то конкретном деле, а когда-нибудь в будущем.

Не превращалась ли таким образом любовь в проституцию?

Когда Уортон впервые поняла, что продает себя, это открытие настолько потрясло ее, что она проплакала всю ночь. Несколько дней она провела в самом настоящем шоке, но постепенно это чувство ушло. Теперь она жила с упрямством проститутки, знающей о себе правду, но успокаивающей себя мыслью, что расстраивает ее только мнение окружающих. Для своих коллег она была всего лишь девкой.

Но у нее был козырь — ее исключительные детективные способности, поэтому она всегда могла плюнуть в лицо тем, кто смотрел на нее сверху вниз, — не важно, что она там делала за закрытыми дверьми. Даже насмешники, стремившиеся уничтожить ее, вынуждены были признать это.

Так было до сих пор. До Билрота.

Она не сомневалась, что убийца он. Проблема заключалась в том, что этот гаденыш покончил с собой, так и не признав своей вины, и обвинение осталось подвешенным на косвенных уликах. Она не продумала своевременно все необходимые вопросы и не успела их задать; повседневные дела помешали Беверли Уортон принять меры, которые укрепили бы ее позицию. Но это не могло служить оправданием. Если все-таки окажется, что Билрот не убивал, найдется человек, который использует эту ошибку против нее.

Этого нельзя было допустить.

Но Уортон не могла действовать в потемках.

Что установил Айзенменгер?

А ведь он нашел что-то существенное — чем больше она думала о повторном вскрытии, тем больше в этом убеждалась. И вскоре это станет достоянием гласности. Обрывки информации расползутся в виде слухов и, подобно пятнам на простыне, замарают ее репутацию и отравят воздух вокруг нее.

Необходимо было как можно скорее все выяснить.

Беверли перевернулась на спину. Чувство одиночества прошло, и сон тоже. Включив свет, она села на кровати. Напротив висело большое зеркало, и Уортон по привычке рассеянно полюбовалась своей грудью. Затем она встала и, не одеваясь, прошла на кухню, чтобы сварить себе кофе. Надо было подумать.

Айзенменгер знает что-то и в ближайшее время поделится своими соображениями с этой Флеминг и с Джонсоном. Сама она не имела возможности добраться до Елены Флеминг, но можно было попросить кого-нибудь из коллег поговорить с нею. Ей сразу пришел на ум Люк — она не хотела привлекать к этому делу посторонних. Но как быть с Джонсоном? Она криво усмехнулась. Нет, его ей вряд ли удастся склонить на свою сторону.

Оставался Айзенменгер. Не лишен привлекательности. Интересно, женат он или нет? До нее доходили какие-то слухи о его разводе, но это было давно. И потом, жена не такая уж большая помеха.

Всегда имей наготове запасной вариант.

Такой совет много лет назад дал ей отец, инженер, влюбленный в мотоциклы. Эта любовь и свела его в могилу, когда Беверли было всего четырнадцать.

Итак, все просто. Если один из вариантов — секс, то другой неизбежно — политика. Сексуальный пряник и политический кнут.

Все так же сидя в обнаженном виде за столом в гостиной, она приступила к разработке стратегии.

* * *

Это было несправедливо, это противоречило всем понятиям о добре и зле. Это заставляло предположить, что вселенная не только равнодушна к человеку со всеми его бедами и несчастьями, но вдобавок всячески стремится напакостить ему. Даже медсестры в палате, которые ежедневно видели, насколько злобна и мстительна эта самая вселенная, и потому, казалось бы, должны были к этому привыкнуть, и те признавали, что неожиданная смерть миссис Гудпастчер — это исключительно тяжелый удар. В первую очередь для ее мужа.

Она ведь уже понемногу начала приходить в себя после той ужасной катастрофы с сосудами: давление крови пробило нежное серое вещество мозга и уничтожило значительную часть его левой теменной доли. Способность говорить так и не вернулась к несчастной, но Гудпастчера заранее предупредили, разумеется очень мягко и тактично, что на это надежды нет. Однако двигательная функция к ней вернулась, и она с помощью ходунков начала перемещаться по палате — на первых порах медленно и неуклюже. И ей уже не мешала жевать эта кошмарная обездвиженная и обвислая правая половина лица, делавшая его похожим на тающий от жары серо-розовый воск. Все это было хоть какой-то компенсацией за огромную цену, которую заплатила миссис Гудпастчер.

Ужасную цену.

Ее муж смотрел на свою жену по сто раз в день, и всякий раз одна и та же мысль сверлила его мозг: это плата за него, за его вину. Бог покарал его через нее, заставив ее страдать, а его обрек ежедневно, ежечасно и ежеминутно наблюдать результат своих кошмарных поступков. Даже по вечерам, когда он оставался в одиночестве в их маленьком домике, уже не таком аккуратном и чистом, как прежде, он садился с чашкой горячего молока перед телевизором, но видел не перипетии сюжета очередной мыльной оперы и не чудеса природы, а отсутствующее, потерянное выражение в слезившихся глазах своей жены. Ее недоумевающий взгляд, взгляд невинного человека, который не может понять: почему.

Он-то знал почему.

Но как это исправить? Этот вопрос не давал ему покоя, мучая постоянно, словно пронизывающая до костей боль. Как ему искупить вину перед женой и перед Творцом?

Собственно говоря, он знал как, но решиться на это было очень трудно, а главное, убеждал он себя, пытаясь оправдать собственное бездействие, это только ухудшило бы все.

Но миссис Гудпастчер умерла — совершенно неожиданно, около девяти часов утра, когда за окном дул порывистый холодный ветер, а ей должны были принести картофельную запеканку на завтрак.

А он, когда это случилось, уже вышел из дому и направлялся к ней в больницу, и связаться с ним не смогли. Не удалось дозвониться и до ее сына Джема.

И когда он пришел к ней, то увидел задернутые занавески у постели и обеспокоенные, огорченные глаза медсестер, которые те пытались спрятать от него. Старшая сестра улыбнулась Гудпастчеру так, что у него внутри все похолодело, и повела его к себе в кабинет.

Он обернулся, бросив взгляд на занавески, и медсестры заметили промелькнувший в его глазах ужас.

* * *

Когда Айзенменгер утром следующего дня вошел в контору Елены, опоздав всего на четверть часа, Джонсон был уже там. За окнами лениво, как это и бывает в разгаре зимы, собирался дождь.

— Прошу прощения, — произнес Айзенменгер, но Елена ничего не ответила и даже не посмотрела на него. Он прошел в ее кабинет, и она молча проследовала за ним. — Привет, Боб.

— Выглядите усталым, док. Все в порядке?

— Ночью пришлось поработать.

— Кофе? — предложила Елена, которая стояла как раз возле кофеварки. Айзенменгер кивнул, и женщина, наполнив кружку, протянула ее доктору.

— С чего начнем? — спросил Айзенменгер, когда Елена расположилась за своим столом. Не получив ответа, он предложил: — Может быть, пусть сперва Боб расскажет, что ему удалось найти? — Сейчас Айзенменгер чувствовал себя так, словно председательствовал на врачебном консилиуме.

— Хорошо, — согласилась Елена.

Джонсон вытащил из нагрудного кармана свои записи. Поерзав на стуле, он расправил плечи и прокашлялся. Ему, несомненно, представлялось, что он находится в зале суда на свидетельской скамье. Бывший сержант полиции уже открыл было рот, но тут его прервал Айзенменгер:

— Нет необходимости читать все подряд, Боб. Лучше расскажите нам вкратце своими словами о том, что вы установили и к каким выводам пришли.

Джонсон, чуть удивленный, помедлил. Затем обратился к Елене:

— Вы встречались с родителями Никки. Наверное, у вас сложилось свое представление о том, что за девушкой она была.

Елена неуверенно кивнула.

— С вашего разрешения, я попробую отгадать. Она была способной — это видно хотя бы по тому, как она училась. И необыкновенно красивой, какой осталась даже после того, что с ней сделали. Она была полна жизни, общительна, весела, но вместе с тем рассудительна. Примерно так описали ее родители?

— Более или менее. Но чего еще можно было от них ожидать?

— Большинство студентов и сотрудников школы, с которыми я встречался, придерживаются того же мнения. Исключительно привлекательная, энергичная, умная и общительная. На первый взгляд она пользовалась популярностью в студенческих кругах…

— Вы говорите, «большинство» и «на первый взгляд»? — переспросил Айзенменгер, воспользовавшись паузой.

— Постепенно из бесед с разными студентами я убедился, что чем ближе они знали Никки, тем хуже отзываются о ней.

— Включая Джейми Фурнье? — поинтересовалась Елена.

Джонсон усмехнулся:

— Ну, Джейми был влюблен в нее.

— А любовь слепа?

— Точнее, терпима. Но до определенного предела. Даже он, по-видимому, понял, что красота Никки была чисто внешней.

— Вы хотите сказать, что в ней было что-то неприятное?

— Более того, — решительно покачал головой Джонсон. — Никки Экснер была самой настоящей хитрой и жадной дрянью.

Столь емкое определение удивило Елену.

— Объясните, что вы имеете в виду, — пробормотал Айзенменгер.

— Наверное, будет лучше, если вы последовательно расскажете нам, что вы узнали, — предложила Елена.

Джонсон вкратце поведал собравшимся все, что ему рассказали однокурсники Никки, в чем признались Фурнье и Джеймс Пейнет, как отзывались о ней остальные.

— Думаю, нет никаких сомнений, что она регулярно употребляла наркотики. А поставлял их — по крайней мере в большинстве случаев — Билрот.

— Вряд ли это поможет снять с него обвинение в убийстве, — заметил Айзенменгер.

— Как сказать, — отозвался Джонсон. — Вы побывали в доме ее родителей? — спросил он Елену.

— Один раз.

— И что он собой представляет? Дом, я имею в виду. Ее родители состоятельные люди?

Елена покачала головой:

— Да нет. У них половина дома, и та не слишком шикарная. Ее отец, кажется, инженер-строитель или что-то вроде этого.

— А между тем Никки снимала отдельную квартиру, разъезжала на «БМВ», вместо лекций болталась по магазинам и покупала столько наркотиков, сколько хотела.

— И где же она брала деньги? — спросил Айзенменгер, хотя вопрос был скорее риторическим. Один тот факт, что в ней была обнаружена сперма троих мужчин, говорил о многом.

— Зарабатывала своим телом. Я думаю, наркотики она получала у Билрота в награду за секс и часть их продавала.

— И это известно точно? — спросил Айзенменгер, записывавший все, что говорил Джонсон. — Кто-нибудь признался, что покупал у нее наркотики?

Джонсон ответил, что таковых, к сожалению, найти не удалось.

— Но как иначе она могла доставать деньги? — бросила Елена.

— Вообще-то есть еще один способ, — медленно произнес Джонсон. — Шантаж.

— И это подкреплено какими-либо свидетельствами? — поднял голову Айзенменгер.

— Есть показания одного из бывших студентов. — И Джонсон рассказал о Джеймсе Пейнете.

— Да-а, тогда понятно, почему вы назвали ее дрянью, — протянула Елена.

— А этому Пейнету можно верить? — спросил Айзенменгер. — Может, он все это выдумал?

Джонсон уверенно покачал головой:

— Ручаюсь, он сказал правду.

— И вы говорите, у него есть алиби?

Джонсон кивнул:

— Как, в общем-то, и у Фурнье. Он просидел с приятелями в пабе до одиннадцати часов и к тому времени, по их словам, практически не держался на ногах. Они под руки довели парня до дома. Нет, он не способен на убийство. По крайней мере, не был способен в тот вечер.

— И к тому же это не похоже на убийство из ревности или в состоянии аффекта, — заметила Елена.

— Не знаю… — пробормотал Айзенменгер настолько странным тоном, что она тут же спросила:

— Что у вас на уме?

Доктор ответил не сразу. Некоторое время он провел в задумчивости, после чего выдавил из себя чуть ли не вопреки собственной воле:

— Все это пока лишь предположения. Надо провести гистологическое исследование и анализ ДНК.

— ДНК?

Он все так же рассеянно кивнул.

— Главное в науке — не найти ответ или даже способ, каким его можно получить, а задать правильный вопрос. Только это позволяет добиться каких-то результатов. — Айзенменгер подался вперед. — Почему вообще кто-то проделал с ней все это? Вот вопрос, который ведет к разгадке.

— Вы имеете в виду, почему ее повесили, изрезали и четвертовали или почему ее изнасиловали?

— И то, и другое, и вместе с тем ни первое, ни второе. — Айзенменгер посмотрел на Елену. — Видите ли, я не уверен, что она была изнасилована — по крайней мере, в обычном смысле этого слова.

— Но ведь остались следы около влагалища! — возразил Джонсон. — И около ануса тоже. Вы сами их и нашли.

Вместо прямого ответа Айзенменгер сказал:

— Строго говоря, она не была ни повешена, ни зарезана, ни четвертована. Обычно при этом сначала вешают человека и, только когда он умрет, выпускают ему кишки и уже после этого разрубают на части.

Лицо Елены приняло страдальческое выражение, и даже Джонсон сделал пару глубоких вдохов.

— Прошу прощения, — извинился Айзенменгер то ли за живописные детали, то ли за свой менторский тон.

— Может быть, убийца просто сделал вид, что повесил, зарезал и четвертовал свою жертву? — спросил Джонсон. — Так сказать, символически изобразил казнь?

Айзенменгер посмотрел на него, думая об убийстве и о тех следах, которые ему удалось обнаружить.

— Возможно.

— Вы знаете, — продолжил Джонсон, — меня с первого взгляда поразила какая-то, я бы сказал, величественность этого зрелища, театральность. Именно поэтому я никак не мог поверить, что это сотворил Билрот. Тем более накачавшись наркотиками. Все это выглядело как некое жертвоприношение, чуть ли не религиозный обряд.

— А Тим Билрот вовсе не был религиозен, — заметила Елена, поднявшись и наливая себе кофе.

— И дело даже не в этом, — энергично затряс головой Айзенменгер, — все это только ширма. Это было сделано для того, чтобы отвлечь наше внимание, заставить задаваться неправильными вопросами.

— А каков же правильный вопрос? — спросила Елена растерянно.

— Этот вопрос неизбежно возникал у всех, кто там присутствовал, кто читал отчеты об этом деле и видел фотографии. Это первое, что должно было прийти в голову.

Джонсон нахмурился, вспоминая свои впечатления.

— Зачем, — сказал он задумчиво. — Я помню, что прежде всего я подумал: зачем это с ней проделали?

Айзенменгер стукнул кулаком по столу, заставив Елену подскочить на месте.

— Вот именно! Все это было проделано для того, чтобы всякий богобоязненный человек мысленно прокричал: «Зачем?!» — и чтобы этот вопрос вытеснил из его сознания все остальные.

— Какие же, например?

— Например, «что?»

— Я не понимаю… — жалобно отозвалась Елена.

— Вопрос «Что с ней сделали?» или даже, что еще важнее, «Чего с ней не сделали?»

— Ну знаете, — она помотала головой, — мы так не договаривались. — Елена посмотрела на Джонсона, но тот тоже недоуменно хмурился. — В конце концов, нам известно, что ее повесили, выпустили из нее кровь и четвертовали, а также, вероятно, изнасиловали — то ли обычным способом, то ли в извращенной форме. Не важно, в каком порядке. Чего же еще, по-вашему, с ней не сделали?

Неожиданно Айзенменгер начал тихонько смеяться. В контексте всего вышесказанного это выглядело несколько жутковато, — ни дать ни взять, человек внезапно рехнулся. Джонсон уставился на него с ошарашенным видом, да и у Елены глаза полезли на лоб.

Вдруг доктор резко прекратил смеяться и посмотрел на обоих с извиняющейся улыбкой.

— Прошу прощения, — произнес он. — Вы, наверное, решили, что доктор сошел с ума. — Никто не стал ему возражать. — Дело в том, что ни вы, ни все остальные не учли одну вещь.

— Ну и что же это за вещь такая? — спросила Елена усталым тоном.

Улыбаясь еще шире, доктор произнес всего одно слово:

— Некрофилия.

* * *

Елена вышла за водой, чтобы приготовить очередную порцию кофе.

— Вы, должно быть, шутите? — спросил Джонсон.

— Честно говоря, я и сам еще не до конца уверен, — вздохнул Айзенменгер. — Надо просмотреть взятые образцы тканей. Но я, разумеется, не шучу.

Елена вернулась, налила воды в кофеварку и обратилась к Айзенменгеру:

— Джон, расскажете толком, что вы обнаружили и к каким выводам пришли.

Вид у женщины был обеспокоенный и даже расстроенный, словно ей нездоровилось. Айзенменгер улыбнулся Елене, но она не ответила на его улыбку и принялась сосредоточенно просматривать свои записи, словно ее ничто больше не интересовало. Айзенменгер чувствовал себя неловко оттого, что приходилось затрагивать все эти малоприятные подробности, но, в конце концов, такова была его работа. Ирония заключалась в том, что выполнял он ее добровольно и по ее же просьбе.

Только теперь Айзенменгер раскрыл принесенную с собой папку и извлек из нее три экземпляра составленного им накануне заключения об аутопсии. В каждом из этих экземпляров было по четыре страницы, скрепленные вместе.

— Это только предварительное заключение. Окончательное можно будет составить после микроскопического исследования и, как я уже сказал, анализа ДНК. Так что все, что я могу сказать сегодня, — это лишь догадки и предположения.

Доктор вручил обоим по экземпляру.

— Прочтете это потом, когда будет время. А сейчас я изложу самую суть дела. — Он положил свой экземпляр на стол и распластал на нем ладони. — Когда вы вскрываете тело, то прежде всего поражаетесь тому, как красиво и совершенно оно устроено. Легкие заполняют грудную клетку с обеих сторон, охватывая сердце и образуя снизу вогнутую поверхность, к которой прилегает купол диафрагмы. То же самое и в брюшной полости, но ее в основном занимают тонкий и толстый кишечник. Большая часть толстого кишечника располагается на периферии и в задней части полости, где его удерживает мембрана брюшины. В центральной части находится тонкий кишечник. В отличие от толстого, он не закреплен неподвижно, а подвешен на брыжейке, которая соединяет его с задней стенкой брюшной полости, но оставляет ему некоторую свободу перемещения.

— Нужны ли все эти анатомические детали? — спросил Джонсон. Он взглянул на Елену, но не нашел у нее поддержки.

Айзенменгер, не обращая на него внимания, продолжил:

— Чтобы проделать то, что проделали с Никки Экснер, то есть вытащить из тела весь тонкий кишечник и развесить его, как сосиски на веревочке, кому-то пришлось изрядно потрудиться. А для того чтобы это получилось так аккуратно, надо заранее набить на этом руку.

— Этот факт вряд ли может нам помочь, — заметил Джонсон. — Все наши подозреваемые имеют достаточный опыт по этой части.

— Включая вас, — добавила Елена, обращаясь к Айзенменгеру.

Доктор улыбнулся:

— Да, конечно. Нет сомнения, что тут потрудился мастер. Желудок, который представляет собой тонкостенный мешок, наполненный непереваренной пищей и нависающий над кишечником, был не тронут. Печень, также закрывающая часть кишечника, осталась цела.

— И на что это указывает? — спросила Елена. По ее тону трудно было определить, то ли она действительно пытается вникнуть в слова доктора, то ли все эти научные и, с ее точки зрения, бесполезные детали ей уже надоели.

— Я бы сказал, что это указывает на юг, — ответил Айзенменгер и, прежде чем Елена успела взорваться, добавил: — Вы знаете, что с самого начала удивило меня? Матка.

— Ее ведь вырезали? — рассеянно спросил Джонсон, просматривая заключение.

— Да, это и показалось мне самым странным. Природа упрятала этот орган в глубине таза, довольно далеко от тонкого кишечника. Когда вы заняты удалением тонкого кишечника, вы просто не можете случайно прихватить матку. А между тем она была единственным органом, кроме кишечника, который убийца удалил.

Елена вдруг оживилась — ее недомогание как рукой сняло.

— Ее удалили специально? Вы на это намекаете?

— Да, мне так кажется.

— Но зачем? — переспросила она, и тут же догадка осветила ее лицо. — Она была беременна?

— Да нет, не была, — вмешался Джонсон. — В вашем заключении говорится, что полость матки была пуста.

— Там говорится также, что в стенке матки были обнаружены фиброзные образования.

— И что это значит?

— Я думаю, что у нее уже в двадцатилетнем возрасте образовалась там опухоль, но весьма необычная.

— Я опять ничего не понимаю! — призналась Елена.

Айзенменгер вопросительно посмотрел на Джонсона, но тот тоже пожал плечами.

— Я считаю, что матка, найденная на месте преступления, принадлежала не Никки Экснер. Ее подменили. Весь этот спектакль с выпусканием кишок и четвертованием был поставлен лишь для того, чтобы скрыть, что у девушки вырезали матку и заменили ее другой.

Наступила тишина. Джонсон и Елена никак не могли переварить услышанное. Айзенменгер поднялся и подошел к окну. Во дворе накрапывал дождик, который даже не в силах был очистить от пыли кустарник, а просто превращал ее в грязь. В кустах в дальнем углу сада что-то шевельнулось. Вероятно, какая-нибудь птица.

Джонсон что-то произнес, но доктор не расслышал его слов.

— Что вы говорите?

— Как вы докажете, что это не ее матка?

— Возьму образец любой ткани тела Никки Экснер и сравню его с образцом из матки. Результат можно получить через несколько дней.

— А где ее матка? Если бы могли ее найти… — начала Елена, но Айзенменгер перебил ее:

— Наверняка ее больше не существует. Достаточно было сунуть ее в мешок с прочими клиническими отходами. Их уничтожают каждую неделю.

Лицо Елены омрачилось.

— По крайней мере, мы теперь знаем, зачем все это было проделано с телом девушки, — обронил Джонсон.

— Я думаю, мы знаем больше. Мы знаем мотив и можем предположить, кто это сделал.

— Ну-ка, ну-ка, объясните поподробнее! — заинтересованно произнесла Елена, подавшись вперед. Айзенменгер подивился тому, как быстро менялось ее настроение — от угрюмой замкнутости до живой заинтересованности.

— Непосредственной целью убийства и вообще всего этого спектакля была необходимость удалить матку и отвлечь от нее внимание. Следовательно, она была беременна, и кто-то очень хотел это скрыть. Если ограничить круг подозреваемых теми, кто мог легко проникнуть в музей после закрытия, то остаются Гамильтон-Бейли, Рассел, Билрот, Либман и я. Надо выяснить, кого из них настолько пугала беременность Никки, что он решил убить ее. Не думаю, чтобы это могло особенно беспокоить Тима Билрота. Вы согласны? Вполне вероятно, что у него масса незаконнорожденных детей — одним больше, одним меньше, только и всего.

Впервые с тех пор, как Айзенменгер познакомился с Еленой, он увидел на ее лице настоящую радость.

— Да, конечно!

— Мамашу Либмана кондрашка хватит, если ее ребеночек внезапно объявит, что стал отцом, но не думаю, что он стал бы мочить кого-нибудь из-за этого, — заметил Джонсон.

— И не забывайте, в какой шок его самого повергла вся эта картина.

Джонсон кивнул. Он действительно забыл, в каком состоянии пребывал тогда Либман.

— Значит, остаются Рассел и Гамильтон-Бейли, — подытожила Елена, но Айзенменгер тут же добавил с улыбкой:

— И я. Нельзя исключать никого.

— Но Рассел не женат, — сказал Джонсон. — Был ли у него достаточный мотив? Тот факт, что он заделал Никки Экснер ребенка, вряд ли вызвал бы в школе большой переполох.

— Не скажите, — отозвался Айзенменгер. — Медицинская школа не потерпела бы, если б выяснилось, что второкурсница забеременела от одного из профессоров — не важно, женатого или нет. К такому преподавателю были бы приняты строгие дисциплинарные меры — вплоть до увольнения. Поблажки не дали бы ни Расселу, ни Гамильтону-Бейли, ни кому другому. Все это, — добавил Айзенменгер, ревниво оберегая свое равенство с остальными преподавателями медицинской школы, — справедливо и в отношении более мелких фигур вроде меня.

— Минуточку, — оживился Джонсон. — Давайте все же расставим все точки над «i», прежде чем набрасываться на кого-либо с наручниками. Во-первых, если найденная матка действительно принадлежит не Никки Экснер, то откуда она взялась? Вряд ли ее легко можно достать даже в медицинской школе или больнице.

— Да, обычно это нелегко. Когда удаляют матку в операционной, то ее, как правило, сразу помещают в формалин, после чего для нашего убийцы она становится совершенно непригодной. Однако мы в патологическом отделении проводим исследования, для которых нужны удаленные матки в свежем виде. Если их доставляют к вечеру, то мы оставляем их в холодильной камере до следующего дня. Я думаю, именно таким путем и добыли этот экземпляр.

— Но это значит, что пропажу матки из камеры должны были обнаружить, ведь ее нельзя было заменить маткой Никки Экснер, если та была беременна!

— Хотите верьте, хотите нет, но как раз на следующий день после убийства одна матка пропала.

Все трое молча переглянулись.

— Но в таком случае этот факт прямиком указывает на Рассела, — сказала Елена. — Только он мог знать, какие образцы хранятся в холодильной камере. Ведь Гамильтон-Бейли возглавляет другое отделение.

— Логично, — ответил Айзенменгер извиняющимся тоном. — Но дело в том, что над этим проектом совместно работают отделения гистопатологии, анатомии, а также акушерства и гинекологии. Так что все, что знает Рассел, тут же становится известно и Гамильтону-Бейли.

Елена пробормотала что-то невнятное, похоже ругательство.

— М-да, — протянул Джонсон. — На первый взгляд ваша версия действительно все объясняет, однако у меня все-таки есть кое-какие сомнения насчет мотива. Ведь если кого-то не устраивала ее беременность, достаточно было просто сделать аборт.

— Возможно, она отказалась его делать, и тогда убийца набросился на нее, — предположила Елена.

— Вряд ли, — покачал головой Айзенменгер. — Никаких следов борьбы не обнаружено, и все говорит о том, что это преднамеренное убийство. К тому же не забывайте, что она была напичкана наркотиками.

— Это не исключает того, что мотивом стала беременность. Она могла отказаться от аборта при более раннем разговоре, состоявшемся в другом месте. После этого убийца решает покончить с ней и планирует все соответствующим образом. Договаривается с ней о встрече в музее и убивает.

— Да, конечно, такую возможность нельзя исключать, — согласился Айзенменгер. — Но она кажется мне маловероятной. Прежде всего, это противоречит тому, что нам известно о Никки. Я не могу представить, чтобы она хотела сохранить ребенка, скорее, мысль о том, что она станет матерью, привела бы ее в ужас. Особенно если бы отцом был Рассел или Гамильтон-Бейли.

Джонсон, молчавший некоторое время, неожиданно вмешался:

— Но если она узнала, что беременна, то вполне могла воспользоваться этим в собственных интересах и начать шантажировать отца ребенка.

— Полностью с вами согласен, — отозвался Айзенменгер. — Она непременно воспользовалась бы этим.

— Но откуда убийца мог знать, что отец именно он, а не, например, Фурнье? — возразила Елена.

— Точно так же он не мог быть полностью уверен, что отец не он. Риск был слишком велик, чтобы просто отмахнуться от Никки, решив, что та берет его на понт. В ее постели перебывало столько мужчин, что она, скорее всего, и сама не знала, от кого беременна. Однако это не помешало ей шантажировать того, кто мог щедро откупиться.

— Подождите, — сказала Елена, взяв заключение доктора. — Возможно, так оно и было, поскольку это соответствует установленным фактам. Но ваша версия не объясняет их все. В тот вечер она занималась сексом с тремя разными мужчинами, после чего была, по всей вероятности, изнасилована. Как это связано со всем, что вы говорите?

— И кстати, — небрежно обронил Джонсон, как будто напоминал жене отдать молочнику пустые бутылки, — вы что-то говорили про некрофилию.

* * *

Покинув контору, они направились в небольшой итальянский ресторанчик неподалеку. Внешне он выглядел довольно непритязательно, да и у хозяина вид был несколько усталый. Он, очевидно, хорошо знал Елену и приветствовал ее улыбкой, но какой-то вымученной. Гостей усадили за угловой столик, и вскоре официант подал им меню тем полуэффектным, полудосадливым жестом, на какой способны только итальянские официанты.

— Итак, мы знаем, что перед самой гибелью Никки Экснер вступала в связь с тремя мужчинами. Одним из них был Джейми Фурнье, и, по всей вероятности, в данном случае она действовала по собственной воле.

Айзенменгер заказал макароны с моллюсками, Джонсон предпочел не рисковать и выбрал спагетти по-болонски, а Елена ограничилась зеленым салатом. При одном взгляде на ее тарелку у Айзенменгера в животе забурчало от голода.

— Так изнасиловали ее или нет? — потребовал ответа Джонсон. От волнения забрызгав галстук болонским соусом, он принялся вытирать его салфеткой, правда без особого успеха. — Пока это вроде бы считалось достоверным фактом, а вы теперь высказываете сомнения на этот счет.

— Есть четкие следы травмы около влагалища и возле ануса. Так что, без сомнения, ею овладели силой. Но проблема в том, что следы эти очень слабые.

— Вы хотите сказать, что они старые? — спросила Елена.

— Нет, не думаю, — покачал головой Айзенменгер. — Не было никакого изменения пигментации, свидетельствующего о разложении экстраваскулярного гемоглобина, что непременно наблюдается при наличии старых травматических повреждений. Скорее всего, они слабые потому, что были оставлены уже после смерти.

От взгляда Джонсона не укрылось, что Елене, по-видимому, и раньше не очень нравился зеленый салат, а после слов Айзенменгера он стал ей попросту отвратителен. Вилка с сурепкой, которую она уже подносила ко рту, была отложена в сторону. Айзенменгер же, как показалось бывшему полицейскому, вовсе не заметил этого.

— Конечно, необходимо гистологическое исследование, — невозмутимо продолжил он, — но оно, я думаю, подтвердит мои выводы. Следует также отметить отсутствие старых следов около ануса, так что при жизни она анальным сексом, по-видимому, не увлекалась.

Доктор отправил в рот порцию моллюсков и принялся задумчиво жевать их. Елена сделала большой глоток содовой и рискнула повторить попытку с сурепкой.

— Насколько я в этом разбираюсь, — заметил Айзенменгер, — с юридической точки зрения некрофилию нельзя рассматривать как насилие, хотя акт и совершается без согласия партнера…

Вилка Елены опять опустилась на тарелку, на этот раз с недвусмысленным стуком.

— Ради всего святого, давайте займемся некрофилией чуть позже!

Официант, приближавшийся к ним с перечницей, застыл на месте и наклонил голову, но потом решил, что было бы непрофессионально обращать внимание на странности клиентов, и подошел к их столику. Все трое, однако, от предложенной перечницы отмахнулись. Айзенменгер взглянул на Елену с удивлением.

— Прошу прощения, мне просто не приходило в голову, что это может быть вам неприятно.

Елена объяснила свою просьбу так:

— Дело в том, что я, в отличие от вас, не привыкла к подобным клиническим прелестям. Я обязательно вникну во все детали, но позвольте мне сперва спокойно поесть, не думая об отвратительных сторонах человеческой натуры.

Ее слова прозвучали как прощение за доставленные доктором неудобства.

На некоторое время все трое замолчали, сосредоточившись на еде. Первым не выдержал Джонсон:

— Так все-таки, как именно она была убита, по-вашему? — спросил он. — Сначала ее повесили, потом сняли, вскрыли и, — он бросил виноватый взгляд на Елену, прежде чем продолжить, — выпотрошили, а затем повесили снова?

Айзенменгер, казалось, вдруг утратил прежнюю уверенность. Поколебавшись, он тоже искоса взглянул на Елену и довольно нерешительно ответил:

— Когда я вскрыл шею и лицо, мне стало видно то, что не было заметно по следам на коже, а именно, что девушку вешали дважды. У нее на шее остались два следа. Один из них был слабее — он, судя по всему, появился уже после смерти, а другой, более глубокий, остался в момент убийства. То есть ее задушили. Удавка была тонкой, не более пяти миллиметров в диаметре.

Елена, покончив с салатом, уже охотно вступила в разговор:

— А разве обязательно, чтобы два следа на шее были сделаны в два приема? Может быть, она дергалась, когда ее вешали, и веревка сместилась?

— Когда человека душат удавкой, остается аккуратная равномерная вмятина одинаковой глубины по всей окружности. А когда его вешают, то в том месте, где был узел, следов почти не видно. В нашем случае ясно наблюдается равномерный след от удавки и другой, более слабый и сходящий на нет в районе узла. Очень похоже на то, что он был оставлен после смерти.

Официант забрал со стола грязные тарелки. От десерта Елена, Айзенменгер и Джонсон отказались и ограничились кофе. Когда его принесли, Джонсон спросил:

— А почему эти два следа оказались видны только под кожей?

— Убийца очень аккуратно наложил веревку во второй раз в том месте, где остался след от удавки, но кожа по отношению к нижним мягким тканям несколько сместилась, и веревка оказалась выше.

Ухватив себя за горло одной рукой, доктор продемонстрировал, как это происходит.

— А следов борьбы на теле не оказалось?

— Нет. По-видимому, убийца воспользовался мидазоламом.

— Так вы можете сказать, что все-таки произошло в ту ночь? — задала Елена сакраментальный вопрос.

Оба — и Елена, и Джонсон — посмотрели на Айзенменгера. Тот вздохнул и, поколебавшись, ответил:

— И да, и нет.

Все трое в отчаянии откинулись на спинки стульев.

— И что это значит? — простонал Джонсон.

— Думаю, нам все же удастся восстановить картину, но лишь частично. — Доктор нахмурился и предложил: — Может, будет лучше, если вы изложите факты, которые нам уже известны, а, Боб? Они ведь записаны у вас.

Джонсон тоже нахмурился:

— Поправьте меня, если я в чем-нибудь ошибусь, но, как мне представляется, все произошло следующим образом: Никки Экснер вместе с Джейми Фурнье пришли в музей, где встретили Билрота, который дал ей наркотики.

— Но денег у нее, если верить Фурнье, не было, — заметил Айзенменгер.

— Билрот, разумеется, был не в восторге от этого, но в конце концов согласился, — подтвердил Джонсон.

— Что, просто так дал в долг? — усомнился Айзенменгер.

Джонсон пожал плечами:

— Он же знал, что Никки никуда не денется.

Но Айзенменгер все-таки сомневался. Пока он подыскивал слова, чтобы ответить Джонсону, свои соображения на этот счет высказала Елена:

— Но ведь точно установлено, что Билрот занимался с ней сексом в тот вечер. Очевидно, секс и стал платой за наркотик.

Айзенменгер просиял:

— Ну да! Именно так все и было! Потому-то она и прогнала Фурнье — ей надо было вернуться в музей по договоренности с Билротом.

— И таким образом, Билрот опять оказывается под подозрением! — констатировала Елена. — Он был на месте преступления в промежутке между десятью часами вечера и двумя ночи.

— А это ничего не меняет, — возразил Айзенменгер. — Мы и без того знали, что он был там вечером. Кто там еще был — вот вопрос.

— Итак, Никки где-то около десяти возвращается в музей, чтобы встретиться с Билротом, — продолжил развивать свою версию Джонсон. — Они занимались сексом, причем, как мы предполагаем, с ее согласия в уплату за наркотики.

Официант предложил им еще кофе, но утвердительно на это предложение ответил лишь Айзенменгер.

— И что потом? — нетерпеливо спросила Елена.

— Потом Билрот уходит, и на сцене появляется третье лицо. Убийца. Причиной убийства является шантаж, а весь этот кровавый спектакль объясняется желанием скрыть свидетельство беременности девушки.

— И в качестве эффектного жеста под занавес он совершает акт некрофилии, — произнес Айзенменгер настолько сухим тоном, что ему, казалось, пора срочно промочить горло.

— Таким образом, у нас остается только двое подозреваемых: Рассел и Гамильтон-Бейли, — оживилась Елена.

— Нет, — отрезал Джонсон. — Таким образом, у нас остаются тысячи подозреваемых.

Елена и Айзенменгер недоуменно уставились на него.

— Откуда взялись эти тысячи? — первым нашелся Айзенменгер.

— После того как Билрот впустил Никки Экснер в музей, а сам ушел, она могла открыть дверь кому угодно. Любому. Круг подозреваемых больше не ограничивается теми, у кого был ключ.

После этих слов вид у Елены сделался совершенно обескураженный. Она жалобно застонала, но Айзенменгер не стал брать с нее пример. Джонсон, конечно, был прав, но Айзенменгер был абсолютно уверен, что в ту ночь вместе с Никки Экснер в музее находился отнюдь не посторонний.

* * *

Елена вернулась в контору в глубокой задумчивости. На нее обрушился такой фонтан информации, что теперь она не знала, как с ней поступить. Было ясно, что версия, выдвинутая полицией, не выдерживает никакой критики, но доказать, что Тим Билрот невиновен, и тем более схватить за руку Беверли Уортон, ни она, ни Джонсон не могли.

И еще этот Айзенменгер. Елена была совершенно не в состоянии разобраться в чувствах, которые испытывала к нему. Чем ближе она узнавала доктора, тем большее возмущение он у нее вызывал, но чем сильнее было ее возмущение, тем больше она находила в нем черт, которые ей все-таки нравились.

Когда она вернулась к жизни после гибели семьи, то время от времени заводила знакомства с мужчинами, но ни один из них не оставил в ее душе заметного следа. И эти отношения никогда не сопровождались физической близостью, словно все ее поклонники не отвечали каким-то критериям, выработанным Еленой. Конечно, эти мужчины были довольно привлекательны внешне и вполне представительны; ее родители, наверное, сочли бы их подходящей партией. В большинстве своем они были во всех смыслах интереснее Айзенменгера, но никто из них не заинтересовал ее так, как это удалось доктору. Он обладал чем-то особенным, что незаметно разрушило все возведенные ею защитные укрепления.

Но Елена никак не могла определить, чем особенным был наделен этот человек. Она видела, что доктор умен, проницателен, остер на язык и довольно своенравен, а также немного замкнут и очень раним. Но ни одна из этих черт сама по себе не могла объяснить ей, чем Айзенменгер был так притягателен для нее. Некоторые из качеств доктора (в первую очередь ранимость) должны были, скорее, оттолкнуть ее, но все вместе они составляли нечто целостное, что было гораздо больше суммы составляющих.

Елене пришлось признать, что Айзенменгер, знает он об этом или нет, обладал несомненной притягательностью.

Вздохнув, она прошла в свой кабинет. Она устала и хотела спать, но ее ждала работа.

* * *

Выйдя из ресторана, Джонсон и Айзенменгер расстались. Первый поехал домой, второй же направился к станции метро, чтобы добраться до центра. Ему надо было прикупить кое-что из одежды — Мари нанесла его гардеробу ощутимый урон. День уже клонился к вечеру, снова пошел дождь, и город окутала серая мгла. Опустив голову, чтобы ветер не дул в лицо, Айзенменгер брел по улице, думая о разных вещах, но в основном о Елене. Почему с ней так трудно? Или она становилась такой колючей только в его обществе? С Джонсоном, например, она держалась гораздо ровнее. Неужели она полагает, что стоит только ей хоть немного расслабиться, как ее неизбежно настигнут всевозможные несчастья — сексуальное домогательство, насилие, нравственное падение и преждевременная смерть? Что творится в ее душе?

Айзенменгер начал переходить улицу, протискиваясь между двумя припаркованными у тротуара автомобилями. При этом плащ его зацепился за какую-то железяку, торчавшую из-под крыла одного из автомобилей. Выругавшись, он отцепил плащ и застыл на месте как вкопанный.

Автомобиль был красного цвета.

* * *

Елена всеми силами пыталась заставить себя работать, но никак не могла вникнуть в суть довольно бессвязного изложения последней воли почившей миссис Анжелины Дьелафуа. Да и ветер совершенно некстати с такой силой швырял пригоршни дождя в окно, что казалось, какой-то великан плескает воду из гигантского ведра. Она не раз говорила с мистером Мортоном, старшим партнером фирмы, о плачевном состоянии оконных рам, но тот в подобных случаях неизменно отвечал, что фирма-де стеснена в средствах, да и вообще сейчас не до того. Елена включила электрокамин и настольную лампу, и в комнате стало, по крайней мере, уютнее.

Неожиданно она мысленно перенеслась в детство, в дом, где жила с родителями и братом. Это был большой старый дом, по которому гуляли сквозняки, а долгими зимними вечерами всех светильников оказывалось недостаточно, чтобы рассеять тени, прятавшиеся по углам. И тем ярче казались рождественские свечи, тем сильнее ощущалась царившая в доме атмосфера взаимной любви.

Очередной порыв ветра внезапно прогнал эти видения. Она опять была в конторе.

* * *

Возможно, это был и не ее автомобиль — мало ли в Лондоне красных машин с помятыми крыльями. Только он точно знал, что это машина Мари.

Возможно, она решила пройтись по магазинам. Только в этом месте практически не было магазинов.

Возможно, она назначила здесь кому-то свидание. Только почему-то она решила назначить свидание именно напротив конторы Елены Флеминг.

Он развернулся и быстро зашагал обратно. Потом побежал.

Елена перечитала завещание четырежды, но текст так и не стал вразумительнее. Документ гласил, что миссис Дьелафуа оставляет все свое имущество молочнику — за исключением холодильника, который она оставляет почтальону (очевидно, потому, что у молочника, по идее, уже имелся холодильник). Неудивительно, что родные усопшей опротестовали завещание. Вопрос заключался в том, можно ли доказать, что миссис Анжелина Дьелафуа действительно была психически больной и верила, что она Жанна д'Арк, что в правительство Англии проникли инопланетяне из галактики Уби-Джуби и что торшер иногда подает ей из угла гостиной весьма разумные советы.

Неожиданный грохот у входной двери заставил Елену подскочить. Это еще что за чертовщина? Грохот на секунду стих, но затем возобновился с новой силой, на этот раз сопровождаясь воплями. Может быть, в юридическую контору явился дух свихнувшейся миссис Дьелафуа?

Елена поднялась и осторожно подошла к двери. Она решила, что надо выяснить, кто к ней ломится, прежде чем вступать с этим кем-то в контакт. Медленно отперев замок, она осторожно выглянула наружу.

Джон Айзенменгер, насквозь промокший, колотил что было силы в дверь и что-то орал. Судя по выражению его лица, доктор пребывал в полнейшей панике. Что с ним случилось?

Она распахнула дверь и уже открыла было рот, чтобы выяснить, в чем дело, но тут вдруг слева от нее со звоном разбилось окно. Елена повернула голову, и в тот же миг кусок кирпича ударил ей в висок.

* * *

Чего Айзенменгер терпеть не мог, так это пунктов оказания первой помощи. Здесь людям приходится сталкиваться с беспощадностью профессии врача; именно здесь сосредоточилось все самое жестокое и бессердечное, что есть в человеке, именно здесь, где люди взывают о помощи, нет места благодарности и сочувствию. Последние несколько часов Айзенменгер провел в приемной, втиснувшись между пьяной дамой, то и дело испытывавшей рвотные позывы, и сидевшим на коленях у мамы маленьким мальчиком, фурункул на шее которого грозил вот-вот лопнуть.

Елена пострадала не сильно — удар сбил ее с ног и оглушил и она чуть не потеряла сознание. Убедившись, что голова женщины более или менее цела, Айзенменгер вызвал полицию. Вопреки протестам Елены он из предосторожности все же отвез ее в травматологический пункт. Если не считать шока и синяка, с ней все было в порядке, но сорокапятиминутное ожидание подействовало на нее примерно так же, как тот кирпич.

Какой-то маленький вертлявый человечек обратился в окошко регистратуры, находившееся неподалеку от Айзенменгера. Одет человечек был в дорогой костюм; а его лысевшую голову вместо шляпы украшали разбросанные там и сям пигментные пятна. Держался этот странный тип довольно робко.

Айзенменгер не обратил бы на него внимания, если бы не услышал произнесенную им фамилию: Флеминг. Когда женщина в окошке сообщила ему, что Елена Флеминг в данный момент находится у врача, человечек стал оглядываться в поисках свободного стула. Айзенменгер поднялся и подошел к нему, гадая, кто бы это мог быть.

— Прошу прощения. Вы хотите видеть Елену Флеминг? Меня зовут Джон Айзенменгер. Я привез ее сюда.

Лицо мужчины выразило понимание и участие. Обменявшись с Айзенменгером рукопожатием, он представился:

— Мортон. Кристофер Мортон, старший партнер фирмы.

Айзенменгер отвел его в угол приемной, где страждущих медицинской помощи было несколько меньше.

— Какое ужасное происшествие! — воскликнул мистер Мортон. — Просто кошмар! С вами все в порядке? Как Елена? Я помчался сюда сразу же, как только мне сообщили об этом. В конторе сейчас полиция…

Мортон продолжал картинно ужасаться и бомбардировать Айзенменгера дурацкими вопросами и столь же дурацкими соболезнованиями, изредка останавливаясь для того, чтобы набрать в легкие воздуха. Вклинившись в один из этих промежутков, Айзенменгер заверил его, что с Еленой ничего страшного не произошло.

— Это все кочевники.

Айзенменгер изобразил на лице удивление.

— Ну, бродяги. Цыгане. Мы вели их дело несколько месяцев назад. Елена защищала в суде молодую цыганку, которая насмерть задавила машиной велосипедиста. Вина ее была несомненной, и Елена ничего не могла поделать, женщина получила срок. С тех пор нашу контору непрерывно преследуют, грозят всеми мыслимыми и немыслимыми карами. Однажды ночью они уже побили камнями все окна.

Слушая его, Айзенменгер не знал, что и думать. Он-то сразу преисполнился уверенности, что это дело рук Мари. Полиции он, поколебавшись, все же не сообщил о своих подозрениях, а теперь вот этот человек излагал другую версию. Может, Мари тут и вправду ни при чем?

— Я сразу рассказал о том случае полиции. Их это очень заинтересовало.

Айзенменгер задумался. Возможно, это было просто совпадение, что автомобиль Мари оказался неподалеку — и, кстати, не так уж близко от конторы. В конце концов, это могло быть просто случайностью. Ни он сам, ни Елена Мари не видели. Подобные выходки вовсе не в ее духе.

Но тут он вспомнил свою предыдущую встречу с Мари.

Айзенменгер все не мог решить, рассказывать об этом полицейским или все-таки не стоит.

Мортон продолжал удрученно жужжать над ухом — хорошо хоть рук не заламывал.

* * *

Когда Елена вышла из кабинета врача, выглядела она довольно бледной. Рану на ее лбу обработали и заклеили бактерицидным пластырем, но ее одежда, всегда безупречная, теперь была забрызгана кровью. Женщина отыскала взглядом Айзенменгера и, заметив рядом Мортона, улыбнулась ему и удивленно приподняла брови, отчего полоски пластыря на лбу изогнулись дугой.

— Елена! Как вы себя чувствуете? Вы выглядите ужасно!

Мистер Мортон призывно распростер руки, но Елена не стала падать в его объятия, однако и не вырывалась, когда старший партнер фирмы обхватил ее за плечи.

— Спасибо, могло быть хуже.

— Эти проклятые кочевники! Я так и знал, что это добром не кончится.

Елена, казалось, не могла понять, о чем он говорит.

— Кочевники?

— Ну да! Кто же еще? Полиция завела дело, и я рассказал обо всех их безобразиях, но сомневаюсь, что они кого-нибудь поймают. Это семейство, скорее всего, уже сбежало из страны. Очевидно, это кто-то из их соплеменников. Кровная месть и все такое.

Мортон все продолжал развивать свою версию случившегося, Елена же тем временем взглянула на Айзенменгера:

— Если вы не возражаете, я поеду домой.

— Я подвезу вас, — поспешно откликнулся Айзенменгер, едва успев опередить Мортона. На миг ему показалось, что она предпочла бы сесть в машину своего босса, но Елена кивнула. Мистер Мортон галантно уступил Айзенменгеру право довезти Елену до дому.

— Думаю, вам лучше несколько дней не приходить на работу, — наставительным тоном произнес он. — По крайней мере неделю.

Она поблагодарила мистера Мортона за любезность, но, как показалось Айзенменгеру, с таким видом, который бывает у ребенка, уставшего от опеки старших.

Когда Елена и Айзенменгер были уже в его машине и вереница автомобилей «скорой помощи» осталась позади, она сказала:

— Он очень добр. Относится ко мне как к бедной сиротке.

— Это заметно.

Она прикрыла глаза, и Айзенменгер решил, что, видимо, ее тянет в сон из-за небольшого сотрясения мозга. Но Елена вдруг спросила, не открывая глаз:

— А что вы хотели?

Он не понял вопроса.

— Когда вы вернулись в контору и барабанили в дверь.

В растерянности он не сразу придумал, что соврать.

— Я не мог найти свой мобильник. Решил, что оставил у вас на столе.

Айзенменгер не был уверен, что его ложь сработала.

— Не помню, чтобы вы его вынимали.

— Да, я потом нашел его у себя в кармане.

Все так же с закрытыми глазами она произнесла:

— Спасибо, что вы вспомнили о мобильнике. Это оказалось очень кстати.

Доктор рассмеялся и пробормотал что-то в знак согласия. Помолчав, она устало, будто нехотя, выдавила:

— Похоже, меня преследует злой рок.

— То есть?

Сделав еще одну паузу, Елена произнесла мягко и завороженно, хотя в словах ее чувствовался какой-то подтекст:

— Сначала меня чуть не сбила ваша бывшая подружка. Теперь это. Говорят, Бог троицу любит.

Он не знал, что ей ответить, и боялся, что не подберет ни правильных слов, ни надлежащего тона. И только когда он остановил машину на перекрестке, посмотрел на свою спутницу и сказал:

— Вы все-таки будьте осторожнее. На всякий случай.

* * *

Присутствие на воскресном ланче у декана супругов Гамильтон-Бейли было очень некстати. Вопреки тому, что Шлемм говорил профессору анатомии, он не собирался приглашать к себе этого малоприятного субъекта, а мысль о встрече в светской обстановке с женщиной, с которой он некогда встречался в обстановке интимной, вызывала у него отвращение.

Однако Салли, жена декана, придерживалась иного мнения. Она сообщила, что Ирена Гамильтон-Бейли ей нравится, и подчеркнула, что они давно не приглашали эту пару. А ведь это противоречит издавна заведенному порядку, согласно которому члены старшего преподавательского состава школы должны время от времени присутствовать на подобных сборищах у декана. Гамильтоны-Бейли уже три года не были в числе его постоянных гостей, напомнила Салли тоном, в котором Шлемм уловил ехидный намек. Стало быть, прошло три года с тех пор, как Ирена впервые легла с ним в постель, и при мысли о том, что теперь ему предстоит увидеть ее в своем доме, да еще и в обществе законного супруга, он поморщился.

К сожалению, супруга декана, не имевшая представительного вида и на первый взгляд тишайшая из самых робких овечек, на деле обладала всеми качествами настоящего диктатора. В результате Гамильтоны-Бейли были приглашены, и Шлемму оставалось только уповать на такт и благонравие Ирены. Он, конечно, не мог знать, что сейчас ее беспокоят куда более важные проблемы, и потому встретил их у своих внушительных дубовых дверей с внешним радушием и внутренней настороженностью.

После стандартного обмена приветствиями жены расцеловались и отправились под ручку поболтать о своем, словно закадычные подруги, соскучившиеся друг по другу. Шлемм посмотрел на них с некоторым раздражением, удивляясь женской способности воспарять в заоблачные выси, презрев прозу жизни и здравый смысл. Он повернулся к Александру, который продолжал смотреть вслед женщинам, хотя взгляд его был при этом рассеянным.

— Я рад, что вы с Иреной пришли, Александр. Может быть, пройдем в библиотеку? Я думаю, вы знаете почти всех гостей.

Гостей оказалось человек тридцать, и декан был прав, говоря, что с большинством из них Гамильтон-Бейли знаком, хотя его поведение в течение следующих двух часов свидетельствовало скорее об обратном. Взгляд Гамильтона-Бейли был направлен по большей части в пол или в стол. Видимо, Александр находил узоры на ковре и на скатерти куда интереснее и высокоинтеллектуальнее рассуждений своих коллег. Пару раз, когда кто-то из гостей обращался к нему, профессор анатомии заметно вздрагивал, и это не ускользнуло от глаз декана, равно как и те пристальные взгляды, которые Ирена время от времени украдкой бросала на мужа поверх серебряного блюда. Миниатюрный профессор пил мало, а к еде не притронулся вовсе.

После легкой закуски декан отправился на кухню дать указания насчет подачи следующих блюд, а вернувшись, столкнулся с Иреной Гамильтон-Бейли.

— Мы можем поговорить, Дэниел?

Он ответил ей самой галантной из своих улыбок, но внутренне похолодел от дурных предчувствий. Неужели она хочет вернуться к старому? Декан огляделся. Большинство гостей, разбившись на группы, оживленно болтали. Их бокалы были наполнены, так что Шлемм, как хозяин, мог позволить себе бросить их на какие-нибудь четверть часа. Хозяйка радостно щебетала, обращаясь к главному констеблю, а Александр Гамильтон-Бейли, стоя у окна, с интересом разглядывал сад.

— Пройдемте сюда. — С этими словами Шлемм провел Ирену в небольшую комнату в глубине квартиры, где его жена обычно занималась рукоделием.

Дэниел Шлемм ожидал смущенного излияния чувств и жалоб, что эти чувства не находят благодарного отклика, и был порядком удивлен, когда Ирена, полностью владея собой, заявила:

— Я хочу поговорить с вами об Александре.

— Об Александре?

— Не сомневаюсь, вы заметили, в каком он состоянии.

Шлемм вздохнул с облегчением, подумав — тоже, впрочем, безо всякого удовольствия, — что Ирена, по всей видимости, хочет попросить его о какой-нибудь «услуге». Он не любил оказывать услуги, не получая ничего взамен.

— Да, вид у него несколько рассеянный, — согласился Шлемм.

— Это все из-за того жуткого убийства. Он просто места себе не находит!

— Убийства? — повторил декан с нескрываемым изумлением. — Но почему? Это произошло уже несколько недель назад и никак его не коснулось — ну, по крайней мере, прямо. Я помню, полиция допрашивала его, но это было просто…

Он осекся из-за того, что Ирена вдруг посмотрела на него в упор широко раскрытыми глазами и взгляд этих глаз был весьма и весьма многозначителен.

— Господи помилуй! — вырвалось у декана против его воли, но Ирена тут же, картинно воздев руки к небесам, произнесла:

— Александр не убивал ее, Дэниел. Он клянется в этом.

Она сделала пару шагов в его сторону, и Шлемм инстинктивно отступил на два шага, словно они исполняли какую-то английскую разновидность танго. Женщина остановилась, и он взял себя в руки, обдумывая только что услышанное.

— Ну и слава богу, если это так. Тогда в чем же проблема, Ирена?

Ирена Гамильтон-Бейли вдруг замялась, и Шлемм еще раз подивился странностям женской психологии. Казалось бы, уж что может быть хуже убийства?

— Он сказал мне, что у него… была связь с этой девушкой, — выдавила она.

Декан ошеломленно воззрился на жену своего подчиненного. Лишь титаническим усилием воли он поборол в себе искушение рассмеяться. Это ж надо себе представить! Александр Гамильтон-Бейли — этот невзрачный импотент — совокупляется с молоденькой девицей! Картина, представшая мысленному взору декана, носила явно сюрреалистический характер.

Он поспешил изобразить благородное недоверие к известию, столь компрометирующему уважаемого человека:

— У Александра? Связь? С Никки Экснер?

Ирена кивнула:

— Он в ужасе оттого, что это может раскрыться. Такого позора он точно не переживет, Дэниел.

По-видимому, сказанное Иреной было не так уж далеко от истины, но в данный момент эта истина была заслонена от Шлемма рисовавшимися его воображению совершенно непристойными сценами с участием Гамильтона-Бейли, которые декан созерцал не без зависти. Он видел фотографии Никки Экснер и был поражен ее красотой. Ему не хотелось верить в сказанное Иреной, и он решил раз и навсегда расставить все точки над «i»:

— Она была его любовницей?

Ирена молча кивнула. Шлемм был рад, что она не изображала праведный гнев по этому поводу. Подобное лицемерие было бы трудно перенести.

— Она предложила ему… свои услуги, потребовав взамен приз по анатомии.

Удивление декана все возрастало. Интрижка со студенткой уже сама по себе являлась серьезным проступком, но торговля призами за успеваемость была совершенно непростительна. Он не мог не задать себе вопрос, кому из этих двоих принадлежала инициатива столь гнусной сделки.

— Он искренне раскаивается, Дэниел.

Шлемм задумался. Возмущение поведением профессора боролось в нем с желанием отстоять честь школы. Он выждал, пока волнение Ирены не достигнет нужного градуса, прежде чем попытаться закончить разговор.

— Я понимаю, конечно, насколько все это неприятно Александру, — произнес он, тщательно подбирая слова, — но не вижу, что могу для него сделать в этой ситуации.

Ирена нерешительно молчала, но в то же время и ее лицо, и, казалось, все ее роскошное тело приобрели умоляющий вид. Напряжение нарастало.

— Я полагала, что вы обладаете влиянием…

— Но дело закрыто, — прервал он ее. — Преступник, совершивший это, умер.

— До меня дошли слухи, что дело собираются пересматривать. Это правда?

Происки этого чертова Айзенменгера. Шлемм успокаивающе улыбнулся Ирене:

— Этого добивается семейство Экснер. Но я абсолютно убежден, что беспокоиться не о чем. Полиция тоже считает, что они ничего не накопают.

Однако Ирену это не успокоило, да и сам декан, откровенно говоря, побаивался Айзенменгера.

— Но ведь не исключено, что, начав ворошить это дело, они на что-нибудь да наткнутся… — Тут Ирена и сама запнулась, в глазах у нее появился хитроватый блеск. — Меньше всего мы с Александром хотели бы навредить репутации школы.

Декана слегка передернуло. Она ему угрожает? Да нет, тут другое. Скорее напоминание об общих интересах. Пристально посмотрев на женщину, он медленно кивнул:

— Это очень благородно с вашей стороны. Постараюсь сделать, что могу.

Он улыбнулся, она тоже коротко улыбнулась в ответ и отвела взгляд.

— Пойдемте, — сказал он. — Давайте на данный момент забудем об этом. Можете мне поверить, я не допущу, чтобы слухи о подобных недоразумениях вышли за пределы школы.

— Спасибо, Дэниел, — произнесла Ирена деловым тоном, но вдруг резко подняла голову.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и Шлемм невольно вернулся в прошлое, которое, как он считал, было похоронено. Женщина первой опустила взгляд, повернулась и твердой походкой вышла из комнаты.

* * *

В воскресенье, где-то около половины двенадцатого, возвращаясь с короткой прогулки до ближайшего газетного киоска и держа под мышкой три объемистые газеты, Елена вдруг почувствовала себя плохо, ни с того ни с сего мир вокруг нее стал медленно, но неудержимо вращаться. К тому времени, когда Елена кое-как добралась до дому, она была в холодном поту, а все окружавшие ее предметы поблекли и потеряли свои очертания. Едва закрыв за собой дверь, она потеряла сознание и рухнула на ковер. К счастью, газеты, которые она держала, опередили ее и смягчили удар.

Когда Елена пришла в себя, голова у нее по-прежнему кружилась, но, к счастью, позывов к тошноте не было. Она попыталась встать, но обнаружила, что ноги и руки категорически не желают ей подчиняться и в ответ на все усилия заставить их работать лишь мелко дрожат. Оставив газеты на полу, Елена кое-как доковыляла до постели, решив, что подхватила один из вирусов, в изобилии порхавших по городу.

Раздеваться она не стала и, взглянув на часы, обнаружила, что провалялась без сознания минут пятнадцать, хотя ей показалось, что с момента, когда она переступила порог своего дома, прошли месяцы, если не годы. Все вокруг нее по-прежнему выглядело жалким и бесцветным; вещи, если посмотреть на них в упор, упрямо продолжали колыхаться. Вдобавок ко всему у Елены начала болеть голова.

В конце концов она провалилась в сон, не в состояние покоя, дарующее отдых, а какое-то мучительное напряженное ожидание неизвестно чего. Дважды она просыпалась из-за приступов рвоты.

К трем часам лучше ей не стало: все ее тело трясло, а в голове словно кто-то орудовал тяжеленным молотом. Елена решила, что в таком состоянии лучше обратиться за помощью, но к кому? Постоянного лечащего врача у нее не было, а изредка посещавшие ее недомогания проходили сами собой (худшее, что с ней до сих пор случалось, — это обыкновенная простуда и грипп, да и то лишь однажды). И даже в таком состоянии она всегда находила что-то, чем можно было заняться с большей пользой, нежели просто валяться в постели.

Подумав, что она не настолько плоха, чтобы вызывать «скорую», Елена решила позвонить прямо в государственную службу здравоохранения. Добравшись до гостиной, она повалилась в кресло около телефона и потянулась за справочником. Но указанные в нем телефоны не имели отношения к здравоохранению — справочник безнадежно устарел. Жаль, что она поняла это слишком поздно.

Она сердито швырнула телефонную книгу на пол и взяла в руки свою записную книжку, питая слабую надежду, что сможет дозвониться до кого-нибудь из друзей или коллег.

Книжка раскрылась на странице с номером Айзенменгера.

* * *

Джон Айзенменгер коротал воскресенье, валяясь на диване. Если бы его увидела за этим занятием Мари, ее хватил бы апоплексический удар. На кофейном столике красовались остатки пиццы в перепачканной кетчупом коробке, бокал с вином и пустая бутылка. Телевизор что-то тихо бухтел, но доктор не обращал на него ни малейшего внимания.

Начиная со вчерашнего дня он неоднократно пытался дозвониться до Мари, но на том конце провода никто не снимал трубку. Он оставил сообщение на автоответчике с просьбой перезвонить, но Мари так и не позвонила. Не то чтобы ему так уж приспичило поговорить с ней, но, вопреки убеждению мистера Мортона, будто кирпич был брошен цыганами, а также его собственному неверию в способность Мари пойти на такое, он хотел услышать подтверждение невиновности своей жены из ее собственных уст. Но разумеется, теперь, когда Мари была ему нужна, связаться с ней было невозможно.

Все это отвлекало доктора от главного — от расследования убийства Никки Экснер. Интуитивно он чувствовал, что составленное им заключение верно, но доказать свою правоту лишь логическими доводами не смог бы. Тем более что из всего этого неизбежно следовал удручающий вывод, что убийцей был либо Рассел, либо Гамильтон-Бейли. И не просто убийцей, но и содомитом, некрофилом и любителем расчлененки. Айзенменгер не мог представить себе в этих ролях ни того, ни другого, хотя его отношения с Расселом были хуже некуда и тот зачастую вел себя настолько низко и подло, что относительно него Айзенменгер был бы рад поверить во что угодно.

Интуитивно он чувствовал, что в стройной цепи его рассуждений не хватает какого-то звена. Это ощущение не покидало доктора, несмотря на всю его усталость и беспокойство о Елене.

В дверь позвонили, и он, вопреки доводам рассудка, сразу решил, что это Мари. Айзенменгер поспешно поднялся и направился к двери. Сквозь матовое стекло он разглядел очертания женской фигуры, и его тут же охватили противоречивые чувства. С одной стороны, ему совсем не хотелось в очередной раз лицезреть навязчивый невроз супруги. Он прекрасно понимал, что ее эмоциональная неустойчивость обязательно доведет их разговор до скандала. Но ведь справедливости ради следовало признать, у Мари были и достоинства; когда-то он любил эту женщину и находил ее привлекательной. Как бы то ни было, следовало поговорить с ней, выяснить, не ступила ли она и в самом деле на тропу войны.

Он открыл дверь.

— Здравствуйте, доктор Айзенменгер… Джон. Можно войти?

Не дожидаясь ответа, Беверли Уортон проскользнула мимо огорошенного патологоанатома в прихожую и встала там, глядя на него. Очевидно, лицо доктора приняло странное выражение, потому что Уортон нахмурилась и спросила:

— Надеюсь, я не помешала? Вы кого-то ждали?

Доктор поспешно привел лицо в порядок и ответил:

— Нет-нет, просто я несколько удивлен.

— Я решила, что нам надо поговорить, — улыбнулась она.

На Уортон было темно-синее элегантное пальто; и когда она его сняла, под ним оказались облегающий топик кремового цвета и юбка, изготовленная, по всей вероятности, из крохотного фланелевого полотенчика для лица. Глаза Айзенменгера едва не повыскакивали из орбит, словно поплавки из воды в ветреную погоду, и хищно уставились на гостью. Та не подала виду, что заметила его реакцию; он же, опомнившись, не подал виду, что эта реакция вообще была.

Он принял у Беверли пальто, та прошла в гостиную и восхищенно огляделась.

— У вас хороший вкус.

Айзенменгер лишь коротко улыбнулся в ответ и ничего не сказал. Несмотря на всю свою усталость, он чувствовал себя как на иголках. Что у нее на уме?

— Выпьете что-нибудь?

— Я выпила бы вина, — она указала на бутылку, — если оно у вас еще есть.

Когда он вернулся с бутылкой и вторым бокалом, Уортон уже сидела в кресле, поставив ноги под небольшим углом. Выглядели они при этом очень соблазнительно, и доктор поспешно отвел взгляд.

— Нам с вами не раз приходилось работать вместе. Вот я и подумала, не пора ли нам познакомиться поближе.

Однако Айзенменгер уже давно отошел от судебной медицины, а в те времена, когда они действительно работали вместе, Уортон ни разу не проявила желания «познакомиться с ним поближе».

— Вот как?

Она глотнула вина.

— Я запомнила вас по делу Пендреда. Вы, наверное, тогда даже не обратили на меня внимания — в ту пору я была совсем зеленым новичком.

Еще бы не обратил! Он сразу отметил про себя, насколько соблазнительна Беверли Уортон. Но тогда, конечно, обстоятельства были иными.

Не переставая удивляться, что означает ее приход, доктор в глубине души все же не мог не радоваться ему. Он осторожно произнес:

— Разумеется, я тоже запомнил вас.

— Похоже, мне и сейчас не удалось очаровать вас.

— Да нет, это просто от неожиданности. Большинство сотрудников полиции, с которыми я работал, не изъявляли желания встречаться со мной в неслужебной обстановке.

— Большинству сотрудников полиции лень высунуть голову из своего болота. Я не такая.

Айзенменгеру со своего кресла было прекрасно видно, что Беверли Уортон действительно не такая.

— И ваш визит никак не связан с делом Экснер? — спросил он.

Секунду-другую она оценивающе разглядывала его, затем улыбнулась и, сделав еще один глоток из бокала, сказала:

— Дело Экснер закрыто.

— Разве?

Она посмотрела на него большими темно-серыми глазами. На краю бокала появился вишневый ободок.

— Закончено и закрыто. Похоронено навсегда.

— Почему же вам тогда так хочется узнать, что я обнаружил во время повторного вскрытия? Вы ведь за этим пришли, не так ли?

На этот раз Уортон потребовалось сделать глоток побольше, чтобы подыскать подходящий ответ.

— Признаюсь, мне довольно любопытно.

Довольный тем, что видит ее насквозь, и подогретый вином, Айзенменгер чувствовал себя хозяином положения.

— Вы же понимаете, что я не имею права говорить об этом. Защита не раскрывает своих карт.

— Какая защита? Я же сказала, дело закрыто. Оно не находится на рассмотрении суда. Тим Билрот убил ее. У вас нет клиента, которому вы могли бы навредить, рассказав мне о своих находках.

Доктор задумался. Формально Уортон была права, но ситуация сложилась таким образом, что он работал в команде людей, являвшихся ее личными врагами. Елена ненавидела Беверли всеми фибрами души за то, что та, по ее мнению, погубила ее брата; Джонсон был уверен, что она нарочно скомпрометировала его, потому что он встал на ее пути. Но у самого Айзенменгера не было причин ненавидеть Беверли Уортон.

— Я знаю, что Билрот совершил это преступление, — тем временем продолжила она. — Билрот изнасиловал ее и убил самым зверским и отвратительным образом. Но если вы можете засвидетельствовать, что это не так, вы просто обязаны представить это свидетельство полиции. Если есть хотя бы малейшая вероятность того, что полиция совершила ошибку, мы должны узнать об этом как можно скорее.

Это звучало убедительно. Не зная, что ответить, доктор наполнил вином опустевший бокал Уортон.

— Послушайте, Джон, — сказала она, — я признаю, мне хотелось бы знать, что вы там обнаружили, но это не единственная причина моего прихода.

— Неужели?

Она наклонилась к нему, и Айзенменгер увидел, что на его гостье нет бюстгальтера.

— Поверьте, вы мне нравитесь. Мы могли бы с вами сотрудничать. Мне кажется, это у нас получилось бы. — Ее слова, усиленные винными парами, порхали в голове Айзенменгера, словно яркие бабочки. — Если вы подозреваете, что Тим Билрот был невиновен, то нужно срочно принимать какие-то меры.

Тут она, возможно, была права. Они ведь только играли в детективов, а она, при всех ее недостатках, все-таки была профессионалом. Как бы ни хотелось Елене уничтожить Беверли Уортон, прежде всего следовало принять во внимание закон и справедливость.

Айзенменгер колебался и, чтобы скрыть это, в несколько глотков осушил свой бокал и снова налил вина себе и Беверли. Когда она потянулась за бокалом, от взгляда Джона не укрылось, что запястья и пальцы у нее тонкие, как у ребенка. На шее Беверли поблескивала едва заметная золотая цепочка, а на запястье такой же браслет. Ногти украшал едва заметный маникюр.

— Вино замечательное, — заметила Уортон. — Надеюсь, это у вас не последняя бутылка.

Намек был прозрачный и ослепительно сверкающий. Улыбка на лице доктора расцвела сама собой, и эта улыбка не желала слушать никаких наставлений рассудка. Беверли в очередной раз окинула комнату изучающим взглядом.

— А миссис Айзенменгер не существует? Спутницы жизни?

Нет, если не считать психопатки, которая мечтает воткнуть отравленный нож в сердце Елены.

Он подумал, что надо бы рассказать Уортон о действиях Мари, но не смог заставить себя сделать это. В глубине души он не был уверен, что Мари виновата, — только боялся этого. И потом, их разговор принимал столь неожиданный оборот, что жаль было портить его низкой жизненной прозой.

— В данный момент — нет.

Беверли выразила бурное удивление:

— Вот как? А ваша Елена? Я была уверена, что вы… — Произнеся это, Беверли Уортон превратилась в само воплощение понимания и сочувствия.

Доктор замотал головой и ответил тоном, призванным доказать, что он умудрен жизнью и совершенно независим:

— Да нет, ничего подобного.

Очевидно, ему это удалось, потому что гостья, допив вино, со вздохом откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза.

— Не могу поверить, что такой привлекательный мужчина, как вы, столь долго прозябает в одиночестве.

Айзенменгер поднялся, чувствуя, что голова у него слегка кружится — и не только из-за вина.

— Я открою еще бутылку?

— Почему бы и нет?

— Что касается дела Экснер, — проговорил он уже из кухни, — то я не могу показать вам свое заключение без согласия Елены Флеминг. Формально оно принадлежит ей.

Лица Беверли он не видел, но ее бесстрастный ответ не заставил себя долго ждать:

— Да, конечно. Я понимаю…

Доктор вернулся в гостиную с открытой бутылкой. Уортон сидела все в той же расслабленной позе, улыбалась ему, и ничего другого в данный момент для Айзенменгера не существовало. Он убеждал себя, что абсолютно трезв и полностью владеет своими мыслями и чувствами. Однако тот факт, что, разливая вино, он довольно громко звякнул бутылкой о край бокала, опровергал первое и заставлял усомниться во втором.

Но к черту факты. Он не позволит им разрушить то, во что хочется верить.

Он присел рядом с Беверли и сразу ощутил себя партнером в волшебном интимном танце, который вел прямо в постель. Он видел, что Беверли наблюдает за ним, понимает, к чему идет дело, и тоже пребывает, как ему представлялось, в радостном возбуждении. Айзенменгер решительно отбросил недостойные подозрения, что эта женщина просто использует его в своих интересах.

Уортон придвинулась к нему, презрев всякие глупости вроде необходимости соблюдать дистанцию. Доктор чувствовал, какая Беверли теплая, да, теплая, мягкая и ароматная. У нее такие большие глаза, такие блестящие губы! Не было ни малейшей необходимости смотреть на ее ноги, грудь или талию, чтобы понимать, насколько Беверли Уортон соблазнительна и каким наслаждением будет ласкать ее тело и позволить ей ласкать его самого в тиши спальни…

Зазвонил телефон. Долбаная бренчалка!

— Вот черт, — пробормотал он.

В первое мгновение он решил не обращать внимания на звонок и даже посмотрел на Беверли, как бы спрашивая ее совета, но лицо Уортон было непроницаемо, словно она бросала ему вызов.

— Прошу прощения, — сказал он и потянулся за трубкой.

На лице Уортон промелькнула досада.

— Джон Айзенменгер слушает.

* * *

— Сожалею, что побеспокоила вас.

В ее голосе беспокойства не было, как и каких-либо других эмоций. Если поначалу Айзенменгер и испытывал некоторое раздражение из-за ее звонка, то, едва Елена открыла дверь и доктор увидел ее большие зеленые глаза на осунувшемся бледном лице, все его раздражение моментально улетучилось. Тем более после того, как она чуть не бухнулась в обморок прямо в прихожей.

— Никакого беспокойства, — улыбнулся Айзенменгер.

Проводив Елену до постели, он пощупал ее пульс и заглянул в глаза. Айзенменгер захватил с собой сфигмометр и стетоскоп, сохранившиеся у него с былых врачебных времен, и с их помощью установил, что кровяное давление его пациентки значительно ниже нормы.

— Наверно, я где-то подцепила вирус.

— Возможно, но скорее это последствия сотрясения мозга.

— Но я очень паршиво себя чувствую… — нахмурилась Елена.

— Так обычно и бывает при сотрясении, — улыбнулся доктор, поднимаясь. — Вам необходимы покой и сон. Такое состояние может продлиться еще день-два.

Елена чуть заметно кивнула, затем произнесла:

— Надеюсь, я не оторвала вас от какого-нибудь важного дела.

Он улыбнулся ей ободряюще, внутренне забавляясь комизмом ситуации.

— Нет-нет, ничем важным я не занимался.

Елена закрыла глаза. Айзенменгер вышел за кувшином с водой.

— Побольше пейте. От головной боли принимайте парацетамол. Если захочется есть, ешьте.

Она уже почти уснула.

— Я пойду, но завтра обязательно загляну еще раз. Если вам что-нибудь понадобится, звоните.

Она ничего не ответила.

* * *

Когда Айзенменгер вернулся домой, Беверли там уже давно не было — хотя и не так давно, как он полагал. Он не знал, что Уортон вернулась в квартиру, как только машина доктора скрылась за углом. Проникнуть внутрь, имея за плечами богатый опыт, а в сумочке — необходимые инструменты, для Беверли Уортон не составило труда. Спустя пять минут она нашла заключение о проведенной аутопсии, ради которого и затеяла весь этот маскарад. Еще двадцать минут ушло на то, чтобы подробно законспектировать это заключение.

Оставив все на своих местах, она покинула квартиру доктора. Уортон сделала лишь одну ошибку, широко распахнув дверь кабинета доктора, в то время как сам он всегда ее прикрывал, оставляя лишь небольшую щелку.

Распахнутая дверь пробудила в нем некоторые подозрения, впрочем несерьезные. В конце концов, он мог случайно оставить дверь открытой и сам, мог это сделать и порыв ветра. Но когда Айзенменгер вошел в кабинет и принялся внимательно просматривать бумаги, то ясно почувствовал аромат духов Беверли Уортон.

Сев в кресло возле письменного стола, он задумался.

* * *

К понедельнику немного потеплело, но влажность из-за этого только возросла. Атмосфера, казалось, сама не могла решить, в каком состоянии она пребывает — жидком или газообразном, и в результате обернулась чем-то средним. Прогулка по улице не приносила ничего, кроме пропитанной сыростью меланхолии. В туманном сумраке выделялись лишь светлые пятна намокшей паутины, тоскливо свисавшей с заборов и кустов.

Настроение профессора Рассела в это утро нельзя было, конечно, назвать радостным, но все же оно значительно улучшилось по сравнению с тем, как он чувствовал себя в последние недели. Поэтому появление Рассела в отделе патологии не было ознаменовано, как обычно, едкими замечаниями, гневными окриками и оскорблениями, а прошло довольно спокойно, и нервное возбуждение коллег и студентов, неизменно предшествовавшее его приходу, постепенно улеглось.

Профессор даже соизволил улыбнуться Глории, отчего у той немедленно, как она шепотом поведала Белинде, начались месячные.

Пройдя через приемную, Рассел заперся у себя в кабинете, а потому не видел взглядов, которыми обменялись все, кому довелось стать свидетелями столь редкого явления.

Таким образом, день начался благополучно, однако продлилось это благополучие, увы, недолго.

Айзенменгер пришел на работу рано, но ничего значительного совершить так и не смог. Он успел лишь позвонить Елене и с удивившим его самого облегчением узнал, что она чувствует себя гораздо лучше. Он посоветовал ей как можно плодотворнее отдыхать.

Предложение навестить ее она восприняла с благодарностью, но вежливо отклонила.

Доктору оставалось только заняться старыми и все продолжавшими накапливаться делами, в процессе чего он постепенно впал в подавленное и апатичное состояние. Депрессия была вызвана в первую очередь сознанием своей вины. Правда, он не успел совершить грех совокупления с Беверли Уортон, но это являлось небольшим утешением, ибо, не позвони Елена в самый ответственный момент, он, несомненно, провел бы в постели с Беверли столько времени, сколько она бы того пожелала. Поэтому вопреки попыткам рассудка оправдаться он не мог не чувствовать, что совершил предательство. Он не имел никаких моральных обязательств перед Мари, был едва знаком с Еленой и тем более с Беверли, но оттого, что он сознавал это, ему было не легче.

Не улучшала настроение доктора и мысль о том, что единственной целью Беверли Уортон было его заключение. Чувство собственного достоинства с негодованием гнало эту мысль прочь, но, не будучи дураком, доктор понимал, что это вполне возможно и даже весьма вероятно. Не имея доказательств того, что Беверли после его ухода вернулась в его квартиру, он был уверен в этом точно так же, как и в том, что завтра снова взойдет солнце.

И что же ему теперь делать? Он думал об этом по дороге на работу и продолжал думать до сих пор. Единственное, что Айзенменгер знал точно, — признаться Елене в своем предательстве было выше его сил. Придется ему так и жить, мучась сознанием собственной вины и утешаясь мыслью, что фактически он не совершил греха, хотя и был готов к этому.

Грустные размышления Айзенменгера прервал настойчивый стук в дверь, и, прежде чем доктор поднялся со стула, вошел декан.

В первый момент Айзенменгер от удивления потерял дар речи. Встретить Шлемма вне стен его кабинета было все равно что увидеть улитку, выползающую из своей раковины, или, пользуясь более подходящим сравнением, аллигатора, заползающего в гостиную.

— Доктор Айзенменгер.

Никаких полагавшихся по этикету приветственных слов и улыбок. Аллигаторы не щелкают зубами попусту. С некоторым запозданием Айзенменгер поднялся и широким жестом предложил посетителю присесть. Однако посетитель не стал присаживаться и уставился на Айзенменгера с таким выражением, будто застал его в момент, когда тот собирался шагнуть из окна навстречу луне.

— До меня дошли слухи, что вы, несмотря на все мои дружеские предупреждения, упрямо продолжаете заниматься делом Экснер. Это так?

Сама формулировка вопроса, да и тон, каким он был задан, не вполне устраивали Айзенменгера, но по существу придраться было не к чему.

— Да, занимаюсь. А что?

При этом вопросе на лице декана отобразилось удивление. Всем своим видом Шлемм ясно давал понять, что Айзенменгер обладает примерно такими же умственными способностями, что и дождевой червяк с низкой обучаемостью.

— Это отвратительное происшествие породило крайне неприятные для нас толки. Убийство само по себе — событие из ряда вон выходящее, не говоря уже о столь… мерзких сопутствующих обстоятельствах, а тот факт, что его совершил один из сотрудников школы, пусть даже занимавший незначительную должность, еще больше усугубил причиненный ей вред. Я, по крайней мере, надеялся, что худшее уже позади и мы можем спокойно возобновить нашу работу. Однако вы, — декан произнес это местоимение с такой неприязнью, словно оно источало яд, — по-видимому, придерживаетесь иной точки зрения.

Айзенменгер считал себя довольно мягким и уступчивым человеком, однако в это утро у него не было ни малейшего желания подставлять под ногу декана собственный зад.

— Моя точка зрения, — ответил он с натянутой, чтобы не сказать нахальной, улыбкой, — заключается в том, что необходимо установить, кто на самом деле убил Никки Экснер.

— Это уже установлено. Чего вы на самом деле хотите, так это развалить работу отдела и всей школы и окончательно погубить репутацию одного из самых заслуженных медицинских учебных заведений Европы.

Это обвинение настолько потрясло Айзенменгера, что он не успел ничего возразить, и декан продолжил свои инвективы:

— Поскольку в качестве служащего данного учреждения вы обязаны заботиться о его репутации, ваше поведение является нарушением заключенного с ним договора. Завтра же я поставлю этот вопрос на ученом совете. Если совет даст свое согласие — а я уверен, что он его даст, — и если вы немедленно не прекратите свою подрывную деятельность, то в пятницу с пяти часов пополудни можете считать себя уволенным.

Айзенменгер не знал, как относиться к подобной перспективе, но огорчения он точно не испытывал.

— Я не верю, что Тим Билрот убил Никки Экснер, — сказал он, — и тот факт, что я здесь работаю, не имеет никакого отношения к делу.

Декан молча смотрел на него какое-то время, затем развернулся и направился к двери. Там он снова остановился.

— Я имел беседу с главным констеблем. Полиция абсолютно уверена в виновности Тима Билрота. Кроме того, они полагают, что вы своими действиями препятствуете расследованию и выяснению вопроса, какую роль мог играть кто-либо из его сообщников. — Шлемм открыл дверь. — Итак, времени на размышления у вас осталось до пятницы.

Айзенменгер был настолько потрясен словами декана, что ничего не ответил и молча воззрился на дверь, которую тот захлопнул за собой. Они разыскивают сообщников? Может быть, именно этим объясняется неожиданный интерес к нему со стороны Беверли Уортон? В голове Айзенменгера крутились самые невероятные предположения, которые отодвинули на второй план мысль о грозившем ему увольнении.

К чувству вины и неуверенности в себе примешивалось ощущение, будто его пригвоздили булавками к столу, как жука, которого собираются препарировать, и что к нему медленно, но верно подкрадываются некие темные силы.

* * *

В понедельник утром Стефан Либман дождался, когда мать уйдет за покупками, и только через десять минут после этого приступил к письму. Он неторопливо вышел из своей комнаты, насвистывая с независимым видом, как человек, который принял решение и не намерен сворачивать с избранного пути. Он спустился по лестнице, одной рукой держась за перила, а пальцами другой касаясь шершавых обоев, как делал уже много тысяч раз. Внизу, ухватившись за балясину, он перемахнул нижние три ступеньки и, развернувшись, приземлился в прихожей лицом к кухне. Затем он открыл дверь, которая вела в святая святых, то бишь в гостиную.

Здесь было холодно и пахло плесенью — тоже давно знакомые ощущения, цементировавшие фундамент его жизни. В эту комнату почти никогда не заходили, она была для матери символом той «элегантной» и состоятельной жизни, от которой давно уже остались лишь обрывочные и горькие воспоминания.

Бедная глупая старушенция.

Первое, что бросалось в глаза в гостиной, — это бюро, одна из драгоценностей его маменьки, старая развалина с поцарапанным ореховым шпоном. Мать воображала, что этот хлам стоит огромных денег, но не хотела продавать его из сентиментальных чувств. Стефан полагал, что бюро вообще ничего не стоит, но одновременно думал о том, что на всякий случай (а именно тот, когда мамаша окочурится), не мешало бы это уточнить. Бюро служило матери письменным столом — она печатала здесь письма на маленькой и трескучей портативной пишмашинке, прятавшейся под бюро, между его коротких и толстых ножек.

Стефан извлек это допотопное устройство на свет, открыл один из ящиков, где лежало полпачки писчей бумаги, купленной в 1962 году, достал лист и заправил его в машинку. Ему пришлось заправлять лист еще дважды, поскольку тот никак не хотел вставать прямо, но в конце концов Стефан добился своего.

Возник вопрос, что писать.

Стефан не обладал литературными талантами. Хотя он и получил в свое время аттестат с неплохими оценками, в том числе по английскому, любил читать, но сочинения всегда давались ему с трудом. И потом, у него не было навыка в составлении писем подобного рода. Поэтому, прежде чем приступать к делу, Стефан тщательно все обдумал и решил, что лучше всего подойдет деловой стиль. Надо написать лаконично, без лишних сантиментов. Представить все факты, намекнуть на последствия и абсолютно бесстрастно и без колебаний изложить свои требования.

Ему понадобились еще три листа пожелтевшей бумаги, прежде чем он счел письмо удовлетворительным. Немало времени ушло и на то, чтобы запихнуть в машинку конверт и расположить его ровно. Провозившись в общей сложности около часа, Стефан наконец справился и с этим, после чего облегченно вздохнул. Из кармана он вытащил фотографию, обернул ее письмом и вложил в конверт. Оставалось только наклеить соответствующую марку, но это было нетрудно, поскольку он знал, что запас почтовых марок мать хранит под фарфоровой пастушкой на камине.

Наконец он в сладком предвкушении воззрился на результат своих трудов, но медлить не следовало, так как мать должна была скоро вернуться. Он надел свой любимый черный кожаный пиджак, который его родительница тихо ненавидела, но не осмеливалась критиковать, проверил, не забыл ли он ключи от дома, и захлопнул за собой входную дверь.

До ближайшего почтового ящика было минут пять ходьбы. Он подумал, не лучше ли отправить данное послание из какого-нибудь более отдаленного места, может даже из другого района, но затем отказался от этой идеи. Ему все равно придется встречаться с получателем письма, так что никакого смысла в подобной конспирации не было.

Повернув за угол и увидев привлекательный красный почтовый ящик, он улыбнулся и похвалил себя за терпение. Мать всегда говорила, что терпение — большое достоинство, и ругала его за недостаток такового. Но на этот раз он выказал такое терпение и такую выдержку, что если бы мать могла видеть Стефана в этот момент, она непременно бы загордилась своим сыном.

Но его ждала другая награда. Ему выпал редкий шанс, который бывает раз в жизни, и если им умело воспользоваться, то совсем скоро он станет богатым. Стефан читал «Юлия Цезаря», когда готовился к экзамену, и стремился руководствоваться почерпнутой из этой книги мудростью.

Момент был столь значителен, что юноша помедлил перед тем, как опустить письмо в ящик. Он чувствовал, что необходимо совершить некий ритуал. Достав конверт из кармана, он рассмотрел его со всех сторон, поцеловал и, произнеся напутственное слово, просунул в улыбавшиеся железные уста ящика.

Стефан повернулся, чтобы уйти, и едва не наткнулся на стоявшего у него за спиной Джонсона.

— Добрый день, Стефан.

Что-то в глазах и тоне полицейского Стефану явно не нравилось. Что тот успел увидеть?

— Прекрасная погода для прогулки, — невозмутимо продолжал меж тем Джонсон. На самом деле было серо, холодно и ветрено, даже слегка моросило.

— Угу, — пробурчал Стефан, опустив голову. Помолчав, он добавил: — Я, пожалуй, пойду домой.

— Не возражаешь, если я зайду к тебе? У меня возникли еще кое-какие вопросы.

Оставалось только принять это как неизбежное, что Стефан и сделал, пожав плечами.

— Отправлял письма? — спросил Джонсон по дороге.

— Угу.

Джонсон, внутренне улыбнувшись, подумал, как порой удобны односложные ответы.

— Нашел какую-нибудь другую работу?

Стефан покачал головой.

Джонсон понимающе кивнул:

— Конечно, к чему торопиться? Молодому человеку не стоит хвататься за все, что подвернется под руку, а то потом можно и пожалеть. Мама ведь не возражает, что ты проводишь целые дни дома?

— Нет, ей это нравится.

— Это хорошо.

Пройдя еще несколько шагов, Джонсон спросил:

— Так в котором часу ты ушел из музея в вечер, когда убили Никки?

Стефан поднял было глаза, но тут же вновь опустил взгляд на тротуар и начал пристально его рассматривать. Замешательство юноши не укрылось от взгляда Джонсона.

— Сразу после шести.

— И куда направился?

— Домой, пить чай.

Бывший полицейский энергично закивал, очевидно одобряя приверженность мирным домашним радостям.

— А потом?

Стефан секунду помедлил, прежде чем дать ответ:

— Я пошел в клуб.

— В какой?

— «Кейси».

Джонсон знал этот клуб, как и то, что проверить слова Стефана будет невозможно.

— Когда это было?

— Часов в девять.

— А домой ты когда вернулся?

— Часов в двенадцать.

— И мама сможет подтвердить твои слова?

Угрюмое равнодушие, с которым Стефан отвечал до сих пор, впервые изменило ему.

— Разумеется, она подтвердит! — взорвался он.

Джонсон, собственно, и не сомневался, что она подтвердит все, что угодно.

Они уже почти дошли до дома, и, поскольку Джонсону не очень хотелось проводить время в компании миссис Либман и ее чайника, он простился со Стефаном и направился к своему автомобилю. Он не так уж много узнал, но в очередной раз убедился, что Стефан что-то скрывает. Небезынтересно и то, что в вечер убийства молодой человек отсутствовал дома с девяти до двенадцати. Добраться отсюда до музея можно было минут за пятнадцать, а это значило, что Стефан мог находиться там одновременно с Никки Экснер — не исключено даже, что и в момент убийства.

В то, что убийца Либман, бывший сержант не верил, но за время долгой службы в полиции Джонсону не раз приходилось ошибаться. Сев в машину, он завел двигатель и тронулся с места. Проезжая мимо почтового ящика, он вспомнил странные манипуляции, которые Стефан проделывал с письмом. Адрес был напечатан на машинке, но Джонсон, к сожалению, не успел прочитать его.

* * *

В это утро Беверли Уортон решила действовать быстро. Ради ознакомления с заключением Айзенменгера стоило слегка поступиться законом и нарушить неприкосновенность чужого жилища. Она жалела, что не удалось провести с ним ночь в постели, — ей казалось, что они оба остались бы довольны.

Но возможно, это произойдет как-нибудь в другой раз.

Из дому она поехала прямиком в участок. Суперинтендант Блум приходил на работу рано, и чем меньше народу будет присутствовать, тем лучше. Придется долго объясняться, «переосмысляя» дело задним числом. Она не сомневалась, что в ближайшие недели ей придется заплатить за это несколькими скучными потными ночами.

Заключение Айзенменгера наносило беспощадный и, скорее всего, роковой удар по выстроенной ею версии убийства. Уортон достаточно ясно понимала, насколько Айзенменгер по своим профессиональным качествам превосходит Сайденхема, чтобы отдать предпочтение его выводам. Знала она и то, что остальные ее коллеги тоже предпочтут их. И поэтому ей не оставалось ничего другого, как снова открыть дело Никки Экснер, но сделать это нужно было так, как удобно именно ей. Уортон чувствовала, что, если станет действовать осмотрительно и спокойно, ей удастся сохранить свое положение. Но для этого нельзя было терять ни минуты.

Она была права, предвидя начальственный гнев. Ее просьба была воспринята как минимум с недоумением.

— Что, вы сказали, хотите сделать?

— Я хочу снова открыть дело Экснер. Суперинтендант долго смотрел на нее безо всякого выражения, но когда заговорил, в его речи явственно чувствовался ланкаширский акцент.

— Но я не понимаю, Беверли. Вы убедили нас, что дело решено. Билрот убил ее и покончил с собой. Он по всем статьям подходил на роль убийцы, у него в квартире нашли вещи, принадлежавшие Экснер. Все было сделано очень аккуратно.

— Да, сэр…

— И теперь вы хотите снова открыть дело.

— Да, сэр, но…

Блум поднял руку, останавливая ее. Кабинет у него был небольшой, уютный и, как теперь убедилась Уортон, с хорошей звукоизоляцией. Вздохнув, суперинтендант улыбнулся и наклонился в ее сторону, упершись локтями в крышку стола.

— Что за игру ты, на хрен, затеяла, Беверли? — спросил он притворно-жалобным тоном.

— Я по-прежнему убеждена, что Билрот участвовал в деле, — поспешила ответить она, — но теперь я… получила кое-какую дополнительную информацию.

Все еще улыбаясь, Блум прикрыл глаза.

— И какую же?

— Понимаете, Билрот действительно убил ее, изнасиловал и убил, это неоспоримо. Но я думаю, что у него были сообщники.

— И почему вы так думаете?

Приходилось раскрывать больше, чем ей хотелось бы, но выбора у Уортон не было.

— Повторная аутопсия показала…

Блум вздохнул, предчувствуя, что ничего хорошего впереди не будет.

— …показала, что, возможно, имели место содомия и даже некрофилия. То есть серьезное сексуальное извращение.

— А Билрот что, не мог быть извращенцем? — спросил он.

— Мне кажется, с нашей стороны целесообразно было бы убедиться, что ни у кого из тех, кто замешан в этой истории, нет подобных отклонений от нормы.

— А почему первое вскрытие этого не показало?

Беверли в ответ только пожала плечами. Уж за чужую халтурную работу она отвечать не собиралась.

— Выяснилось и еще кое-что, — добавила она.

Суперинтендант вскинул подбородок:

— И что же, черт побери?

— Есть вероятность, что она была беременна, ее матку вырезали и подменили другой.

Несколько секунд он молча смотрел на нее, все больше раздуваясь от гнева. Затем взорвался.

— Чертова хрень! — рявкнул он. — Чертова гребаная хрень! Неужели этот Сайденхем совсем ни на что не способен?

На это Беверли ничего не ответила. Она и так наговорила достаточно для того, чтобы Сайденхема никогда больше не привлекали в помощь расследованию.

— Больше ничего не выяснилось? — устало спросил суперинтендант.

Она покачала головой:

— Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему я считаю, что необходимо снова дать делу ход?

— Да, я согласен, что не принимать во внимание эту новую информацию было бы неразумно, — ответил он, глядя на Беверли в упор. — Как вам удалось откопать ее, Беверли?

— Я достаточно хорошо знаю доктора Айзенменгера, сэр, — произнесла она с непроницаемым лицом.

Он кивнул, что означало: «Могу себе представить».

— По-видимому, у нас в связи с этим возникнут некоторые осложнения… — произнес Блум медленно, обращаясь скорее к самому себе. Затем совершенно иным тоном, будто речь шла о чем-то другом, он добавил: — Вы в этом деле произвели на всех весьма благоприятное впечатление, Беверли. В том числе и на людей, от которых многое зависит. Мы возлагали на вас большие надежды… — Незаконченная фраза прозвучала как разочарованный вздох.

— Понимаете, сэр, если бы у нас сразу были на руках эти данные… — начала Уортон, и Блум печально кивнул. Возможно, он забыл, что она поспешила арестовать подозреваемого уже через восемь часов после совершения преступления, а может быть, просто решил не напоминать ей об этом. — Но улики против Билрота остаются в силе, — добавила она.

Опять кивок и наконец решение:

— Хорошо. Возьмите Уилсона и еще кого-нибудь.

Она поблагодарила суперинтенданта, но с места не поднялась. Блум удивленно поднял брови:

— Что-нибудь еще, старший инспектор?

Оставался нерешенным еще один весьма деликатный вопрос.

— Небольшая проблема с родителями Билрота и адвокатом, которого они наняли… Айзенменгер, кстати, разнюхал все это по их поручению…

— Он уже уволен. Я не могу принять в отношении его никаких мер, пока он не нарушит закон.

— Я понимаю, сэр. Но их деятельность может помешать нашему расследованию.

По выражению лица суперинтенданта она поняла ответ еще до того, как он прозвучал:

— Ничего не поделаешь. Если он преступит закон, можете есть его со всеми потрохами. Если нет, вам придется оставить его в покое.

Точка была поставлена. Беверли поднялась со стула.

— Благодарю вас, сэр.

Блум тоже встал и подошел к двери якобы для того, чтобы открыть ее для Беверли. Рука его задержалась на дверной ручке.

— Так вы уверены, что это все-таки сделал Билрот?

Лицо суперинтенданта придвинулось почти вплотную к старшему инспектору, и она увидела, что нос его с одной стороны расчесан до крови.

— Да, — ответила она коротко, не моргая и не делая глотательных движений.

Последовала довольно продолжительная пауза.

— Только не переусердствуйте, Беверли. — После этих слов он улыбнулся и, открыв дверь, шепнул: — Теперь вы моя должница, старший инспектор.

Она не сомневалась, что отдавать долг придется очень скоро. Сделав глубокий вдох, она постаралась выкинуть эту мысль из головы и отправилась на поиски Уилсона. Наиболее вероятным местом, где тот мог находиться, была столовая, но в итоге — чудо из чудес! — она нашла его за письменным столом. Как обычно, Уилсон выглядел бледным, больным и подавленным. Нежно-голубой галстук, некогда вполне приличный, был перекручен, как веревка, а узоры цвета дымчатого топаза в виде полосок, клякс и кривых окружностей напоминали кучку нечистот на панели. Стол Уилсона покрывали листы бумаги, испещренные его полуграмотными каракулями, на грязном нейлоновом паласе вокруг стола валялись фантики от конфет.

При виде Беверли Уилсон выпрямился на стуле.

— Доброе утро, сэр. — Ему потребовалось немало времени, чтобы отвыкнуть от обращения «сержант».

— Где Локвуд?

Он безразлично пожал плечами, давая понять, что понятия не имеет и, более того, это его нисколько не интересует.

— Найдите его. И будьте у меня в кабинете через десять минут.

* * *

С самого утра какая-то непостижимая сила неудержимо влекла Айзенменгера к этому месту, как будто он был перелетной птицей и зов природы настойчиво требовал его возвращения домой. Доктор механически, ни о чем не думая, проделал весь этот долгий путь сквозь промозглый сумрак.

Могила Тамсин.

Старика на этот раз не было. Не было вообще никого, только призраки прошлого и забвение, холод и печаль. Трава была мокрая, и влага очень скоро просочилась сквозь туфли и начала подниматься по штанинам. Присесть возле могилы было негде — с какой стати здесь кому-то рассиживаться?

Стоя в темноте, объявшей и могилу, и всю землю вокруг, он наконец понял, зачем он здесь.

Просить прощения.

В это утро он опять проснулся с чувством вины, и оно не отпускало его весь день, лишь усиливаясь к вечеру. Айзенменгер испытал нечто вроде шока, когда понял, чем это чувство вызвано.

Елена.

Он влюбился в нее.

Он попытался проанализировать свое отношение к этой женщине в связи с тем новым, что произошло между ними за последнее время. Айзенменгер потрясенно осознал, как плохо он до сего дня понимал самого себя. Он думал, что Елена просто привлекает его как красивая и умная женщина, с которой можно завести тесное знакомство к обоюдному удовольствию. А оказалось, что он полюбил ее по-настоящему.

В это было невозможно поверить. Когда Елена успела овладеть им, стать его частью так, что он этого даже не заметил?

Потому-то он так остро и чувствовал свою вину. Потому-то он и приехал сюда, к Тамсин. Только Тамсин благодаря своей невинности могла дать ему освобождение.

Но он знал, что за отпущение грехов придется заплатить, что есть только один путь к его оправданию — извлечение грехов на свет Божий, эксгумация, уничтожение. И ему необходимо пройти через эту боль, иначе все окажется бессмысленным.

Айзенменгер чувствовал холод воздуха и сырость травы. Он начал молиться. Потом он заплакал.

* * *

В этот вечер Елена торопилась и, когда проходила через вестибюль, уронила ключи. Если бы не это досадное недоразумение, она и внимания не обратила бы на одинокую женскую фигуру, сидевшую в одном из кресел в холле. Было полутемно, и она не могла разобрать лица женщины, но что-то в облике незнакомки заставило ее остановиться. Ей показалось, что женщина смотрит на нее.

Елена устала, и ей хотелось одного — поскорее очутиться дома и расслабиться, однако она была не из тех, кто может спокойно пройти мимо человека, столь пристально смотрящего на нее. Она должна выяснить, кто это такая и что она здесь делает. Елена приблизилась к женщине.

— Я могу чем-нибудь вам помочь?

Первое, на что она обратила внимание, — это глаза. Большие и неподвижные, но с затаившейся мольбой в глубине. И только тут она поняла, кто это.

— Вы — Мари?

Женщина ничего не ответила и продолжала сидеть так же безучастно.

Елена подошла ближе, так что лицо женщины стало ей виднее. Фигуру она толком разглядеть не могла, потому что женщина сидела сгорбившись и была укутана в какую-то широкую темную хламиду.

— Вы ведь Мари, не так ли? Почему вы сидите здесь?

Никакого ответа. В самой неподвижности фигуры было что-то угрожающее. В памяти Елены возник влетевший к ней в контору кирпич. Все вокруг, включая полицию, полагали, что его бросил кто-то из цыган, однако фактов, подтверждавших это, не было. Просто именно это первым делом приходило в голову. Но Елене это показывало, что «бритва Оккама»[4] не всегда применима: самое простое объяснение верно лишь в том случае, если вы уверены, что можно исключить другие, или обладаете для этого достаточным нахальством. Она же не могла принять этого объяснения еще и потому, что недавно ее чуть не сбила машина. Вряд ли это было случайным совпадением.

Мысль об этом не давала Елене покоя уже второй день. Она колебалась между вполне определенными подозрениями и невозможностью принять абсурдную идею, что кто-то захочет запустить кирпичом ей в голову. Ни к какому заключению она так и не пришла. Ей казалось, что и Айзенменгер что-то подозревает, но она стеснялась прямо спросить его об этом.

Полиции она тем более не сообщила о своих подозрениях. И почему она не сделала этого, объяснить было трудно.

И вот теперь Мари подобралась совсем близко к ее жилищу. При этом женщина не кричала, не плевалась, просто молча смотрела на нее, и эта пассивность пугала Елену гораздо больше, чем все ее аффектированные выходки.

Она еще раз попыталась вызвать Мари на разговор:

— Послушайте, Мари. Я не знаю, что вы здесь делаете, но могу сказать лишь одно: вы заблуждаетесь. Мы с Айзенменгером не любовники, у нас чисто деловые отношения…

Ее резко прервали:

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Как это не понимаете? — удивленно спросила Елена. — Вы не можете не понимать.

Мари лишь вздохнула. Выражение ее лица было настороженное и озабоченное, но Елену она, казалось, даже не замечала. Какая-то пара вошла в вестибюль и направилась к лифту как раз в тот момент, когда Елена произнесла:

— Не притворяйтесь невинной овечкой. Я уже по горло сыта всеми этими штучками. Если вы не прекратите свои выходки, я обращусь в полицию.

Она не намеревалась говорить это громко, но вошедшие все же услышали ее слова и обернулись.

— Я действительно не понимаю вас. Я просто жду здесь одного человека.

— Кого? — потребовала ответа Елена. — Кого вы ждете?

— Своего приятеля, — ответила женщина, глядя куда-то мимо Елены.

— Вы имеете в виду Джона, не так ли? Ведь он ваш приятель?

Лифт, по своему обыкновению, долго не спускался, но пара, казалось, не возражала — бесплатное развлечение, хотя и без попкорна.

— Я лучше уйду.

Она хотела пройти мимо Елены, но та задержала ее, и на какое-то мгновение между ними завязалась борьба. Мари резко выкрикнула:

— Пожалуйста, оставьте меня в покое! Не толкайтесь! Я просто хочу уйти.

Двери лифта открылись, но мужчина и женщина не торопилась уезжать. Неожиданно Мари сильно толкнула Елену, и та, потеряв равновесие, упала на мраморный пол. Мари с криком: «Оставьте меня!» — выскочила в ночную темноту. Двери лифта начали закрываться, но мужчина помешал им. Пара вошла в кабину. Последнее, что видела Елена, когда поднялась и стала отряхиваться, — это смешанное выражение жалости, насмешки и презрения на их лицах.

* * *

Утром во вторник Глория, как обычно, в половине одиннадцатого принесла профессору Расселу поступившую почту. Перед этим она всегда выбирала из общей массы те письма, в которых запрашивалось его профессиональное мнение по тому или иному вопросу, и передавала их лаборантам для регистрации и обработки. Остальная корреспонденция состояла из уведомлений инвестиционных фондов, посланий общего характера от региональных комитетов и организаций патологов, запечатанных научных журналов и рекламных проспектов различных медицинских издательств. Изредка встречались письма с пометкой «лично» или «в собственные руки», и их Глория не вскрывала. На заре своей работы в школе Глория имела неосторожность распечатать одно такое письмо, чем немедленно спровоцировала гнев профессора — тот аж побагровел и затрясся от ярости. В тот раз он продемонстрировал ей весь свой обширный запас зоологических терминов и огромный диапазон голосовых возможностей — от угрожающего низкого рычания до пронзительного визга, вызывавшего дрожь в челюстях. Человек более робкий, кое-как собрав размазанные по помещению остатки чувства собственного достоинства, дополз бы до двери, чтобы уже никогда не возвращаться; Глория же спокойно переждала бурю профессорского гнева, не понеся при этом ощутимых потерь, и взяла на заметку, что так поступать в дальнейшем не следует.

Таким образом, письмо с пометкой «лично, в собственные руки» легло в то утро на стол профессора Рассела в нетронутом виде. Он вскрыл конверт, из него выскользнула на стол фотография. Бросив на нее беглый взгляд, он буквально окаменел и долго сидел так, в ужасе пялясь на фотографию. Спустя некоторое время он вспомнил о письме и обратился к нему, заранее с беспощадной ясностью понимая, что в нем написано.

Он перечитал письмо дважды. Лицо Рассела помертвело, покрылось холодным потом и обмякло, как будто все его мышцы атрофировались. Расселу повезло, что он сидел в кресле, ибо даже в нем он покачнулся и бессильно откинулся на спинку.

Его трясло мелкой дрожью. От страха.

* * *

Несколько часов Айзенменгер собирался с духом, но выбора у него не было. И, наконец решившись, сразу успокоился и почувствовал себя свободным. Настолько свободным, что ему хватило наглости набрать номер декана.

— Да? — спросил Шлемм таким тоном, словно не мог понять, как это Айзенменгер осмелился побеспокоить его после разноса, который он ему устроил.

— Это Джон Айзенменгер. Я принял решение.

Наступило молчание, и Айзенменгер не мог понять, то ли Шлемма что-то отвлекло, то ли этот вопрос его просто не интересует.

— И какое же?

— Завтра утром я подам заявление об отставке.

Айзенменгер ожидал бурной реакции, но декан отреагировал на заявление доктора на удивление вяло:

— Вот как? Действительно, доктор Айзенменгер, учитывая ваши… — тут он запнулся, подыскивая слово поостроумнее, — неортодоксальные взгляды, ваше дальнейшее пребывание в стенах данного научного учреждения было бы бессмысленным.

Айзенменгер, как обычно, почувствовал, что его подхватила волна деканского красноречия, и он, словно мальчик, беспомощно барахтается в ней. Но тут Шлемм, благослови, Господь, его душу, сам помог Айзенменгеру выбраться на твердую землю.

— Можете не отрабатывать положенные две недели.

Айзенменгер был изумлен. Декану, похоже, не пришло в голову, что при таком обороте Расселу придется туго.

— Но…

Никаких «но». Декан уже положил трубку.

Поначалу Айзенменгер удивился, потом рассердился, но, дойдя до белого каления, смирился и даже слегка повеселел. Ну что ж, раз такова воля декана, значит, так тому и быть. Он быстро настрочил заявление об уходе, адресовав его в отдел по работе с персоналом и не забыв упомянуть о предложении декана не отрабатывать положенного срока, а также сделал копии заявления для Шлемма и Рассела.

Не успел Айзенменгер покончить с этим делом, как в его кабинет вошла Софи. По случайному стечению обстоятельств этот день в медицинской школе тоже стал для нее последним. Вид у нее при этом, как заметил Айзенменгер, был намного счастливее, чем когда-либо прежде.

— Я зашла попрощаться и поблагодарить вас.

— Жаль, что ваша работа здесь окончилась таким образом, Софи.

Девушка пожала одним плечом, словно другое было парализовано, — доктору показалось забавным, что этот кривобокий жест соответствовал ее несколько кривобокой, хотя и трогательной натуре.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

— Наверное, пристроюсь где-нибудь в общественном здравоохранении.

Больницы такого рода являлись чем-то вроде интернатов для умственно неизлечимых. Айзенменгер не удивился выбору девушки, но радоваться тут особо было нечему.

— Вы уверены в своем решении, Софи? Подумайте как следует.

Она кивнула так серьезно, будто намеревалась незамедлительно последовать его совету.

Как только Софи покинула кабинет Айзенменгера, на смену ей пришла Белинда, обеспечив доктора работой часа на два. Когда она собралась уходить, Айзенменгер спросил:

— Как там Рассел? У меня есть для него неприятная новость.

Белинда рассмеялась:

— Вряд ли он обратит на нее внимание. Он сидит как пыльным мешком оглушенный, даже кричать ни на кого не может. Недвижная туша, внезапно лишившаяся разума.

Десять минут спустя, постучав к Расселу и зайдя в его пещеру, Айзенменгер имел возможность убедиться в этом лично. Профессор сидел за столом и отсутствующим взглядом смотрел на лежавшую перед ним пачку научных статей. Он, казалось, не сразу узнал Айзенменгера.

— Справедливости ради хочу сразу предупредить вас. С завтрашнего дня я здесь не работаю.

Он протянул Расселу заявление. Профессор медленно перевел взгляд на лист бумаги, так же медленно взял его в руки и принялся рассматривать, не читая.

Айзенменгер ожидал чего угодно — удивления, вспышки гнева, может быть, даже испуга, но только не полного отсутствия всякой реакции. Похоже, Рассел даже не понимал, о чем ему толкуют.

Через некоторое время профессор слегка нахмурился, глядя на Айзенменгера со страдальческим выражением лица. В комнате было совсем не жарко, но по его лицу стекали крупные капли пота.

— Вы слышите меня? — негромко спросил Айзенменгер.

Рассел согнул пару шейных позвонков и вяло кивнул.

— Да. Вы больше не работаете.

Айзенменгер не знал, что еще сказать. В конце концов, это было несправедливо: Рассел просто обязан был если не учинить ему скандал, то хоть как-то выразить свое неудовольствие по поводу того, что с завтрашнего дня ему придется вести все музейные дела в одиночку.

В некотором смятении Айзенменгер повернулся и вышел из кабинета.

Рассел отложил его заявление в сторону.

* * *

Консьерж был облачен в некое подобие униформы, хотя его одеяние больше напоминало грязный мешок. Уже на расстоянии можно было предположить, что от этого человека дурно пахнет, и приближение к нему это предположение подтвердило. Вдобавок ко всему консьерж оказался сварлив и не расположен тратить время на болтовню с кем попало, но и Беверли не намеревалась потакать его слабостям.

— Мистер Лейден?

— А вы кто?

Уилсон сунул ему под нос удостоверение. Из потрепанного рукава высунулась ладонь и всей пятерней ухватила документ.

— Полиция? — спросил он тоном, знакомым Беверли очень хорошо. — Что вам надо?

Беверли окинула взглядом вестибюль в стиле ар деко, сверкавший мрамором и хромом. Она была бы не прочь поселиться в таких апартаментах. Интересно, во сколько обошлась бы ей квартира в этом доме?

Уортон повернулась к Лейдену:

— Вы консьерж?

— Ну да.

— И давно здесь работаете?

— Уже семь лет.

— И полагаю, хорошо знаете всех жильцов?

— Кое-кого знаю.

Старший инспектор понимающе кивнула:

— Насмотрелись, наверное, всякого.

— Да уж. Я все подмечаю.

Во что бы то ни стало надо было расположить консьержа к себе.

— Жильцы хорошо с вами обращаются? Уважают?

Он осклабился:

— Шутите! Большинство смотрит на меня как на пустое место. Не обращают никакого внимания, пока я им не понадоблюсь, а тогда начинают покрикивать, словно я им ниггер какой-нибудь.

В интересах высшей справедливости Уортон решила проигнорировать это небольшое нарушение политкорректности.

— А на самом деле они ничем не лучше вас.

— Точно, — энергично закивал консьерж. — Просто чванливые ублюдки. Я-то видел, чем некоторые из них занимаются. Вождение в нетрезвом виде, содержанки…

— А что профессор Рассел? — неожиданно спросила Беверли.

Тут консьерж внезапно насторожился, и инстинкт самосохранения прямо на глазах у старшего инспектора заслонил собой всю его былую разговорчивость, словно панцирь черепаху.

— Профессор Рассел?

— Да, профессор Рассел, из семнадцатой квартиры. Вы ведь его знаете?

Лицо консьержа приняло труднораспознаваемое выражение.

— Ну, немного…

— Что он за птица?

— Без понятия… — пробормотал Лейден, однако Уортон чуть ли не воочию видела развевавшиеся у него над головой сигнальные флажки, которые говорили о том, что Лейдену есть что порассказать о профессоре.

Несколько мгновений старший инспектор молча смотрела на него, затем произнесла:

— Давайте так. Я знаю, чем он занимается, мне просто нужно, чтобы вы это подтвердили.

Глаза Лейдена буквально вылезли из орбит, засверкав белками, которые никак нельзя было назвать белыми. Рот консьержа приоткрылся, и оттуда стало невыносимо смердеть.

— Ну, так как же? — подстегнула она его.

— Вы имеете в виду эту девицу? — наконец выдавил он из себя.

— Ну конечно. Расскажите мне о ней, — потребовала Беверли, не имея никакого представления, о какой девице идет речь.

Собеседник Уортон явно не знал, что от него хотят услышать, поэтому ограничился минимальной информацией:

— К нему приходит девица.

Само слово «девица» и то, как оно было произнесено, наводило на мысль, что вряд ли это светская знакомая.

— Проститутка? — уточнила Беверли.

— Ну да… — ответил он, слишком поздно осознав, что его провели, и уставился на Беверли, как горгулья из водосточной трубы.

— Только одна?

Он кивнул.

— Всегда одна и та же, и никогда не бывает других?

— Одна и та же, в один и тот же день и в одно и то же время, — выдохнул он.

Это было интересно. И даже очень.

— Вы знаете, кто она такая?

— Увы… — Лейден развел руками с невинным видом, который вряд ли обманул бы даже двухлетнего малыша. Беверли уже давно убедилась: именно с такими типами хуже всего иметь дело. Она наклонилась к консьержу так близко, как только позволяло ей чувство самосохранения, и произнесла:

— Я хочу знать ее имя и адрес, и прямо сейчас. Я нисколько не сомневаюсь, что это ты подыскал ее для Рассела, и если ты не покопаешься в дерьме, которое у тебя вместо мозгов, и не скажешь немедленно, где ее найти, то отправишься в участок, где тебе будет предъявлено обвинение в сводничестве, в противодействии полиции и в оказании сопротивления при задержании. Так как же, мистер Лейден?

Уилсон молча встал у привратника за спиной. Во всем остальном Уилсон был никудышным копом, но принимать угрожающий вид он умел не хуже других.

Лейден, обернувшись, взял со своего стола клочок бумаги и под бульварной газетенкой отыскал ручку. На клочке он нацарапал: «Линда». И адрес.

— А фамилия?

Он сказал, что не знает, и в этом, похоже, не соврал. Ну что ж, полиции нередко приходилось иметь дело с людьми без фамилии. Жила эта Линда поблизости.

Беверли передала листок Уилсону, тот помотал головой. Она обратилась к Лейдену:

— И сколько времени она к нему ходит?

— Несколько лет. Каждую среду.

— По средам? Вы ничего не путаете?

— Она бывает здесь каждую среду уже много лет, — повторил он с усталой досадой. — Только раз Рассел сделал исключение, несколько недель назад.

В Бога она не верила, но тут на всякий случай помолилась.

— А когда именно? Не помните?

— В тот день, когда студентку зарезали, — ответил консьерж раздраженно. — Я помню это, потому что…

Но это Уортон не интересовало. Она едва не плясала от радости, но в полученной информации необходимо было удостовериться на все сто процентов, если не больше.

— Вы ничего не путаете?

— Ничего я не путаю! — огрызнулся Лейден с оскорбленным видом.

— Он никогда не бил ее?

Консьерж не раздумывая замотал головой. Либо скрывал правду, либо действительно не знал. Да, это было подозрительное совпадение. И даже более чем подозрительное. Решив, что она больше ничего из него не выжмет, Беверли произнесла:

— О'кей, мистер Лейден. Благодарю за сотрудничество. И советую никому не рассказывать о нашем разговоре. Вы меня поняли?

Он кивнул. Взгляд его был злобным, но он понял.

* * *

Когда они вышли на улицу, Беверли дала указание Уилсону:

— Возьмите одну из наших сотрудниц и съездите за этой Линдой. Привезите ее в участок, но без лишнего шума. Ясно?

Сев в машину, они укатили, едва не столкнувшись с Джонсоном, который, заметив их, поспешно укрылся в зоомагазине и притворился, будто его безумно интересуют волнистые попугайчики. Когда полицейские отъехали, он покинул магазин, преследуемый подозрительным взглядом продавщицы.

Какого черта им здесь понадобилось?

Он пересек улицу и зашел в дом. Мистер Лейден был все еще не в духе. Джонсон улыбнулся ему:

— Вы не против немного поболтать?

Лейден воззрился на очередного гостя весьма неприветливо, но смутить Джонсона было не так-то просто.

— Меня кое-что интересует…

— Неужели?

Чувствуя, что надо сломать барьеры, Джонсон решил изменить тактику.

— Это ведь были копы? — спросил он, вложив в последнее слово как можно больше презрения. Консьерж продолжал враждебно таращиться на него, и Джонсон прибавил: — И что этим ублюдкам было нужно?

Поначалу ему показалось, что он опять избрал неправильную тактику, но тут выражение лица привратника изменилось, и он ответил:

— Мутят воду, как обычно. На что еще они способны?

Джонсон решил, что пора действовать. Достав бумажник, он вытащил из него несколько двадцатифунтовых банкнот.

— Не против заработать на карманные расходы?

* * *

Результаты анализа пришли из лаборатории молекулярной биологии к вечеру вместе с чеком на двести семьдесят три фунта. Деньги Айзенменгеру надо было где-то раздобыть, а анализ подтвердил то, что он и без того уже знал, — матка принадлежала не Никки Экснер.

Айзенменгер был в кабинете и упаковывал в коробки свои личные вещи. Оставив на время это занятие, он аккуратно сложил бумаги и сунул их в папку вместе с отчетом, поступившим еще утром из гистологического отделения. Этой бумагой финансовый отдел информировал Айзенменгера, что приготовление препаратов обойдется ему в сто девяносто фунтов. Но главное — отчет подтверждал, что повреждения в районе ануса и влагалища Никки Экснер были произведены, скорее всего, после смерти.

* * *

Несколько часов спустя Локвуд сидел вместе с Уилсоном в автомобиле и нервно барабанил пальцами по рулю, потому что в заду у него чесалось неимоверно. Уилсон в наушниках балдел под каких-то металлистов. Писк, доносившийся время от времени до ушей Локвуда, не способствовал улучшению его настроения.

— Заткни ты эту долбаную свистульку! — не выдержал он.

Глаза Уилсона были закрыты, голова слегка подергивалась: то ли он отсчитывал ритм, то ли это был непроизвольный спинномозговой рефлекс. Считая, что одного предупреждения вполне достаточно, Локвуд вытянул вперед свою потную лапищу и резко выдернул провод от наушников из гнезда.

— Какого хрена?! — взорвался Уилсон.

— Слишком громко вопит. И потом, как ты можешь вести наблюдение с закрытыми глазами?

Другое дело, что наблюдать было практически нечего. Они уже три часа сидели около дома Рассела, проторчав перед этим девять часов возле отделения патологии. На улице темнело, оба полицейских замерзли и вообще, по мнению Локвуда, впустую тратили время.

— И какого черта мы здесь торчим? — горячился он.

— Беви велела, — лаконично отвечал Уилсон.

— Но какой смысл? Известно же, что девицу укокошил Билрот, и кому какое дело до того, что Рассел развлекается с этой потаскушкой? Это ведь не делает его Джеком-потрошителем!

Уилсон опять надел наушники и уменьшил громкость на одну десятую децибела. На подобные вопросы у него не было ответа, и он проигнорировал замечание Локвуда, как поступал во всех спорах на значительные и незначительные темы.

— Она же не жалуется на него, — не унимался Локвуд. — Он не приставал к ней с ножом и не грозился порубать эту шлюху на бефстроганов, он даже ни разу ее не стукнул.

Уилсон и это замечание пропустил мимо наушников.

То, что говорил Локвуд, было недалеко от истины. Беверли Уортон надеялась получить от проститутки гораздо больше сведений, но пришлось довольствоваться тем, что есть. Линда приходила к Расселу один раз в неделю. Сначала она делала минет, затем он развлекал себя сам, после чего по какой-то непонятной прихоти заставлял ее выпить бокал мадеры, платил и отпускал восвояси. Конечно, из всего этого не следовало, что Рассел серийный убийца, но на извращенца, по мнению Беверли, он тянул вполне.

Тут была хотя бы какая-то зацепка, в отличие от Гамильтона-Бейли, который, насколько ей удалось разведать, вообще был импотентом. Никакого нарушения приличий с его стороны не просматривалось, он и его жена существовали отдельно друг от друга.

Поэтому Уортон решила, что не будет вреда, если Уилсон с Локвудом понаблюдают на Расселом, пока она попытается раскопать что-нибудь в прошлом этих двух ученых мужей.

И вот теперь они сидели в своем загаженном автомобиле, уставившись на пустой фасад профессорского дома. Локвуд громко выпустил газы, но Уилсон заметил это лишь тогда, когда те достигли его носа. Он выразил свое неудовольствие нецензурной бранью, что отчасти компенсировало Локвуду все испытываемые им неудобства. Тот принялся довольно хихикать, и чем больше распалялся Уилсон, тем веселее ему становилось.

Развлекаясь таким образом, они чуть не прозевали огромный черный «мерседес» Рассела, вынырнувший из подземного гаража.

— Черт! — воскликнул Локвуд. — Он сматывается!

Полицейский поспешно завел двигатель, а его коллега вернулся к своим наушникам.

В итоге они едва не потеряли Рассела из виду.

* * *

Джонсон остался с носом, хотя сам предпочел бы не употреблять это выражение. Отправившись тотчас же по адресу, данному ему консьержем, он тем не менее опоздал и увидел лишь хвост автомобиля, увозившего Локвуда, женщину в полицейской форме и какую-то девицу. Но к его разочарованию примешивалось и любопытство. С какой стати полиция вдруг заинтересовалась личной жизнью Рассела? Каким образом она разнюхала след, по которому шли они с Айзенменгером и Еленой?

И что теперь делать? К Гамильтону-Бейли Джонсону никак не удавалось подобраться — он попробовал задействовать кое-какие сохранившиеся связи, но любые его действия не находили у руководства школы понимания, так что пока бывшему сержанту похвастаться было нечем.

Чувствуя себя беспомощным юнцом, он в нерешительности позвонил Елене.

Ее эта новость тоже отнюдь не обрадовала.

— Она знает! Она откуда-то знает, что сказано в отчете Айзенменгера.

С этим выводом трудно было не согласиться.

— Я ей ничего не говорила. А вы?

Он с негодованием отверг это предположение.

— Значит, Джон. — Елена старалась произнести это бесстрастно, но не смогла скрыть своего разочарования.

— Я не могу поверить, что Джон проболтался о своих находках.

Она очень надеялась, что Джонсон прав.

— Оставим это пока. Главное, что нам теперь делать?

Джонсон тоже пребывал в растерянности. Он ставил на Рассела. С сомнением он произнес:

— Есть еще Либман. Он врет, я это чувствую. И потом, я пока не встречался с Гудпастчером.

Помолчав несколько секунд, Елена спросила:

— А вы не могли бы выяснить, что задумала полиция? У вас ведь должны сохраниться старые связи.

Джонсон поморщился. Он боялся, что рано или поздно она попросит об этом.

— Не знаю, — протянул он. — Могу, конечно, попытаться, но, боюсь, мои бывшие коллеги уже позабыли, что вообще когда-то были знакомы со мной.

— Все-таки попробуйте. И мы можем поговорить с Гудпастчером.

— Мы?

— Ну да, мы. — Уже приближался вечер, Елена сидела дома и скучала. Ей казалось, что все самое интересное происходит без ее участия. — А что, какие-то проблемы?

Ну уж с этим проблем у него не было.

* * *

Трущобами этот район назвать было нельзя, но и ничего особенно радостного вокруг тоже не наблюдалось. Дома выстроились унылыми однообразными рядами, ряды переходили в улицы, улицы тянулись до самого горизонта, упираясь в небытие. Некоторые дома имели заброшенный и обшарпанный вид, другие выглядели свежо и нарядно, одни были отделаны со вкусом, другие представляли собой типичный китч, и тем не менее все они были одинаковы.

По дороге Джонсон сообщил Елене:

— Я разговаривал с персоналом отделения интенсивной терапии. Все они как один утверждают, что Гудпастчер находился рядом с женой до самого утра, и помнят это очень хорошо.

— Тогда какой смысл с ним встречаться?

Джонсон уловил в ее голосе нотки усталого отчаяния, как будто она уже сомневалась в успехе затеянного ими дела. Возможно, она была также огорчена тем, что Айзенменгер, по-видимому, предал ее.

— Видите ли, все знают, что он был там, но не могут дать голову на отсечение, что он был там неотлучно. Время от времени он выходил из палаты — то ли в туалет, то ли к телефону, — и сколько времени он отсутствовал, неизвестно. Я думаю, он вполне мог уйти на час, если не больше.

— То есть мог успеть…

Джонсон пожал плечами:

— Возможно.

— Но он-то чего ради стал бы это делать?

Ответа на этот вопрос Джонсон, понятно, не знал, да, в общем-то, и не хотел знать. Проводя расследование, он задавал себе только те вопросы, которые помогали устанавливать истину, остальное его не интересовало.

Дом находился в самой середине ряда. В целом чистенький и аккуратный, но первые признаки запустения уже были налицо. В воздухе чувствовался сильный привкус солода. Елена наморщила нос.

— Пивзавод, — пояснил Джонсон. — Самый крупный в городе.

Рядом с входной дверью лежала пачка местных газет, которые обычно никто не читает.

— Может, его нет дома? — предположил Джонсон.

Они позвонили. Ответа не последовало. Джонсон вдавил кнопку звонка вторично, но тот разливался соловьем в явно пустом доме. Елена и Джонсон уже собрались уходить, как вдруг перед ними возникла женщина, которую Джонсон, наверное, назвал бы «ужасно толстой», а Елена добавила бы «бедняга».

— Вы знакомые мистера Гудпастчера? — произнесла женщина пронзительно-визгливым голосом, в котором слышалось любопытство, замаскированное под услужливость.

Елена не нашла что ответить, но ее выручил Джонсон:

— Да. Его не было на работе, и мы стали беспокоиться.

— Знаете, он неважно себя чувствует. Очень переживает из-за смерти жены.

Тот факт, что миссис Гудпастчер вычеркнута из избирательных списков, стал для обоих визитеров новостью.

— Мы не знали, что она умерла, — пробормотала Елена.

Очень довольная тем, что может сообщить плохую новость, бдительная соседка пустилась в объяснения:

— Да, представьте себе!.. Но то, что у нее был удар, вы ведь знаете?

Это они знали.

— Миссис Гудпастчер держалась несколько недель. Казалось, ей становится лучше. Я регулярно навещала ее и думала, что она поправится… Конечно, удар был очень тяжелый. Одну сторону у нее целиком парализовало. Она не могла говорить… А потом внезапно умерла.

Джонсон подумал, что медики могли бы изложить историю болезни миссис Гудпастчер точнее, но общая картина была ясна и так.

— Так, значит, он уехал, миссис?..

— Белл. Миссис Белл.

— Мистер Гудпастчер куда-то уехал, миссис Белл?

Миссис Белл призналась, что этого она не знает.

— Дик, мой муж, говорит, что он уехал, но я уверена, что он дома. Оплакивает ее.

— А почему вы так думаете? — спросила Елена.

Миссис Белл заколебалась.

— Понимаете, точно я не могу сказать, конечно. Может быть, он уехал к приемному сыну, но он ничего не сказал нам, а они всегда говорили, когда уезжали куда-нибудь надолго. — Миссис Белл сделала паузу, чтобы перевести дух. — Но вообще-то бог его знает. Может быть, он уехал и забыл сказать нам — из-за всех этих переживаний.

В итоге она окончательно все запутала. Елена взглянула на дверь.

— Но молочных бутылок нет.

— Им никогда не доставляли молоко, — объяснила миссис Белл, — и газеты тоже.

— Ну, раз он не отвечает на звонок, значит, можно не беспокоиться, он, наверное, уехал, — заявил Джонсон, которому надоели эти бесплодные гадания.

— Да, наверное, — согласилась миссис Белл, но таким неуверенным тоном, что Джонсон на всякий случай позвонил еще раз, однако с тем же результатом.

Он развел руками. Миссис Белл бросила тревожный взгляд на бледно-голубую дверь и вздохнула.

— Вы случайно не знаете, как зовут его приемного сына и где он живет? — спросил Джонсон.

Миссис Белл не знала ни того, ни другого и, распрощавшись, отправилась домой, ковыляя по-утиному, как мог бы сказать какой-нибудь плохо воспитанный остряк.

— Что вы об этом думаете? — спросила Елена, когда они остались одни.

— Думаю, он действительно уехал. Что ему мешает, раз жена умерла?

— И что же теперь делать нам?

— Очевидно, ждать его возвращения. А пока что можно навестить Либмана.

Они направились к машине.

— В общем-то, особой нужды говорить с Гудпастчером нет. Вряд ли он сможет сообщить что-то новое.

Гудпастчер тем временем сидел у себя дома, глядя в пустоту. В пустоту, образовавшуюся после смерти жены. Он даже не заметил, что в дверь трижды позвонили.

* * *

Стефан Либман, все еще пребывая в нервном возбуждении, тихо прикрыл дверь своей комнаты. На несколько мгновений он замер, прислушиваясь. Убедившись, что матери поблизости нет, юноша подошел к столу. В закрытом на ключ нижнем ящике находилась небольшая металлическая коробочка, тоже запертая. В коробочке же лежали одиннадцать снимков, сделанных «полароидом». Десять из них Стефан переложил в карман, после чего аккуратно закрыл коробочку, вернул ее на прежнее место, запер ящик и вышел из комнаты.

— Ты уходишь, дорогой?

Ну конечно, как всегда, она все видит и ей все интересно. Стефан пребывал в таком напряжении, что чуть не взорвался. С большим трудом он удержался от того, чтобы высказать матери все, что он о ней думает. Терпение, сказал он себе. Теперь уже скоро он даст волю чувствам, которые сдерживал годами, но пока еще надо было подождать.

— Да, в кино. С Марком. (Какое тебе, на хрен, дело?)

— У тебя есть деньги? Или дать?

— Есть, есть. (Отвяжись, чтоб тебя!)

— Когда вернешься?

— Часов в одиннадцать. (Через пару дней. Если вообще когда-нибудь вернусь.)

— Желаю хорошо провести время.

Ничего не ответив, юноша вышел, с силой захлопнув за собой дверь.

— Куда-то собрался, Стефан?

Он не мог поверить своим глазам. Опять этот коп! Выскакивает как из-под земли, стоит ему выйти из дому. Следит он за ним, что ли? Стефан перепугался, но тут же подумал, что это глупо. Откуда он может знать?

— Ага.

— Решил немного развлечься?

Молодой человек перевел взгляд с полицейского на стоявшую рядом с ним женщину. Где-то на периферии сознания у него мелькнула мысль, что она очень даже ничего, но из-за Джонсона Стефан опять начал нервничать. Было что-то в его голосе, в выражении лица…

— Да так, пройтись.

— Не возражаешь, если мы пройдемся вместе?

О, он еще как возражал! Эти двое что-то пронюхали, не иначе.

— Зачем?

— Ну, так просто. А что, ты хочешь тайком совершить что-то противозаконное?

Стефана Либмана охватила паника.

— Еще чего! — огрызнулся он.

— Так куда же ты тогда направляешься? — Джонсон говорил спокойно, не повышая голоса, но с неослабной настырностью.

— В паб, — ответил Стефан.

Судя по выражению лица Джонсона, тот не верил ни одному его слову, но в этот момент за спиной Стефана открылась дверь и на улицу выглянула миссис Либман. Воспользовавшись этим, молодой человек проскользнул мимо Джонсона и его спутницы. На лице миссис Либман было написано подозрение, но, узнав Джонсона, она просияла:

— Мистер Джонсон! Как любезно с вашей стороны, что вы опять зашли к нам!

Тот попытался изобразить на лице улыбку, но воспоминание о здешнем угощении несколько ее подпортило.

— Вот досада! А Стефан собрался в кино. Вы ведь его хотели повидать?

Нестыковка в словах Стефана и его матери относительно ближайших планов молодого человека сразу усилила подозрения Джонсона. Он обменялся взглядами с Еленой, и, распрощавшись с миссис Либман, они не сговариваясь устремились к машине.

* * *

— Ты, маленький гаденыш!..

В слабом свете уличных фонарей фигура Рассела выглядела даже более массивной, чем обычно, но Стефан держал профессора на крючке и не собирался трястись перед ним от страха.

— Зачем так кипятиться, шеф? — отозвался он, надеясь, что голос его не дрожит. — Прошли те времена, когда вы могли шпынять меня, как вам вздумается.

Было видно, что Рассел готов взорваться, но он сдержался. Оба стояли в дверях заброшенной синагоги; одинокие машины, не замечая их, проскальзывали мимо в вечерних сумерках.

— Деньги принесли?

Вместо ответа Рассел проговорил:

— Этот снимок, что ты прислал…

— Обыкновенный «полароид», шеф, обыкновенный «полароид».

Вид у Рассела был больной, Либман же все больше входил во вкус, нервозность сменилась в нем самоуверенным нахальством.

— Я был в кабинете Гудпастчера. Из него открывался прекрасный вид на все, что вы проделали с Никки.

Но Рассела это объяснение чем-то не устроило, и он еще больше погрустнел.

— Что ты там делал? — спросил он хрипло.

— Тим иногда пускал меня туда посмотреть на представления, которые устраивала Никки. Иногда она была с самим Тимом — расплачивалась за наркотики. Ваш выход стал развлечением сверх программы. Когда они с Тимом закончили, она не ушла вместе с ним, а осталась — должно быть, сказала ему, что договорилась встретиться со своим парнем, или еще что-нибудь. Можете представить, какой приятной неожиданностью стало для меня ваше появление.

— Но у тебя был наготове фотоаппарат!..

— Это Гудпастчера. Он снимал экспонаты и хранил «полароид» у себя в кабинете. Мне повезло, что он оказался заряжен.

Рассел рассеянно кивнул, словно подтверждая, что это действительно оказалось весьма кстати.

— Я подумал, что такая фотография может мне пригодиться.

— Что еще ты видел? — спросил Рассел, поколебавшись. Либман бросил на него хитрый взгляд.

— Понимаю, что это вас интересует. — Он улыбнулся, как ему представлялось, с уверенностью хозяина положения. — Деньги. Пять тысяч фунтов.

— Ты дал мне слишком мало времени… — ответил Рассел. Постепенно к нему возвращался его обычный менторский тон.

— Вы принесли деньги или нет?

Рассел молча смотрел на него, будто прикидывая что-то в уме.

— Ну, шеф, что значат для вас пять кусков? Я же не требую невозможного.

Рассел еще несколько секунд разглядывал Либмана, затем спросил:

— А что если у меня нет таких денег?

— Шеф, не смешите меня, — в притворном отчаянии произнес Либман.

Рассел продолжал разглядывать его так, как будто перед ним был труп и он решая, достоин ли тот его внимания. Затем он облизал губы, что выглядело отвратительно.

— Сколько всего у тебя снимков?

— Одиннадцать, включая тот, что я послал вам.

— Откуда я знаю, что их не больше?

— Ну, шеф, надо же хоть чуть-чуть доверять людям, — оскорбился Либман. — Я прошу всего пять тысяч — меньше, чем по пятьсот фунтов за штуку, — и на этом всем вашим страхам конец.

Рассел все так же молча смотрел на Стефана. Либману показалось, что этот жирный боров исходит потом, но в сумерках трудно было утверждать это наверняка. Наконец Рассел произнес:

— Учти, я не убивал ее.

Стефан едва не рассмеялся с презрением, но сдержался и сказал только:

— Ну да… — затем, помолчав, добавил: — Откровенно говоря, мне начхать, вскрывали вы ей утробу или нет. Все, что меня интересует, — небольшая пачка наличных.

После секундной паузы Рассел спросил:

— Где снимки?

Стефан полез в карман и вытащил пачку небольших квадратных фотографий.

— Не хотите взглянуть? — спросил он, неумышленно проявив умение играть на чужих нервах.

— Нет! — содрогнулся Рассел. Казалось, он вдруг уменьшился в объеме, как будто в нем открыли некий клапан и часть наполнявшего его жира утекла в атмосферу. — В этом нет необходимости, — сказал он. — Деньги у меня с собой.

* * *

Локвуд и Уилсон наблюдали за этой сценой из окон машины, и возбуждение их нарастало с каждой минутой. Подозревать, что дело нечисто, они начали, когда Рассел ни с того ни с сего затормозил на этой пустынной и почти не освещенной улице, а появление Либмана стало для них необыкновенным сюрпризом.

— Гребаная хреновина! — выдал Локвуд свою коронную фразочку, которую произносил, видя что-либо странное, значительное или эффектное.

Полицейские принялись спорить, что им теперь следует предпринять. Как минимум надо было позвонить Уортон — к тому же начальству виднее.

— Что они делают? — спросила она.

— Просто разговаривают. — Как раз в этот момент Стефан достал фотографии. — Теперь Либман показывает ему что-то. Какие-то карточки.

Колесики в голове Уортон бешено крутились. Что это значит? Либман шантажирует Рассела? Но чем он может ему угрожать? Локвуд прервал ее размышления:

— Рассел достает что-то из нагрудного кармана. Они чем-то обмениваются.

Значит, все-таки шантаж. В связи с убийством? Но каким образом сюда затесался Либман? Однако сколь любопытны ни были бы эти вопросы, с ответами на них придется повременить.

— Продолжайте наблюдение за Расселом. Я еду к дому Либмана.

* * *

Елена и Джонсон ненадолго потеряли Либмана из виду, но минут через десять вновь его обнаружили. Наблюдать из машины за пешеходом — самый трудный вид слежки, но Стефан был поглощен собственными проблемами и ни на что вокруг не обращал внимания. Когда он, дойдя до синагоги, остановился, видимо кого-то поджидая, а еще через какое-то время к нему подошел вынырнувший из темноты как черт из табакерки Рассел, Джонсону пришлось проехать мимо них и припарковать машину метрах в двадцати за синагогой.

— Так-так…

— Кто это? — спросила Елена, никогда прежде не видевшая толстого профессора.

— Рассел.

— А что они делают?

— Видите ли, я сомневаюсь, что Рассел и Либман принадлежат к одному обществу и состоят в приятельских отношениях. Рассел вряд ли часто наведывается в этот сомнительный райончик, так что, по-видимому, это какое-то тайное свидание, о котором наши друзья договорились заранее.

Парочка мирно беседовала в тени синагоги; вскоре Либман что-то вытащил из кармана.

— Фотографии? — предположила Елена.

Джонсон, ничего не ответив, продолжал наблюдать.

Когда Рассел извлек из кармана конверт, бывший сержант пробормотал:

— Шантаж, вне всякого сомнения.

— Но как это понимать? — нахмурилась Елена. — Ведь шантажистом вроде бы была Никки Экснер.

— Очевидно, наш Стефан пронюхал что-то и решил тоже извлечь кое-какую выгоду из сложившейся ситуации.

— Ему следовало бы вести себя осторожнее, учитывая, чем все кончилось для Никки.

Странная парочка рассталась. Тут Джонсон, окинув взглядом вечернюю улицу, присвистнул:

— Любопытно…

— Что там?

Он указал на синий автомобиль, примостившийся метрах в пятнадцати от них у противоположного тротуара.

— Это полицейская машина, и, если не ошибаюсь, в ней сидят констебли Локвуд и Уилсон.

Сначала Елена ничего не могла понять, затем воскликнула:

— Они следят за Расселом!

— Очевидно.

— И что же нам теперь делать? — спросила Елена, раздосадованная тем, что полиция вмешалась в их расследование.

— Держать под наблюдением обоих мы не можем. Выбирайте — Рассел или Либман?

Он что, шутит? Однако решать надо было быстро, пока оба не исчезли из виду.

— Либман, — выбрала она.

Джонсон не стал спорить и не высказал никаких комментариев по поводу ее решения. Дождавшись, пока Стефан Либман отойдет на достаточное расстояние, он медленно двинулся вслед за ним.

* * *

Расселу с трудом удалось забраться в машину — его трясло. Он был в ярости и чувствовал себя отвратительно. Никогда еще его положение не было столь отчаянным. Профессору казалось, что одновременно с потом он с ног до головы был облеплен грязью; им овладели запоздалые сожаления и страх. Рассел долго сидел, не в силах пошевелить даже пальцем и тяжело дыша, словно только что взбежал на самый крутой холм в аду — и лишь для того, чтобы увидеть с его вершины ухмылку дьявола.

Но самым отвратительным было то, что Рассел прекрасно понимал: на этом кошмар не кончился. Одиннадцать фотографий теперь были у него, но облегчения он не испытывал. Если есть одиннадцать, почему бы не быть двенадцатой? Или еще двадцати, тридцати, тысяче? А главное, существовал сам Либман. Даже если бы тот не оставил себе ни одной фотографии, Рассел знал: и одного слова или письма этого подонка будет достаточно, чтобы погубить его навсегда. И помимо недостойной связи со студенткой могло вскрыться, что ее удивительные успехи на экзаменах объяснялись просто: профессор Рассел всегда заранее сообщал ей содержание билетов. Какая подлость с ее стороны, что она после этого стала вдобавок требовать с него деньги за молчание!

Что именно удалось Либману подсмотреть, кроме сцены, когда она отрабатывала свой гонорар, стоя перед ним на коленях? Наблюдал ли Либман за тем, как Рассел угостил ее мадерой? Конечно, он не мог знать, что к вину подмешан мидазолам. Видел ли этот подонок, что Рассел делал с ней после того, как наркотик оказал свое действие?

Но он же не убивал эту тварь! К столь кошмарному злодеянию он не имеет отношения. Что бы этот маленький негодяй ни видел и что бы ни знал, о чем бы он ни догадывался, он не мог утверждать, что убийство — дело рук Рассела.

А что если он станет утверждать и это? Предположим, по той или иной причине Либман поделится с полицией не только тем, что он действительно знает, но и своими домыслами?

Этого нельзя было допустить.

Либмана необходимо было убрать. Почему бы и нет? Рассел четко представлял себе, как это можно сделать. Конечно, существовал риск того, что у Либмана сохранились еще фотографии и в случае его гибели они выплывут — тогда все его усилия будут напрасны, — но Рассел понимал, что не сможет жить, постоянно чувствуя угрозу со стороны Либмана. Оставалось только надеяться, что парень сказал правду и других фотографий не существует или если они есть, то надежно спрятаны и не будут найдены после его смерти.

Неожиданно в голове у профессора прояснилось, дурные предчувствия покинули его. Либмана надо уничтожить.

Все-таки он поступил мудро, когда, отправляясь на встречу со Стефаном, записал его домашний адрес. Парня надо убрать, и он сделает это сегодня же.

* * *

— С таким же успехом можно подождать его возле дома.

Они следовали за Либманом уже десять минут, и тот шел точно тем же путем, что и на встречу с Расселом. По всей вероятности, он возвращался домой.

— А что если перед самым домом он возьмет да и свернет куда-нибудь?

— Да, конечно, это не исключено, — вздохнул Джонсон.

Они продолжали рывками продвигаться вперед.

* * *

Наконец «мерседес» плавно и бесшумно тронулся с места. В вечернем сумраке пустынной улицы он походил на какой-то таинственный потусторонний объект.

— Шикарный двигатель, — прокомментировал Уилсон. Двигатель и впрямь был настолько шикарным, что Локвуд с трудом поспевал за ним.

— Он спешит, — заметил Уилсон. — Интересно куда.

Локвуд от всей души пожелал, чтобы его коллега заткнулся раз и навсегда, хотя вслух этого пожелания не высказал.

* * *

Вслед за Локвудом от синагоги отъехала и Беверли Уортон. Она велела водителю держать курс прямо к дому Либмана и, быстро достигнув конечной точки маршрута, принялась поджидать его там.

Через шесть минут на улице появился Стефан. Уортон возбужденно ожидала развития событий. Либман явно знал что-то об убийстве и о профессоре Расселе. Однако теперь старший инспектор Уортон вынуждена была действовать крайне осторожно — в противном случае она могла не только провалить все дело, но и навсегда испортить свою репутацию.

И тут она увидела, что за Либманом следует еще одна машина.

— Черт!

Водитель вскинул на нее глаза, удивленный внезапным всплеском эмоций, но Беверли не обратила на него внимания. Она узнала машину Джонсона, хотя та и была слишком далеко, чтобы разглядеть, кто именно в ней находится. Машина остановилась примерно в ста метрах от дома Либмана.

В этот момент на улицу медленно вывернул черный «мерседес». Но Уортон не придала этому значения.

* * *

Припарковав машину, Джонсон обронил с легким упреком:

— Ну вот, видите, он идет домой.

Елена ничего не ответила. Она заметила, что какая-то машина повернула на улицу вслед за ними, но мало ли машин ездит по улицам Лондона.

Стефан между тем шел медленно и был погружен в себя, очевидно размышляя о том, как лучше распорядиться деньгами, которые оттягивали его карман.

Локвуд не знал, где живет Либман, и ничего не заподозрил, когда Рассел выбрал этот маршрут. Неожиданное превращение Рассела из короля автогонок в ползшего как улитка робкого пенсионера застало его врасплох, и он так энергично надавил на педаль тормоза, что Уилсон, принципиально никогда не пользовавшийся ремнем безопасности, влетел носом в лобовое стекло.

— Идиот!

В обычное время это комичное происшествие послужило бы Локвуду источником тихой радости, но сейчас ему было не до того — он искал место для парковки. Проигнорировав Уилсона, он пробормотал:

— Какая муха его укусила?

Уилсона, который вытирал кровь, текшую из правой ноздри, это не интересовало.

— Откуда я знаю? Может, у него сердечный приступ.

У Локвуда не было оснований оспаривать это предположение, но ему казалось, что водитель черного «мерседеса», маячившего метрах в пятидесяти впереди них, чего-то выжидает или кого-то высматривает.

* * *

Расселу этот район был совершенно незнаком, и при других обстоятельствах он запретил бы провозить сквозь такие трущобы даже свой труп. Естественно, он не имел ни малейшего представления о том, где находится дом Либмана. Поняв, что он уже почти у цели, Рассел резко сбросил скорость. Хотя улица была довольно ярко освещена, ее обрамляли два ряда высоких лип, и Рассел не мог разглядеть, что происходит в их тени. Возможно, Стефан уже скрылся за дверьми дома, а может быть, он еще даже не дошел до своей улицы.

Негромко урча, автомобиль медленно двигался посередине дороги. Никого.

Рассел не видел другого пути, кроме как, внимательно осматривая все подряд, выискивать Либмана. Курс на преисподнюю был взят, стрелка компаса указывала направление. На самом деле он уже давно сделал свой выбор, просто раньше не сознавал этого. А теперь Рассел двигался этим курсом намеренно, и никаких отклонений от него быть уже не могло. Его пугал не столько сам поступок, который он собирался совершить, сколько именно эта неотвратимость.

Ожидание несколько охладило его пыл, и в голову уже начало закрадываться сомнение в правильности принятого решения, но тут профессор увидел приближавшегося Стефана, и все его сомнения отпали.

Но как исполнить задуманное?

До сих пор задача имела чисто теоретический характер, теперь же настало время воплотить замысел в жизнь.

Но Стефан сам помог ему.

* * *

Он протиснулся между двумя припаркованными автомобилями и начал пересекать улицу по диагонали.

Беверли тоже увидела этот маневр юноши и решила, что перехватить Либмана следует прежде, чем тот окажется у дверей своего дома. Когда она вышла из машины, то краем уха услышала, как двигатель какого-то автомобиля резко взревел, словно турбины набирающего скорость самолета, уже почти достигшего звукового барьера.

— Стефан Либман? — окликнула она молодого человека.

* * *

— Он рванул вперед! — заметил наблюдательный Уилсон.

— И чертовски быстро, — добавил Локвуд, в свою очередь тоже увеличивая скорость.

* * *

Джонсон и Елена увидели, что Либман, дойдя почти до середины улицы, вдруг остановился и обернулся. Сразу после этого они услышали рев автомобиля.

* * *

Стефан летел как на крыльях, погруженный в сладостные мечты. В кармане у него лежала такая сумма денег, какую он никогда и не надеялся иметь. Теперь-то он наконец сможет выпустить на свободу эмоции, которые подавлял в себе столько лет. Теперь-то он объяснит матери в самых ярких, красочных и задушевных выражениях, куда она может засунуть свою материнскую любовь с ее заботами и переживаниями, свою тупость и свои вонючие бисквиты с вареньем. Теперь он покинет этот поганый дом и никогда больше туда не вернется. Теперь его ждет настоящая жизнь.

Первым делом он наймет проститутку. Он даже знал, какую именно, — ту, с которой он мимоходом уже имел дело год назад. Но на этот раз он наймет ее на всю ночь и заставит ее делать то, что ему хочется, то, что ему не раз грезилось долгими одинокими ночами.

— Стефан Либман?

Окликнувший его женский голос показался Стефану смутно знакомым. Начальственный голос. Внезапно парню стало очень страшно. Полиция, сразу понял он.

Либман остановился, разрываясь между желанием убежать и стремлением отделаться от копов очередной порцией лжи. Не могут же они знать… Откуда? Он начал медленно поворачиваться всем корпусом и заметил, что к нему на огромной скорости приближается большой черный автомобиль. Стефан решил, что это полиция. Не доехав до него нескольких сантиметров, автомобиль — в лучших традициях кинобоевиков — резко затормозит, и…

Но тут он ошибался.

* * *

До сегодняшнего вечера Расселу не доводилось выжимать из своего «мерседеса» все до последней лошадиной силы. В той части Лондона, где проходила его жизнь, на тех запруженных транспортом узких улочках, по которым пролегал его ежедневный маршрут от дома до работы и обратно, это было просто невозможно. Теперь же, когда стрелка спидометра неумолимо ползла вверх, а машины, припаркованные на обочинах, мелькали за окном все быстрее, он вдруг испугался. Но ему не оставалось ничего другого, как неуклонно приближаться к молодому человеку, удивленно обернувшемуся на свет его фар. Несмотря на страх, сейчас Рассел был способен только на одно — на убийство.

Он не видел, что его безуспешно пытается догнать другой автомобиль.

Он не видел женщины, стоявшей слева.

Он не видел двух пар глаз, следивших за ним сквозь окна одной из машин, мимо которых он проносился.

Он видел только Стефана Либмана, а потому неумолимо давил на педаль газа.

* * *

Стефан вдруг понял, что автомобиль, мчащийся на него, тормозить не собирается.

С места, где сейчас находилась Беверли, открывался великолепный вид на происходящее — как будто Господь намеренно поместил единственного зрителя в ту точку пространства, откуда тот мог свободно наблюдать разыгрываемый специально для него спектакль. Беверли окликнула Либмана, парень остановился, и она стала обходить свою машину, не спуская с него глаз.

Звук приближавшегося автомобиля она услышала секунды за три до того, как тот, взревев, рванул вперед, и каким-то шестым чувством Уортон моментально поняла, что он появился тут неспроста. При виде этого автомобиля она сделала шаг навстречу Либману и уже открыла рот, чтобы крикнуть и предупредить, но…

Но она не успела.

* * *

Все мысли Рассела были сосредоточены на Либмане, но фигура, на которую налетел его «мерседес», была уже далеко не человеческой. Громкий удар, который профессор услышал как бы со стороны, превратил Либмана из обыкновенного глупого молодого человека в кусок мяса с какой-то адской скотобойни. Перед капотом в воздух взметнулось тело с совершенно бесстрастным лицом, и не было на этом лице даже тени удивления, а руки и ноги того, что долю секунды назад было Стефаном Либманом, двигались независимо от туловища.

Тело ударилось плечом о ветровое стекло прямо перед широко раскрытыми глазами профессора, заставив того вздрогнуть, затем, болтая руками и головой, как тряпичная кукла, оно отлетело вправо, обрушилось на капот припаркованного у тротуара автомобиля и соскользнуло с него на землю.

— Гребаная хреновина!

* * *

Взгляд Локвуда выхватил Стефана из темноты лишь на один момент, когда тот взлетел в воздух, чтобы тут же вновь исчезнуть в тени деревьев. Уилсон ничего не произнес, но на его лице, обычно ничего не выражавшем, на этот раз отобразилось очень сильное чувство — ужас. Мчавшийся перед ними автомобиль не снизил скорости, и Локвуд на миг растерялся, не зная, то ли ему гнаться за подонком, то ли остановиться, чтобы помочь несчастному парню.

Он стал тормозить, но тут увидел слева несшуюся к ним Уортон.

— За ним! — вопила она.

* * *

Елене и Джонсону с их несколько отдаленного наблюдательного пункта были видны Либман и приближавшийся к нему автомобиль. Сначала Стефан Либман представлял собой лишь неясную фигуру в полумраке, затем в ярком свете фар он превратился в черный силуэт. Елена и Джонсон видели и, можно сказать, почти физически почувствовали, как автомобиль врезался в парня, подкинул вверх на лобовое стекло и затем отбросил в сторону.

— Боже мой! — только и смогла произнести Елена, когда черный «мерседес» пронесся мимо них. Джонсон не сказал ничего. С посеревшим лицом он тут же завел двигатель. Его машина стояла развернутой в направлении, противоположном скрывшемуся в темноте автомобилю профессора, но можно было все же попытаться догнать его. Однако в этот момент мимо них промчался еще один автомобиль, в котором Джонсон успел заметить лица своих бывших коллег. Гнаться за ними не имело смысла.

* * *

Когда они подбежали, Беверли стояла на коленях рядом с телом. Ноги парня, явно переломанные, были раскинуты под неестественным углом, руки скрючены. Голова лежала на тротуаре лицом к колпаку припаркованной машины. Стефан Либман смотрел на него широко раскрытыми глазами, но жизни в этих глазах не было. Его перепачканное лицо представляло собой паутину царапин и порезов, из которых на удивление яркими и маленькими каплями сочилась кровь. Левая нога молодого человека тоже была неестественно согнута, под брючиной виднелся острый выступ — по всей вероятности, кость. По тому, как сгорбилось плечо, можно было предположить, что оно либо сломано, либо вывихнуто.

Беверли не слишком удивилась, увидев Елену и Джонсона. Вид у спутницы старшего инспектора был потрясенный и чуть ли не благочестивый. Джонсон никогда еще не видел ее такой.

— Срочно надо «скорую», — коротко бросила Беверли Уортон, и на этот раз в ее голосе не было обычной высокомерной снисходительности.

Двери окрестных домов начали со скрипом открываться, из-за них выглядывали люди. Среди любопытных была и миссис Либман.

Неожиданно Джонсону стало жаль Беверли Уортон.

* * *

Полицейским Локвуд был ленивым и никчемным, но водитель из него оказался превосходный.

Хотя автомобиль, который он преследовал, и обладал мощным двигателем, за его рулем сидел новичок и ему не удалось оторваться от Локвуда ни на узких боковых улочках, ни — чуть позже — на широких городских магистралях. И когда они неслись по одной из таких трасс, где Локвуд довел стрелку спидометра до отметки в сто семьдесят километров в час, а Уилсон без устали вопил что-то по рации, стремительное бегство Рассела было внезапно пресечено.

Рассел наслаждался гонкой. Десятилетиями он жил, не зная чувств, которые порождают выброс адреналина в кровь; единственным удовольствием, какое он получал от жизни, были еженедельные свидания с Линдой и те все более редкие случаи, когда ему удавалось продвинуться в своих исследованиях. И вот теперь, совершенно неожиданно для него самого, в профессоре вдруг проснулся азарт погони, езды на предельной скорости, и Рассел, как ребенок, увлеченный совершенно новой, ни на что не похожей игрой, повизгивал от восторга.

Автомобили, дома, темные и освещенные улицы — все проносилось единым потоком перед его глазами; рычание мотора сливалось с его собственным тяжелым дыханием и воем полицейской сирены позади. Оранжевый свет неоновых фонарей освещал салон кратковременными вспышками, превращая пространство вокруг него в серию мелькавших стоп-кадров.

Но вот он увидел перед собой широкий перекресток и красный свет светофора. Рассел и не подумал остановиться. Он был настолько захвачен гонкой, что мысль рвануть вперед, не обращая внимания ни на что, только подхлестывала его. Он прибавил скорость, и двигатель взвыл, как раненое животное.

У него это почти получилось. Он пересек половину поперечной улицы, не столкнувшись с автобусом благодаря тому, что резко крутанул руль влево и проскочил перед самым носом водителя, в ужасе вытаращившего глаза. Но в противоположном направлении двигался тяжелый автопоезд, который к этому моменту добрался только до половины перекрестка… Расселу хватило бы времени, чтобы прорваться, если бы ему не пришлось потратить драгоценные секунды на совершение маневра перед автобусом. А теперь все, что ему удалось, — это крутануть руль вправо, чтобы «мерседес» натолкнулся на переднюю ось грузовика, а не влетел в пространство между его колесами.

Рассел успел выкрикнуть всего одно, не принятое в профессорской среде слово — «…М-м-мать!» — прежде чем нос его автомобиля был смят в лепешку, предохранительные подушки полопались, со свистом выпуская воздух, а ноги его сковало невыносимой болью. Но мгновение спустя он уже не чувствовал никакой боли.

* * *

Едва Айзенменгер вернулся домой, как зазвонил телефон. Вечер он провел у родителей Мари, которые приняли его холодно. У них было несколько искаженное представление о том, что происходило сейчас между ним и их дочерью, и старики не пожелали сообщить зятю, где она живет и как с ней можно связаться. Айзенменгер подозревал, что Мари вернулась к родителям, но проверить это мог, разве что заперев хозяев в гостиной и обшарив весь их дом.

Он снял трубку, будучи уверен, что это Мари, но, как оказалось, звонил Джонсон.

— Я слушаю, Боб.

— У нас новости, док. — По голосу Джонсона Айзенменгер сразу понял, что тот чем-то сильно взволнован. Бывший сержант рассказал доктору обо всем, что произошло. — Либман пока жив, но в очень плохом состоянии, и что будет дальше, неизвестно. Рассел налетел на автопоезд, но каким-то чудом тоже не погиб, хотя врачи, конечно, его покромсают.

Айзенменгер, опустившись на диван, внимательно слушал. Либман шантажировал Рассела, а тот пытался его задавить? Казалось, мир сошел с ума.

— Алло, вы слушаете? — спросил Джонсон.

Айзенменгер даже не заметил, что молчит слишком долго.

— Да-да.

— Мы сейчас у Елены. Ее это все, конечно, порядком выбило из колеи.

Но что все это значит? Каким образом сюда затесался Либман?

— Джон, послушайте… — произнес Джонсон каким-то странным тоном. Не то чтобы подозрительным, но явно настороженным.

— Да?

— Вы не разговаривали с Беверли Уортон о результатах вскрытия?

Айзенменгер хотел было ответить, что, разумеется, не посвящал полицию в это дело, но тут же вспомнил, что Уортон, скорее всего, наведывалась в его квартиру в отсутствие хозяина и читала заключение. Затем доктор подумал о том, как чуть не совершил в тот день предательство, и его в очередной раз охватило чувство вины.

— Нет, я не говорил, — произнес он наконец. Это не было ложью, но было ли правдой? Во всяком случае, его слова дали некоторый положительный результат — Джонсон вздохнул с облегчением.

— Похоже, она непонятным образом пришла к тем же выводам, что и мы. Они следили за Расселом и поэтому сразу кинулись за ним, когда тот сбил Либмана.

— Что вы собираетесь теперь делать?

Послышался шепот — Джонсон и Елена переговаривались.

— Елена считает, что нам надо встретиться, чтобы обсудить последние события и решить, какой линии поведения придерживаться теперь с родителями Билрота. Когда у вас появится свободное время?

В принципе, свободного времени у Айзенменгера отныне было предостаточно, но стоило ли торопить события?

— Давайте через пару дней. Мне надо обдумать все это. Я позвоню.

Он положил трубку, не оставив Джонсону и Елене возможности что-либо возразить.

* * *

Весь следующий день Джонсон пребывал не в лучшем расположении духа. Салли неожиданно собралась к родителям, оставив весьма лаконичную записку, в которой даже не сообщила, когда собирается вернуться. Между тем Джонсон терпеть не мог неожиданностей и неопределенности, и такое совершенно нетипичное для Салли поведение беспокоило его. Со дня годовщины их свадьбы она все больше замыкалась в себе, что-то скрывала от мужа и нервничала. Он хотел было позвонить ей, затем передумал. Теща Джонсона была женщиной болезненной и довольно сварливой, к зятю относилась весьма критически, и между ними нередко проскакивали искры, поэтому он не хотел провоцировать очередной электрический разряд.

Джонсон провел день в прогулках по старым любимым местам — где в одиночестве, где в компании старых друзей, былых сослуживцев и даже прошлых врагов. Разговаривая с многими из них, он чувствовал, что те прячут свои подозрения, даже враждебность; владелец одного из заведений открыто отказался обслуживать бывшего полицейского, обозвав его дрянью. По большей части старые знакомые приветствовали Джонсона с некоторой настороженностью, завязывая ничего не значащий разговор о старых и новых делах и обходя мучивший всех вопрос о том, что же все-таки случилось с сержантом полиции Бобом Джонсоном.

Домой он вернулся в семь часов слегка навеселе, но нисколько не став от этого счастливее.

— Салли?

В доме стояла тишина, но он чувствовал, что жена здесь. В нем сразу проснулось беспокойство. Салли привыкла создавать вокруг себя шумовую завесу и неизменно включала радио, телевизор или музыкальный центр.

— Салли!

Тут он услышал шум воды наверху — сомнений больше не оставалось. Джонсон взбежал вверх по лестнице, выкрикивая имя жены.

Салли была в ванной. Она даже не пыталась спрятаться — дверь оказалась не заперта. Женщина была целиком поглощена своим занятием. И без того громкий монотонный шум падавшей струи усиливался, отражаясь от пустых стен, так что Салли не сразу заметила мужа. Тот застыл в дверях, глядя ей в спину, а она, согнувшись над ванной, все терла и терла руки, сдирая с них кожу до кроваво-красной плоти.

* * *

Вид у Либмана был жуткий, и это не удивило Беверли — она боялась худшего после того, как стала невольным свидетелем его кульбитов в неоновом свете уличных фонарей. Голова молодого человека была забинтована, под глазами нависли черные мешки, лицо парня покрывала сеть шрамов. Левая рука была подвязана, запястье в бинтах; под простыней вырисовывались очертания гипсовой повязки на левой ноге. Из трех капельниц, подведенных к его венам сразу после того, как Стефана доставили в палату, к настоящему моменту осталась только одна. Уортон с большим трудом удалось выпроводить миссис Либман, выслушав страстную обличительную речь по поводу того, что полиция не дает покоя ее несчастному любимому сыну, а больница не в состоянии обеспечить ему надлежащий уход.

Оставшись наконец наедине с пострадавшим, Беверли постаралась построить разговор так, чтобы максимально соблюсти свои интересы. Она догадывалась, что именно произошло в ту ночь, когда была убита Никки Экснер, но сомневалась, что Либман правильно расценивает увиденное им и что ей удастся его переубедить.

Как она и ожидала, первые десять минут Стефан, спекулируя своим положением, был замкнут и старался отмалчиваться. Тогда Беверли положила руку на его сломанное запястье, с силой сдавила его, заставив Либмана скривиться от боли, и, наклонившись к его лицу, произнесла:

— Послушай, ты, маленький ублюдок. Я по горло сыта тем дерьмом, которым заваливают это дело паршивцы вроде тебя. Если ты не хочешь предстать перед судом за шантаж и соучастие в убийстве, то будь добр рассказать все, что знаешь. Ясно?

При этом она продолжала мило улыбаться, и все, проходившие мимо стеклянного бокса, могли видеть, как женщина-полицейский ласково беседует с больным. Либман, открыв рот, молча смотрел на Уортон широко раскрытыми глазами. Беверли разжала руку, откинулась на спинку стула и с улыбкой добавила:

— Мы здесь одни, Стефан. Никто нас не слышит. Давай я расскажу тебе, как все, с моей точки зрения, было, а ты поправишь меня, если я ошибусь…

* * *

— Вам не в чем себя упрекнуть, Боб.

Врач сказал это из лучших побуждений и, скорее всего, даже искренне, но его слова не могли успокоить Джонсона и избавить его от чувства вины. Рассуждать логично он сейчас просто не мог: мешали воспоминания о пережитом кошмаре.

— На какое-то время ей лучше остаться в больнице.

Пытаясь смягчить его боль, Джонсона со всех сторон обстреливали этими банальностями, как торпедами, но ни одна из них не достигала цели, проносясь мимо, исчезая в неизвестном направлении.

Как это могло случиться так неожиданно? Наверное, были какие-то признаки надвигавшейся беды, а он их проглядел. А может быть, он сам поспособствовал этому?

Этот вопрос был особенно мучителен.

— Я уверен, что очень скоро она вернется домой.

В прошлый раз это произошло через четыре месяца. Тогда он впервые узнал о существовании этой странной болезни, при которой человек вплотную приближается к безумию, не переступая последнюю грань, — навязчивого невроза.

С самого начала их знакомства он видел, что Салли слишком разборчива во всем, но никогда не считал это отклонением от нормы. И лишь ретроспективно он смог проследить, как обыкновенное беспокойство постепенно переходило у нее в невроз, случайные прихоти — в навязчивые влечения. Ему вспоминались отдельные эпизоды первых лет их совместной жизни, на которые он теперь смотрел по-новому, понимая, что они были предвестниками несчастья.

Салли все чаще и чаще занималась наведением порядка в доме и тратила на это все больше и больше времени. Сначала один раз в неделю, затем два, три, потом она уже ежедневно протирала пыль, чистила ковры пылесосом, опрыскивала спреями и полировала мебель, терла и скребла. Первое время они шутили по этому поводу, потом это поведение жены переросло в серьезную проблему, от которой шутками не отделаешься, и они оба обходили ее молчанием. Закончив уборку — в одиннадцать часов или даже в полночь, — она начинала приводить в порядок себя.

Этот процесс тоже стал постепенно затягиваться, с каждым днем продолжаясь все дольше и дольше, пока не дошло до того, что Салли терла и терла руки и лицо, ноги и подмышки, и ей казалось, что она еще не смыла всю грязь, что она пропиталась ею насквозь.

Невроз нарушил нормальное течение ее жизни, она стала пропускать работу, проводя все время в ванной комнате. Теперь при встрече с подругами и друзьями она отказывалась протягивать им руку, и они тоже не горели желанием ее пожать, потому что Салли повсюду, даже в помещении, носила перчатки, чтобы скрыть под ними содранную на ладонях и запястьях кожу. Такое ненормальное стремление к чистоте едва не погубило их брак, так как в какой-то момент Салли стало противно прикасаться к грязной, дурно пахнувшей коже мужа. Она уходила спать в отдельную комнату, а он лежал без сна, слушая, как в ванной бесконечно льется вода.

— Определенно, в последнее время ей постоянно что-то не давало покоя, какая-то мелочь. Я думаю, нам скоро удастся выяснить причину тревоги вашей супруги.

Врач не подозревал, какую боль доставляют Джонсону его слова.

* * *

Набравшись терпения, Айзенменгер совершил бессчетное количество звонков, но так и не пробился к Беверли Уортон. Уже поздним вечером, примерно через сотню часов после автомобильных гонок, она позвонила ему сама.

— Джон? Это Беверли. Вы хотели поговорить со мной?

По тону старшего инспектора можно было одновременно подумать, что она не имеет ни малейшего представления о цели звонков доктора и что она все прекрасно понимает. Удивительно, как порой столь противоположные вещи могут быть абсолютно неразличимы.

— Да. — Ему не хотелось рвать с места в карьер и немедленно приступать к расспросам. — Вы, оказывается, совершенно недоступная женщина.

— Разве? — На этот раз она явно развлекалась. — У нас в последнее время возникли кое-какие проблемы. Но вы, я полагаю, уже в курсе.

— Ну, по правде говоря…

— По правде говоря, вы хотели бы знать, как идет расследование.

С какой стати он должен чувствовать себя как проситель?

— По правде говоря, мне действительно любопытно, почему профессор Рассел вдруг вызвал у вас такой интерес.

Она рассмеялась. Смех Беверли звучал очень заразительно, и доктор вынужден был это признать.

— Вы знаете, я целых трое суток проболталась черт знает где и теперь, добравшись наконец до дома, ни за какие коврижки не покину его, чтобы удовлетворить ваше любопытство.

В наступившей тишине Айзенменгер почти физически ощутил ее ухмылку.

— А если бы я… пришел к вам?

Она вздохнула:

— Ну что ж, пожалуйста, раз вам это так срочно.

На этот раз она не засмеялась — пока не положила трубку.

* * *

Он предполагал — или даже надеялся? — что она будет полуодета. Но когда три четверти часа спустя Беверли открыла ему дверь, на ней были джинсы и белая футболка. Уортон широко улыбалась, как бы говоря тем самым, что она знает все, в то время как он не знает ничего.

— Прошу вас.

Доктор вошел в квартиру и огляделся.

— У вас просторно.

— Относительно вещей я минималист. Меньше уборки, больше воздуха.

Он прошел через гостиную к окну.

— Это впечатляет, — сказал он, думая, во сколько ей обходится такая квартира.

Уортон, казалось, осталась довольна этим замечанием.

— Выпьете что-нибудь? У меня есть практически все.

Он выбрал вино, и они сели с бокалами на диван.

— Вы хотели узнать, как идет расследование?

— Да. Вы, как мне представляется, некоторым образом мой должник.

— Неужели?

— В самом деле.

Беверли сделала вид, что не понимает его. Глотнув в нерешительности вина, она проговорила:

— Я не имею права рассказывать о ходе расследования кому попало.

— Но мне — это ведь не «кому попало». Это ведь я навел вас на след Рассела, разве не так?

— Вы так считаете? — В уголках ее губ появился намек на улыбку.

Айзенменгер откинулся на диванных подушках из желтой кожи, увлеченный этим словесным поединком.

— Насколько я помню, дело было закрыто. Вы нашли убийцу, точнее, предполагаемого убийцу, и он вдруг скоропостижно умер. Затем вы внезапно заинтересовались личной жизнью Рассела и даже не пожалели средств на то, чтобы установить за ним слежку.

— И почему это означает, что я должна раскрывать вам тайны следствия?

Доктор взглянул на свой бокал и залпом осушил его, поставил рядом с бутылкой и придвинулся ближе к Беверли.

— Дело в том, что это случилось сразу после того, как вы побывали в моей квартире, где легко можно было прочитать заключение о вскрытии.

— Вы что, хотите сказать, что я обыскивала вашу квартиру? — нахмурилась она, но тем не менее налила ему еще вина. — Вы были все время рядом со мной, насколько я помню.

— Да, но потом я ушел.

— Я тоже.

— Разве? — Он приподнял брови.

Выражение ее лица могло означать все, что угодно.

— На что вы намекаете? — нахмурилась она, но негодования в ее голосе не чувствовалось.

Айзенменгер поставил свой бокал на стол. От Беверли исходил сильный аромат духов. Очевидно, она серьезно подготовилась к приходу доктора.

— Я намекаю на то, что вы могли бы, по крайней мере, сказать мне, что вам удалось выяснить о Расселе и чем Либман его шантажировал.

Уортон поначалу удивилась, что Айзенменгеру известно так много, но потом пробормотала:

— Ну да, Боб, конечно. — Подумав, она добавила: — Боб был хорошим полицейским. Жаль, что ему пришлось уйти в отставку.

Он мог бы многое сказать в связи с этой тирадой Уортон, но предпочел промолчать. После небольшой паузы Беверли вновь заговорила:

— Вы хотите трахнуть меня? — Это было не предложение, а чистосердечный вопрос, звучавший чуть ли не наивно. Когда он смущенно улыбнулся и покачал головой, она резюмировала: — Нет, полагаю, вряд ли вы хотите этого.

— Давайте вернемся к делу…

Она вздохнула.

* * *

И Расселу, и Либману еще не суждено было отправляться в мир иной. Правда, Расселу грозила потеря ноги, а то и обеих, но если бы не воздушные подушки, то от него вообще осталось бы мокрое место. Либмана нейрохирурги и ортопеды поставили на ноги, так что для него инцидент не имел столь тяжелых последствий. Беверли удалось поговорить с ним всего за несколько часов до встречи с Айзенменгером.

— Стефан очень помог нам. Рассказал все, что нас интересовало.

— Вот как? — осторожно заметил Айзенменгер.

— Да. Все нам объяснил. — В голосе ее чувствовалось удовлетворение — наверняка оттого, что ей удалось удачно провернуть еще одно грязное дельце. — Рассел убил ее. Никки шантажировала его, так как ей нужны были деньги на наркотики, и ему это в конце концов надоело.

— Так, значит, Рассел?

— Он, конечно, все отрицает.

— Ну еще бы! — пробормотал доктор.

Беверли не могла определить по его голосу, что он обо всем этом думает.

— Говорит, что, кроме предосудительной связи с Никки, он ни в чем не виноват.

— И вы ему, конечно, не верите, — ровным голосом констатировал он.

— А вы что, верите? — удивилась Уортон. Айзенменгер неопределенно пожал плечами, и она продолжила: — На основании рассказа Либмана и того, что нам уже было известно, можно, как мне представляется, достаточно четко восстановить картину происшедшего.

— И какова же эта картина?

— У Рассела были проблемы с сексом. Раз в неделю к нему приходила проститутка.

Это, в принципе, ничего не значило.

— И чем именно они занимались?

— Да всем чем угодно, — бросила она. — В основном оральным сексом.

— Ну и что? Из этого следует, что он убил Никки Экснер?

— Напрямую не следует, но указывает на его наклонности и возможные мотивы.

— Какие могут быть мотивы? Никки, увлекшись, случайно укусила его, он пришел в ярость, оттого что его члену бо-бо, и убил ее?

— Вряд ли из-за этого. Мужчинам обычно нравится, когда их члену бо-бо. Это говорит им, что они потрудились на славу.

— Так почему же он убил ее в таком случае?

Уортон фыркнула, рассерженная его скептицизмом, и неожиданно наклонилась к Айзенменгеру так, что ему открылась ее грудь. Он опять почувствовал приятное возбуждение и одновременно укол совести — это было все равно что есть шоколад, посыпанный солью.

— Как я уже сказала, она стала шантажировать его. Никки любила жить красиво. — («А кто не любит?» — подумал Айзенменгер.) — Но она перегнула палку, и у Рассела лопнуло терпение. Вот и вся история.

— Но чем она могла его шантажировать? — поинтересовался доктор невинным тоном (детская непосредственность в чистом виде), а сам тем временем вперил в Беверли испытующий взгляд: признается ли она, что ей известны факты, вычитанные тайком в его заключении? Но на лице Уортон было насмешливое и поддразнивающее выражение.

— Ну, Джон, разве это не ясно? Уж вы-то могли бы догадаться.

Она снова выкрутилась. Не признав напрямую, что прочитала его записи и действовала в соответствии с ними, она тем не менее недвусмысленно дала это понять.

— Тут надо не гадать, а знать. И возникает вопрос, откуда это знание взялось.

Уортон широко раскрыла глаза, зрачки ее в слабом свете лампы тоже расширились. Посмотрев на доктора долгим немигающим взглядом, она произнесла:

— Я думаю, она забеременела от Рассела, именно этим она его и шантажировала.

Айзенменгер приподнял брови, но отвел взгляд.

— Интересная мысль.

— Меня все время мучил вопрос, почему ее так искромсали, зачем удалили матку. Какая в этом была необходимость? А ответ, возможно, кроется в том, что матка, найденная на месте преступления, принадлежала не ей.

Забавно, что теперь, когда он слушал, как Беверли излагает его собственные выводы, доктор тут же нашел, чем их опровергнуть, и это опровержение лежало на поверхности. Если Рассел признавал только оральный секс, то как Никки могла от него забеременеть?

Беверли пошевелилась, и их плечи мягко соприкоснулись. Это было удивительно теплое ощущение.

— Ее подменили? — спросила она тихо, чуть ли не шепотом.

Айзенменгер долго молчал, борясь с приятным ощущением, вызванным близостью тела красивой женщины. Он боялся даже дышать, зная, что вдохнет аромат ее духов, может быть, даже воздух, выделяемый ее кожей. Он знал, что она ошибается, что Рассел не мог сделать Никки ребенка.

— Да, — сказал он наконец.

Уортон глубоко и удовлетворенно вздохнула.

— Но как тогда связаны с этим Либман и Билрот? — спросил Айзенменгер. — Что за фотографии Либман показывал Расселу? Он тоже пытался шантажировать его?

— По-моему, напрашивается вывод, что Рассел действовал не один. Весь этот ручной труд совсем не в его вкусе. Я не могу представить, чтобы этот изнеженный толстяк своими руками вздергивал ее, бегая вверх и вниз по лестнице.

— Сообщник? И кто это?

— Мне кажется, Билрот. Рассел просто нанял его для этой работы.

Итак, все факты были расставлены по местам и сплетены в одно целое таким образом, чтобы подтвердить ее правоту.

— Ну да, ну да. А Либман тут абсолютно ни причем. Просто нашел фотографии, валявшиеся где-то, и решил, что они могут пригодиться.

— Джон, откуда такой сарказм? По-моему, это недостойно вас.

— Очевидно, выполз из какого-то недостойного места.

После обмена колкостями Уортон продолжила:

— Стефан чистосердечно во всем признался. Он действительно шантажировал Рассела — что ему, конечно, даром не пройдет, — и сказал также, что был свидетелем убийства. Парень подписал показания, согласно которым он наблюдал из кабинета куратора, как Рассел и Билрот убивают Никки Экснер.

— Таким образом, вам удалось устранить все неясности.

Она притворилась, что восприняла слова доктора как комплимент.

— Благодарю вас.

Айзенменгер не мог не признать, что старший инспектор Уортон дала действительно исчерпывающее толкование дела — беда заключалась в том, что толкование это было сфабриковано.

— А как вы объясняете тот факт, что Стефан сфотографировал сексуальные забавы Рассела и Никки, но почему-то не запечатлел момент убийства?

— У него кончилась кассета.

— Как просто!

— Не правда ли?

— Но в таком случае перед судом встанет вопрос, кому верить: Расселу или Либману.

— Кого Рассел сможет убедить в своей невиновности после того, как будут обнародованы его орально-сексуальные забавы с проституткой и с Никки Экснер и, главное, после попытки убийства Либмана?

— И все же Либман весьма сомнительный свидетель.

— Но его показания соответствуют фактам.

— Возможно, — пробурчал Айзенменгер и вспомнил, как в то утро Стефан рыдал, забившись в угол. Когда он напомнил об этом Беверли, она заявила безапелляционным тоном:

— Он притворялся. Что ему еще оставалось делать, как не симулировать шок?

В этом случае он неправильно избрал профессию. Такие актеры нарасхват в Голливуде.

Чтобы сменить тему, доктор произнес:

— Но ведь есть и другие подозреваемые…

На это Уортон отреагировала немедленно и бурно:

— Ой, не надо, Джон! Я прекрасно понимаю, что вы с Бобом и этой вашей фригидной подружкой только и мечтаете о том, чтобы доказать, что я оплошала, но у вас ничего не получится. Я слишком хороший коп.

Она была действительно незаурядна и хороша собой, но так ли мудра и безупречна, как ей это представлялось?

— У Гамильтона-Бейли алиби, предоставленное его женой, да и зачем нам еще подозреваемые, если точно установлено, что за несколько минут до смерти Никки Экснер Рассел был с ней в музее? Или из соображения симметрии нужно, чтобы в убийстве участвовали два профессора? Что касается Гудпастчера, то и у него железное алиби — вместе с женой он находился в отделении интенсивной терапии. И к тому же я не вижу причин, по которым ему понадобилось бы именно в эту ночь улизнуть на часок в музей, чтобы искромсать там одну из студенток.

Сказанное Уортон было весьма похоже на правду, но к тому, что похоже на правду, не мешало бы добавить неоспоримые доказательства.

Беверли встала, давая понять, что аудиенция окончена.

— Можете возвращаться к своей адвокатше и сообщить ей, что она проиграла. Ей ни за что не доказать, что Билрот в этом не участвовал. С точки зрения полиции, дело закончено. Если она не пожелает согласиться со мной, она может обсудить этот вопрос с главным констеблем.

* * *

По дороге домой Айзенменгер заглянул в винный магазин и приобрел там бутылку солодового виски. Он купил ее не задумываясь, и мотивы этого поступка были ему самому не вполне ясны. Возможно, Айзенменгеру хотелось выпить из-за не покидавшего его чувства вины или потому, что он несколько пал духом после разговора с Беверли. Сочиненная ею версия преступления почти все объясняла, но, с точки зрения доктора, не являлась правдой. Она была сфабрикована.

Путь Айзенменгера лежал мимо дома, где погибла Тамсин. С годами он приучил себя не обращать внимания на это мрачное место, что далось ему не сразу и с большим трудом. Помог тот факт, что дом вскоре перестроили, и теперь на его месте красовался маленький уютный особнячок на три спальни, как раз для семьи из четырех человек.

Так что доктор даже не повернул головы в сторону дома, а только скосил глаза в его направлении. И тут заметил какую-то фигуру, ссутулившуюся возле ворот.

Мари?

Он резко нажал на тормоз, вызвав у водителя ехавшего за ним автомобиля потребность излить душу в сильных и весьма изощренных выражениях. Водитель справился с этой задачей неплохо. Остановившись в первом попавшемся месте и лишь слегка нарушив при этом правила движения, Айзенменгер пробежал две сотни метров в обратную сторону.

Рядом с воротами никого не было.

Безрезультатно пробегав несколько минут взад и вперед, доктор вернулся к машине и спросил себя, не сходит ли он с ума.

Часть третья

Гудпастчер сидел за маленьким кухонным столом возле окна. Начинался рассвет. Но его глаза, затянутые пленкой, не видели первых лучей восходящего солнца. Ресницы Гудпастчера были залеплены желтой слизью, которая сочилась из уголков его глаз. Кожа на его щеках обвисла и отливала маслянисто-шафрановым блеском, руки мелко дрожали. Он был не в состоянии уснуть — уже третью ночь Гудпастчер не подходил к своей импровизированной постели из старого грязного спального мешка и такой же грязной подушки. Со всех сторон Гудпастчера окружала тишина, звеневшая в его ушах, как приговор.

Он давно ничего не ел — сколько именно времени, он не смог бы сказать. Лишь изредка, не отдавая себе в этом отчета, он пил воду. Все потребности организм удовлетворял, руководствуясь простейшими инстинктами, ибо мозг его был занят другим.

Но занимала его целиком и полностью отнюдь не какая-то сверхсложная проблема — это было обыкновенное горе.

Он горевал об оставившей его жене и о том, что с ее смертью его жизнь сделалась пустой. О том, что она ушла, не дав ему прощения. О том, что он совершил.

В голове Гудпастчера беспрестанно крутился один и тот же вопрос: «Почему я не сказал ей?» Он чувствовал, что если бы он рассказал ей все и дал возможность простить его, то сейчас был бы в состоянии перенести утрату. Иногда ему приходила в голову мысль, не сон ли все это, но он гнал эту мысль прочь, не доверяя ей, и та пряталась, сжавшись в комок, где-то в соседней комнате. Гудпастчер отвернулся от окна, но тоже чисто инстинктивно: он был не способен на осознанные действия. Оглядывая кухню, он замечал отдельные вещи, каждая из которых существовала сама по себе, но никак не была связана с другими. Он видел плиту, холодильник, буфет и умывальник, но не видел кухни. Он попытался сосредоточиться, но не смог этого сделать, как будто разум медленно покидал его вслед за женой. — Господи, умоляю тебя!..

Это было наказание. Он пришел к этому заключению, и оно стало неотвратимой реальностью. Осознав это, Гудпастчер почувствовал облегчение и резко выпрямился на стуле. Но почему он не может плакать, почему не может забыться в своем чувстве потери?

Неожиданно ему показалось, что жена в соседней комнате, что ее округлая фигура в халате бесшумно скользит по паркету, излучая, как всегда, тепло и утешение. Он резко поднялся и направился к двери. Никого. По-прежнему никого.

Он издал полувздох-полустон, прислонившись головой к дверному косяку. Все как всегда. Только призрак, воспоминание, мучительная мысль. Он знал, что она здесь, но не мог ни увидеть ее, ни услышать. Возможно, она пыталась вступить с ним в контакт, сказать ему, что он прощен, но как он мог узнать это, если не видел ее? Эта безвыходность сводила его с ума. Он был не в состоянии даже заплакать. Если бы только он мог увидеть ее, то поговорил бы, объяснил, что произошло, почему он сделал то, что сделал. В дверь постучали, но он понял это лишь после того, как стук прекратился. Что означал этот звук? Он требовал от него каких-то действий? Спустя некоторое время он осознал его смысл и вышел в переднюю. Что-то неясное маячило за матовым стеклом входной двери. До Гудпастчера не сразу дошло, что это человеческое лицо.

И вдруг Гудпастчер проникся убеждением, что это Дженни. Она пришла наконец…

Он распахнул дверь, уже готовый рассмеяться, заплакать и обнять ее.

Вместо жены он увидел какую-то толстую женщину в трикотажной фуфайке и рейтузах, туго обтягивавших ее обширные формы и, казалось, готовых вот-вот лопнуть. Лицо гостьи выражало беспокойство, которое, едва лишь Гудпастчер распахнул дверь, сменилось облегчением.

— Мистер Гудпастчер! С вами все в порядке?

Он был настолько разочарован, что потерял всякое ощущение времени и пространства и не мог понять, где он и что с ним происходит. Он молча уставился на женщину. Она его знала. Он тоже знал ее? Возможно.

— Я уже начала тревожиться, — проворковала миссис Белл. — После такого несчастья с вашей женой… Мало ли что… Я сказала Дику: «Надеюсь, с мистером Гудпастчером ничего не случилось. Я уже три дня не видела его».

Что она сказала? Упомянула Дженни. Слова улетучивались прежде, чем он успевал понять их смысл.

— Это ничего, что я постучала? Просто хотелось удостовериться, что с вами все в порядке. Может быть, вам что-нибудь нужно? Нам с Диком ничего не стоит сбегать в магазин.

Он не понимал, о чем она спрашивает, но уже мотал головой. Он потянул на себя дверь, и та стала закрываться. Миссис Белл, изогнувшись, насколько это позволяла ее тучная фигура, пыталась заглянуть во все сужавшуюся щель.

— Вы действительно хорошо себя чувствуете? — спросила она еще раз, но тут Гудпастчер со щелчком захлопнул дверь, отгородившись тем самым и от назойливой соседки, и от ее бесполезных вопросов.

Он все же выглядит плохо, решила она, но по крайней мере жив. Миссис Белл слегка пожала плечами. Некоторым людям просто невозможно помочь. Во всяком случае, теперь никто не сможет упрекнуть ее в том, что она не пыталась этого сделать.

Гудпастчер прислонился к двери и закрыл глаза. Только теперь до него дошло, что это одна из соседок, хотя он никак не мог вспомнить ее имя. Она говорила что-то о его жене…

Наверху раздался чей-то голос. Он открыл глаза. Голос звучал в действительности или ему только показалось?

— Дженни! — крикнул он. — Это ты?

Никакого ответа.

Он вздохнул. Сколько раз уже он пытался поймать призрак! Он вернулся в гостиную и сел за стол, за которым они провели столько времени вместе. Почему ему так упорно отказывают в прощении, не дают ни единого шанса? Почему она бросила его? Почему он даже не может плакать?

Эти горестные вопросы все с большей силой кричали в его мозгу. Если бы только заплакать! Больше ему ничего не нужно.

Опять какой-то звук, на этот раз в кухне.

— Дженни?

Он встал и вышел на кухню, хотя заранее знал, что там пусто, там нет ни Дженни, ни места для него.

Может быть, она мучит его за то, что он сделал? Его мозг отказывался в это верить.

И тут совершенно неожиданно он осознал правду, и решение пришло само собой. Дженни зовет его. Кричит, чтобы он присоединился к ней, и тогда она простит его. Конечно! Она ушла из этой жизни, но она видит, как он несчастен, и жалеет его. Она хочет, чтобы его страдания прекратились и он снова был бы счастлив.

А главное, она хочет, чтобы он был вместе с ней.

Теперь он знал, что делать. С целеустремленностью, которой он был лишен все последние дни, Гудпастчер поднялся наверх и принялся рыться в ящиках серванта в поисках карандаша и бумаги. Найдя их, он сел за стол и начал писать.

За этим занятием он провел целых два часа, но так и не смог поведать бумаге ничего вразумительного. Монстр, прятавшийся внутри его, не желал сидеть спокойно и был слишком страшен, чтобы можно было взглянуть на него незащищенным взглядом. Как ни старался Гудпастчер изложить на бумаге все, что случилось с ним, слова не давались ему, не складывались в предложения. Десять раз он принимался писать заново, и все время бумага фиксировала лишь обрывки фраз. Гудпастчер никогда не ладил со словами. Те приходили к нему медленно, нехотя, вели себя предательски, то и дело подстраивая ловушки. Только на свои руки он мог положиться, они придавали смысл и достоинство его существованию.

В конце концов Гудпастчер сдался. Он посмотрел на исписанные листки, понимая, что они не в состоянии передать то, что накопилось у него на душе, но ничего другого у него все равно не получится. Отыскав конверт, он дрожавшей рукой накорябал на нем адрес доктора Айзенменгера. Затем вложил в конверт исписанные листки и запечатал. Только тут он вспомнил, что в его доме нет ни одной марки.

Ситуация была комической, но Гудпастчер был не в состоянии смеяться.

Он начал рыться во всех буфетных ящиках, в фарфоровых вазочках на камине, в карманах курток и пальто, но нигде ни одной марки не было — ни новой, ни старой, ни первого, ни второго класса. Эта неудача, незначительная сама по себе, привела его в ярость, потому что она как нельзя лучше символизировала всю его загубленную жизнь.

Нет!!!

Он уже готов был в остервенении скомкать конверт и выбросить его в мусорное ведро, но тут вдруг услышал, как в соседней комнате скрипнула половица. Он вскинул голову, глаза его расширились, превратившись в две темные дыры на лице, обведенные белым ободком.

— Дженни? — воскликнул он жалобно. Послышалось рыдание. Сначала Гудпастчер подумал, что это плачет он сам, но затем вдруг понял правду. Он встал и чуть ли не бегом направился к двери.

— Дженни? — войдя в кухню, позвал он опять, но там по-прежнему никого не было.

Мгновение он стоял, уставившись в пустоту и прислушиваясь к голосу жены, но не слыша его.

Затем он заплакал.

Вернувшись в гостиную, он взял со стола конверт, не заботясь больше о том, услышит ли кто-нибудь его мольбы. Он положил конверт на столик в передней возле гордо демонстрировавшего свое уродство фаянсового горшка — «Сувенира из Ярмута». Именно сюда они с Дженни всегда откладывали письма, предназначенные к отправке.

* * *

Они сидели в том же кафе, та же официантка все так же небрежно обслуживала их, и та же музыка порхала между столиками. Казалось, что магнитофонная лента так и крутится с тех пор, не останавливаясь и не обращая внимания, слушают ее или нет. Все это создавало ощущение вечности, но вечности недоброй, с похоронным оттенком. Музыка была бесконечна, а из отношений между Еленой, Джонсоном и Айзенменгером что-то, несомненно, ушло навсегда.

Елена выглядела неважно, словно какой-то недуг овладел ею, превратив эту красивую женщину во вместилище болезнетворных микроорганизмов. У Джонсона вид был тоже усталый, но хотя бы не подавленный. Он, правда, еще не знал того, о чем Айзенменгер сообщил накануне Елене.

— Расскажите ему, — меланхолично то ли попросила, то ли потребовала Елена.

Официантка посмотрела на них — вернее, на то, что было у них на столе, — увидела, что кутить эти клиенты не собираются, и удалилась. Сегодня они отказались от вина и ограничились одним только кофе.

Когда Айзенменгер в двух словах изложил версию Беверли Уортон, Джонсон недоверчиво произнес:

— Это просто невероятно. Ни в какие ворота не лезет.

Елена кивнула, соглашаясь, но Айзенменгер возразил:

— Но как вы можете доказать, что она не права?

— А она может доказать свою правоту?

— Боб, у нее все-таки есть свидетель.

— Которого она подкупила.

— Вы же прекрасно понимаете, что факт подкупа мы уж точно не докажем.

— Оставим в покое Билрота, — перевел разговор на другую тему Джонсон. — Вы-то сами, Джон, верите, что убийство — дело рук Рассела?

— Это, конечно, возможно… — начал Айзенменгер после небольшой паузы.

— Но?

— Но я не думаю, что это он.

Джонсон повернулся к Елене:

— Беверли Уортон снова взялась за свои штучки. Она манипулирует фактами, стремясь убедить всех, что Билрот участвовал в убийстве, в то время как это почти наверняка не так. И каким бы законченным подонком ни был Рассел, он, по крайней мере, заслуживает справедливого суда.

Негодование в голосе Джонсона все нарастало. Елена никогда не видела, чтобы он так горячился.

— Но у нас нет фактов в пользу его невиновности, — заметила она. — Только наше мнение.

— То же самое можно сказать и в отношении Билрота, — добавил Айзенменгер, чувствуя, что берет Джонсона за горло. — У нас нет ни одного факта в его защиту. Я не верю, что Билрот был убийцей, но не могу более или менее внятно объяснить почему. Вы с Еленой тоже не верите, что он виновен, но лишь потому, что ненавидите Беверли Уортон, а она, со своей стороны, не имеет фактов, чтобы подтвердить свою правоту. И как бы нам ни хотелось оспорить ее утверждение, откуда мы знаем, что Билрот действительно ни причем? В конце концов, он уже однажды был осужден за изнасилование.

Елена и Джонсон не верили своим ушам. Женщина посмотрела на Айзенменгера так, будто тот сообщил, что одобряет убийства и изнасилования. Доктор ничем не ответил на ее гневный взгляд, и Елена обреченно опустила глаза. Джонсон открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но тоже сдержался.

— Я просто хочу, чтобы вы трезво оценивали ситуацию и представляли, как на нее будут смотреть остальные, — объяснил Айзенменгер.

— Не имеет значения, был Билрот насильником или не был, — сказал наконец Джонсон. — Пусть даже он был серийным убийцей. Значение имеет только одно: можно ли доказать, что он совершил именно это убийство.

Айзенменгер, не соглашаясь, помотал головой:

— Эти юридические формальности уже ничего не значат, Боб. Все зависит от баланса вероятностей, от того, какие из них перевесят.

— Значит, мы должны продолжать расследование и сместить баланс в свою пользу.

Айзенменгер почувствовал в Джонсоне что-то такое, чего не замечал прежде; ему показалось, что бывшим полицейским движет отчаяние. Он поглядел на Елену, ожидая найти в ее глазах такую же отчаянную решимость, но она сидела с отсутствующим выражением лица.

— Мне кажется, что пора перестать использовать труп Никки Экснер в своих интересах, — обронил он.

— Что вы хотите этим сказать? — вспыхнул Джонсон.

— Разве не этим мы занимаемся? Ковыряемся в ее трупе, чтобы найти факты, которые помогли бы нам достичь собственной цели.

Джонсон пребывал в крайнем возмущении, но Елена, как показалось Айзенменгеру, после его слов почувствовала себя не в своей тарелке. Она по-прежнему молчала, в то время как Джонсон произнес оскорбленным тоном:

— Не знаю, как вы, Джон, но я взялся за это дело только для того, чтобы восстановить справедливость.

Айзенменгеру не хотелось продолжать этот бессмысленный и бесполезный спор. Пусть Джонсон считает, что его мотивы исключительно благородны. Насчет себя самого у Айзенменгера такой уверенности не было. По тому как нахмурилась Елена, можно было предположить, что ее тоже обуревают сомнения.

— Ну ладно, — произнес он примирительным тоном, — каковы бы ни были наши конечные цели, похвастаться успехами мы не можем.

— Поэтому мы не должны сдаваться. Мы знаем, что Рассел был замешан в этом, — пусть даже полиция не права, утверждая, что убийца именно он. Мы должны доискаться правды.

— Но как? — устало спросил Айзенменгер. — У вас есть хоть какой-то план?

Возможно, у Джонсона и были какие-то соображения на сей счет, но прежде, чем он успел ответить доктору, Елена тихо сказала:

— Это уже не имеет значения. Мы бросаем это дело.

Оба мужчины воззрились на нее с удивлением.

— Как это? — спросил Джонсон. — Мы не можем бросить его!

Она покачала головой:

— Я разговаривала сегодня с родителями Билрота. Они настойчиво советуют нам прекратить расследование.

— Но почему?

Айзенменгер уже начал догадываться почему, но предоставил слово Елене.

— Все, что нам удалось, — это опять поднять шум вокруг все тех же вопросов, а результатов никаких. Билрот по-прежнему считается замешанным в убийстве, нам не удалось найти ни одного факта, свидетельствующего об обратном. Его родители уже по горло сыты всем этим. Они хотят спокойно дожить остаток дней и просят оставить все на своих местах.

— Но они ведь не платят нам, мы можем заниматься этим делом по собственной инициативе! Просто это надо делать без лишнего шума.

— А если нам действительно удастся откопать что-нибудь, тогда что? — спросил Айзенменгер. — Наверняка Уортон не сдастся без боя, а уж она-то умеет поднять шум.

— Но если у нас будут доказательства…

— Какие? Винтовка в руках со следами пороха или окровавленная одежда? Вы верите, что можно найти действительно неопровержимые улики?

Джонсон повернулся к Елене:

— Неужели вы в самом деле готовы сдаться?

Чувствовалось, что говорить Елене нелегко. Она произнесла, уперев взгляд в скатерть:

— Перед тем как я встретилась с Билротами, у меня побывали родители Никки Экснер. Они тоже хотят прекратить расследование, считая, что имя их дочери и так уже достаточно потрепали.

Джонсон упрямо набычился, но он видел, что поднять боевой дух Елены ему не удастся, а потому промолчал.

Официантка опять закружила вокруг их столика. Зал наполнила музыка Бетховена, на которую никто не обращал внимания.

— Итак, — допивая остатки остывшего кофе, подвел черту Джонсон, — на этом все? Закрываем лавочку?

— Я не вижу, что еще мы можем сделать, Боб. Я долго размышляла над этим, но мне ничего не приходит в голову.

— Но мы не можем позволить Беверли снова выйти сухой из воды!

Когда ни Елена, ни Айзенменгер не откликнулись на его призыв, Джонсона охватило отчаяние, которое едва не заставило его рассказать им о том, что произошло с Салли, какую цену он заплатил за это расследование. Схватив Айзенменгера за руку, он произнес:

— Ну пожалуйста!

Айзенменгер хотя и не понимал, почему это дело так важно для Джонсона, но видел, как тот взволнован, и вспомнил, что этот человек сделал для него в прошлом.

— Ну хорошо, — сдался он. — Если вы можете предложить что-то конкретное, я готов попробовать еще раз.

* * *

Пустота в доме обвиняла его. Едва успев открыть входную дверь, Джонсон почувствовал, как дом бросает ему молчаливый упрек. Он прислушался к этой тишине, и из дальнего угла до его воспаленного слуха донесся тихий плач. Кое-как Джонсон успокоил себя, говоря, что у него просто разыгралось воображение, но вина от этого не стала менее реальной.

Салли он навестил в лечебнице еще утром. Жена смотрела на него широко раскрытыми глазами, которые обрамляла тонкая красная линия. Казалось, Салли была до смерти напугана тем, что снова угодила в ловушку, расставленную преследовавшими ее демонами. Должно было пройти несколько дней, прежде чем лекарства начнут оказывать свое действие, пока же оставалось полагаться исключительно на профессионализм психотерапевта. Палата, куда поместили жену Джонсона, была большой и светлой, а медперсонал внимателен и заботлив. У кровати стояла ваза с цветами, переданными друзьями Салли, на столике небольшой стопкой лежали присланные ей открытки.

Она была молчалива — настроение, знакомое Джонсону с самых первых лет их совместной жизни. Он провел у постели жены около часа, пытаясь вызвать Салли на разговор, пробудить в ней интерес к чему-нибудь, но ему это так и не удалось. На прощание он поцеловал жену в щеку и почувствовал под своими губами хотя и теплую, но безжизненную кожу.

И теперь, вернувшись в их дом, он не только винил себя за то, что затеянное им расследование довело жену до такого состояния, но и досадовал, что все его старания оказались напрасны. Он не мог смириться с тем, что ни его усилия, ни усилия Елены и Айзенменгера ни к чему не привели, что они вынуждены были капитулировать перед нерадивостью и нечестностью полиции, которая, будучи коррумпированной чуть ли не снизу доверху, сама попирала закон. Эта несправедливость разъедала сознание бывшего сержанта, словно кислота. Джонсон убеждал себя, что им движут лишь высшие соображения, стремление докопаться до истины, но в глубине души он понимал, что это не совсем так. Айзенменгер считал, что они с Еленой прежде всего хотят отомстить Беверли Уортон. Джонсона позиция доктора возмущала, и он ни за что не желал признавать это, однако в нем постепенно крепло подозрение, что он просто обманывает самого себя.

И вот теперь бывший сержант полиции Боб Джонсон стоял в гостиной, глядя сквозь окно на садик перед домом. Это был хороший район, и люди здесь жили в основном хорошие, они любили жизнь, были доброжелательны и неравнодушны к чужому горю. И он не был равнодушным. В том-то и беда — он слишком неравнодушно ко всему относился.

Чертов Айзенменгер! Почему ему непременно потребовалось высказывать вслух то, о чем правильнее было бы даже не думать?

Да, он хочет, чтобы Беверли Уортон потерпела крах. Ну и что? Почему высокие помыслы не могут сочетаться с небольшой долей личного удовлетворения? Почему он не имеет права радоваться ее неудаче?

И вовсе он не «использует» убийство этой Экснер в своих целях — по крайней мере, не больше, чем всякое расследование «использует» совершенное преступление. Доктора точно так же «используют» болезни, пожарные — пожары, адвокаты — нарушения закона. Что с того, если в ходе расследования он постарается добиться чего-то, нужного не только ему, но и всем тем, кого Беверли растоптала и уничтожила на своем пути к должности старшего инспектора?

Но как бы то ни было, а следовало признать, что дело его, судя по всему, безнадежно. Ни у него, ни тем более у Елены и Айзенменгера не было никаких полномочий продолжать расследование, да и как его продолжать — тоже неясно.

Джонсон глубоко вздохнул и отвернулся от окна, но все вокруг продолжало напоминать ему об отсутствии Салли. Находиться дома он был не в состоянии.

Пить ему не хотелось, и он решил наведаться в торговый центр — может быть, купить что-нибудь для Салли. Там он встретил Олпорта, который в разговоре вдруг вскользь упомянул о самоубийстве Гудпастчера.

* * *

Впервые за последние несколько недель Шлемм получал подлинное удовольствие от кофе с печеньем. Только что у него состоялся телефонный разговор с одним из членов совета Королевского колледжа, и хотя тот ничего не обещал декану медицинской школы, но прозрачно намекнул на то, что в колледже рассматривается кандидатура Шлемма на должность ректора. И теперь, вгрызаясь в песочный корж, декан довольно улыбнулся. Эта чертова шумиха вокруг злополучного происшествия в музее не сказалась, по крайней мере, на его собственной репутации.

Зато на репутации школы она сказалась, и еще как. Это доставляло Шлемму немало хлопот. Слава богу, полиция оказывала ему поддержку. Главный констебль регулярно отзванивался и держал декана в курсе расследования. Он сообщил о том, что произошло между Расселом и Либманом, о роли Рассела в убийстве Никки Экснер. Все это, конечно, добавило Шлемму седых волос, но не столько эти неприглядные факты сами по себе, сколько то, что они могут стать достоянием гласности.

Однако полиция тоже не была заинтересована в излишней шумихе вокруг убийства в медицинской школе.

В ходе переговоров с деканом было, в частности, решено, что не стоит акцентировать роль Рассела во всех этих событиях. Главный констебль не сомневался, что Билрот все же участвовал в изнасиловании, убийстве и, возможно, шантаже, и придание имени Рассела гласности могло лишь замутить абсолютно ясную картину происшествия. Конечно, тот факт, что профессор пытался убить Либмана, никто не игнорировал, но полицейские, бывшие свидетелями той автомобильной катастрофы, не исключали, что это был случайный наезд.

Выслушав главного констебля, декан согласился с ним во всем. Безусловно, он покрывал своего подчиненного, но цель, по его мнению, оправдывала средства.

Труднее было с прессой. В течение нескольких дней после автомобильной гонки, устроенной Расселом, Шлемму беспрестанно звонили и даже недвусмысленно намекали, что выдвинутая полицией версия вызывает большие сомнения. Автомобиль Рассела потерпел аварию сразу после того, как был сбит Либман, и недалеко от этого места. Напрашивался вывод, что одно происшествие связано с другим. А поскольку оба пострадавших работали в музее, то неудивительно, что все эти бумагомараки протягивали от них ниточку к убийству Никки Экснер.

А затем последовала новость и вовсе оглушительная: Рассел обвиняется в убийстве Экснер и в попытке убийства Либмана. Публика неистовствовала, декан пребывал в полнейшей растерянности, однако стойко отражал атаку за атакой, с чрезвычайной любезностью отказываясь выдавать и тем более комментировать какую-либо информацию. Сотрудникам школы ничего не известно, со всеми вопросами следует обращаться в полицию. Постепенно звонки становились все реже и в конце концов прекратились вовсе. Оставался вопрос, что делать с отделением гистопатологии и, разумеется, с проклятым музеем.

Поскольку в отделении не осталось специалистов достаточно высокой квалификации, наиболее ответственная работа была временно распределена между гистологическими подразделениями городских больниц. Декан поручил отделу по работе с персоналом дать объявление об открывшейся вакансии, а сам вместе с членами ученого совета начал подыскивать кандидатуру на должность главы отделения. Правда, Рассела официально еще не признали виновным, однако никто из членов научного сообщества не желал иметь в своих рядах подобного типа. Возможность снова пригласить Айзенменгера даже не приходила декану в голову.

Решить вопрос с музеем было еще труднее.

Первым побуждением Шлемма было закрыть музей навсегда — он вызывал у всех чересчур мрачные и неподобающие ассоциации. Однако ученый совет выступил против столь крутых мер, и Шлемм, человек по натуре осторожный, согласился с ним. Его коллеги из других учебных заведений также были единодушны: музей слишком почтенное и значительное учреждение, чтобы терять его из-за каких-то «непотребных выходок», как выразился один из ученых мужей.

Однако это достойное всяческих похвал решение влекло за собой новые затруднения. Кто будет работать в музее и руководить им? Не было ни директора, ни помощников куратора, ни самого куратора. Гудпастчер (или Гринпастчер? — не важно) на днях покончил с собой. Услыхав эту новость, декан едва не упал со стула: неужели еще один крутой поворот в этом мерзопакостном деле? Но главный констебль в очередной раз сыграл роль утешителя: у куратора намедни умерла жена, и тот просто не вынес одиночества. Он не оставил записки, но самоубийцы часто так делают. Никаких подозрительных обстоятельств не выявилось.

Прежде всего требовалось найти нового директора. Наиболее очевидным кандидатом декану представлялся Гамильтон-Бейли. Профессору, похоже, удалось справиться со своими проблемами, и он вернулся к работе. Тем не менее Шлемм не был до конца уверен в правильности своего выбора. Он позвонил Ирене Гамильтон-Бейли — отчасти с целью прояснить вопрос о психическом состоянии ее мужа, отчасти для того, чтобы сказать, что выполнил ее просьбу. Шлемм выразил удовлетворение, узнав у нее, что дела профессора, вне всякого сомнения, налаживаются, но с еще большим удовольствием выслушал ее горячую благодарственную речь.

Декан пожаловался Ирене, что уход Айзенменгера крайне осложнил и без того непростую ситуацию в школе, и подчеркнул, что имя профессора Гамильтона-Бейли ни разу не упоминалось в связи с убийством.

— Дэниел, я очень благодарна вам за это.

«Насколько благодарна?» — подумал он, хотя тон женщины намекал, что за ответом далеко ходить не придется. Шлемм помедлил, раздумывая, хочется ли ему хвататься за эту возможность, чтобы разжечь из искры уже потухшее было пламя.

— Нам, наверное, надо встретиться, Ирена, — забросил он удочку. — Уже столько времени прошло.

Ирена придерживалась точно такого же мнения.

Однако, повесив трубку, Шлемм задумался, так ли разумно отдавать музей в руки Гамильтона-Бейли. Руководство музеем потребует много времени, выдержки, концентрации сил и внимания. Справится ли профессор с этой обременительной обязанностью, пусть даже он вновь стал работоспособен? Одной из важнейших задач была проверка происхождения и аутентичности препаратов — чрезвычайно тонкое и сложное дело.

И еще эта связь Александра с Никки Экснер…

В конце концов декан решил, что прежде всего имеет смысл поговорить с самим кандидатом, и пригласил его к себе. Гамильтон-Бейли выглядел, конечно, уже лучше, но вряд ли мог служить образцом физического совершенства. Поколебавшись, он тем не менее довольно охотно принял предложение декана. По правде говоря, Шлемма даже несколько покоробила столь сдержанная реакция профессора, но отступать было поздно.

Несколько утешало декана то соображение, что выбора у него, собственно, и не было.

* * *

Джонсон позвонил Айзенменгеру и назначил ему встречу возле дома Гудпастчера. Сам он сразу же поехал туда и, прибыв раньше патологоанатома, стал ломать голову над тем, что же им, собственно говоря, делать дальше. Он не успел проанализировать свои мысли и понять, почему он считает самоубийство куратора столь важным событием и зачем ему непременно надо пробраться к нему в дом. Так или иначе, Джонсон был здесь, и перед ним стояла чисто практическая задача: как выполнить задуманное.

Дом был пуст. Бывший сержант окинул взглядом соседние дома. Возможно, у кого-то из их обитателей и имелись ключи от жилища Гудпастчера, но Джонсон вовсе не горел желанием стучаться во все двери подряд и излагать всякий раз одну и ту же выдумку, объясняя, зачем ему понадобились эти чертовы ключи. Но в таком случае оставалось только идти на взлом. Он посмотрел вдоль улицы в ту и другую стороны. Айзенменгера не было.

Наступив на горло преклонению перед законом, укоренившемуся в нем за годы безупречной службы в полиции, Джонсон решил, что медлить нельзя. Им овладело нетерпение.

Взламывать парадную дверь было бы по меньшей мере неразумно — слишком много соседских окон выходило на нее, отражая в себе затянутое облаками небо. Другое дело черный ход. Его скрывали заросли густого и высокого кустарника, что давало Джонсону возможность совершить преступное деяние незаметно для посторонних глаз. Поковыряв в замке перочинным ножом, через десять минут он уже был на кухне.

Вонь в доме стояла невыносимая. За несколько недель, прошедших с того дня, как миссис Гудпастчер увезли в больницу, здесь воцарились упадок, запустение и печаль. Смерть хозяина и его быстрое разложение не добавили атмосфере свежести. И хотя тело унесли, отчаяние, казалось, разъедало дом; ощущение этого было настолько острым, что Джонсон даже пожалел, что вошел сюда.

Но вошел так вошел. Что дальше?

Бывший сержант огляделся. Грязная посуда на столе; все покрыто тонким слоем городской пыли; у двери в прихожую — шлепанцы Гудпастчера и мешочек с рукоделием его жены. Еще даже не приступив к обыску, Джонсон почувствовал себя подонком.

Он прошел в переднюю, стараясь не приближаться к двери с матовым стеклом и валявшимися рядом с ней письмами. Со стены, поблескивая грязным стеклом, на Джонсона поглядывал старенький барометр; на столике рядом с сувениром из Эйвона стоял небольшой телефонный аппарат. В передней мелькнул отблеск подъехавшего автомобиля. Джонсон осторожно приоткрыл дверь. Айзенменгер. Когда тот вылез из машины и начал оглядываться по сторонам, Джонсон рискнул и шепотом позвал патологоанатома.

Затворив за собой дверь, Айзенменгер спросил с насмешливым любопытством:

— Наверное, мне лучше не спрашивать, как вы сюда попали, Боб?

— Если нас застукают…

— Давайте постараемся, чтобы этого не произошло. — Доктор огляделся и тоже сморщил нос из-за наполовину реального, наполовину воображаемого зловония. — Что мы ищем?

Джонсон в ответ лишь пожал плечами.

— Тогда с чего начнем?

Справа от них была гостиная, и они осторожно зашли туда, сознавая, что занавески на окнах тюлевые, а глаза у соседей — как и у всех соседей на нашей прекрасной планете — очень зоркие.

И без того мрачная атмосфера дома теперь казалась им еще более невыносимой. Джонсон не мог избавиться от ощущения, что он в своих больших грязных ботинках вторгся в чужую жизнь. В этой комнате, где беспорядочно и безмолвно сгрудились старые сувениры и украшения, рождественские открытки и фотографии с запечатленными на них свадьбами и праздничными сборищами, непрошеные гости особенно остро чувствовали себя грабителями. Джонсон опять вспомнил слова Айзенменгера о том, что они питаются мертвечиной.

Но тут он бросил взгляд на фотографии и моментально забыл о самобичевании.

— Так-так, — протянул он, осторожно взяв в руки самую большую из них — стоявшую в центре. Он протянул фотографию Айзенменгеру, который вопросительно поднял брови:

— Кто это?

— Джеймс Пейнет.

* * *

Бывший преподаватель медицинской школы и бывший сержант полиции продолжили поиски в дальних комнатах. Всюду царили тишина, убожество и печаль — ни одного светлого пятна, ничего, намекавшего на какие-либо возвышенные устремления хозяев. Да и каких хозяев?.. Джонсон с Айзенменгером копались в том, что осталось от двух жизней: раскрывали шкафы, выдвигали ящики, осматривая каждую вещь. Айзенменгер наткнулся на связку счетов — все они были оплачены; Джонсон просмотрел пачку старых рождественских открыток.

— Где он повесился?

Этого Джонсон не знал.

— Кажется, в одной из спален, на крюке от люстры.

Айзенменгер перебрался на кухню, Джонсон принялся рыться в серванте, просматривая старые фотографии, счета и документы, которые теперь не представляли никакой ценности. Ни тот, ни другой не обнаружили ничего интересного. Затем Айзенменгер поднялся наверх, а Джонсон минут через десять вышел в прихожую.

Если бы у его матери не было такой же привычки, как у покойного хозяина этого дома, он прошел бы мимо, как и Айзенменгер.

— Джон! — позвал он доктора.

* * *

Профессор Гамильтон-Бейли сидел в своем кабинете, досконально им изученном и обжитом за долгие годы работы в школе. Теперь, когда вся эта история наконец закончилась, он пытался обрести прежнее спокойствие и уверенность в себе. Отчасти ему это удалось, но в глубине души профессора анатомии осталось ощущение, что все это неправильно. Он вернулся к «Анатомии» Грея и своим заброшенным научно-педагогическим обязанностям, но выполнял их с каким-то страхом и чувством подавленности. Впереди маячило что-то темное и неясное — то ли отражение недавнего прошлого, то ли предвидение будущего.

А Шлемм к тому же хочет, чтобы он занимался еще и музеем. Гамильтона-Бейли весьма удивило это предложение декана, и он никак не мог решить, соглашаться ли на него. С одной стороны, у Гамильтона-Бейли не было ни малейшего желания взваливать на себя дополнительные обязанности, но, с другой, нельзя было сбрасывать со счетов возможность, хотя и небольшую, что кто-нибудь другой, заняв это место, что-либо да и обнаружит…

При одной мысли об этом профессору становилось худо. Все тот же вечный паук над его головой так же тупо пялился все в то же пространство.

И теперь, приняв предложение декана и взирая на гору накопившейся корреспонденции, Гамильтон-Бейли спрашивал себя, правильно ли он поступил. Тяжело вздохнув, он принялся разбирать письма, брошюры и буклеты.

* * *

Они снова встретились, но на этот раз в квартире Елены. Первое, что подумала хозяйка, — может быть, они все-таки не такие уж бестолочи, как заговорщики-неудачники из дешевой криминальной комедии. Но у Елены за все это время накопилось много работы — настоящей работы, как она ее теперь называла, — и она сомневалась, что продолжение расследования даст хоть какой-нибудь результат.

— Что у вас опять? — спросила она тоном уставшей учительницы, которую нерадивые дети оторвали от серьезного дела. Айзенменгер дал Джонсону знак начинать рассказ.

— Гудпастчер, куратор музея, покончил с собой.

— Я знаю. Из-за жены.

— А вот и нет.

После этих слов в Елене начал пробуждаться уже угасший было интерес к этому делу.

— Не из-за жены?

— Мы с Джоном побывали в его доме и нашли на камине вот это. — Бывший сержант протянул ей фотографию в медной рамке с надписью «Джем».

— По-моему, я с ним незнакома.

— Джем — это Джеймс Пейнет, сын миссис Гудпастчер и приемный сын куратора.

Тут уж Елена напрочь забыла о своей работе.

— Тот студент-медик, который хотел покончить с собой из-за Никки Экснер?

— Да.

— Серьезный мотив, — сказала она задумчиво. — Но у Пейнета ведь есть алиби? — Помолчав, она добавила: — Как и у обоих Гудпастчеров.

— Но и это еще не все, — сказал Джонсон, кивнув Айзенменгеру.

Тот достал фотокопии предсмертной записки куратора.

— Это было в конверте, который мы нашли у Гудпастчера. Конверт был адресован мне, — очевидно, он хотел отправить его по почте, но что-то помешало. Все это довольно бессвязно и маловразумительно, но кое-что можно понять.

Елена бегло просмотрела листки. Почерк у Гудпастчера был отвратительный, а о правилах грамматики он вообще имел самое отдаленное представление. На некоторых страницах было всего по одной фразе, причем более или менее связных среди них практически не было, а то, что Елене кое-как удалось разобрать, представлялось ей одновременно фантастическим, бессмысленным и непонятным.

…слышу Джени чувсвую… боже дай мне надежду дай мне сил сделать это

Тварь заслужила это… професор сказал он не убивал ее но кто же тогда… он…

Я не хотел чтоб она осталась… я видел ее из окна и ненавидел ненавидел ее…

…была раздета… Он сердился что я не хотел и сказал всем расскажет

Он позвонил когда джени было плохо а они еще не приехали и я не знал что все так плохо…

Он сказал что только что нашел ее… доктора сказали она не выживет

Сосал ее грудь

Обратно к Джени молился чтоб не умерла

Я сошол с ума… он сказал у нее должен был ребенок

Задушил удавкой

Только когда я начал я увидел кто это

Джени прости меня

Она была уже мертвая я только разрезал как он сказал

Я ничего не мог поделать не остановиться

Тварь что погубила Джема

Джени сердилась но теперь она счаслива… прости меня джени

Професор все сердился ждал меня… Я вскрыл ее я смеялся… отшвырнул ее матку

Он ушол и я сделал с ней что она заслуживала изнасиловал ее

Сечас все равно… он сказал надо вынуть матку будто это сумашедший…

…сначла он заставил меня а потом я увидел кто это…

Он знал, я должен был это сделать. мои любовницы…я сошол сума…

Елена подняла голову.

— Вы считаете, что это признание?

— Да, хотите верьте, хотите нет.

— Но это бред, в общем-то, — с сомнением сказал Джонсон. — Какие-то бессмысленные отрывки.

— Да, конечно, изложено весьма бессвязно, но тем не менее объясняет то, что произошло. Если не пытаться воспринимать слова Гудпастчера с точки зрения логики, то многое сразу станет понятным. Почти все им написанное соответствует тому, что мне известно.

Елена отложила фотокопию письма.

— Может быть, будет лучше, если вы изложите все своими словами?

— Дженни — это жена Гудпастчера. В тот вечер, когда было совершено убийство, у нее был удар, кровоизлияние в мозг. Судя по всему, это случилось около десяти часов. Он, естественно, вызвал «скорую», и пока ждал ее, кто-то позвонил ему по телефону и велел немедленно прийти в музей.

— Профессор, — вставил Джонсон.

— Но кто из профессоров? — спросила Елена. — Не зная этого…

— К этому мы вернемся чуть позже, — ответил Айзенменгер. — Гудпастчер пишет, что его вызвали и заставили что-то делать. Он отправился в музей, но только после того, как проводил свою любимую Дженни в больницу. Каким бы срочным ни было дело, ради которого его вызвали, — а оно было крайне срочным, — на первом месте у него была жена. Когда куратор добрался до музея, Никки Экснер уже была мертва. По всей вероятности, в этот вечер она занималась сексом сначала с Фурнье — для удовольствия, а затем с Билротом — для дела. После этого был оральный секс с Расселом, который запечатлен Либманом на фотографиях. Что произошло дальше, мы в точности не знаем, но можем предположить. Во всяком случае, «профессор» находился в музее вместе с трупом. Девушку задушили, предварительно одурманив наркотиками. Она была беременна, и, чтобы это скрыть, нужно было удалить ее матку и подкинуть другую, хранившуюся в отделении гистопатологии. Очевидно, «профессор» считал, что он отец ребенка, хотя я подозреваю, что его просто обманули. А чтобы скрыть факт удаления матки, «профессор» не нашел ничего лучше, как изрезать труп Никки с ног до головы. Естественно, у него не было желания заниматься этим собственноручно, но не было и такой необходимости, поскольку под рукой был Гудпастчер.

— Но почему Гудпастчер согласился в этом участвовать? — задала Елена резонный вопрос.

— Потому что у него не было выбора. Я думаю, что «профессору» был известен маленький секрет Гудпастчера, о котором не знала даже его жена. Когда же она умерла, у бедняги, по-видимому, начались галлюцинации. Ему стал видеться ее дух, который, как он подозревал, знает, что он совершил. Очевидно, это и побудило его написать признание и покончить с собой.

— А вы знаете, что это за секрет? — с любопытством спросил Джонсон.

— Думаю, что знаю, — кивнул Айзенменгер. — Но вернемся к событиям той ночи. Понятно, что Гудпастчер занимался разделкой трупа без особого желания, но только до тех пор, пока не увидел, что это та девушка, которая сломала жизнь его приемному сыну и тем самым причинила горе его жене. — Доктор поднял голову. — Я вчера разговаривал с Пейнетом. Он никогда не был близок с отчимом, но куратор боготворил свою жену, а она в свою очередь боготворила сына. Гудпастчер видел, какое действие оказало на нее горе Джема. И возможно даже, он считал Никки виновницей постигшего ее удара. Когда жена умерла и жизнь его опустела, ненависть к Никки многократно возросла. Помните, что он пишет? «Я видел ее из окна и ненавидел ненавидел ее». Так что, поняв, чье тело ему предстоит резать, он взялся за дело с куда большей охотой. Единственное, на чем он настаивает в предсмертной записке, что в убийстве он не участвовал, — только вскрывал труп. После этого «профессор», похоже, удалился, — очевидно, это зрелище оказалось слишком неэстетичным для его утонченного вкуса. То, что я хочу сказать дальше, — в значительной мере мои предположения, но они, на мой взгляд, соответствуют известным нам фактам. И они, конечно, довольно омерзительны…

Он остановился и нерешительно посмотрел на Елену.

— Продолжайте, — твердым тоном произнесла она.

— Это связано с секретом Гудпастчера, из-за которого он был вынужден идти в музей, несмотря на тяжелое состояние жены, и это объясняет то, что я обнаружил на теле Никки Экснер. Ей, как известно, дали мидазолам и совершили насилие, оставив следы как в области влагалища, так и ануса. Возможно, конечно, что при жизни ей и нравился анальный секс, но взятые мной образцы тканей свидетельствуют о том, что эти следы были оставлены уже после ее смерти.

— Вы хотите сказать… — пробормотала Елена, а Джонсон выдохнул:

— О господи!

— Я думаю, что третьим неизвестным, чью сперму обнаружили в теле у Никки Экснер, был Гудпастчер. По-видимому, он был некрофилом, и «профессор», знавший этот секрет куратора, привлек его к потрошению тела Никки под угрозой разоблачения.

Вид у Елены был крайне удрученный, у Джонсона — просто задумчивый.

— Насилие над трупом в данном случае было актом мести, — продолжил Айзенменгер, — как и рассечение тела и изъятие матки. После этого он, вероятно, вымылся, переоделся (скорее всего, над Никки он трудился в рабочей одежде, в которой обычно возился с трупами) и вернулся в больницу. Там его, правда, не успели хватиться, но и поклясться, что он не отсутствовал какое-то время, тоже никто не может.

Несколько минут все трое молча изучали записи, оставленные Гудпастчером, сравнивая изложенное в них с рассказом Айзенменгера. Первым нарушил тишину Джонсон:

— Да, но все-таки который из профессоров это был?

— Бедный старина Гудпастчер, — вздохнул Айзенменгер. — Ему, очевидно, и в голову не пришло, что могут возникнуть сомнения относительно личности «профессора».

— Но вы-то знаете это?

— Думаю, что да, — кивнул Айзенменгер. — Однако в нашем катящемся в тартарары мире ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

— Что вы хотите этим сказать?

— Есть некоторые любопытные обстоятельства, которые позволяют предположить, кто это. Во-первых, склонность Рассела к минету. Установлено, что он уже много лет прибегает к услугам проститутки, но ни разу за все это время не занимался с ней сексом обычным способом. Подтверждением этому служат и сделанные «полароидом» снимки Рассела с Никки Экснер. Возникает вопрос: каким тогда образом Никки могла от него забеременеть? Мне это представляется крайне маловероятным. Во-вторых, в характере Гудпастчера была одна черта, свойственная всем кураторам всех музеев мира: он не любил изменений и даже противился им. Он много лет проработал бок о бок с Расселом — еще с тех времен, когда тот был простым преподавателем. То, что Рассел стал со временем профессором, для Гудпастчера ничего не значило — он по-прежнему называл его доктором.

— Значит, вы думаете, что «профессор» — это Гамильтон-Бейли?

Несколько секунд Айзенменгер молчал.

— Именно так я и думаю, — сказал он наконец. — Хотя, если окажется, что Гудпастчер действительно имел в виду его, это ровным счетом ничего не доказывает.

— Почему? — спросила Елена. Ей ответил Джонсон:

— Потому что в признании Гудпастчера написано, что «профессор» отрицал акт совершения убийства. Скорее всего, Гамильтон-Бейли будет утверждать, что ее убил кто-то другой — возможно, Рассел. А он лишь воспользовался этим, чтобы устранить свидетельство беременности Никки.

— А Рассел, естественно, заявит, что он ни причем, — добавил Айзенменгер.

— Иначе говоря, нет неоспоримых улик, доказывающих вину кого-либо из них, — удрученно констатировала Елена. — И мы опять остались у разбитого корыта.

— О нет! — возразил Джонсон. — Письмо Гудпастчера разносит в пух и прах все версии Беверли Уортон, сносит до основания все воздвигнутые ею фальсификационные сооружения. Нет ничего, что свидетельствовало бы об участии в убийстве Тима Билрота. И с этой точки зрения мы добились полной победы.

* * *

Беверли Уортон пребывала в прекрасном расположении духа вплоть до того момента, пока в один прекрасный или, если угодно, ужасный день не наткнулась в служебном коридоре на спину Джона Айзенменгера, который в обществе Елены Флеминг покидал кабинет суперинтенданта. Дойдя до конца коридора, эта парочка начала не спеша спускаться по лестнице к выходу. Уортон сразу заподозрила неладное. Но прошел один день, за ним другой, третий, и все оставалось по-прежнему. В итоге она забыла об этом инциденте.

Поэтому она не особенно волновалась, когда суперинтендант вызвал ее к себе, — по крайней мере, поначалу старший инспектор не испытывала и тени беспокойства. Уортон решила, что это связано с делом о педофилии, которое она вела в тот период. К растлителям несовершеннолетних закон был беспощаден, и начальство живо интересовалось ходом расследования и тем, какой отклик оно находит в прессе. Но интерес этот не был уж слишком надоедливым, поскольку расследование продвигалось должным порядком.

И сейчас, полагала Уортон, суперинтендант заведет с ней разговор о педофилах, о финансовых затратах или об очередном интимном свидании.

Постучав, она подождала ответа. Ждать пришлось долго. Наконец из-за двери прозвучало разрешение войти, но голос, которым оно было произнесено, заставил старшего инспектора насторожиться.

— Вы хотели видеть меня, сэр? — спросила она абсолютно спокойно, стараясь тем самым показать, что она ведать не ведает, что послужило причиной вызова к начальству, но, о чем бы ни пошел разговор, она вполне уверена в себе. Лицо Беверли Уортон при этом было абсолютно бесстрастным. Начальник что-то читал, что именно, ей было не видно. Он продолжал читать, словно не заметил ее появления. Не менее трех минут суперинтендант с необычайным интересом знакомился с какой-то бумагой и, лишь заучив ее, видимо, наизусть, поднял глаза на Уортон. Суперинтендант был настолько зол, что даже побледнел.

Он молча глядел на нее секунд тридцать, которые текли так медленно, что Уортон показалось, будто сердце ее успело совершить за это время несколько тысяч ударов.

— Вы знаете, что это такое? — указал суперинтендант на несколько листов бумаги, которые минуту назад столь увлеченно изучал.

Она, естественно, не знала, и вряд ли шеф ожидал от Уортон, что она примется строить догадки на этот счет. Все, что ей оставалось, — это помотать головой и покорно приготовиться к получению нагоняя.

— Это было найдено в доме Гудпастчера. По сути дела, это его признание. Хотя подписи нет, почерк засвидетельствован. Здесь описывается его роль в убийстве и осквернении тела Никки Экснер. Об участии в убийстве Билрота здесь не говорится ничего.

Перед глазами у Беверли Уортон невольно возникли Айзенменгер и Елена. Сейчас старший инспектор Уортон чувствовала себя так, будто ее ощупывает прокаженный.

— Вы разрешите? — Она протянула руку.

Суперинтендант брезгливо взял листки со стола и швырнул ей, будто избавлялся от какого-то хлама. Беверли поймала листки и начала их просматривать. Последовало долгое молчание. Она стояла и читала — шеф так и не предложил ей сесть, — а сам он сидел вполоборота к ней, свирепо уставившись в угол.

Когда она закончила читать и вернула листки на стол, он повернулся к ней на стуле:

— Что скажете?

Надо было решать, как вести себя в этой ситуации. Точнее, как, по мнению начальства, она должна себя вести. Предпочтет ли он опять спустить это дело на тормозах или потребует нового тщательного расследования?

— Написано очень невразумительно, сэр.

Он в ярости схватил записи.

— «Она была уже мертвая я только разрезал как он сказал». По-моему, все понятно. А вам нет?

— Это означает, что Рассел убил ее и заставил Гудпастчера помогать ему. Но это, в принципе, не противоречит…

— Айзенменгер говорит, что это вполне мог быть Гамильтон-Бейли, и приводит достаточно убедительные доводы в пользу этого соображения. Это во-первых. А во-вторых, вы не просто впутали в это дело Билрота, вы целиком и полностью построили свою версию на его участии. — При этих словах суперинтендант принялся размахивать листками перед носом Уортон. — Я что-то не представляю, как можно его сюда присобачить. А вы представляете?

В первую секунду она хотела возразить, но секунда быстро прошла.

— Нет, сэр, — ответила она спокойно.

— Это полный провал, Беверли, с треском. Абсолютное и блистательное фиаско!

— Я знаю, сэр, но…

— И никакие «но» тут не помогут. Сначала вы говорите, что убийца Билрот, затем — что Билрот и Рассел. А теперь что? Билрот, Рассел, а также, возможно, Гамильтон-Бейли и Гудпастчер? Прямо эстафетная гонка на выбывание!

Уортон помолчала несколько секунд, давая начальнику возможность выпустить пар. Затем, дождавшись паузы, произнесла:

— Возможно, мы ошиблись, напрямую связав дело Либмана и Рассела с убийством. Но в таком случае вопрос, кто же все-таки ее убил, остается, если, конечно, это «признание» соответствует действительности, а не было внушено воспаленному мозгу одинокого вдовца «свыше».

— Вы что, верите в потусторонний мир, инспектор? — фыркнул суперинтендант.

Сама последняя фраза и тон, которым она была произнесена, не сулили ничего хорошего. Все это пахло как минимум понижением в должности. Беверли даже слегка запаниковала — это незнакомое для нее чувство оказалось весьма неприятным.

— Надо поговорить с Гамильтоном-Бейли, сэр. Многое зависит от того, что он скажет.

— Естественно.

— Мы ведь так и не знаем, кто именно убил ее. Не исключено, что Билрот…

Тут Уортон, к своему ужасу, поняла, что этого имени упоминать не стоило. Начальственный гнев вспыхнул с новой силой.

— Я уже по горло сыт этой хренью, Уортон! С Билротом покончено раз и навсегда. Вы совершили ошибку, за которую вам еще придется ответить. А пока надо провести расследование заново, основываясь на признании бывшего куратора музея. Вам ясно?

— Разумеется, сэр, — поспешила ответить Беверли, чувствуя, что краснеет и потеет. Она незаметно вытерла ладони о юбку.

— И не сомневайтесь, инспектор, я прослежу за ходом расследования. Докладывать, как продвигается дело, будете регулярно и лично мне.

— Да, сэр.

— Возьмите этот документ и идите.

Уортон вышла из кабинета, беззвучно ругаясь последними словами. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Ее переполняли чувства униженности, стыда и страха, но сквозь их завесу уже пробивались мысли о том, как избежать катастрофы и свести потери к минимуму.

Все зависело от того, как будет настроен суперинтендант. Если он успокоится и почувствует себя в безопасности, если будет не прочь покувыркаться в постели с лучшей акробаткой полицейского управления…

В конце концов, успокаивала она себя, Билрот был арестован, когда расследованием официально руководил старший инспектор Касл, и формально он обязан отвечать за совершенные ошибки.

Уортон стало легче, но ненамного.

* * *

Когда первый шок отпустил Елену и ей стало ясно, что сообщение Айзенменгера поворачивает расследование в совершенно иное русло, она решила действовать. Первым делом она известила о новостях родителей Билрота (пусть они узнают о том, что их сын невиновен, именно от нее), после чего отправилась домой отпраздновать это событие бутылкой шампанского — не бог весть что, но хотя бы какая-то передышка после длительного неослабного напряжения. Последующие несколько дней она пребывала в приподнятом настроении. Странно, но так замечательно Елена Флеминг не чувствовала себя вот уже много лет.

Но когда первоначальное радостное возбуждение улеглось, суровая действительность опять предстала перед ней в истинном свете и оказалась не такой уж радужной.

Так ли много им на самом деле удалось?

Да, конечно, с Билрота было снято обвинение в убийстве, но этим, как ей представлялось, успехи исчерпывались. Беверли Уортон вменили в вину всего лишь некомпетентность, тогда как вопрос о ее моральных качествах даже не поднимался. Суперинтендант намекнул, что она, возможно, вообще не понесет наказания за ошибку, поскольку официально дело было в руках ее тогдашнего непосредственного начальника.

Елена подумала с горечью, что, говоря «возможно», суперинтендант, скорее всего, имел в виду «безусловно».

И если Билроты могли порадоваться за своего сына, то боль в сердцах родителей Никки Экснер тысячекратно усилилась, ибо раскрытие правды об убийстве очерняло их дочь дальше некуда. Весь мир отныне знал, что она на самом деле была хитрой интриганкой, закоренелой наркоманкой и проституткой. Фамилия Экснер оказалась втоптанной в грязь, и с сознанием этого им предстояло жить до конца своих дней.

Не менее сильно Елену беспокоила мысль о собственных мотивах. Она думала об этом с тех пор, как Айзенменгер впервые открыто затронул этот вопрос. Ее непрерывно преследовал образ стервятников, терзавших тело Никки Экснер. Она гнала этот образ прочь, но он упрямо возвращался.

Поэтому домой она вернулась в хмуром настроении, недовольная собой. Прослушивание автоответчика лишь усилило ее хандру. Мистер Мортон интересовался ее самочувствием и спрашивал, как скоро она сможет вновь приступить к работе — он приготовил для нее несколько очень интересных дел.

Выключив запись, запечатлевшую доброжелательный, но все же несколько неуверенный голос ее шефа, Елена вздохнула. Ей казалось, что она больше никогда не захочет и не сможет заниматься этой работой.

Она подошла к окну и долго стояла, глядя на улицу. Женщиной владело какое-то странное, непривычное чувство, и она никак не могла определить, какое именно.

И вдруг Елена с удивлением поняла, что это чувство одиночества. Много лет она жила, не сознавая по-настоящему, что одинока, и, подобно котенку, впервые увидевшему огонь, не догадывалась, что эти яркие, притягательные языки пламени способны причинить боль. Первой мыслью, последовавшей за осознанием, было: почему? Почему ей вдруг стало одиноко именно сейчас? Трагедия, перевернувшая всю ее жизнь, произошла давно, и острота ощущений с годами притупилась. Почему цепочка событий, случившихся в последнее время, заставила ее почувствовать себя одинокой?

Может быть, дело в несбывшихся надеждах? В том, что она ранила своего врага, но не отомстила сполна? Или в том, что она невольно причинила боль тем, кому хотела помочь?

Или дело было в Джоне Айзенменгере?

Неужели он предал ее? Он это отрицал, но ведь кто-то же предал.

Она от всей души надеялась, что это не он, что в его лице она наконец нашла того, кому может доверять. Неожиданно глаза ее увлажнились, и это ее разозлило еще больше. Отвернувшись от окна, она достала платок. Для этого ей пришлось открыть шкатулку, стоявшую на маленьком столике рядом с фотографиями Джереми и ее родителей.

— Вот черт, — прошептала она. — Черт, черт, черт!

* * *

Это была небольшая уютная палата, ее единственное окно выходило в чудесный сад, но окно было зарешечено, а сад находился на территории психиатрической лечебницы. Салли сидела в кресле у кровати и пыталась соорудить «колыбель для кошки» из веревочки, которую она выпросила у медсестры. Салли полностью сосредоточилась на игре, весь окружающий мир перестал для нее существовать.

И в первую очередь Джонсон.

Ее муж знал, что это одна из лучших больниц и что лечение помогает ей, но это служило ему слабым утешением. Он сидел рядом с Салли уже полтора часа, но все его попытки вызвать жену на разговор разбивались о стену полного равнодушия. Даже известие о том, что дело Экснер закончено, не расшевелило ее.

Наконец он решил, что пора уходить, и встал, размышляя, хочет ли Салли, чтобы он поцеловал ее на прощание. В этой напряженной тишине она чуть ли не впервые подняла на него глаза и сказала:

— Прости, Боб.

На губах ее промелькнула тень улыбки, скорее напоминавшей судорогу, и Салли опустила глаза.

Джонсону казалось, что он уже миллион лет не мог вздохнуть. Приоткрыв рот, он издал тихое и радостное «О!», схватил жену за руки и обнял. Она покорно подчинилась, но не ответила тем же — ее руки все еще были покрыты коростой и болели.

Он встал на колени рядом с Салли:

— Тебе не за что просить прощения, любовь моя.

Не глядя на него, она продолжала крутить в руках веревочку.

— Мне страшно, — через какое-то время произнесла она.

Он не знал, как утешить ее, и решил, что лучше всего сказать правду.

— Мне тоже, Салли. Мне тоже.

* * *

Целую неделю Айзенменгер не общался ни с кем, кроме телевизора и продавщиц в магазинах. Он отказался от попыток связаться с Мари — во-первых, потому, что толку от этого не было никакого, а во-вторых, потому, что просто не знал, что ей сказать. Страх возобновить в каком бы то ни было виде отношения с ней, точнее, страх, что она сама попытается это сделать, парализовал его. Последние поступки жены казались ему теперь менее значительными, а сама Мари становилась все менее реальной.

Но дома он чувствовал себя одиноко — хотя это вовсе не означало, что ему не хватает жены. Просто квартира почти целиком была плодом ее дизайнерских фантазий, и теперь бросалось в глаза отсутствие хозяйки. Айзенменгер решил, что имеет смысл переехать — и не только из-за того, что все здесь напоминало о Мари, но и потому, что теперь он оказался безработным. Оставив музей, он испытывал облегчение — не было необходимости вскакивать по утрам и бежать на работу, — но жить на что-то все же было необходимо.

Пару раз он пытался дозвониться до Беверли Уортон, но она была недоступна и то ли принципиально не подходила к телефону, то ли круглые сутки проводила на работе. Это его, впрочем, не удивляло и не слишком расстраивало.

Больше всего на свете ему хотелось увидеть Елену, но он не мог решиться даже набрать номер ее телефона, боясь, что это положит конец их и без того подпорченным отношениям.

Даже образ Тамсин не посещал его — девочка то ли отпустила его навсегда, то ли он сам вытеснил ее из собственного сознания.

Ни Джонсон, ни Елена не давали о себе знать, и Айзенменгер решил, что они тоже ушли из его жизни, но как-то в пятницу вечером доктора оторвал от мрачных мыслей звонок в дверь. Открыв ее, он, к своему удивлению, увидел Елену. Она выглядела все так же сурово и настороженно, но факт оставался фактом — Елена Флеминг стояла на пороге его дома.

— Елена!.. Заходите.

Айзенменгер боялся, что вид у него не слишком элегантный. Его опасения подтвердил взгляд Елены, которым она украдкой окинула его фигуру. Улыбнувшись, будто она не могла себе позволить не соблюдать приличия, Елена прошла в гостиную.

— Разрешите ваше пальто. Хотите чаю или кофе?

От напитков Елена отказалась, но черное шерстяное пальто согласилась снять. Она присела на диван, доктор опустился в кресло напротив.

— Как поживаете? — спросил Айзенменгер, чтобы как-то начать разговор.

— Страшно занята.

— Есть какие-нибудь новости в деле Экснер?

— Гамильтон-Бейли арестован, но отпущен под залог. Он, как и Рассел, отрицает, что убил Никки. Рассел же все еще в больнице, как, кстати, и Либман. Вот и все, что я знаю.

— А что слышно о Беверли Уортон?

Услышав этот вопрос, Елена сразу замкнулась в себе и нахмурилась.

— Никаких изменений.

Доктор ничего не ответил, но его молчание только раздуло тлевшее в душе Елены негодование.

— Это в высшей степени несправедливо! Даже слепому теперь ясно, что она виновата в смерти Билрота, но на это никто не желает обращать внимания, словно не случилось ничего из ряда вон выходящего.

— Но довольно трудно сделать что-либо… — начал было Айзенменгер, но Елена перебила его:

— К черту трудности! Речь идет о жизни человека, и смешно говорить, что нельзя ранить чьи-то чувства и причинять людям неудобства.

Он уже не в первый раз сталкивался с тем, что попытки успокоить Елену зачастую производили прямо противоположное действие.

— В жизни все не так просто и логично, — философски изрек он.

— И поэтому мы предпочитаем оставлять все как есть, лишь бы не создавать себе проблем, да?

— Да нет, вовсе нет… — Доктор помолчал. — Послушайте, Елена, я ведь не сказал, что одобряю то, что происходит, я просто пытаюсь объяснить.

На какой-то миг ему показалось, что она снова набросится на него с упреками, но Елена взяла себя в руки и улыбнулась:

— Простите. Просто меня все это так злит…

— Да и меня тоже, поверьте.

Напряжение, которое было между ними в начале разговора, разрядилось.

— Вы знаете, я, пожалуй, все-таки выпила бы чего-нибудь.

— Так чай или кофе?

— А вина у вас нет? Хочется чего-нибудь покрепче. Но если нет, тоже ничего страшного.

— Странное предположение. Есть, конечно.

Айзенменгер вышел на кухню за бутылкой, а когда вернулся, Елена, казалось, окончательно успокоилась.

— Вы знаете, я ведь, собственно, пришла к вам с одним предложением.

Он выжидательно поднял брови.

— До моих знакомых дошли слухи о нашем участии в деле Экснер.

— Вряд ли эти слухи могли оказаться слишком полными, — улыбнулся он.

— Не в этом дело. Недавно слушалось еще одно дело, похожее на это. Женщину уже осудили, но она отрицает свою вину. Сама я еще не ознакомилась с делом, но говорят, что решение суда вызывает большие сомнения.

Несмотря на любопытство, первым побуждением Айзенменгера было отказаться. Не желая делать это слишком резко, Айзенменгер спросил:

— Так вы больше не занимаетесь делами о разводах и наследстве?

— Стараюсь избегать их, — сделав серьезное лицо, ответила она.

— Не могу осуждать вас, — улыбнулся доктор.

Елена, к его радости, ответила на улыбку.

— Я подумала, не согласились бы вы помочь мне в этом деле.

Само по себе предложение было соблазнительным, но в голове Айзенменгера моментально всплыли и другие соображения.

— Я ведь теперь безработный, Елена, и не могу, к сожалению, руководствоваться, как вы, исключительно энтузиазмом.

— Да что вы, клиенты платят! — Тут доктору неожиданно пришла в голову мысль, что Елене очень хочется, чтобы он согласился. — Это состоятельные люди и готовы заплатить разумную сумму.

Айзенменгер задумался. Вернуться к судебной медицине было, безусловно, интереснее, чем делать по пять резекций прямой кишки в день.

— А что Боб?

— Я разговаривала с ним, — нахмурилась Елена. — Он не уверен. Его жена больна, и Джонсон поглощен этим.

Айзенменгер все еще колебался, но тут поймал ее чуть ли не умоляющий взгляд. Впервые в отношении этой женщины к нему промелькнуло что-то, что уже никак нельзя было назвать равнодушием.

Доктор улыбнулся и, подняв бокал, произнес:

— Ну что ж. Почему бы не попробовать?

Они чокнулись и выпили, и было видно, как Елена рада. Возможно…

— Мы с вами ведь собирались сходить куда-нибудь пообедать, помните? Как раз перед тем, как нас прервали.

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— А, ну да. Ваша подружка.

— Бывшая подружка, Елена, бывшая.

— Бывшая или настоящая… И не помню, чтобы я поддерживала эту идею, — произнесла она слегка насмешливым тоном.

Он подсел к ней на диван.

— А я не помню, чтобы вы отвергали мое предложение.

— Это правда. — Отпив вина, она поставила бокал. — Я согласна принять это предложение только при условии, что ресторан буду выбирать я. И должна предупредить вас, доктор Айзенменгер, мои вкусы обходятся недешево.

Он тоже поставил бокал и придвинулся чуть ближе к Елене. К его радости, она не отодвинулась. И даже, может быть…

Он коснулся ладонями ее лица и прижал губы к ее губам. Поцелуй показался ему слаще божественного нектара. Она обвила руками его шею; они сидели щека к щеке, и Елена чуть слышно прошептала ему в ухо:

— Я люблю…

И в этот момент раздался телефонный звонок.

Айзенменгер вздохнул, слушая, как разлетаются осколки только что пережитого чудесного мгновения. Они разжали объятия, и Айзенменгер поймал грустную улыбку, промелькнувшую на ее губах. Он снял трубку.

— Да?

— Это Мари. — Ее голос звучал безо всякого выражения и слегка дрожал, как будто ей было холодно. В трубке что-то трещало, этот треск смешивался с уличным шумом, так что Айзенменгер с трудом мог разобрать слова. Видимо, она звонила с мобильника откуда-то из города. Не дав мужу сказать что-либо, она продолжила: — Я вижу, ты с ней. — Тут он уже просто не знал, что ответить, и Мари прошипела в трубку: — С мисс Флеминг.

— Послушай, Мари… — Он взглянул на Елену. Та, услышав имя бывшей подружки доктора, внимательно посмотрела на него.

— Я не возражаю, пускай… Только я знаю, что она будет страдать так же, как страдала я.

— Мари…

— Я поняла, почему всем так плохо с тобой. Ты никого не любишь. Ты не любил меня и не будешь любить ее.

По голосу Мари чувствовалось, что она не в себе. И очевидно, она наблюдала за ними, находясь рядом с домом.

Елена продолжала выжидательно смотреть на Айзенменгера. Он поднялся с дивана.

— Где ты находишься, Мари? Почему бы нам не встретиться и не поговорить по-человечески?

Свободной рукой он отодвинул одну из занавесок на окне. Мари стояла посреди ярко освещенной автостоянки лицом к окну дома, держа в одной руке мобильный телефон.

— Ты всю жизнь влюблен только в одну, не так ли?

Даже на таком расстоянии можно было догадаться, что она дрожит. Елена подошла к доктору и встала рядом.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты думал, я не знаю, но я догадалась, что у тебя всегда была другая. И теперь я знаю, кто это.

— Она стоит в какой-то луже, — с удивлением произнесла Елена.

— Только ей ты хранил верность все это время, — прошептала Мари ему в ухо.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь, Мари.

— Уже несколько дней не было дождя, — сказала Елена. — Вокруг все сухо. Откуда взялась эта лужа?

Мари заплакала, голос ее задрожал еще сильнее.

— Да все ты понимаешь, чертов ублюдок! Я говорю о твоей маленькой Тамсин! Ты только о ней и думаешь, только ее и любишь!

— Похоже, она и сама мокрая, — заметила Елена.

До него наконец дошло, что она говорит, и он пристально вгляделся в Мари. Та между тем продолжала:

— Я не могу заменить тебе ее, Джон, но я могу присоединиться к ней. Тогда ты и меня полюбишь.

После этих слов она выронила телефонную трубку, и внезапно он все понял. Он понял, почему она насквозь мокрая и почему стоит в луже посреди абсолютно сухой площадки.

Он закричал и обеими руками ударил по двойному оконному стеклу.

Но в этот момент Мари вытащила маленькую серебряную зажигалку — подарок ее отца, щелкнула ею, и ее охватило бело-желтое всепожирающее пламя.

ПРИЧЕЧАНИЯ

1

Имеется в виду эпизод Англо-бурской войны 1899–1902 гг.

2

добровольных началах, ради общего блага (лат.)

3

Во время Англо-бурской войны английскому гарнизону под командованием генерала Гордона пришлось долгое время выдерживать осаду буров, пока на выручку не прибыло подкрепление.

4

Одно из основных положений философии английского схоласта Уильяма Оккама (1285–1349), гласящее, что «сущности не следует умножать без необходимости».

Content

МакКарти Кит Пир плоти

Кит Маккарти «Пир плоти»

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

ПРИЧЕЧАНИЯ