Владимир Лазоревич Краковский

ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ

Владимир Краковский

ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ

1

О жизни Верещагина расскажу я вам. У меня на это прав больше, чем у кого-нибудь другого.

Во-первых, и это главное, в свое время мы были очень близки – я и Верещагин; он, человек весьма разговорчивый, не побоюсь сказать болтливый, порой сообщал мне такие подробности о своих текущих делах, что потом хватался за голову. «Зачем я, дурак, откровенничал!» – говорил он на следующий день.

«Не бойся, – отвечал я ему. – Не растреплюсь».

«Растреплешься когда-нибудь», – сказал он однажды.

И – как в воду глядел. Начинаю растрепливаться. Сами видите.

В конечном счете Верещагин всегда оказывался правым – вот какая особенность. В любом явлении или разговоре он умел расслышать ноту всеобщей гармонии, поэтому ошибаться просто не мог. Это был человек с исключительной способностью постигать сущность вещей… Я говорю: «был», хотя он и сейчас такой же, только с нынешним Верещагиным у меня контакта нет. Не подумайте, что теперь он воротит от меня нос, – наоборот, всегда рад встрече, оживляется и каждый раз с симпатией творит: «Ты мое прошлое. Я тебя люблю».

И все же нынешний он – недосягаем. Время виновато. Оно ведь не только разрушает стены, но и воздвигает пропасти. Мы оказались по разные стороны. Увы!

Теперешний Верещагин недоступен моему пониманию. Вот почему, говоря о нем, я употребляю слово: «был». Я знаю лишь каким он был. И хочу рассказать о том, каким он был. Каков он сейчас, об этом только Господь Бог в минуту вдохновения сможет написать две-три страницы хорошим слогом. Я же берусь говорить лишь о прошлом этого человека.

Он умел видеть продолжение вещей. Вот мы, например, видим: стоит стул. Мы – это те, кого на свете всеподавляющее большинство, то есть, попросту говоря, обыкновенные заурядные люди. Стоящий перед нами стул мы видим очень хорошо, но ничего другого, кроме того, что это стул, видеть не видим. Стул есть стул: вот ножки, вот спинка, а вот здесь стул кончился – начинается воздух или другие предметы, которые уже не стул. Стул он и есть стул. Но это для нас. Верещагин же обладал способностью видеть продолжение предметов. Он видел те скрытые от нашего взора лучи, трагическое пересечение которых порождает стул и прочие вещи и вещества. Он изучил их ход, силу этих лучей, он наблюдал их роковое борение в точке соития… Так что стул не есть стул. Он – остывшая зола вселенских страстей, сгоревших в столкновении. Вот что видел Верещагин.

Но – могут спросить маловеры – не ошибаюсь ли я? Может, ни хрена особого Верещагин в стуле не видел? Садился на него, как все мы, – и все? Стул, мол, есть стул и ничего более?

Пусть даже так. Пусть Верещагин садился на него, как и все мы. Но зато, сев уж на этот стул, он начинал размышлять о таких проблемах, которые нам и на царском троне не придут в голову.

Одним словом, как ни верти, Верещагин не чета нам. Мне кажется, что со временем он не только на Земле, но и во вселенной займет какой-нибудь довольно высокий пост. Если уже не занял.

Однако пора переходить к делу, я и так здорово затянул начало. Но по мне, так лучше лишняя сотня слов, чем малейшее сомнение насчет права автора писать то, что он пишет. Если такие сомнения возникли и не пропадают – бросай книгу, читай другую. Или вообще иди гулять. От длительных прогулок на лице возникает румянец, а от чтения книг, подобных этой, только недоуменно поднимаются брови. То есть совершаются непроизвольные мимические действия, способствующие образованию морщин.

Кому это надо?

Отныне автор будет обращаться лишь к тем читателям, которых затянувшееся вступление убедило в его праве описывать первую половину жизни Верещагина. Да, повторяю еще раз, я больше других имею на это права. Мне довелось стоять к Верещагину ближе всех. Мною досконально изучены все имеющиеся документы и редкие письменные свидетельства. Мною подробнейше опрошены лица, случайно или намеренно попавшие в орбиту его жизни.

Очень много, например, я узнал о Верещагине от Тины.

Девочка Вера, а также мальчик Коля сообщили мне о случае с вороной, о двушке, еще кое-какие детали. Их воспоминания отрывочны и туманны: в то время они были детьми. Девочка Вера, например, помнит только ворону и тот факт, что безостановочно ругала Верещагина, то и дело говоря, что все у него не как у людей. «Я вообще была очень сварливым ребенком», – объяснила свое давнее поведение бывшая девочка Вера.

Странно было слушать такое признание из уст обаятельной и ласковой молодой женщины

Дядя Валя говорить о Верещагине отказался. «Ты меня сначала в суд вызови, – заявил он мне. – Чтоб повестка была. Тогда я тебе буду обязанный рассказать все как есть, потому что тогда будет, хоть и противно моему желанию, но по закону, а против закона я никогда не пер и не попру».

Все-таки он, по-моему, чувствовал какую-то свою вину перед Верещагиным, об этом можно судить по следующим его словам, в которых чуткое ухо читателя, надеюсь, уловит скрытую попытку оправдаться. «И вообще, мало ли кто кому мешал в жизни жить, – сказал он. – Я вот иски читаю, так в одной написано – названия не помню, врать не стану, – что Галилео Галилею один там епископ лучшим другом был, а научному развитию его мыслей мешал вплоть до страшных угроз. Не смей, говорил Галилео, утверждать, что Земля вертится, а то мы тебя за милую душу сожжем. И это, заметь, друг! А я Верещагину твоему даже приятелем никогда не был, скорее наоборот, спроси его, он тебе сам скажет, кем мы друг другу были А что он там великое открытие сделал или еще что, это на меня никакой тени не бросает, я не нанимался с дому великому ученому пятки лизать». Поначалу отказывалась говорить о Верещагине и девушка Бэлла, то есть бывшая девушка Бэлла, теперь у нее четверо детей, один из них, между прочим, старшенький, учится в специальной математической школе, куда берут только особо одаренных детей. Отказывалась девушка Бэлла говорить, отказывалась, а потом вдруг расплакалась и все выложила. До сих пор жалею, что растравил ей душу: она в то время своего младшенького еще грудью кормила, от переживаний у женщин молоко или совсем пропадает или резко снижается в количестве и качестве. Но я не мог ждать, пока она выкормит этого четвертого, меня издательские сроки подпирали и сейчас, между прочим, подпирают: я как пришел в издательство, так там за мое предложение всеми руками, какие у них были, ухватились: «Книгу о Верещагине? Ах, как это своевременно! Ах, как насущно!» Тут же заключили договор, даже аванс выдали.

Директор института керамических сплавов, так называемый Пеликан, отнесся к делу с большим пониманием его важности: усадил меня в мягкое кресло, нажал кнопочку на столе, крикнул в микрофон: «Зина, ко мне никого!» – и часа три обстоятельно рассказывал: о студенческих годах Верещагина, о его чудачествах и, главное, конечно, о создании Кристалла.

Была у меня надежда узнать кое-что от Агонова, но тот говорил только о себе, нес всякую ахинею: сейчас, мол, изучаю феномен вращения Земли вокруг собственной оси и нахожусь на пороге величайшего открытия, в сравнении с которым так называемая теория Коперника просто жалкий лепет недоучки… Верещагина он только ругал; впрочем, не его одного, всех ученых вообще, а в особенности Галилея – дался им с дядей Валей Галилей! Ругая великого итальянца, Агонов таким тоном произносил его имя – Галилео, будто оно – матерное слово на иностранном языке и ему, Агонову, известен перевод. «Этот мудрствующий вельможа, этот, извините, Галилео, – кричал он, – с таким театральным квазимужеством заявивший: «А все-таки она вертится!», даже не дал себе труда уточнить: вокруг чего? Вокруг Солнца? – да, не спорю, но вокруг собственной оси – чушь, гиль, блеф, оптическая иллюзия! Земля вертится вокруг Солнца, оставаясь неподвижной относительно самой себя, – и это докажу я, Агонов! Вселенная постоянно совершает вокруг нас такие выверты, что нам кажется, будто вращаемся мы сами! Парадоксально? Противоречит визуальным наблюдениям? Но в том-то и вся прелесть истины, что она всегда противоречит!»

Только время зря с ним потерял.

Ну и, конечно, очень ценные сведения получил я от Альбины, Юрасика, Геннадия и Ии.

…Как зеницу ока храню я коллекцию верещагинских гвоздей. Переезжая с этой квартиры, он оставил их мне, сказав на прощание: «Будь с ними осторожен. И не втыкай в живую плоть».

И еще он подарил мне коллекцию старинных монет. «Там ость два одинаковых гривенника времен Екатерины Второй, – сказал он мне. – Один из них можешь на что-нибудь сменять».

Вот на этом я и закончу вступление.

2

Итак, о жизни Верещагина расскажу я вам.

Когда-то мне уже пришлось написать несколько книг, так что в общих чертах я знаю, как это делается. Начинать, например, лучше всего не с начала. Вот и начну не с начала. О рождении и детстве моего героя я расскажу чуть. позже, а начну с того, как в квартире уже сорокашестилетнего Верещагина посреди ночи внезапно зазвоним телефон.

…Нет, не с этого. Я, пожалуй, начну вообще не с Верещагина. Расскажу одну историю, которая в дальнейшем многое поможет понять. Только пусть читатель не думает, что она специально сфантазирована автором для этой книги – чтоб многое помочь понять. Эта история – реальный факт. Я ее недавно в журнале вычитал.

В некотором царстве, в некотором государстве существует автомобильно-авиационный завод. Приезжают туристы, ходят по этому заводу и спрашивают: «Где же здесь делаем автомобили? Где?»

Они на каждом шагу спотыкаются о самолеты – разобранные, полусобранные, готовые. А автомобилей не видят. Ни одного.

Выходят с завода, задирают головы и снова читают: «Автомобильно-авиационный завод». Ничего не понимают!

А секрет тут простой и вот в чем состоящий. Производит завод одни только самолеты. Сделают, например, сто штук и вывозят на аэродром. В каждый сажают по летчику. И вот мчатся эти самолеты по гудроновым дорожкам, со свистом рассекая воздух. Некоторые через какое-то время взлетают, а остальные мчатся и мчатся. Взлететь не могут. Потому что качество продукции на том заводе очень низкое.

Так вот. Тем самолетам, которые взлететь не могут, крылья и хвост обрубают специальными машинами. Достаточно нажать кнопку – и крыльев с хвостом как не бывало. Экономисты того завода подсчитали, что делать автомобили из самолетов гораздо выгодней, чем отдельно: вместо двух сборочных линий – одна, общая.

У них там даже специальный цех есть: цех обрубки.

Раньше он назывался – цех обрубания, но явился грамотей из молодых и сказал, что это нелитературно. Переименовали в цех обрубки.

Таким образом, автомобили здесь делают путем обрубания хвоста и крыльев. На некоторых потом даже «шашечки» рисуют. Такси.

Кажется, где-то в Южной Америке такой завод. Или в Центральной. В одной из тех стран, о которых раз в неделю газеты пишут, что там новый государственный переворот или крупный футбольный успех. На большой карте мира такие государства рисуют в виде яркого кружочка, величиной с пуговицу.

3

С Верещагиным, понимаете, была допущена ошибка. Ему хвост и крылья не обрубили, а использовали тем не менее как автомобиль. И в один прекрасный день он взлетел. Мчался, мчался по улицам среди прочих грузовиков, и вдруг – в небо.

В небо, в небо, в небо!

Шоферюги на него глаза вытаращили.

4

А начиналось все это в весьма стародавние времена. Сделал один молодой хирург одну операцию. Очень трудную, очень сложную, очень новаторскую, никем до него не деланную, мастерскую, ювелирную и так далее. Сколько эпитетов ни нагородишь, суть дела все равно не прояснишь, пока не скажешь главного: удачная была операция.

Так вот, сделал наш молодой хирург эту трудную, сложную, новаторскую и так далее, а главное, удачную операцию и вышел из операционной на улицу в самом замечательном, естественно, настроении. И почувствовал, что сегодня может себе что-то позволить. Только что именно – не знал. «Может, в кино сходить?» – подумал он. И отверг: не то. «Может, в ресторан?» Не то.

На асфальте валялась какая-то банка-склянка, и молодой хирург так поддал ее ногой, что она взвилась высоко в небо, откуда затем упала на крышу трехэтажного дома. Но удовлетворения от такого поступка молодой хирург не получил. «Может, на велосипеде за город уехать?» – подумал он еще. И опять отверг.

Возле двухэтажного дома, где он жил, на скамейке сидели парни и девушки. Они весело, вразнобой поздоровались с ним, а одна, самая, пожалуй, симпатичная, смущенно предложила: «Посидели бы с нами». И он сел на скамейку. Потому что ничего другого, что можно было бы сделать в такой день, не придумал.

Эту девушку, которая смущенно предложила ему сесть, он знал давно. Она все время на него глаза пялила. Он еще в студентах ходил, а она, будучи совсем ребенком, уже пялила. Когда ей было лет четырнадцать, он даже возмущался про себя: «Ну, чего пялит, бесстыжая!» А когда подросла еще, то ему даже приятно стало, что пялит. Сейчас ей лет восемнадцать было.

Присутствие пусть молодого, но уже взрослого человека несколько сковывало юношей и девушек, поэтому вскоре один сказал: «Айда в волейбол играть!», и все убежали – кроме той, которая смущенно пригласила хирурга сесть.

Ему стало неловко и приятно. С одной стороны, он не имел, конечно, никаких общих интересов с этой малолеткой, ему тогда было уже двадцать восемь лет, но с другой – он сделал сегодня сложнейшую удачную операцию И мог себе позволить.

Только что позволить – он опять-таки не знал.

«Чем вы занимаетесь в свободное время?» – спросила девушка.

«У меня есть заграничный патефон», – ответил он.

«Вот бы послушать», – сказала девушка.

«И пластинки – Вертинский», – сказал он.

«Я их очень люблю», – ответила девушка.

Вертинский был самым модным в то время певцом.

Молодой хирург пригласил девушку к себе в гости, они прослушали две-три песни Вертинского, а больше слушать девушка не захотела. «Я их совсем не люблю, – сказала она. – Я вас люблю».

И в порыве откровенности объяснила, что любит его очень давно. С четырнадцати лет.

Молодой хирург не был подготовлен к такому повороту дела. У него дух захватило и голова пошла кругом, однако он взял себя в руки, стал призывать девушку к благоразумию, говоря, что между ними десять лет разницы и ни к чему хорошему такая любовь не приведет.

«Пусть, – ответила девушка. – Я, если хотите знать, всю жизнь ждала, когда вы наконец пригласите меня в гости к себе».

С этими словами она подошла к хирургу и крепко поцеловала его в губы. И тогда он понял, что именно может сегодня себе позволить.

Потом он ходил по комнате и сердито говорил: «Это же черт знает что? Мы даже не успели как следует познакомиться! Глупо и смешно! Я бы предположил, что это порыв животной страсти. Но вы говорите, что любите меня с четырнадцати лет. Значит, серьезное чувство? Зачем же тогда так скоропалительно?»

А девушка, полураздетая, сидя посреди разоренной постели, плакала и говорила: «Почему все говорят, что это наслаждение? Это же операция!»

На следующий день начальство больницы объявило молодому хирургу, что оказывает ему большое доверие и разрешает провести еще одну такую никем не деланную операцию, однако молодой наш хирург, поразмыслив, отказался. «С этими новшествами нужно быть поосторожнее, – сказал он. – Я должен взвесить, обдумать и усовершенствовать кое-какой инструмент».

Он усовершенствовал и обдумывал месяц, другой, пятый, а потом такие операции стали делать другие хирурги, да и получше, так что ему больше уже и не предлагали. Со временем он стал обыкновенным рядовым хирургом; впрочем, авторитет его в медицинском мире рос и рос, и когда, привезя в роддом жену, он попросил знакомого акушера: «Вы только не перепутайте, не подсуньте мне чужого ребенка», тот с уважением ответил: «Ну что вы!

Я лично прослежу».

И у хирурга никогда не возникало сомнений в том, что ребенок – его. Хотя этот ребенок и не имел никакого с ним внешнего сходства.

И на мать он совершенно не был похож.

Одно время он сильно смахивал на двоюродную тетю отца, однако длилось это недолго – с трех до четырех лет.

В другой раз он приобрел сходство с дедушкой матери, но всего на два-три месяца.

Когда ему исполнилось десять лет, он уже ни на кого не был похож. Может быть, на каких-нибудь отдаленных пращуров из эпохи средневековья или верхнего палеолита, но на этот счет можно строить лишь бездоказательные предположения.

«Ну и сын у меня!» – говорил отец жене.

Ревнивых подозрений у него не возникало и возникнуть не могло, а друзьям он объяснял ситуацию так: «У меня сын – мутант».

Эй, мутант, иди сюда!» – кричал он сыну, когда находился в дурашливом расположении духа.

Это странное слово однажды услышали товарищи по школе. Они тотчас же превратили его в кличку, оскорбившую слух учительницы, которая хоть и понимала, что в известном возрасте без кличек обойтись невозможно, так как подрастающие дети не желают носить имена, навязанные им в младенчестве, и пристрастием к кличкам как бы выражают протест против произвола старших, – но неприличие в этом естественном деле считала нужным пресекать. «Если вам так уж надо дать ему кличку, – сказала она детям, – то зовите его, например, Верещага».

5

Теперь, я думаю, следует кратко рассказать читателю о военном верещагинском детстве, о его ярчайшей юности, словно метеор осветившей небосклон эпохи… «Звезда! Звезда!» – закричали все, кто мог кричать, и запрыгали от радости все, кто мог прыгать, а он упал холодным, изъязвленным камнем на асфальт, весь в трещинах; и понуро разбрелись кричавшие и прыгавшие, а он встал и пошел по улицам враждебного города, где одна ворона украла у него ключ от квартиры, а в поисках другой он вынужден был отправиться на кладбище, сопровождаемый вдумчивой девушкой Тиной и сварливой девочкой Верой.

«Честное слово, она лает, как собака!» – говорил он им о вороне, а они не верили. Они смотрели на Верещагина как на сумасшедшего.

Так ли все это было? Не совсем. Но я не трону написанного, не зачеркну ни единого неправильного слова, потому что получилось красиво, а красота выше правды, – не в том смысле, что лучше, а именно выше, – они, красота и правда, как пламень молнии, летящей сверху, и огонь костра, разведенного на земле – кто из них лучше? Оба, оба хороши, огонь костра, может быть, даже нужней, но зажечь молнию в небе он не сумеет, тогда как молния часто разжигает костры, – потому что выше; нет, не решусь я убрать красоту-молнию с неба, – вдруг исчезнут тогда костры правды на земле?

Ранний возраст Верещагина ничем особым не отмечен. Разве только странной склонностью зарывать в землю. Он любил зарывать в землю. Он зарывал в землю все, что ему нравилось. Если какая-нибудь вещь ему не нравилась, он ее не зарывал.

Он зарывал в землю цветные карандаши, красноармейские пуговицы, конфетные фантики и отцовские скальпели. Он немало потрудился однажды, чтобы зарыть толстый том Детской энциклопедии с красивыми картинками: яму пришлось копать широкую и довольно большой глубины.

Три-четыре года ему тогда было. Или пять.

Как-то в августе родители повезли его к Черному морю, и там на берегу он познакомился с красивой ровесницей, у которой глаза блестели, как изумруд, ушки напоминали кораллы, а тельце вызывало желание прикоснуться. «Давай бегать, кто кого догонит», – предложила красавица. Верещагин глянул на нее внимательно. «Ложись, – сказал он ей. – Я зарою тебя в песок».

Он засыпал уже тельце, глаза и уши, только носик девочки еще торчал наружу, когда подбежал папа и выдернул дочку из песочного кургана.

«Разве можно так, мальчик!» – возмущенно сказал этот папа. «Он у меня садист, – сказал подошедший отец Верещагина. – Дайте ему затрещину».

Все раннее детство Верещагина усеяно холмиками, под которыми спрятаны красивые вещи.

Потом началась война, от которой Верещагин с матерью улепетнули подальше, во глубину сибирских руд, в маленький алтайский городок, где у Верещагина от недоедания пошли по телу какие-то лишаи и мать мазала их зеленкой.

Зеленка- это такая жидкость, вроде йода, только зеленая. Ею мажут раны, фурункулы, лишаи, так как она обладает сильной дезинфицирующей способностью. Все человеческие несчастья, помазанные ею, приобретают причинный зеленый цвет.

Однажды мать сказала Верещагину: «Посмотри, какая прелесть!» На голом некрашеном столе лежал совершеннейшей формы кубик, грани которого поблескивали багрово, зелено, почти фиолетово; казалось, внутри кубика спрятано жирное живое пламя. «Где ты взяла такой?» – вскричал юный Верещагин, весь в лишаях. «Он выпал из зеленки», – ответила мать. «Как выпал?»-спросил Верещагин, весь в зеленке. Мать объяснила: она открыла баночку, чтоб в очередной раз помазать сына, а там на дне вот эта прелесть.

Так Верещагин впервые увидел кристалл.

Он завернул его в обрывок газеты, носил с собой, совал под нос одноклассникам, но особого восторга или удивлении никто не выказывал, и тогда Верещагин побежал в единственную в городке библиотеку, которой заведовал одноногий старик. «Это кристалл, – объяснил одноногий мирик. – Если тебя интересуют кристаллы, я могу дать тебе книгу о кристаллах». – «У вас есть книга о кристаллах? – воскликнул Верещагин. – Дайте мне две». – «Тебе нужны две одинаковые книги о кристаллах?» – спросил библиотекарь. «Нет, разные», – ответил Верещагин. «У меня только одна книга о кристаллах», – сказал библиотекарь.

Так, еще в пятом классе, проживая в маленьком городке, куда его забросила эвакуация, Верещагин увлекся кристаллографией. Большинство его сверстников и слова такого не знали, а Верещагин уже грыз гранит науки, чуть ли не наизусть заучивал целые страницы из занимательной книжки Перельмана и, кроме того, выращивал в чайных стаканах изумрудные октаэдры хромокалиевых квасцов; небесно-голубые пинаконды медного купороса; отточенные, словно лезвия, дипирамиды железистосинеродистого калия цвета густой венозной крови. Эти кристаллы в качестве украшений подвешивались на ниточках к низкому потолку куцей изгнаннической комнаты, где ютился Верещагин с матерью, а один был даже послан отцу, чтобы тот, сражаясь с врагом, знал, что защищает не только березку у родимого порога, но и необыкновенного сына – вдумчивого, серьезного, не в пример другим – оболтусам.

Кристалл был послан в посылке матерью, а Верещагин вслед отправил отцу письмо, в котором, манипулируя недюжинными уже познаниями, доказывал, что если смешать красную кровяную соль с перманганатом калия в пропорции три к одному, то при медленном высаживании можно получить гексагональный ромб почти черного цвета.

Отец Верещагина, главврач военного госпиталя, не очень вчитывался в кривые строчки стройных доказательств сына, поскольку другая забота отнимала у него все время и все внимание: непрестанно двигаясь ставить на резвые ноги битых.

Пока отец успешно осуществлял свой бег, сын тоже не стоял на месте. Пропыхтев год над стаканами и банками, выудив из них уйму красивеньких фигурок, юный естествоиспытатель заинтересовался кристаллами нерастворимыми, и в последний год войны изучал соответствующую литературу об алмазах, рубинах, сапфирах, изумрудах и других малодоступных простому человеку прелестях. Поскольку возникали эти кристаллы не в воде и от воды зависимости не имели, то и существовать могли тысячелетиями, нисколько не изменяясь, чем и привлекли к себе симпатии нашего героя.

Таким образом, новое увлечение Верещагина можно расценивать как зреющее с возрастом стремление к вечному и истинному. Кристаллическая же природа медного купороса, квасцов и прочих солей стала теперь глубоко противной Верещагину из-за своего неумения противостоять воздействию внешних сил: ветер, время и солнце легко отнимали у этих кристаллов внутреннюю воду, сообщая им удручающую каждого, кто ищет гармонии и справедливости, аморфность, то есть превращая, попросту говоря, в порошок, а избыточная влага – в виде росы, волны или дождевого потока растворяла их блистательную красоту, не оставляя от нее ни малейшего следа.

Будь у Верещагина хоть один алмаз, он бы, конечно, сжег его, по примеру Лавуазье, или еще как-нибудь уничтожил, исследуя. Отсутствие же драгоценных камней вынудило его вступить на путь книжного познания. Так бывает всегда. Теория – удел неимущих. У кого нет собственных драгоценностей, тот начинает ломать голову над вопросом, почему они сверкают у другого.

Место «Занимательной кристаллографии» заняли книги потолще и помудреней, их страницы пестрели формулами, графиками, таблицами, на которых пытливый взгляд нашего героя останавливался надолго и не без пользы. Его научное рвение обратило на себя внимание жителей маленького сибирского городка, не привыкших и подобному поведению подростков. Их мнения насчет Верещагина разделились: одни считали, что со временем он займет очень высокооплачиваемую должность, другим более естественной казалась перспектива психиатрической лечебницы. «От этой уймы книг он сойдет с ума», – говорили они.

Сверстники же, будущим не интересуясь, просто не любили Верещагина. Трудно сказать, за что. Вероятно, за непохожесть. Когда нормальные дети видят непохожего сверстника, в них взбрыкивает инстинкт самосохранения и сжимаются кулаки, так как непохожий – это либо больной, либо будущий властитель. И того и другого желательно изгнать из общества в каменистую пустыню, пока еще не заразил или не подчинил. Дети очень жестоки с непохожими.

Однажды они подошли к нему гурьбой – Верещагин сидел на завалинке дома, где жил, и читал очередную книгу. «Что ты все читаешь и читаешь? – спросил один из подошедших. – Ну-ка, давай расскажи нам, что ты читаешь, а мы послушаем». С этими словами он уселся на траву у ног Верещагина, остальные уселись тоже. «Я читаю о кристаллах», – сказал Верещагин, отрываясь от книги о кристаллах. «А что такое кристалл? – спросил другой мальчишка. – Ты давай рассказывай, не одному тебе умным быть».

Верещагин охотно стал делиться знаниями – он даже обрадовался возможности не одному быть умным. «Все, что вокруг нас хорошего, – все это кристаллы, – сказал он. – И звезды, и снег, и цветы тоже». «А я? – спросил еще один из сидящих у его ног, спросил и усмехнулся, подмигнул товарищам. – Я тоже кристалл?» – «Все, что в тебе хорошего», – ответил Верещагин. «Ну, где во мне кристалл, где?» – закричал тут мальчишка, сидевший до этого тихо, и, вскочив, подошел вплотную – не для того, чтоб Верещагину легче было показать пальцем, в каком месте у него кристалл, а чтоб, улучив момент, ударить.

Верещагин посмотрел в глаза стоящего перед ним забияки спокойно и научно. «Если тебе, например, вырвать глаз, – сказал он, – то внутри в нем кристалл. Он почти так и называется – хрусталик». – «Я те дам вырвать, – сказал мальчишка. – Ишь ты, вырывала нашелся, он будет мне еще глаз рвать». И наконец собрался ударить. Остальные повскакивали со своих мест на траве и каждый тоже ударил – для этого, собственно, они и подошли.

Верещагин хотел закрыть лицо книгой, но ее тут же выбили из рук. «Ах, вы еще и книгу выбиваете!» – возмутился наш герой и так размахался освободившимися руками, что сразу же всем попало. Слишком уж велико было у каждого мальчишки желание ударить лично, слишком плотным кольцом обступили они Верещагина, он практически не мог промахиваться, тогда как их теснота сковывала. Это сыграло свою роль. Верещагин выиграл драку в полминуты.

Нападавшие разбежались, только один остался – он лежал на траве лицом вниз и не шевелился. Верещагин поднял его, посадил на завалинку. «Неужели я так сильно тебя ударил, что ты даже не мог встать?» – спросил он удивленно. «Еще бы! – ответил мальчишка. – У тебя знаешь какой кулак? Видно, ты до войны хорошо питался». – «А ты разве плохо?» – спросил Верещагин. «Я – так себе», – ответил мальчишка.

Читая ученые книги, Верещагин узнал, что возникают алмазы и прочие благородные кристаллы в подвальных лабораториях природы, под совместным воздействием внутрипланетного жара и давления, и что попытки ученых создать их искусственно никак не могут увенчаться полным успехом, потому что в процессе создания, по-видимому, участвуют не только пламень и напор, но еще и тайная сила, которую наука не постигла и о которой пока только в песнях поется.

Однако был случай. Верещагин узнал о нем из толстой солидной книги. В прошлом – еще свечном и лучинном – столетии, сообщала книга, в дни знаменитой обороны Севастополя от англичан, трудился на защите крымского порта вместе с остальными один фейерверкер, в просторечии – пушкарь, человек темный, но смышленый, о чем свидетельствует придуманная им добавка в порох, благодаря которой пушечные ядра стали летать гораздо резвее прежнего, причиняя неприятность вражеским кораблям даже на дальних рейдах, где они мнили себя в безопасности.

Но автор книги, лишенный злорадства, упирал не на пакости, чинимые британскому флоту, а на тот факт, что смышленый представитель простого народа, прочищая мосле каждого выстрела жерло своей пушки, выгребал ил ее недр вместе с нагаром и прочим мусором пригоршню, а то и две, довольно крупных алмазов; правда, таких же темных, как и он сам, и поэтому для ювелирного дела не годящихся.

Промышленного же применения алмазы в то время не знали, так что нечаянный фокус пушкаря большого интереса не вызвал. А когда хватились – что да как? – было уже поздно: минули десятилетия, бравый пушкарь отошел к отцам своим и в чем заключалась таинственная добавка к пороху, никому не сообщил. Повторить же его достижение не удалось: тысячи энтузиастов, надеясь на удачу, подмешивали в порох все, что можно в него подметать, без малейшего успеха. Ну и, конечно, стали и. щи икать неизбежные сомнения: а были ли алмазы, да и существовал ли сам пушкарь – людям свойственно отказывать предкам в умении делать то, что не по силам им самим.

Верещагин не стал тратить времени на сомнения. Он померил в пушкаря безоговорочно и решил немедленно пойти тем же путем. Неудачи предшественников его не смущали: у них не получилось, значит, им не повезло. А ему, Верещагину, повезет. В юности всем нам кажется, что удача ждет именно нашего появления, чтоб броситься навстречу. А на остальных взирает равнодушно. Так, каждый соловей уверен, что именно на его трели прилетит соловьиха. Но этим и прекрасен ночной сад.

Тем временем закончилась кровопролитнейшая из войн, и уцелевшие семьи воссоединились. Верещагин с матерью вернулся в родной город с востока, отец – с запада. Возобновилась тихая, спокойная жизнь, но ненадолго: Верещагин вынашивал грозные замыслы, и вскоре мирная тишина города была нарушена.

Взрывчатки для повторения опыта севастопольского пушкаря имелось предостаточно. Вокруг города, в лесах, оврагах валялись несчетные тысячи снарядов, мин, гранат – дети послевоенной поры с удовольствием играли этими смертоносными игрушками и научились разряжать их не хуже минеров.

Верещагин стал собирать снаряды и вытряхивать из них взрывчатку. Он занимался этим в одиночку, без приятелей, потому что готовился к творческому акту, а таковой всегда требует уединения.

Некоторые психологи вообще склонны сводить понятие таланта именно к этой самой способности уединяться. Они считают, что степень одаренности определяется не какими-то там особыми умственными качествами, а единственно силой стремления к внутреннему одиночеству. Чем сильней у человека это стремление, тем больший у него талант.

Если они правы, то у Верещагина уже в те годы таланта было – хоть отбавляй. В доказательство можно привести, например, такой случай.

На центральной площади города стоял высокий многоэтажный дом. Отступая, немцы подожгли его; все, что могло гореть, – сгорело, и теперь посреди улицы высился только черный остов. Мальчишки, и Верещагин с ними, часто лазили по прокопченным этажам и однажды спустились в подвал.

Там находилась огромная странная печь, – скорее всего, когда-то она была частью отопительной системы, но может быть, имела другое назначение. Толстая чугунная дверь с мощным запором вела в забитую сажей черную топку. Некоторые мальчишки из любопытства залезали внутрь печи, но через несколько секунд выскакивали обратно, визжа от веселого страха. Верещагин же, особой храбростью в другом не отмеченный, не завизжал и не выскочил. Он пробыл в печи довольно долго, а потом, высунув из нее голову, предложил приятелям странную игру. «Вы заприте меня здесь, – сказал он, – и уходите. Завтра утром придете и откроете».

Мальчишек, конечно, такое предложение привело в восторг, они заперли чугунную дверь на засов и разошлись по своим домам. А поздно вечером всполошенные родители Верещагина забегали по соседям, знакомым и где-то около полуночи в сопровождении сонных соучастников странной игры спустились в подвал обгоревшего здания и открыли чугунную дверь.

Верещагин вышел из печки несколько удивленный. Ни слез, ни сонливости на его лице не было. «Разве уже утро? » – спросил он.

«Мазохист», – сказал отец, имея в виду добровольность, с которой сын обрек себя на заточение. «И садист тоже», – добавил он, поскольку сам очень сильно переволновался. Но бить Верещагина не стал.

Некоторое время родители думали, что сын у них – ненормальный.

6

Именно в эту печь, где недавно сидел сам, сложил Верещагин всю извлеченную из снарядов и мин взрывчатку, приладил детонаторы, зажженную свечку вместо бикфордова шнура – сделал все что надо.

Сырьем для алмазов должна была послужить первосортная сажа, толстым слоем покрывавшая своды топки, – чистейший углерод. Ее было так много, что если бы эксперимент удался, то понадобилось бы немало грузовиков, чтоб освободить подвал от образовавшихся драгоценностей.

За мгновение до взрыва прохожие могли видеть бледного подростка, стоявшего возле обгорелого здания. Вид его был странен: глаза зажмурены, голова втянута в плечи. Именно этому подростку вонзился в бедро большой осколок красного кирпича.

«Вот к чему приводят детские шалости, – писала местная газета в заметке, посвященной взрыву на площади. – К счастью, обошлось без жертв. Правда, осколком кирпича ушибло самого виновника взрыва. Но, как говорится, поделом ему».

В те годы педагогическая наука еще не достигла повсеместно должной высоты и кое-где в периферийной печати можно было встретить такие неправильно трактующим идею наказания фразы.

Верещагин пролежал в больнице две или три недели. Точно не помню.

7

В середине лета взрывом снесло сарай семьи Верещагиных. Труба, в которой был повторен эксперимент, имела очень толстые стенки, но их крепость оказалась недостаточной.

Старший Верещагин исхлестал сына ремнем до крови. С беспощадностью хирурга.

Третий взрыв – в начале осени – носил подземный характер и вызвал в городе небольшое землетрясение. Против юного Верещагина было возбуждено уголовное дело, и он предстал перед комиссией, занимавшейся перевоспитанием трудных подростков.

Ему грозило заключение в колонию малолетних преступников, но члены комиссии в последний момент изменили решение. Они ожидали увидеть молодого бандита – угрюмого и низколобого, с татуировкой на предплечьях и животе, а в зал ввели интеллигентного мальчика с мечтательным взглядом. Члены комиссии удивились и сжалились.

8

Однако, несмотря на интеллигентную внешность, учился юный Верещагин из рук вон плохо. В восьмом классе он чуть даже не был исключен из школы. На педсовете, где решался этот вопрос, директриса заявила о своем намерении расстаться с этим, как она выразилась, бесперспективным оболтусом очень твердо, и большинство учителей согласно закивали головами, выражая свое одобрение намеченной мере, кто-то даже произнес слово «балласт», имея в виду, что бесперспективный оболтус подобен мешку с песком в корзине воздушного шара, и если от него освободиться, то школа незамедлительно прянет вверх. Против исключения подал голос учитель физики и математики, поскольку его предметы были единственными, по которым Верещагин успевал, но это заступничество не сыграло бы, конечно, существенной роли, если бы не было внезапно поддержано учительницей литературы. Хотя по ее предмету Верещагин редко поднимался выше двойки, она заявила, что, основываясь на некоторых наблюдениях, готова взять на себя смелость утверждать, что Верещагин – талантливый юноша, а то, что он плохо учится, так это еще ничего не доказывает, поскольку многие талантливые люди учились не лучше, и что она, учительница литературы, зная по долгу профессии биографии многих выдающихся людей, рекомендовала бы педсовету не брать на себя такую ответственность, как исключение данного двоечника из школы, поостеречься позориться перед грядущими поколениями, которые, возможно, будут числить Верещагина в почетных предках.

В подтверждение своего заявления о том, что многие выдающиеся деятели тоже были двоечниками, она названа ряд таких фамилий, что директриса исказилась лицом и зажала ладонями уши, чтоб не слышать, как в ее присутствии дискредитируют людей, чьи имена святы для каждого образованного человека. А учительница истории, тоже не желая слушать, стала визгливо выкрикивать: «И чем же его талантливость? В чем же? В чем же? В чем же?» – и продолжала это заглушение: «В чем же?» даже после того, как учительница литературы закончила свой мартиролог.

Учительница физиологии вместе с учительницей немецкого языка разделили возмущение учительницы истории и дружно, бросились выкрикивать то же самое, даже еще громче, особенно учительница немецкого языка, у которой упражнения в речи наших западных соседей развили голосовые связки до стальной всесокрушающей силы. Это могучее трио неожиданно было прервано баритоном молчавшей до сих пор учительницы химии. Откашлявшись, она заявила, что, пожалуй, солидаризируется с точкой зрения своего коллеги-литератора, охарактеризовавшей Верещагина как талантливого юношу, потому что, будучи однажды вызванным к доске в период провождения темы «Углерод», он, регулярно получавший .двойки по другим темам, на этот раз не только блестяще ответил урок, но и нарисовал на доске кристаллическую решетку алмаза и, кроме того, графита, хотя в учебнике их нет, а если кого-нибудь случай с темой «Углерод» не убедил, то она может, пожалуйста, привести еще один факт, а именно: однажды Верещагин, подойдя к ней на перемене, попросил рассказать все, что она знает об азотистыx соединениях галогенов, и слушал с таким вниманием, о каком обычно учителя только мечтают; у нее, например, до сих пор в памяти этот мечтательный блеск умных глаз, которых Верещагин не сводил с нее все время, пока она рассказывала ему об азотистых соединениях галогенов, которые в школьную программу не входят.

Этот случай, по ее мнению, безусловно свидетельствует о феноменальной пытливости ума, ибо далеко не каждый подросток, тем более двоечник, интересуется азотистыми соединениями галогенов; в ее многолетней педагогической практике это, можно сказать, уникальное событие, и нее теперь нет никаких сомнений в талантливости Верещагина; во всяком случае, она считает, что факт исключения из школы ученика, интересующегося азотистыми соединениями галогенов, был бы вопиющ.

Эти азотистые соединения галогенов произвели на директрису сильное впечатление, тем более что она перепутала их с азотистыми удобрениями, о необходимости увеличения производства которых в то время писали все газеты, и она решила, что двоечник Верещагин идет по переднему краю насущных нужд народного хозяйства.

Его оставили в школе.

Тот последний – третий – взрыв, вызвавший в городе небольшое землетрясение и чуть не отправивший Верещагина в колонию для малолетних преступников, был произведен мало понятным способом.

Алмазы не получились и в третий раз. Больше Верещагин ими не занимался. Отныне родной город мог спать спокойно.

Конечно, англичанин Хэнней был упорней. Верещагин – три, а Хэнней – восемьдесят взрывов устроил. Стальные трубы разлетались у него в щепы. Но двенадцать алмазиков он все-таки сделал. Ровно дюжину.

Впрочем, дело не в упорстве. Совсем для другой цели был рожден Верещагин. Алмазики и взрывы для него – лишь первая проба сил. Преамбула. Детская забава.

Мы всегда играем в игры лишь отдаленно сходственные с тем, к чему призваны.

Не нужны были Верещагину алмазы. Он миллионером не планировал стать. Он просто упражнял свой ум и способности, а когда наупражнял – потерял интерес к упражнению.

Так нож, будучи заточенным, теряет интерес к оселку.

9

Автор этих строк раньше тоже многим увлекался, а потом терял интерес, хотя в разгар увлечения ему казалось, что никогда не потеряет. О каждом увлечении он думал, что оно на всю жизнь.

Так, например, в возрасте шести лет он увлекся следующей идеей: вот бы пальнуть из винтовки вверх с такой точностью, чтоб пуля, пронизав небо и потеряв силу, упала на землю не где-нибудь в отдалении, а прямо к ногам стреляющего.

Зачем автору этих строк понадобилась такая пальба в белый свет? А затем, чтоб упавшую к его ногам пулю благоговейно потрогать. Обнюхать, рассмотреть и, может быть, даже лизнуть.

Ведь она побывала на небе, эта пуля. Шутка сказать – на небе! В запретных высях! И пусть она внешне осталась прежней, внутренне она изменилась. И потрогать ее означило – приобщиться.

К чему приобщиться, автор сказать не мог, да и само слово такое – приобщиться – не было ему тогда еще известно. Это он теперь говорит: приобщиться. А в то время он просто чувствовал, что, потрогав, приобщится. А к чему приобщится, он и теперь толком сказать не может.

Одним словом, имелась такая мечта. Но по малолетству автор был лишен возможности баловаться с огнестрельным оружием. Поэтому он смотрел на взрослых с завистью и думал: какие счастливые, они могут. Но почему же не делают, если могут? Вот что его удивляло.

Автор даже начал сильно презирать взрослых за то, что они не используют имеющейся в их распоряжении возможности. Он не сомневался, что сам, когда вырастет, обязательно пальнет в небо над собой, а потом коснется упавшей пули, чтобы стать приобщившимся человеком. Он думал, что интерес к этому делу потерять невозможно.

А вот – потерял! Теперь ему совсем просто достать винтовку и пальнуть. Даже автомат он мог бы попросить у знакомого генерала. Но – не хочется. Неинтересно теперь ему это. Раньше было интересно, да не мог, теперь может – да неинтересно.

И все же он пальнет когда-нибудь. Потому что ему не дает покоя воспоминание об испытанном в детстве презрении к взрослым – могущим, но не желающим. Достанет автор винтовку и пальнет, потому что не хочет, чтобы мальчик, которым он был, презирал его теперешнего, взрослого.

Вот допишет эту книгу, напечатает ее и – пальнет

Приобщится.

10

Впоследствии искусственные алмазы все же были созданы. И в заморских странах, и в родном отечестве. Но, к сожалению, не Верещагиным. То есть не нашим Верещагиным. Следует подчеркнуть, что именно не нашим, так как создал искусственные алмазы все-таки Верещагин – академик Леонид Федорович Верещагин, вернее, большой коллектив ученых под его руководством.

Лет десять тому назад наш Верещагин был даже представлен академику – во время перерыва на одном научном симпозиуме – и тот, небрежно пожав нашему Верещагину руку, спросил – с мимолетным удивлением: «Что? Коллега однофамилец?», после чего, не дожидаясь ответа, вернулся к прерванному разговору с другим академиком.

Академик разговаривал с академиком, а наш Верещагин постоял-постоял рядом и ушел как оплеванный.

На днях я повстречал Леонида Федоровича, создателя отечественных искусственных алмазов, в столице, на Электрозаводском мосту, совершенно случайно. Он окликнул меня, схватил за плечо и зашептал в ухо: «Умоляю, познакомьте меня с вашим Верещагиным! Говорят, его когда-то подводили ко мне, но – господи! – если б я всегда понимал, кого ко мне подводят, я б давно уже служил не науке, а госбезопасности».

Дул шумный ветер, под мостом выли электрички – у меня был удобный предлог заставить академика повторить просьбу. «Что? – переспросил я. – Пожалуйста, погромче». – «Представьте меня вашему Верещагину!» – крикнул Верещагин.

11

Впервые порог университета Верещагин переступил учась еще в девятом классе. За несколько месяцев до этого очень важного в жизни нашего героя события во всех школах появились объявления, извещавшие о том, что в стране проводится Всесоюзная заочная научно-техническая конференция школьников. Юным энтузиастам науки и техники предлагалось посылать по указанному адресу свои научные и технические сочинения.

Двоечник Верещагин, прочитав объявление, написал объемистый реферат, который озаглавил кратко и безыскусно, как в старину: «Об алмазах». В первой части своей работы он изложил общие сведения по теории кристаллов, во второй – все, что знал о драгоценных камнях вообще и об алмазах в частности, в третьей – высказал мысль о том, что не только вселенная целиком представляет собой хорошо отграненный кристалл, но и отдельные ее части тоже, так, например, моря, горы, растения, звери – все это кристаллы, и даже он, автор данного научного сочинения, тоже кристалл, не хуже других.

В четвертой части реферата Верещагин дал продуманные рекомендации, как надо вести себя людям, чтоб оправдать высокое звание кристаллов, и закончил свою работу совсем уж скандальным утверждением, будто все человеческие мысли тоже кристаллы, отличающиеся друг от друга величиной, формой, цветом, а также способностью или неспособностью растворяться в воде.

Он переписал реферат печатными буквами в школьные тетрадки, отослал по указанному столичному адресу и стал ждать вызова в Академию наук или куда-нибудь похлеще.

Но вместо вызова пришло короткое письмо, напечатанное на машинке и подписанное неизвестной личностью с титулом «консультант». Этот консультант сообщал, что работа школьника Верещагина изобилует фактическими ошибками, сводящими на нет ее научную ценность. Так, например, в первой главе об углероде сказано, что он и чинится при температуре в шестьдесят пять градусов, тогда как действительная температура плавления углерода шесть тысяч пятьсот семьдесят два градуса. Кроме того, слово «кристалл» в двух случаях написано с одним «л», а это непростительная ошибка для юноши, учащегося в девятом классе. Ну, а самая большая, можно сказать даже вопиющая, неточность допущена в главе, где человечеству даются рекомендации, как вести себя достойно. Здесь сказано, что в кубическом сантиметре кристаллического фосфора «содержится девять трилионов атомов», тогда как, во-первых, надо писать «триллионов», то есть опять не удвоена буква «л», а во-вторых, – с точки зрении физики это даже во-первых, – в одном кубическом сантиметре кристаллического фосфора содержится не девять триллионов атомов, а девять миллиардов триллионов атомов. «Вы ошиблись ровно в миллиард раз!!!» – восклицал консультант.

Этот день и час – важная веха в жизни Верещагина. Прежде ему как-то нигде не случалось видеть три восклицательных знака сразу – вместе, единым строем. Невиданное это множество внезапно потрясло его и унизило. Он наивно полагал – в полном, между прочим, соответствии с правилами школьной грамматики, – что восклицательный знак означает всего лишь усиление громкости к концу предложения, а тут вдруг почувствовал совсем другой его смысл и значение… Он увидел вдруг, что восклицательный знак – это нарисованная дубинка, тяжелая палица первобытного дикаря, зафиксированная письменностью в обеих проекциях.

Другими словами, он впервые понял, какая это подлая, грозная и беспощадная штука – восклицательный знак. Он – всегда оружие в руках говорящего и всегда направлен против того, к кому обращен. Даже в самых льстивых фразах: «Ах, как вы прекрасны!», например, или: «Ах, как вы умны!», он – средство нападения, воинственный клич, победный возглас, беспощадный удар, хамское торжество…

На всю жизнь был уязвлен Верещагин самодовольным превосходством обращенного к нему восклицания, даже через десятилетия, встречая в различных текстах эту нарисованную в двух проекциях дубинку, он ежился, будто его ею – по голове, и с детским страхом вспоминал ужасную фразу: «Вы ошиблись ровно в миллиард раз!!!»

Будто в миллиард можно ошибиться ровно.

Будто вообще можно ошибиться ровно.

Да и не ошибка то была вовсе, а описка, – всю свою жизнь Верещагин не умел считать нули и буквы, описываться было в его характере, автор просит читателей правильно понять данное слово. И всегда его за это – по голове – люди, жизнь, женщины.

12

Письмо за подписью «консультант» Верещагин сжег в тот же день, предварительно разорвав на тысячу мелких кусочков, что, кстати, не облегчило, а, наоборот, затруднило последующее сожжение: мелкие кусочки, когда их много, горят хуже, чем один большой тонкий листок. Свершая это аутодафе, он был уверен, что оставит крест на своей первой неудачной попытке войти в науку, но, пик говорится, человек только полагает, а располагает Бог, – через несколько дней Верещагин вдруг получил еще одно письмо, на этот раз с грифом местного университета, написанное от руки с такой корявостью, которой позавидовали бы ассиро-вавилонские каллиграфы, однако подпись была выведена очень разборчиво, печатными буквами: «Профессор Красильников».

Этот профессор Красильников просил ученика девятого класса зайти к нему на кафедру теоретической физики и любой удобный для него день – во вторник или пятницу, и в какое захочет время – с пяти до семи вечера.

Верещагин пошел в пятницу. Впоследствии он сотни раз бывал у Красильникова, но откуда тот узнал о его реферате – навсегда осталось для Верещагина тайной: и первую встречу постеснялся спросить, а потом забыл. Не имело уже значения.

Так что и не тайна это вовсе. Тайна жжет сердце и гложет мозг.

13

На физико-математический факультет Верещагин не прошел по конкурсу. Все экзамены он сдал на «отлично», но по сочинению получил тройку.

И тогда состоялся странный разговор между профессором Красильниковым и старшим преподавателем кафедры русской литературы, принимавшим вступительный экзамен.

Профессор Красильников остановил старшего преподавателя на лестнице и попросил уделить ему три минуты для личной, как он сказал, задушевной беседы.

Старший преподаватель так давно работал в университете, что, хотя не имел ученой степени, был похож на профессора больше, чем профессор Красильников. Он носил каштановую бородку с проседью, а профессор Красильников не носил. Встречая знакомых, он с достоинством наклонял голову, а профессор Красильников судорожно кивал. Когда к нему обращались студенты, старший преподаватель говорил баритоном: «Слушаю вас», а профессор Красильников трусливо убегал, восклицая фальцетом:

«Некогда! Некогда!», а потом, как мальчишка, бежал обратно и спрашивал: «Ну, чего вам? Только быстренько, быстренько!»

«Слушаю вас, коллега», – сказал преподаватель литературы баритоном и наклонил к Красильникову правое ухо, за мочку которого Красильников тут же и ухватился. Он притянул ухо к самым своим губам и, что есть силы сжимая, страстно зашептал: «Поставьте ему четверку, а? Поставьте! Это исключительный юноша! Я слежу за ним уже третий год!»

«Но, коллега, это невозможно, – ответил преподаватель литературы – не сразу, а лишь после того, как ему удалось высвободить ухо и понять, о ком идет речь. – Он допустил грубейшую ошибку. Даже самый малограмотный абитуриент не написал бы слово «русский» с одним «с», а он написал».

Верещагин избрал для сочинения тему: «Михайло Ломоносов – великий русский ученый» и в первом же предложении пропустил важную букву. Он всегда забывал удваивать, он часто описывался, мы уже об этом говорили.

«Чепуха! Барахло! – сердито сказал профессор Красильников и вытер о пиджак пальцы, которыми держал мочку. – Разве это ошибка? Ошибка – это когда вместо одной буквы пишут другую. А он просто не написал. Это сокращение, а не ошибка! Если квалифицировать дело таким образом, то ему можно поставить даже пять».

«Но, коллега…» – вразумляюще произнес преподаватель литературы. Прежде ему не приходилось пользоваться вниманием известного во всем мире ученого Красильникова, поэтому он с особым удовольствием напирал на почти панибратское в данном случае обращение «коллега». «Да, коллега, – говорил он, наслаждаясь иллюзией равенства. – Но, коллега…» – «Стойте! – закричал Красильников. – В какой букве он ошибся, вы можете сказать? Какую букву он написал не так? Не можете! Значит, ошибки не было!»

И, придя в восторг от своего наивного логического финта, он дернул преподавателя за каштановую бородку с проседью.

«Он не букву, он слово, коллега, написал не так», – мягко разъяснил преподаватель, качнувшись. «Покажите мне его сочинение! – завопил Красильников. – Я хочу посмотреть сам! Хоть это вы можете сделать?» – «Разумеется, коллега», – ответил преподаватель и, взяв профессора под руку, повел его в комнату, где хранились документы приемной комиссии.

Красильников выхватил у него из рук листки с верещагинским сочинением и углубился в чтение. «Ага! – воскликнул он. – Ага! Смотрите, вот еще слово «русский»! Сколько в нем «с»? Два! Значит, в первом случае была просто описка!» – «Но ведь конкурс, коллега…» -начал преподаватель, но Красильников махнул на него рукой со словами: «Мальчик прекрасно пишет эти чертовы «с», – выбежал из комнаты. «Куда же вы унесли сочинение, коллега?» – прокричал преподаватель вслед, но услышан не был.

Красильников вбежал на второй этаж и ворвался в кабинет ректора, размахивая верещагинским сочинением как флагом, белизна которого, однако, свидетельствовала не о капитуляции, а скорее наоборот. Как раз в этот момент глава университета давал какие-то важные указания стоявшей перед ним секретарше и на Красильникова поэтому посмотрел с некоторой досадой.

«Я ровно на минуту! – закричал Красильников, мчась по просторному кабинету. – Даже на секунду! Но без свидетелей, наедине, с глазу на глаз, тет-а-тет!» И, обежав стол, он припал к ректорскому уху, предварительно уцепившись в него пальцами, чтоб голова ректора не могла отпрянуть. Секретарша, женщина многоопытная, знающая, в каких случаях и с кем нужно вести себя тактично, на цыпочках вышла из кабинета; ровно через минуту оттуда выскочил и Красильников, очень довольный. Сочинением он уже не размахивал, а комкал его, стараясь засунуть в карман. Когда секретарша вернулась и кабинет, ректор по-мальчишечьи шмыгал носом, мочка уха у него светилась пурпурно, как рубин-самородок.

14

Я знал одного человека, который нашел драгоценный камень.

Он отправился с маленьким сыном погулять в дремучий лес. А там росло дерево с низким дуплом. Таким низким, что маленький сын сумел заглянуть в него. «Папа, – сказал он, – там что-то поблескивает». И побежал дальше. Его интересовало все окружающее, он не мог долго задерживать внимание на чем-то одном. А папе было скучновато в дремучем лесу, поэтому он, присев, заглянул в дупло без торопливости. И увидел, что там действительно что-то поблескивает. Он пытался засунуть руку, чтоб вынуть поблескивающий предмет, но вход в дупло был слишком узким для ладони взрослого человека, даже сложенной лодочкой. Тогда он снова посмотрел внутрь дупла совсем уже пристально, и сердце у него зашлось: в полумраке он разглядел зеленовато светящийся камешек с двумя золотистыми дужками по сторонам. Перстень с изумрудом! Мой знакомый взял себя в руки и огляделся: никого, только сын невдалеке чем-то там играет и полностью поглощен своим занятием. Мой знакомый подумал, что этот перстень много лет назад мог положить в дупло немецкий офицер. В этих местах шли когда-то жесточайшие продолжительные бои, – он с сыном находил немало тому свидетельств: полузаваленные окопы, автоматные гильзы и даже ржавые осколки. Бои закончились нашей победой, и крупные соединения вражеских войск сдались здесь в плен. И вот мой знакомый подумал, что, может быть, например, какой-нибудь офицерик, по происхождению барон или граф, прежде чем сдаться, спрятал в дупло фамильный перстень баснословной ценности, надеясь вернуться сюда после войны туристом, якобы для прогулки по памятным местам, и забрать перстень обратно.

А что? Такое вполне могло быть. Наверняка даже бывало и не один раз. Некоторым удалось забрать свои перстни, а кое-кто и не смог: или не пустили в Россию, или не нашел дерево. Искал, искал, а дерева нет – то ли не в том лесу искал, то ли спилили для перевыполнения плана по заготовке древесины.

Мой знакомый признался, что когда с бьющимся сердцем пытался просунуть в дупло сложенную лодочкой кисть и не мог, то хотел было кликнуть сына, ладошка которого, конечно, пролезла бы, уже даже рот открыл, но вдруг осекся, спохватился, не кликнул, жадно вдруг как-то задрожал над этой драгоценной находкой, не захотелось ему ни с кем ею делиться, – ни сын чтоб о ней не узнал, ни жена, – вот такая внезапная алчность вдруг овладела им: чтоб одному ему принадлежала эта найденная баснословная драгоценность. На таком чувстве поймал себя.

Видно, у него в голове уже роились какие-то планы использования найденного для собственного эгоистического блага. Он так и сказал мне «видно, роились», то есть сам толком не знал, роились ли, но факт, что роились, раз не захотел делиться находкой даже с членами семьи.

Он поискал прутик, надломил его посередине, получилось что-то вроде пинцета, им он ухватил находку и вынул.

Оказалось, это голова жука-рогача. Туловище его истлело, а голова в хитиновом панцире, с двумя полукружиями рогов, отвалилась и поблескивала.

Так что вовсе и не драгоценный камень нашел мой знакомый.

15

А с другим моим приятелем случилась еще более странная история.

Он спал ночью и вдруг проснулся. Включил свет, чтоб ходить куда хочется, и вдруг видит: прямо над ним висит в воздухе пушинка, медленно спускается ему на лицо. Он поймал ее и рассмотрел – маленькое такое семечко на парашютике, как у одуванчика, только у одуванчика парашютик белый, а тут прекраснейшей расцветки- все цвета радуги, чудо просто, и форма странная, изумительная.

Взял мой приятель с прикроватной тумбочки спичечный коробок, – перед сном он любил покурить, так что спички всегда там лежали, – спрятал в него семечко с разноцветным парашютиком и пошел куда хотел. А утром проснулся, рассмотрел странный парашютик при дневном свете и решил, что это ему какой-то высший знак, то есть знамение, кто-то сделал. Спрятал он этот высший знак обратно в коробок, а спички оттуда высыпал, чтоб спичечная сера какого-нибудь вреда не нанесла растению, и решил, что не сегодня завтра наберет хорошей земли и посадит это удивительное семечко. Интересно, что прорастет.

Дня через три примерно купил мой приятель маленький горшочек, набрал в него жирного чернозему и – к спичечному коробку. А того нет. Он весь дом перерыл – нигде. Тут как раз приходит к нему одна приятельница, которая иногда в его холостяцкой квартире порядок наводила. «Что ищешь?» – спрашивает. Он объяснил: спичечный коробок. А она: «Я его выкинула. Он же пустой был. Женщине – раз не тяжелый, значит, пустой. Он на нее покричал, но что толку? Тем и закончилось дело.

А через некоторое время рассказывает знакомому ботанику: такой, дескать, и такой парашютик, всеми цветами радуги переливается. А ботаник ему: «Могу, – говорит, – заявить вполне авторитетно, что такое растение на земном шаре не зарегистрировано».

Мой приятель до сих пор убивается. «А вдруг, – говорит, – это было нечто сверхъестественное. Может, это мое счастье в спичечном коробке пропало! В помойное ведро брошено. У, женщины! От них все зло!»

Ничего и не зло от женщин. От них – порядок. Надо было получше прятать свой коробок. От женщин никакого зла, если от них все прятать.

16

А тот, первый мой приятель, который гулял с сыном в лесу, тоже показал свою голову с рогами ученому-зоологу. Он сосед ему, член-корреспондент, большой специалист. Так показал, со смехом, дескать, смотри, какая ерунда, а я ее принял за кольцо с изумрудом. Член-корреспондент побелел как стена, когда увидел жука: где, говорит, нашел, при каких обстоятельствах? Оказывается, жук очень необыкновенный – такие только на каком-то единственном острове в Индийском океане водятся, а больше нигде, да и на острове в Индийском океане они вымирают, всего несколько штук осталось. Одним словом, взяли у моего приятеля голову с рогами в музей. Денег не заплатили, но на табличке указали: данный, мол, жук найден таким-то и таким-то гражданином в лесах нашей нечерноземной полосы, что является для зоологической науки большой загадкой, которая ждет энтузиастов-отгадчиков.

Мой приятель сам в энтузиасты попал. До сих пор гадает: как этот индийский жук залетел в наше русское дупло? Может, все-таки немец?

Может, тот самый немецкий офицерик, по происхождению барон или граф, носил эту жучью башку в виде амулета, а когда пришло время сдаваться в плен, ему стыдно стало: образованный вроде человек, барон, а носит амулет, как дикарь. Ну, вот он и поступил так: прежде чем поднять руки и выйти из лесу, спрятал жука в дупло.

Это самое правдоподобное объяснение. Потому что перелететь через Индийский океан жук не мог.

17

Однажды во время зимней сессии подошел к Верещагину сокурсник и поделился бедой, которая состояла в том, что завтра – экзамен, а он еще не выучил явление электромагнитного резонанса. «А ты? – спросил сокурсник Верещагина. – Ты уже выучил?» – «Я? – переспросил Верещагин, ужасно рассердившись вдруг. – Явление электромагнитного резонанса я выучил, когда ты еще под стол пешком ходил».

Этого сокурсника все звали Пеликаном, хотя настоящее его имя было – Петр, а фамилия – Великанов. Дело в том, что он, подписываясь везде «П. Великанов», первую букву своей фамилии, а также две последние выводил неразборчиво, получалось: «П.еликан». Ну, все, конечно, подметили: «Пеликан! Пеликан!» – такая за ним утвердилась кличка.

Но, несмотря на неточность отдельных букв, подпись у Пеликана была необыкновенной красоты, и, завидуя, все первокурсники стали вырабатывать у себя подобную, – как бы эпидемия такая прошла по всему курсу, все беспрерывно расписывались: в тетрадках, на столах, стенах, папиросных пачках, на лекциях, в перерывах, днем, ночью, один Верещагин не расписывался, избежал этой болезни.

Однако, как ни старались подражатели, сколько сил ни тратили, ни у кого не получалось так красиво, как у Пеликана, чем он очень гордился и завоевал большой авторитет на курсе, а тут этот Верещагин при всех взял и унизил его. «Фрайер ты, Верещагин, – сказал Пеликан. – И задавала».

Что такое «задавала» – понятно. А «фрайер» – это в те времена было такое модное словечко, которое по-немецки означает «жених». Теперь в подобных случаях говорят: «пижон», что по-французски – «голубь».

Остальные сокурсники придерживались того же мнения: что Верещагин – фрайер, потому что ходил он среди них угрюмый, непонятно чем расстроенный, держался отдельно и, учась лучше всех, не очень-то бросался помогать отстающим, – об этом свидетельствует, например, такой возмутительный с точки зрения сокурсников случай, когда одна девчонка подошла к Верещагину и попросила: «Помоги уравнение Бройля вывести», а он ответил: «Сама поднатужься», – девчонка же была худенькая-худенькая, очень грациозная, прямо перышко или пушинка, слово «поднатужься» в применении к ее фигуре прозвучало не просто грубо, а даже как-то похабно, она чуть не заплакала.

Конечно, очень легко осудить Верещагина и стать на сторону возмущенного большинства, потому что каждый из нас воспитан на идеях содружества, каждому с детства вбивали в голову, что это очень хорошо – протягивать руку для взаимопомощи; и, конечно, правильно делали, что вбивали, потому что это действительно очень хорошо. Так что осудить Верещагина просто.

Но можно попытаться и понять его. Ведь как он попал в университет? Каким путем шел к этому учебному храму науки? Он шел к этому учебному храму науки путем выращивания на голодный желудок различных кристаллов, путем драк с мальчишками во имя познания, он взрывы устраивал, от которых в его бедро вонзались осколки кирпичей, он в отроческие годы не мяч, гогоча, гонял, а мудрость из толстых книг алчущим взглядом высасывал, он сквозь тернии пробирался к научным истинам, и так, весь истерзанный, добрался до университета, но что он там увидел?

Ораву веселых юношей и девушек, особой жаждой познания никогда не мучившихся, шрамами на бедрах не отмеченных, – вот что он там увидел. Им бы, этим юношам и девушкам, только экзамен сдать, им бы только диплом получить, вот и все, что им от университета надо, а Верещагин думал, что это действительно храм, что здесь собираются святые великомученики, готовые ради познания истины пожертвовать всем, чем потребуется пожертвовать, а тут, оказывается, эти истины даром дают, тому, что Верещагину в тиши ночей открывалось, здесь массово обучают, вчера этот сокурсник легкомысленным оболтусом был, а эта сокурсница так вообще с танцплощадки не слазила, а сегодня им электромагнитный резонанс, который Верещагин в трудном одиночестве постигал, на чайной ложечке ко рту подносят, уговаривают проглотить. Ревнивое чувство охватывало его. И когда преподаватель веселым голосом начинал: «Сегодня мы рассмотрим второй закон термодинамики…», Верещагин ощущал острый укол в сердце, потому что вспоминалось ему, как он этот самый второй закон в девятом классе зимней ночью под одеялом как увлекательный любовный роман читал, а отец из соседней комнаты в бледно-голубых кильсонах, популярных в ту же эпоху, что и словечко фрайер», – в этих самых популярных кальсонах как выскочит, да как заорет: «До каких пор!..», да как хватит книжкой об пол – он очень нервный в тот год был, потому что в больнице новый талантливый молодой хирург объявился, которого стали прочить на должность заведующего отделением вместо Верещагина-отца.

Правда, потом все обошлось: талантливый этот молодой хирург женился на медсестре и уехал с нею на Крайний Север, где врачам платят бешеные деньги и за несколько лет можно скопить сумму, достаточную для приобретения приличной кооперативной квартиры с легковой машиной впридачу, но это не меняет сути дела; разочаровался Верещагин в учебных храмах науки, не по характеру ему оказались эти университеты с их чайными ложечками и оравами веселых юношей и девушек.

Таким уж он родился человеком, что ему для успешного развития нужно было пребывать в полном одиночестве, как в топке печи, которую он взорвал, и еще – чтоб мешали. Пока отец негодовал: «Что ты все стены графиками обклеил!», пока сверстники смеялись: «Брось ты свою галиматью, айда на речку!» – Верещагин поглощал книги с азартом. А как попал в университет, где занятия наукой поощрялись, где они легальны и похвальны, – стал охладевать Верещагин. Потому что превозмогатель по природе Верещагин. Таким людям, как он, для подъема встречный ветер нужен. Им недопонятыми всегда нужно быть.

Они как порох – на открытом месте горит ровно, его в ствол заключить нужно, ограничить, не дать – тогда и взорвется он.

Таких людей за руки держать нужно, чтоб размахались руками они.

Наука психология все это объясняет по-своему. У большинства людей, говорит она, главные силы души – снаружи, и лишь скромный резервец для особых случаев. Эти люди далеко идут по ровной дороге. Но есть другие – у которых снаружи почти ничего, поэтому они вялы и ленивы в обычной жизни, зато имеют на дне души могучий резерв.

Такие люди – для особых случаев. Каждая стая животных, утверждает наука психология, имеет несколько особей такого сорта. На тот случай, если появится тигр или еще кто-нибудь страшный. Пока обезьяны, например, собирают бананы, то выделяются те, у которых главные силы снаружи, – у них и ловкости больше, и старания. Но как только появляется, например, тигр, эти ловкачи с набитыми бананами ртами пасуют, у них от страха паралич и несварение желудком бананов. Они погибли бы, но внезапная мощь и мужество тех, с резервами, спасают стаю. А потом опять все идет по-старому. До следующего тигра. Должны быть такие в стае, чтоб выжить ей.

Вот и Верещагин – ему препятствия нужны были.

Его ум становился остер и цепок только тогда, когда ему мешали. Он и драться в детстве умел только в ярости.

Но все это не означает, конечно, что у Верещагина совсем опустились руки и он стал двоечником. Он столько книжек прочитал еще в школе, что первый курс для него как детский сад был. И вообще – слишком уж он разогнался в своей прежней жизни, чтоб так сразу и остановиться. Первый курс он закончил с поразительным блеском. И по решению деканата был переведен сразу на третий. Редкий случай.

18

На третьем курсе было так же скучно, как и на первом, но весной Верещагин внезапно загорелся, движения его стали порывистыми, глаза заблестели, как у орангутанга для особых случаев, когда из кустов выпрыгивает тигр.

Пришло время писать курсовую работу – вот в чем дело: в конце каждого курса студенты пишут эти так называемые курсовые – особого рода сочинения, в которых они должны продемонстрировать полученные за истекший год знания, а также некоторую способность к самостоятельному научному мышлению. Довольно обыкновенное, в общем-то, дело, – писать курсовые работы, но бывают исключения – для исключительных людей. Верещагин же был на редкость исключительным человеком, мы с самого начала условились так считать.

То есть не условились, а просто знаем: Верещагин – гений. Уж мы-то не повторим ошибки создателя отечественных алмазов академика Леонида Федоровича Верещагина, который к знакомству с нашим Верещагиным отнесся наплевательски – он и представить не мог, какого великого в будущем однофамильца подводят к нему вплотную.

А потом бегал и клянчил: познакомьте меня с вашим Верещагиным… Мы такой ошибки не сделаем.

Мы исследуем первую половину жизни Верещагина задним числом, и нам прекрасно известно, что он теперь за фигура; мы знаем, что за ним даже два телохранителя странного вида неотступно ходят, так что исключительность этого человека для нас не секрет, и мы даже удивились бы, если б в скучном деле написания курсовой работы она не проявилась бы во всем блеске.

Тему курсовой работы студент может выбрать из длинного списка, предложенного деканатом, но может и сам придумать.

Верещагин, конечно, решил сам придумать. Порывшись в памяти, он вспомнил об одной идее, пришедшей ему в голову еще на первом году учебы. Строго говоря, сама идея принадлежала не Верещагину, ее изложение можно было прочитать в университетском учебнике, где о ней говорилось мелким шрифтом и довольно язвительно, что она является плодом спекулятивных рассуждений некоторых ученых, позволяющих себе высказывать подобные – смелые, в кавычках – гипотезы лишь потому, что экспериментально их невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть; во всяком случае, не нашелся еще человек, который придумал бы, как это сделать. А у Верещагина еще с первого курса были кое-какие соображения насчет того, как это сделать.

И вот, в одно прекрасное воскресное весеннее утро он отправился к профессору Красильникову домой, чтоб узнать, как тот отнесется к выбору такой рискованной темы для курсовой работы.

Рискованной она была потому, что в случае неудачи пришлось бы, во-первых, опозориться, а во-вторых, попав в отстающие, лишиться стипендии.

Верещагин часто ходил к Красильникову домой: они и в шахматы играли, и гимнастику по тибетской системе вместе делали, и о женщинах иногда мудро рассуждали с большим жаром. То есть это в основном Красильников мудро рассуждал, Верещагин же больше слушал и мотал, как говорится, на ус. Но – мало намотал; и дальнейшем выяснится, что очень мало, однако не будем забегать вперед: Верещагин часто посещал квартиру Красильникова, и нынешний его визит не был чем-то из ряда вон выходящим, – в настоящий момент нас только это интересует.

Профессор встретил Верещагина в ободранном туркменском халате, с длинным мундштуком арабской работы в руках и, не дослушав, громко закричал: «Брать, брать и еще раз – брать!», то есть получалось, что брать надо три раза, – впоследствии Верещагин именно так и делал, – он действительно трижды в своей жизни, в разные годы, занимался этой темой, что свидетельствует о гениальной прозорливости Красильникова, предсказавшего троекратное возвращение к идее, возникшей на первом курсе, но в тот момент Верещагин подумал, что профессор просто из-за своего темперамента трижды прокричал слово «брать» – нервные и азартные люди, начав что-то говорить или делать, всегда останавливаются с большим трудом и неохотой.

Автор этих строк, замечу, тоже очень любит по нескольку раз произносить одно и то же слово: решительное «нет», например, он редко выпускает в одиночку, а чаще небольшой очередью: спросят, скажем, его в троллейбусе, будет ли он выходить на следующей остановке; в компании, не выпьет ли еще рюмочку – автор всегда говорит: «Нет, нет!» или «Нет, нет, нет!» – чем дольше он повторяет это «нет», тем меньше в нем твердости, когда автор говорит «нет» четыре раза, то это уже почти «да», – слову «да», кстати, он тоже редко позволяет сиротствовать, но здесь предел – четыре повторения. Всем этим я хочу сказать, что автор тоже нервный, азартный человек и поэтому как нельзя лучше понимает Верещагина, именно в смысле нервозности и азартности истолковавшего троекратный выкрик профессора Красильникова.

Намеченную тему Верещагин взял бы так или иначе, потому что она ему нравилась, – он пришел, собственно, не столько посоветоваться насчет выбора, сколько сообщить о выборе уже сделанном, но тем не менее ему, конечно, приятно было видеть, как горячо профессор одобряет его решение, как темпераментно кричит: «Брать, брать и еще раз – брать!», как энергично размахивает длинным мундштуком арабской работы, а также полами драного халата, сквозь дыры в котором можно было увидеть новые шерстяные кальсоны ручной вязки, – посмотрев на эти кальсоны, Верещагин деликатно заметил, что пора бы уже надеть более легкое исподнее. «Почему?» – удивился Красильников. «Потому что на дворе весна», – «казал Верещагин. «Какое это имеет значение!» – сказал Красильников.

Никто из приходящих к нему не мог предугадать, в каком виде профессор возникнет на пороге. Он мог появиться в черном смокинге и галстуке бабочкой, а мог и в застиранных, довоенного покроя трусах. Иногда он приходил на лекцию в выгоревших спортивных шароварах, но нежданный поздний гость мог застать его в замшевом охотничьем костюме с хлыстом у пояса, ножнами и кинжалом в них, хотя ни на какую охоту Красильников никогда не ходил, да и вообще никуда не собирался, – впуская гостя, он кричал: «Только пять минут! Слышите? – шесть! Я уже выпил кефир!», после чего, не давая гостю вымолвить слова, подробно объяснял, что традиционный стакан кефира, в результате многолетнего предпостельного употребления, стал безотказным условно-рефлекторным сигналом и действует на его организм как сильнейшее снотворное. Это разъяснение занимало не меньше трех-четырех минут, так что едва гость открывал рот, чтоб сообщить цель визита, как шесть обусловленных минут истекало и Красильников бесстыдно засыпал на глазах у пришедшего в своем элегантном охотничьем костюме – кинжал бесполезно покоился в ножнах, хлыст свисал до пола; гостю ничего не оставалось как уйти, впрочем, люди с развитым музыкальным слухом предпочитали задержаться на несколько минут, чтоб послушать замечательный красильниковский храп, о котором и по всему миру ходили легенды, – собственно, звуки, издаваемые Красильниковым во сне, нельзя было назвать храпом: нежностью и красотой они напоминали стон очень юной девушки, никогда не певшей со сцены домов культуры популярные песни, в тот единственный в ее жизни час, когда она, забыв все на свете слова, начинает выражать свои чувства без них.

«Вы обессмертите свое имя! – прокричал Красильников, размахивая арабским мундштуком, в котором дымилась французская сигарета. – Если, конечно, у вас получится. Но даже если у вас не получится, я все равно буду рад, что вы попробовали». – «У меня получится, – пообещал Верещагин и похвастался: – Я – везучий».

У него не было никаких оснований так говорить, он просто хотел ободрить своего учителя, но Красильников как раз наоборот – очень огорчился. «Это же совсем плохо, – сказал он. – Вы говорите правду или шутите? – И потащил Верещагина к окну. – Давайте сюда, – говорил он, – здесь посветлее. Успокойтесь, это совсем не страшно».

Он стал больно ощупывать верещагинские скулы и череп, бормоча при этом, что в свое время прошел курс физиогномики и френологии у лучших представителей этих наук и сейчас все скажет точно. «Ваш зенит – в закате, – объявил он, заламывая Верещагину веко. – Не кричите, это совсем не больно. До заката вы будете неудачником, и это к счастью. Не дай бог, вы были бы везучим, тогда вы – тьфу, тогда вам грош цена!»

Из окна Верещагину была видна улица в сером асфальте и маленькая белокурая девочка, бредущая вдоль урн. Ее сопровождал огромный чуткий дог, преграждавший путь девочке каждый раз, когда та слишком близко подходила к обочине, и с мягкой непреклонностью оттиравший ее обратно на середину тротуара. Он охранял девочку, был приставлен к ней родителями и держал подальше от опасной проезжей части дороги, – видно, что-то понимал в машинах. Зеваки толпой шли за этой парой, громко выражая свой интерес и удивление и нисколько не печалясь тем, что портят ребенку судьбу: девочки, растущие под восклицания, вырастают в капризных женщин, а мужчины, рожденные ими, истеричны и рано лысеют.

«Из вашего окна я всегда вижу одну и ту же собаку», – сказал Верещагин. «Удачливость – это забвение божье, – отозвался Красильников. – Для каждого дела Бог посылает на землю двоих. Ему нужен только один, но Бог думает: «Мало ли что…» – и посылает двоих. Он следит за их рождением и детством, а потом выбирает одного, лучшего… Второго же отстраняет, отбраковывает, вычеркивает из списка, и этот вычеркнутый начинает жить легкой жизнью, он становится счастливчиком, все называют его удачником и везунчиком… Вы видели на заводских свалках ржавые бракованные колеса? С ними люди поступили как Бог с худшими из нас. Конечно, колесо на свалке может думать, что ему повезло: его товарищи трясутся по ухабам, изнашиваются, стонут от перегрузок, тогда как оно нежится на солнце и только медленно ржавеет, ожидая переплавки. С ним не случается аварий… Счастливчику Бог не разрешает страдать, потому что другой делает это лучше».

«Вы сидели когда-нибудь в печке? – спросил Верещагин. – Если просидеть в запертой печке хоть один час, сразу поймешь – избранник ты божий или кто другой».

«Я в печке не сидел, – сказал Красильников. – Зато я знаю на собственном опыте, что такое невозможность переодеться. Меня держали взаперти семь лет в одной и той же телогрейке».

«Не могу видеть, как эти болваны портят собаку, – возмутился Верещагин. – Пойду разгоню их». Он вышел на улицу и стал громко кричать на толпу, сопровождавшую дога с девочкой. Люди удивились внезапному молодому человеку и его гневу, они подумали, что молодой человек приходится родственником девочке и хозяином догу, испугались и разошлись, а профессор Красильников, наблюдая за всем этим из окна, одобрительно кивал и переодевался – ему уже опротивел туркменский халат, он потягивал на себя лосины и жокейскую курточку, он не мог долго находиться в одной и той же одежде, он начинал задыхаться без перемен.

Потому что его мозг умел работать только молодо и весело и для этого все время требовал новизны, – в двадцать лет у любого дурака новизны в жизни хоть отбавляй, в семьдесят же все вокруг изучено и испытано, из-за чего мозг у большинства стариков хиреет, мысль глохнет, еле теплится; красильниковский же мозг не хотел переходить на этот старческий режим, продолжал работать молодо и весело, – но где взять новизны? Её для такой работы требовалось уйма, чтоб будоражить – приходилось изыскивать: каждый день, во всем – находить, придумывать, подбрасывать в мозг, как уголь в топку, чтоб бешено и весело крутились колеса…- с каждым годом Красильникову все чаще приходилось прибегать к переменам, он даже подумывал, не заменить ли кефир простоквашей, – его дух, бесспорно, воспрянул бы от такого допинга, это было бы почти как начать новую жизнь, но не в том уже возрасте был Красильников, чтоб начинать новую жизнь, не решился он на такую крутую перемену, потому что после семидесяти, чтоб оставаться молодым, кроме новизны, нужно еще и регулярно высыпаться, – с кефиром Красильникову спалось великолепно, и рисковать он побоялся.

19

Азарт той поры, когда он сотрясал город взрывами, пробудился в Верещагине. И опять ему мешали все – сторож кричал, что после полуночи пребывание в университете запрещено, завхоз не выдавал нужный прибор, а когда после клятв и заверений, что Верещагин будет с ним крайне осторожен, наконец выдавал, то обнаруживалось, что прибор давно сломан, приходилось тратить драгоценные часы на изучение его скучной схемы и ремонт, Верещагин давился яростью, слезами, приходил в отчаянье оттого, что дни проходят бесполезно, что время мчится как недогруженный состав, оглушая своим пустопорожним грохотом так хорошо задуманную весну, а однажды вечером он вошел в лабораторию и не увидел стола, на котором днями и ночами собирал и отлаживал свою установку, – длинный такой был стол, на нем приборы и блоки, и проводочки между ними, все стояло на своих единственных, после кропотливых поисков найденных местах, и вот исчез стол, нет его, унесли, оказывается, в банкетный зал, поскольку там некуда было ставить яства для торжественного ужина по случаю присвоения ученой степени кандидата наук старшему преподавателю кафедры русской литературы с каштановой бородкой и бархатным баритоном, – не хватало столов, хоть лопни, – каштановая бородка избегалась вся, а бархатный баритон искричался весь, пока наконец не нашли – в радиотехнической лаборатории, а всю ерунду, которую на этот удобный длинный стол какой-то студент наставил, смели, проводочки, конечно, разорвали, все наспех грудой в угол скинули; Верещагин, увидев это, вскрикнул, взвизгнул и исчез – все, кто слышал этот вскрик, думали, навсегда, а через час в лабораторию ворвался профессор Красильников и кого-то там, кажется, побил, впрочем, это ложный слух, не дрался Красильников; может, только разок за каштановую бородку дернул, по-настоящему он рукам воли никогда не давал, но скандал устроил свирепейший, – это уж точно, это факт, после которого к Верещагину в лабораторном корпусе стали относиться не то чтобы с почтением, а как-то почти даже с подобострастием; завхоз и сторож, встречаясь с ним, шапки ломали, но установку пришлось собирать заново, спешно, днем и ночью; сторож в лабораторию под утро чай приносил. И вот однажды в полдень Верещагин жутким голосом крикнул:

«Все!» – и стал бегать вокруг своего длинного стола, потирая ладони с таким азартом и силой, что от них тотчас же дым пошел, – белый след потянулся за бегающим Верещагиным, как за реактивным самолетом или как за попом с кадилом.

Из соседних лабораторий сбежались студенты, лаборанты, руководители работ, все они побросали свои ерундовые дела, так как были наслышаны о студенте Верещагине и об избиении из-за него знаменитым профессором Красильниковым кого-то там; кстати, сам Красильников тоже прибежал, его с месяц не видели в институте – одни творили, что он смертельно заболел, перетрудившись физически в разговоре с новоиспеченным кандидатом филологии, другие – что после этого случая уехал отдыхать и Евпаторию, а тут вдруг появился, неизвестно откуда появился – в оранжевом свитере и коричневых горнолыжных ботинках, хотя солнце в эту предпоследнюю для Верещагина университетскую весну пекло с тропическим усердием: может, действительно с горы какой-нибудь съехал, и лыжи в вестибюле оставил? – никто этим не заинтересовался, все смотрели на верещагинский стол, столпились вокруг него, замерли, смолкли, напряглись, остановили дыхание.

А сам Верещагин сидел за этим столом, вжимаясь бьющимся сердцем в его острый край, а стрелка прибора все ползла по шкале и ползла и вдруг остановилась, будто ее заело, именно на той цифре, которую предсказывала безответственная гипотеза некоторых несерьезных ученых.

И тогда профессор Красильников издал странный звук горлом, схватил Верещагина за грудки, увлек в угол, раз тридцать поцеловал в губы, а затем сорвал с руки золотые часы и сунул их Верещагину за пазуху. «В дар, – прошептал он, путаясь губами в верещагинских волосах, не сумел найти ухо в такой момент. – На память! В ознаменование». Ростом Верещагин был ниже Красильникова, у него разгорелось темечко от этих слов. «Не надо, – сказал он. – Подумаешь!» – «Берите! – велел Красильников и вдруг увидел, где у Верещагина ухо. – У меня еще есть!» – уже в ухо шепнул он с хитрой улыбкой, означавшей, что золотых часов у него навалом.

И действительно, на следующий день все увидели на руке Красильникова такие же золотые часы. Некоторые даже подумали, что он отобрал их у Верещагина обратно.

Конечно, это глупость. Зачем Красильникову отбирать, когда у него золотыми часами хоть пруд пруди. Как-нибудь попозже автор, может, выберет время объяснить читателю, откуда у Красильникова столько золотых часов.

Курсовая работа Верещагина была опубликована в серьезном научном журнале.

С тех пор он носит золотые часы. Это следует запомнить. Конечно, они только снаружи из драгоценного металла – только корпус и стрелки. А внутри, конечно, сталь. Смешно думать, что какой-нибудь дурак мог сделать часы золотые насквозь. Врали бы они без зазрения совести. Сплошь золотым часам – грош цена.

После третьего курса Верещагин был переведен сразу на пятый.

20

Ему руку трясли, карман его оттягивал золотой красильниковский хронометр, все его поздравляли, кто-то даже крикнул: «Качать!» – и тут одна девушка – тоненькая, хрупкая, просто чудо, но не та, которой на первом курсе Верещагин сказал: «Поднатужься», а другая – еще грациозней и изящней, гораздо более удивительное чудо природы, чем первая, – протянула ему очень красное яблоко – от него по всей лабораторий благоухание волнами пошло – и сказала, смеясь: «Это вам от меня подарок».

Став постарше, Верещагин всегда мыл фрукты перед едой, ну а в те молодые годы нечетко придерживался этого правила, он тут же громко захрустел дареным яблоком, продолжая жать протягиваемые к нему руки и произнося набитым ртом разные ответные на поздравления слова, но вдруг осекся на полуслове, влез двумя пальцами в рот и вынул оттуда сразу два предмета: обломок белого зуба и еще нечто – розовое и странное.

Он стал, улыбаясь, демонстрировать вынутое окружающим, в этот миг больше походя на фокусника, чем на молодого ученого с большими перспективами и значительными достижениями в настоящем.

Все бросились рассматривать, что же такое вынул изо рта молодой ученый с большими перспективами, некоторые шутили: вот, мол, каково есть фрукты, подаренные женщинами, еще, мол, в Библии содержатся рекомендации- не делать этого, а профессор Красильников резко сказал: «Дайте!» – и, не брезгуя, взял в руки – не обломок зуба, а обслюнявленное нечто, зуб сломавшее.

То был розовый камушек, формы странной и неловкой, его очертания были непривычны, но в них угадывалась геометрия, еще не созревшая настолько, чтоб восхищать, но на пути к этому, – все стали высказывать предположения: «Пракристалл! Микрометеорит! Философский камень!» – «Не выбрасывайте, потом исследуем», – сказал профессор Красильников и вернул камушек Верещагину.

Кстати, о несозревшем настолько, чтобы восхищать. Именно им мы восхищаемся больше, чем уже созревшим для восхищения. Восходящее к вершинам совершенства для нас пленительнее, чем уже на вершину взошедшее. Такой наличествует в нашей жизни парадокс. А дело вот в чем: мы всегда желаем для себя счастья в будущем, а не в настоящем. Спросите любого человека: единственному дню счастья, который для тебя выделен, иногда лучше быть: сегодня или завтра? – и он ответит, что завтра. Потому что если счастье – завтра, то ожиданием его можно наслаждаться и сегодня. Перенос счастья на будущее – способ продлить его. Именно поэтому нам нравится восходящее, а не взошедшее. Юная девушка, обещающая стать красивой, производит на нас большее впечатление, чем уже готовая красавица; предвкушая завтрашнее совершенство, мы сегодня можем подождать. Нам приятно засыпать с мыслью, что утром нас встретит более совершенный мир. А ведь самое главное в жизни – это с каким настроением засыпаешь… Однако хватит. Мы не научный трактат пишем, нам пора возвращаться к Верещагину.

Прошло два или три дня, Верещагин широким шагом удачливого человека вошел в лабораторию и спросил у лаборантки Светы: «А куда подевался спектрограф? Вот тут на подоконнике стоял». «Так он же испорченный был, – ответила Света. – Из него половину внутренностей студенты растаскали». «Знаю, – сказал Верещагин. – Но -куда подевался?» «Я его в коридор вынесла, чтоб пыль не собирал», – объяснила лаборантка Света.

Но в коридоре спектрографа не было, а на складе завхоз сказал: «Я такое барахло обратно не брал», – нигде не обнаружился спектрограф, исчез он, и след его простыл.

У, женщины! От них все зло. Они выбрасывают поломанные спектрографы, им больше всего на свете нужен порядок. А в результате – одно горе. Ведь в этот спектрограф, в дырку, каким-то дураком в корпусе пробитую, сунул тогда второпях Верещагин то нечто, зуб сломавшее, тот розовый камушек несозревшей геометрии, потому что ему руки надо было пожимать, а камушек мешал, вот он и сунул его в дырку, кем-то пробитую, – потом возьму, подумал, никуда он отсюда не денется, самое подходящее место для временного сохранения.

Как в сейф положил.

Но женщина и сейф способна выбросить, если он не там, где ей нравится, стоит, красоту помещения портит и пыль собирает.

21

В начале последнего университетского года, осенним днем, нашел Верещагин в луже замечательный гвоздь со шляпкой, изображающей океанскую черепаху, с витым стержнем из очень твердого металла, который, если натереть, сверкал с такой же ослепительностью, как и подаренные профессором Красильниковым часы.

Верещагин носил этот гвоздь в кармане и всем с восторгом показывал. Он дошел до того, что на экзамене по молекулярной оптике в ответ на дополнительный вопрос преподавателя: «Скажите, а чем характеризуется момент вращения у свободных электронов?» – вытащил свой славный гвоздь и сказал: «Смотрите, какую штуку я нашел».

Преподаватель возмутился. Он не любил, когда с ним фамильярничали студенты, а особенно не любил выскочек и вундеркиндов, которые скачут по науке галопом, будто они кони, а не высокоорганизованные мыслящие существа. Он считал, что наука – лестница, идти по которой положено без торопливости, методично передвигая ноги, а не скакать через курсы, вызывая нездоровую сенсацию. Сам лично он шел по этой лестнице очень медленно, грузными шагами, подолгу останавливаясь на каждой ступеньке, так как страдал интеллектуальной одышкой и вообще жизнь имел трудную – не только научную, но и личную тоже.

А Верещагин привык держаться с преподавателями как с равными, многие советовались с ним по разным научным вопросам, некоторые даже рассказывали анекдоты, в знак уважения к его выдающимся способностям, вот он и вынул гвоздь, полагая, что экзамен для него, Верещагина, формальность и что преподаватель это понимает, так как Верещагин знает гораздо больше, чем положено студенту пятого курса.

Но преподаватель возмутился и сказал: «Я вас прошу отвечать на поставленный дополнительный вопрос»; тогда Верещагин тоже возмутился надменным, непривычным для него тоном преподавателя и отвечать не захотел. «Я вам на тройку уже наговорил, а больше мне не нужно», – сказал он, не без кокетства, разумеется, так как перед этим отвечал на таком высоком научном уровне, что преподаватель слушал как студент на лекции, больше половины не понимая и только об одном заботился: как бы с его лица не соскользнуло важное прокурорское выражение, пока Верещагин пишет на листке такие формулы, какие он, преподаватель, сроду не видел, поскольку в учебную программу они не входили. Это, конечно, его задевало, ну и когда Верещагин сказал, что, мол, на тройку уже наговорил, он мстительно улыбнулся тонкими губами – у него были тонкие губы и бледные очень, так что практически можно считать, что губ он вообще не имел, – улыбнулся безгубым своим ртом и произнес: «Да, на тройку вы действительно наговорили». И поставил ее Верещагину, чем сразу же прославился на весь университет, а до этого был совсем незаметным преподавателем, многие коллеги даже нетвердо знали его имя-отчество, а тут о нем громкая молва пошла. «Это поразительно! – сказал ему профессор Красильников. – Какой дурацкий вопрос вы ухитрились задать Верещагину, что он ответил на тройку?» – «Он мне показал гвоздь», – пожаловался преподаватель. «Очень хороший гвоздь, – согласился Красильников. – Но разве у него выпросишь? Верещагин – жила». – «Вы просили и он вам не дал?» – ужаснулся преподаватель. «А какой дурак даст? – удивился Красильников. – Вы думаете, вам он даст? Такие гвозди ни улице не валяются». – «Он сказал, что нашел именно на улице», – несмело возразил преподаватель, уже начиная пересматривать свое отношение к гвоздю. «И вы ему за это сразу тройку, да?» – гневно упрекнул Красильников, и преподаватель смолк, сник, нечем ему было крыть, исправил он Верещагину тройку на пятерку, потому что собирался в ближайшее время защищать кандидатскую диссертацию и профессор Красильников снился ему в жутких предзащитных снах – одним и тем же кадром: на кафедре, в драном тренировочном костюме, произносящим речь, в которой камня на камне не оставляет от защищаемой диссертации, а зал громко хохочет, раздельно выговаривая каждое «ха», как Мефистофель в известных куплетах из оперы Гуно, преподаватель просыпался под этот четкий хохот весь в поту – холодном, липком, вонючем и медленно сохнущем, каким потеют трудолюбивые, но не очень способные люди. Вся вонь на Земле от их пота.

В первые теплые дни последней университетской весны Верещагин с большим опозданием сел писать дипломную работу. В ней он решил развить одну из второстепенных идей, вытекавших из его знаменитого опыта в конце третьего курса. Таким образом, сам того не замечая, он сделал следующий – второй, предпоследний – шаг к выполнению троекратной заповеди Красильникова, в свое время сказавшего об этой теме: «Брать, брать и еще раз – брать!»

Как всегда бывает у людей увлекающихся, второстепенная идея вскоре приобрела в сознании Верещагина значение первостепенной, а через некоторое время и на самом деле стала первостепенной, как всегда бывает с второстепенными идеями, когда за них берутся талантливые люди.

Это произошло в один прекрасный вечер, когда Верещагин сидел дома за столом, довольно-таки лениво просматривая написанные уже страницы и даже позевывая, – вот тут это и произошло.

Что-то вдруг екнуло у Верещагина в груди, и окружающие предметы слегка задрожали, будто теплый воздух заструился вокруг них, будто они только оболочки, а внутри – неизвестно что, и Верещагину вдруг стало очень интересно жить, а до этого было так себе, и он, взяв чистый листок, принялся писать на нем с большим увлечением до самого утра, а с утра до следующей ночи, когда же, прервавшись, он встал из-за стола, чтоб размять ноги, и подошел к окну, то остолбенел, увидев за стеклами не привычный городской ночной пейзаж с силуэтами домов и деревьев, а слепую вселенную с черным зрячим сгустком посередине, – он обрадовался, ужаснулся и опять сел за стол; ему казалось, что он летит по этой слепой вселенной навстречу черному сгустку, – причем не в ракете какой-нибудь, а так – одним своим телом, даже нагишом, белея в пустоте незагорелыми боками, спиной и ягодицами!

Он перестал ходить в университет, ночью на пороге комнаты возникал в старых заношенных кальсонах отец и ворчал: «Незачем было перескакивать с курса на курс, если тебе это так трудно дается», – он думал, что сын догоняет пятикурсников и не может догнать, тогда как сын в это время белым лучом мчался по слепой вселенной, в которой не было ни пятикурсников, ни университета, ни кальсон бледно-голубого цвета.

На ворчание отца Верещагин отвечал только скрежетом зубовным. К концу весны он устал настолько, что решил прибегнуть к возбуждающим снадобьям, но купленные таблетки нисколько не помогали: принимая их, Верещагин каждый раз тут же засыпал над своими листками, пуская на них слюни и видя во сне черный сгусток посреди слепой вселенной.

И тут у него вдруг заболел зуб – тот самый, который треснул и раскололся во время разжевывания немытого яблока, подаренного на редкость хрупкой девушкой. Почувствовав зубную боль, Верещагин сначала подумал: этого мне еще не хватало, и хотел идти к врачу, но потом заметил, что зубная боль прогоняет усталость гораздо успешнее таблеток, и стал даже радоваться ей. Шли дни, луб болел все сильней и сильней, в голове Верещагина стало даже потрескивать… И тут с ним произошло то, что рано или поздно всегда происходит с гениальными людьми; рядом с маленькой тайной, раскрытием которой он занимался, Верещагин вдруг обнаружил другую – великую и жуткую, он даже вскрикнул, осознав, какая она великая и жуткая, и сердце его зашлось от восторга и ужаса, будто он пробирался сквозь заросли пустынного Рая и вдруг увидел тропинку, по которой ходит сам Бог.

Вот такое произошло с ним благодаря зубной боли. Кое-кому может показаться, что это просто совпадение и зубная боль здесь ни при чем. Неверно это. Дальнейший ход верещагинской жизни подтвердит ошибочность недооценки зубной боли. Хотя, конечно, она только следствие, первопричиной всего был камушек незрелой геометрии.

Верещагин помчался по увиденной тропинке сломя голову.

Может, кто-нибудь уже и мчался по ней раньше, но не добежал и рухнул замертво, сердце лопнуло и жилы порвались, потому что медленно бегать по таким тропинкам невозможно – восторг и ужас подгоняют. Верещагин выжил чудом, он проработал за столом месяц почти не вставая, отец, входя, говорил: «Мазохист. Садист», по-прежнему имея в виду, что он мучает не только себя, но и родителей, которым больно смотреть, как сын жертвует собой ради науки. «Я учился шутя, – сказал однажды отец. – А тебе науки вон с каким трудом даются. Хуже нет, когда сын дурак, да еще через курсы скачет». Верещагин закричал на отца громким голосом, замахнулся перьевой авторучкой, как копьем, но тут же забыл об это$1 $2 когда через месяц отец упрекнул его: «Ты посмел на меня руку поднять. Я тебе этого никогда не прощу», он ответил: «Какие странные истории выдумываешь ты, папа. Не могло такого быть».

Он закончил свою работу перед самыми госэкзаменами, потянулся, посмотрел в голубое небо за окном, подумал: теперь можно сходить к зубному врачу, но вдруг заметил, что зуб уже не болит, удивился и тут обнаружил во всем теле такую радость, будто провел месяц на Черноморском побережье Кавказа.

22

Тепер$1 $2 никуда не денешьс$1 $2 придется сказать несколько слов о содержании дипломной работы Верещагина, и это для автора большая трудность. Потому что автор не специалист ни в одной из наук, знает мало терминов, а формул так вообщ$1 $2 раз-два и обчелся. У него один выход: изложить суть данной работы в самых общих туманных выражениях, и если при этом он где-нибудь все-таки допустит какую-нибудь неточность, то пусть ученые специалисты не поднимают большого шума: это, мол, неправильно, это невозможно, антинаучно и так далее. Автор, мол, пишет о том, чего не знает.

Не зна$1 $2 и пусть. Я пишу о Верещагин$1 $2 его-то я знаю отлично. Изложение дипломной работы для мен$1 $2 досадная необходимость залезть в чужую область, и, если я поведу себя там как-то не так, нечего вопить, – я как залезу, так скоро и вылезу и опять займусь своим делом, то есть биографией Верещагина, а не его научной писаниной. Так что давайте отнесемся к моим ошибкам снисходительно и с пониманием. Это я ученым специалистам говорю.

Мне ведь тоже приходилось морщитьс$1 $2 когда я просматривал некоторые ваши диссертации и встречал там не очень грамотные в литературном отношении фразы. Но я же не кричал: эта диссертация ничего не стоит, потому что автор не в ладах с родным языком! Наоборот, а говорил: умнейшая диссертация; правда, автор не в ладах с родным языком. И я не писал этим ученым возмущенных писем: дескать, там-то и там-то у вас вопиющие нарушения норм грамматики, бросайтесь, мол, исправлять. Наоборот, я писал им: горбатого могила исправит, имея в виду, что учены$1 $2 это, как правило, люди по возрасту солидные и если они не усвоили язык раньше, то теперь уж$1 $2 не усвоят. Потому что язык можно усвоить только в очень молодые годы, а тот, кто не успе$1 $2 потерял эту счастливую возможность навсегда. Каждому приходилось, наверное, читать о многочисленных случаях, когда какие-нибудь волки или обезьяны похищали человеческого детеныша и несколько лет занимались его воспитанием. Потом этих детенышей невозможно было научить человеческому язык$1 $2 они упустили время.

Всех нас на заре жизни кто-нибудь похищает и мы чего-то не выучиваем.

Меня в двадцатилетнем возрасте похитили музы, и в точных науках я знаю лишь то, что успел выучить до похищения.

Так что давайте быть взаимно терпимыми, не будем предъявлять друг к другу обидных претензий: мол, ты в том не разбираешься, а ты в этом дурак; возьмем себе девизом примиряющую фразу древних римлян, которые говаривали в таких случаях: цуум, мол, суикве, то есть каждому, мол, свое; хотя, как заметил один более поздний острослов, иногда очень хочется чужого.

Писал Верещагин, разумеется, о кристалла$1 $2 это я перехожу наконец к изложению его дипломной работы. Что такое кристалл в простейшем смысл$1 $2 известно, я думаю, каждому. Это когда атомы какого-нибудь вещества располагаются относительно друг друга в определенном порядке. Например, в кристалле поваренной соли атомы хлора и натрия стоят друг против друга так, что образуют кубик, атомы других веществ образуют другие фигуры: ромбики, октаэдры, параллелепипеды и так далее. Однако все это не так просто, как кажется на первый взгляд. Кстати, самым простым на первый взгляд всегда кажется именно то, что наиболее сложно. А понятие кристалличности как раз, пожалуй, самое сложное из всего, что есть в нашем мире, – беру на себя смелость так заявить. Здесь кубиком поваренной соли дело не ограничивается.

Во вселенной борются две сил$1 $2 запомните это. Одна стремится превратить мир в кристалл, другая хочет сделать его аморфным, то есть стереть в порошок. Когда вы видите человека, которого везут за город в деревянном ящике и под музыку, то это значит, что именно его в данный момент той второй силе удалось стереть в порошок. А какой, вероятно, хороший кристалл был!

Речь, разумеется, идет о теле. Душ$1 $2 это совсем другой кристалл. На него даже эта противная вторая сила руки поднять не смеет.

Итак, поваренная соль или, там, медный купоро$1 $2 это далеко не единственная форма кристалла.

Птица, летящая над городом, тоже кристалл. Он очень красиво смотрится на фоне голубого неба.

Но перелетные птиц$1 $2 это уже совсем другой кристалл, ибо у каждой свое место, своя роль, и никому не долететь на Юг в одиночку.

Толп$1 $2 кладбище индивидуальностей, тогда как ста$1 $2 их объединение. Она едина.

И семь$1 $2 их объединение. Он$1 $2 едина.

И государств$1 $2 тоже.

Если четыре стула поставить в разных углах комнаты, то он$1 $2 кристалл, потому что дальше друг от друга стоять не могут.

Если же их составить вмест$1 $2 спинками или сидениями друг к другу вплотную, то это тоже кристалл – потому что ближе они стоять не могут.

Кристалл – это форма существования множества как единства. Это когда каждый прячется за чужую спину, подставляя при этом свою, чтоб за нас тоже кто-нибудь спрятался.

И песня – кристалл. В котором звук, следующий за звуком, потрясает нашу душу, а в отдельности не имеет никакого смысла.

Кристалл – это когда все чего-то не могут в отдельности, ради того чтоб мочь что-то вместе.

В общем виде понятие кристалличности можно сформулировать, наверное, так: это такой способ противостояния различных сущностей – в пространстве, во времени или еще в чем-нибудь, – который вытекает из свойств отдельных сущностей, но в результате которого эти свойства отдельных сущностей исчезают, заменяясь единым свойством данного сообщества.

По-моему, я правильно выразился.

Кристалличность – это возвышеннейший способ потери личной свободы ради чего-то более высокого.

А выше свободы что-то, слава богу, есть. Это – гармония. Я вообще не знаю ничего более безобразного, чем свобода.

Не дай бог нам свободу, за которую ратуют многие, не ведая, что творят.

Если б штаны, например, были свободными, они бы с нас спали.

К гармонии надо стремиться, а не к свободе. Это совсем в другую сторону.

Ни у кого не должно быть свободы. Каждый должен ею пожертвовать. Только тогда будет образован кристалл. Разумеется, свободу нельзя отнимать, ибо какое же это отсутствие свободы, если ее имеет отнимающий?

Я много мог бы наговорить интересного на данную тому, но вынужден ограничить свою свободу: у меня цель, а свобода у тех, у кого цели нет.

Моя цель: рассказать о содержании дипломной работы Верещагина. Конечно, ни о спадающих штанах, ни о тех недоумках, которые ратуют за свободу, он не писал.

Он писал вот о чем: если крупные предметы – стулья, например, семьи, атомы, птицы могут организовать кристаллические содружества, то почему бы их не организовать и меньшим, так сказать, братьям, а именно: электронам, протонам, мезонам, позитронам и так далее, и плоть до гравитонов, кварков и еще более мелких частиц, вроде нейтрино, которые когда-нибудь откроют.

И младшие братья могут организовать кристаллические содружества, – заявлял в своей дипломной работе Верещагин и высказывал догадку такого рода: шаровая, мол, молния есть кристаллоподобная организация элементарных частиц, именуемых электронами, которые нам дольше известны в виде толпы, беспорядочно мчащейся по проводам, а вот в шаровой молнии у них некоторое содружество и частичное взаимное лишение свободы. Верещагин, разумеется, не словесно высказывался в таком роде, а доказывал возможность кристаллической урбанизации элементарных частиц с помощью сложнейшего математического аппарата и трудно произносимых терминов. Но тут я – пас.

Эти кристаллы – из электронов, протонов и прочих частиц можно брать в руки, говорил Верещагин, током они не ударят, не взорвутся, потому что лишены своих первоначальных индивидуальных свойств ради образования новых – общих.

Он даже путем сложнейших расчетов определял – какими эти общие свойства должны быть.

Например, он утверждал, что кристалл из фотонов – а может, из пи-мезонов, точно не помню,- должен выглядеть как упругий мягкий кубик красного цвета.

А насчет шаровой молнии он высказывался не очень дружелюбно: это, мол, не настоящий еще кристалл, а сборище электронов, в котором имеются лишь зачатки кристаллической организации.

И так далее. Не исключено, что кое-что из верещагинской дипломной работы я изложил не просто неправильно, а даже смехотворно. Не в этом суть. Главное я все-таки сказал без ошибки: Верещагин писал о кристаллах и доказывал, что они могут составляться из таких штук, из каких до сих пор еще никто не думал, что они могут составляться. Однако никакими экспериментальными данными он свои теоретические рассуждения не подкреплял. Он нафантазировал три короба таких странных фантазий, что правильность или ошибочность их мог бы установить только сам Господь Бог. В общем, это была одна из тех безответственных теорий, авторов которых серьезные ученые называют хулиганами, говоря, что им место в колонии для несовершеннолетних преступников.

Но при создании своей теории Верещагин применил такие интересные математические методы, что профессор Красильников страшно возбудился, когда все это прочитал. «Ну и нахал же вы! – закричал он и ударил длинным мундштуком арабской работы Верещагина по голове. – Это ж надо обнаглеть до такой степени, чтоб набраться такой смелости!»

23

При защите верещагинской дипломной работы произошел небольшой спор между тремя профессорами и одним доцентом. Первый профессор заявил, что в работе студента Верещагина есть нечто крайне симпатичное, второй сказал, что от работы студента Верещагина у него голова кругом идет и поэтому он сейчас на глазах у всех примет две таблетки импортного медикамента, третий воскликнул, что работа студента Верещагина – это самая красивая ошибка из всех, какие он когда-либо видел, а доцент, превосходящий возрастом всех трех профессоров, закричал тонким фальцетом: «Галиматья! Галиматья! Галиматья!», хотя в молодости у него, по свидетельству старожилов университета, был глубокий бас. Он так долго кричал «Галиматья!», что в конце концов у него стало получаться: «Галамитья!», «Галамитья! Галами-тья!» – выкрикнул он, чем доставил огромное удовольствие профессору Красильникову, до сих пор сонно молчавшему из-за отсутствия перемен. «Как вы сказали? – взбодрился Красильников и побежал к трибуне, бормоча: «Галамитья! Галамитья! Это же совершенно новое слово… Галамитья!» – воскликнул он уже с трибуны и ткнул пальцем в сторону доцента, обладавшего в молодости глубоким басом, а затем уже более спокойно высказался в том смысле, что он разделяет точку зрения всех трех своих уважаемых коллег, – действительно, в работе Верещагина есть, во-первых, нечто крайне симпатичное; во-вторых, от нее голова идет кругом; а в-третьих, она – ошибка красоты, потрясающей настолько, что ни он, Красильников, ни уважаемые коллеги не находят никаких других слов, кроме похвальных, а возражений что-то не слышно, если не считать крика «Галамитья!», принадлежащего, кстати, человеку, которого он, Красильников, до сих пор коллегой не считал, так как относился без особого уважения, но теперь готов уважать и даже безмерно любить в признательность за изобретение замечательного слова «галамитья», которое ему, Красильникову, так нравится, что он просит с сегодняшнего дня у уважаемого коллеги разрешения пользоваться этим словом без ссылки на авторство, ибо прекрасное должно быть безымянным. «Все лучшие творения своего разума, – сказал Красильников, – мы должны отдавать народу, не требуя взамен, как прекрасно выразился поэт, винца». – «Венца! – завопил доцент жутким фальцетом. – Венца! Пушкин говорил о славе, а не об алкоголе!» – «Разве?» – удивился Красильников и сошел с трибуны очень довольный.

За свою дипломную работу, после долгой переписки ректората с Высшей аттестационной комиссией, Верещагин был удостоен ученой степени кандидата наук.

24

На выпускном вечере сокурсники обращались к Верещагину не иначе как «герр профессор»: «Герр профессор, разреши с тобой чокнуться, будет что внукам рассказать… Герр профессор, за твои будущие теории относительности!» А Людочка Иваненко – красавица, отличница и развратница – поцеловала Верещагина в губы и сказала громко, чтоб слышали все: «Хочу, чтоб ты меня запомнил».

И увела Верещагина с выпускного вечера – сначала в университетский сквер, потом в тихий переулок, потом на набережную. «Не здесь, – говорила она. – Не здесь…» – когда Верещагин обнаруживал намерение ее обнять.

Наконец она сказала: «Здесь, пожалуй», – в самом центре города, на склоне древнего крепостного вала, перерезанного теперь троллейбусной линией. Вал был крутой, мягкий, влажный, засеянный гладкой декоративной травой. Людочка легла на нее: внизу – рукой подать – залитая огнями улица, возгласы гуляющих и веселые переполненные троллейбусы, а здесь – темно.

Верещагин тщетно цеплялся за траву, они сползли к людям и троллейбусам, – удобств, конечно, было мало. Людочка смеялась, а Верещагин злился: его праздничный костюм на локтях и коленях стал мокр и зелен от травяного сока, это он увидел потом.

Людочка побежала домой, чтоб, переодевшись, вернуться на выпускной вечер, а Верещагин не захотел, они попрощались у подножия вала. «Ты испортил мне вечер и вообще, – весело сказала Людочка. – Теперь целый месяц буду переживать». – «Почему?» – спросил Верещагин, – ни тогда, ни после он не умел вжиться в мир женских забот. «Потому что у меня грандиозные жизненные планы, а маленький Верещагин может их сорвать», – ответила Людочка.

Через три недели она позвонила утром: «Привет, хочу тебя обрадовать – все сошло благополучно. (А Верещагин и думать уже забыл о ее волнениях.) Зато, когда ты прославишься, – продолжала Людочка, – я смогу хвастаться». – «Чем?» – спросил несообразительный Верещагин. Людочка засмеялась: «Буду рассказывать знакомым: представьте, когда-то я ждала ребенка от Верещагина. Надо же, от самого Верещагина! Какая честь, какая удача! – Верещагин молчал, не зная, что говорить. – Нет, ты представь, – продолжала Людочка, – я выхожу замуж и сообщаю супругу: ждала ребенка от самого Верещагина. Он тут же начинает меня боготворить и носить на руках…» – «Ладно, хватит», – сказал Верещагин, тон разговора показался ему издевательским. «Хватит?» – переспросила Людочка странным ломким голосом и положила трубку. Как в воду канула. На двадцать лет исчезла.

В то же утро раздался еще один звонок. «Срочно зайдите ко мне, – сказал профессор Красильников. – Сейчас», – и так же, как Людочка, внезапно положил трубку. Верещагин побежал к нему.

Он застал профессора лежащим в розовых трусах на медвежьей шкуре с иголкой в руке. Медведь смотрел на мир только одним глазом, второго не было, и в данный момент Красильников пришивал на его место оранжевую пуговицу. Первый глаз тоже был пуговицей, но коричневого цвета.

Верещагин подошел к окну и стал ждать, когда Красильников заговорит о том, ради чего так срочно звал. За окном как всегда гулял с девочкой дог. За ними по-прежнему шла толпа зевак. Верещагину показалось, что это те же люди, которых он год назад разогнал криком.

«Я знал этого медведя еще ребенком, – сказал Красильников. – Когда он состарился и умер, я пришил ему вместо глаз самые красивые пуговицы, но какой-то негодяй из гостей оторвал одну ботинком. Все ходят и шаркают. Никто не хочет поднимать ноги».

«Вы меня звали для чего? – спросил Верещагин. – Я, например, всегда поднимаю. Что-нибудь случилось?» – «Я не вас имею в виду, – ответил Красильников. – Вы, может, и поднимаете, зато другие волочат так, что противно смотреть». – «Какой смысл об этом говорить, когда пуговица уже почти пришита обратно! – накричал Верещагин, преисполненный нетерпения. – Вы для чего меня звали?» – «Так это же совсем другая пуговица! – закричал Красильников еще громче. – А та – исчезла! Скорее всего, ее засосал пылесос и она выброшена в мусоропровод. Вот о чем я толкую! Совсем другая пуговица!»

Так начался последний разговор Верещагина с профессором Красильниковым. Больше они не виделись. То есть, была у них еще одна встреча – через четверть века, они много и хорошо поговорили тогда, им было о чем, – но читатель ничего об этой встрече не узнает: мое повествование закончится чуть раньше, чем она произойдет.

Таким образом, в книге это последний их разговор. Он был продолжен Верещагиным, высказавшимся в том духе, что новая пуговица, возможно, превзойдет красотой прежнюю, если ее как следует натереть суконкой.

Красильников отверг предложение сделать новую пуговицу красивее прежней. В данном случае, сказал он, важно не превзойти красотой, а сравняться ею, так как все дело в том, чтоб глаза у медведя были одинаковыми. «У всех нормальных существ оба глаза всегда бывают одинаковой красоты», – сказал он.

Верещагин ответил, что так рассуждать может только человек, желающий затормозить развитие мира. Если что-то может превзойти, то и должно превзойти, не заботясь о том, как это воспримут соседние предметы. «Если какую-нибудь вещь можно сделать красивее, то не делать ее красивее – преступление», – сказал он.

Красильников сказал, что так говорить может только человек, которому совершенно не дорога кристалличность мира. «Человек, посвятивший себя кристаллам, не станет гоняться за красотой частности, пренебрегая гармонией целого», – сказал он.

Верещагин не согласился с тем, что пуговица – частность. Поскольку она имеет форму, цвет и консистенцию, то является отдельной обособленной вселенной и совершенствование ее красоты путем более гармоничного, то есть более кристаллического, расположения отдельных ее частностей нельзя рассматривать как грех перед соседними вселенными.

«Не стану я натирать ее суконкой, – сказал Красильников. – Она и так красивая».

Пуговица, о которой спорим, действительно производила хорошее впечатление. Вообще-то она была оранжевой, но иногда отблескивала зеленым, особенно при взгляде искоса, при долгом же рассматривании краем глаза можно было разглядеть вспыхивающие внутри ее багровые пятна, – казалось, пуговица сейчас лопнет и из нее вытечет что-то вроде магмы.

Пуговиц у Красильникова было много. Он увлекся их красотой еще в юности и за многие десятилетия собрал замечательную коллекцию, в которой имелись такие уникальные экземпляры, как, например, золотая пуговица от кальсон великого французского писателя Бальзака или латунная пуговица с мундира рейхсмаршала Кейтеля, оторвавшаяся в тот момент, когда Гитлер тряс его за грудки, узнав о поражении под Сталинградом. Эту пуговицу Красильников недавно выменял на полутораметровую с тридцатью четырьмя вкладышами матрешку у одного молодого западногерманского саксофониста, отец которого был то ли адъютантом при Гитлере, то ли стенографистом рейхсканцелярии, или еще кем-то и лично присутствовал при тряске Кейтеля. Всего у Красильникова было около шести с половиной тысяч замечательных пуговиц, некоторые из которых он пришивал на видных местах своей квартиры, предварительно приклеив к стене комочек бархата или другой толстой ткани.

Впоследствии Верещагин превзошел своего учителя: к сорока шести годам он собрал коллекцию гвоздей, не имеющую себе равных в мире – самый большой гвоздь коллекции весил одиннадцать килограммов, а самый маленький можно было разглядеть только под микроскопом – такие гвозди применяются генетиками-экспериментаторами, когда им нужно прибить к клеточной хромосоме какой-нибудь лишний ген в целях дальнейшего научного развития.

Но все это потом. Целых четверть века понадобилось Верещагину, чтоб собрать такую замечательную коллекцию. В настоящий момент он обладал всего лишь одним гвоздем, найденным в грязи, со шляпкой в виде океанской черепахи, а Красильников – шестью с половиной тысячами пуговиц и одну из них пришивал к медвежьей морде. «Не стану я натирать ее суконкой, – сказал он и, встав с медвежьей шкуры, пошел к зеркалу, где несколько секунд удивленно рассматривал свое отражение. – Оказывается, я в трусах, – сообщил он Верещагину и, вынув из ящика письменного стола желтый спортивный костюм, ловко натянул его на себя. – Совсем другое дело! – сказал он улыбаясь в зеркало и гладя свои бедра, ляжки и живот. – Когда ты умный и талантливый, то очень хочется себя любить. Вам хочется себя любить, Верещагин?» – спросил он.

«Еще бы! – ответил Верещагин. – Мне тоже хочется себя гладить».

«Не смейте! – строго сказал Красильников. – Любовь к себе – это искушение дьявола, который хочет свести на нет божье усердие. Он может внушить вам такую мысль: раз я талантлив, значит, мне должно быть лучше, чем остальным… Но все дело в том, что человек талантлив до тех пор, пока ему хуже, чем остальным».

«Хуже – лучше, – сказал Верещагин. – Мне наплевать, хуже мне или лучше. Мне важно быть, и все». – «Вдохновение питается способностью не искать для себя, – сказал Красильников, снова садясь на медвежью шкуру. – У хорошего певца звук вылетает изо рта целиком. Это у плохих – не целиком, их песни громоподобно звучат внутри их самих, но люди, сидящие в зале, слышат только паршивый писк. Хорошему же певцу всегда кажется, что он разевал рот беззвучно как рыба, себе он ничего не оставил. Чем хуже певец слышит себя, тем лучше его слышат остальные. Вы можете спросить: какое же удовольствие певцу от песни, если он ее не слышит? Я вам, Верещагин, отвечу. Вдохновенный певец получает удовольствие не от песни. А от самого процесса пения! От пения, слышите, не от песни, от процесса, не от результата, – это такая маленькая тонкость, что ее трудно заметить, но в ней все дело. Упаси вас бог, Верещагин, от озабоченности результатом, от искушения воспользоваться собственной песней, наслаждайтесь лишь процессом, который ее рождает… Вы понимаете, о чем я говорю?»

Красильников умолк, припав ртом к медвежьей морде. Он уже закончил пришивать пуговицу и теперь пытался перегрызть нитку. Он жевал ее, мотал головой и даже слегка рычал. Со стороны казалось, что он грызется с медведем.

«Давайте я», – предложил Верещагин. Зубы у него были молодые, крепкие, острые, он надеялся справиться с делом в одно мгновение, но не тут-то было. Зубы соскальзывали, скрипели, чуть ли не крошились – такой прочной оказалась нитка. Тогда Верещагин тоже замотал головой и зарычал.

«Пожалуйста, ниже, – сказал Красильников. – Перекусите у самого основания, иначе будет некрасиво».

Верещагин передвинулся ртом и ощутил губами холод пуговичного глаза.

«Легенды о баснословных выигрышах всегда связаны с именами людей, которые просто любят играть, – сказал Красильников. – Бегун, считающий секунды, никогда не поставит рекорда, даже если очень хорошо подготовлен. Необходимо испытывать наслаждение и азарт от самого бега, вы понимаете почему? – Верещагин не ответил. Оскалившись, он грыз нитку. – Род человеческий давно прекратился бы, если б люди занимались любовью ради одного результата, – продолжал Красильников. – Что вы скажете о мужчине, который в минуту жарких объятий думает такую думу: может, от сегодняшних ласк никто не родится и я напрасно тружусь? Дети и открытия, Верещагин, рождаются от удовольствия, а не от забот. Запомните это, живите пением, не цепляйтесь обеими руками за песню – пусть летит. Наслаждайтесь процессом, не ждите выгод от результата, не пожирайте непослушных детей своих, за это был оскоплен гурман Хронос, не думайте, что Господь Бог создал вас для вас же, помните, что вы – средство, а не цель, процесс, а не результат, человек – знак умножения между двумя цифрами, а не одна из цифр, зарубите это себе на носу и не носитесь с собственной персоной как дурень со ступою, любовь, обращенная внутрь, порождает беспокойство о будущем, влюбленные в себя всегда деловиты и озабоченны. Вы заметили, в последние годы все больше появляется деловитых и озабоченных людей?»

Зазвонил телефон, Красильников посмотрел на него с грустью. «Если б вы только знали, как не хочется вставать со шкуры убитого медведя, – сказал он. «Разве этот медведь убит? – спросил Верещагин, оторвав рот от все еще не перекушенной нитки. – Вы и убили». – « С ума сошли! – сердито сказал Красильников, а телефон все звонил и звонил. – Я никогда никого не убивал. Этот медведь был моим другом, он умер от старости двадцать девять лет тому назад». – «Я понимаю, почему вы говорите «убит», – сказал Верещагин. – Вы имеете в виду, что смерть – всегда убийство». – «Вы правильно поняли мою мысль», – похвалил Красильников. «Давайте я сниму трубку», – предложил Верещагин и встал со шкуры. «Вы же не знаете, что в нее сказать, – остановил его Красильников. – Что вы в нее произнесете?» – «Сначала я произнесу: «Алло», – сказал Верещагин. «Я никогда не говорю: «Алло», – возмутился Красильников. – На том конце провода будут страшно удивлены, когда услышат: «Алло». Я всегда говорю: «Слушаю». – «Я скажу: «Слушаю», – согласился Верещагин. «А потом? – спросил Красильников. – Что вы скажете потом?» – «Откуда я могу знать, что скажу потом, если я не знаю, что мне ответят на «алло»?» – удивился Верещагин. «На «слушаю», – поправил Красильников. «На «слушаю», – согласился Верещагин. «Вам ничего не ответят на «слушаю», – сказал Красильников. – Разве вы не слышите, телефон уже не звонит».

Он посмотрел на него с еще большей грустью, чем вначале, Верещагин тоже повернулся к телефону, с минуту оба ждали. «Слышите, не звонит», – сказал Красильников. «Ничего не слышу», – возразил Верещагин. «Значит, не звонит, – убедился Красильников. – Слишком много развелось озабоченных людей, – сказал он. – Все планируют, рассчитывают, тревожатся… Я не знаю; по-моему, мир устроен очень просто, но мы боимся быть одураченными и придумываем такие сложности, что Господь Бог, наверное, сокрушенно вздыхает на небе и думает: «Ну и насоздавал я на свою голову умников!»

И Красильников вздохнул так сокрушенно, что выдал себя. «Вы и есть Господь Бог», – сказал Верещагин. «Я и есть, – согласился Красильников, принес ножницы и отрезал глаз совсем. – Это абсолютно неподходящий глаз, противно на него смотреть, – сказал он. – Я устроил вас в Порелово. Через два дня вы должны быть там».

«Я буду там работать? – спросил Верещагин. – В Порелово? – Пореловский научно-исследовательский институт керамических сплавов был одним из тех провинциальных научных центров, о которых знают специалисты всего мира. О работе в Порелово Верещагин не пробовал и мечтать. – Спасибо! – сказал он, ликуя. Красильников сидел на медвежьей шкуре усталый, с потухшим взглядом. – Мне не хочется от вас уезжать», – сказал Верещагин, стыдясь своей радости.

«Врете, – ответил Красильников. – В вашем возрасте всегда хочется уезжать».

«Вру, – сознался Верещагин. – С вами трудно разговаривать, потому что вы все чувствуете. Но ничего, через десять лет я тоже буду все чувствовать».

«Через десять не будете, – сказал Красильников. – Вы все будете чувствовать через двадцать пять лет».

«Я привезу вам подходящую пуговицу, – пообещал Верещагин. – Самосветящийся глаз».

И они расстались.

25

В Порелово жили мастера. Они ходили по улицам этого красивого городка уверенной походкой, и каждый что-то умел. Мастер – это человек, который что-нибудь хорошо умеет.

Вообще все люди человечества делятся на два сорта: вот на этих самых мастеров и на других, которых я даже не знаю как назвать.

Так и назовем их пока: другие.

Об этом, пожалуй, стоит поговорить сейчас, потому что потом может не представиться случая.

Я хочу, чтоб читатель, прочитав эту книгу, перестал быть невеждой и знал, на какие два сорта делятся все люди.

Если я не разъясню это сейчас, то потом, захваченный судьбой Верещагина, могу забыть или не найти места для подобных разъяснений, и читатель на всю жизнь останется недоумком, который не знает, на какие два сорта делится все люди вокруг нас.

Значит, так: все люди вокруг делятся на мастеров и на других, которым я не умею придумать имени.

Мастера – это те, которые что-то умеют хорошо делать: я уже это говорил.

А другие – не умеют.

Мастер всегда хорошо знает, чего хочет.

А другой – не знает.

У мастера золотые руки, и голова у него тоже из золота. Он вообще – сплошной золотой слиток.

А у другого голова набита разными перепутавшимися спиралевидными туманностями. И руки у него трясутся. То от нетерпения, то от растерянности.

Мастер входит в лес, вскидывает ружье и посылает пулю точно в сердце зверя.

А другой говорит: «Это не тот зверь, который мне нужен» – и так долго шляется между деревьями без результата, что когда, наконец, встречает нужного ему зверя, то от волнения часто промахивается.

Я же говорил: у него трясутся руки.

Мастер, встретив на пути горный поток, строит через него добротный мост и проходит над бурлящими водами чеканным шагом.

А другой, разбежавшись, прыгает прямо в поток – на камень, который случайно подкатили к этому месту бурлящие горные воды, а с этого камня на следующий, и, если ему повезет, добирается до противоположного берега бледный, с трясущимися от страха ногами. И ноги у него тоже трясутся, оказывается. Когда мастера спрашивают: «Как ты перебрался?», он отвечает четко и ясно: «Построил мост»; мало того, показывает чертежи этого замечательного моста, которому сносу нет и по которому теперь каждый дурак может спокойно перейти. Когда же спрашивают другого: «Как перебрался ты?», он отвечает, удивленно пожимая плечами: «Сам не знаю как».

Конечно, с мостом лучше, тут двух мнений быть не может. Но, к сожалению, не у каждой горной реки лежит на берегу соответствующий для моста строительный материал. Я хочу сказать, что поскольку построить мост не всегда представляется возможным, то эти другие нам, человечеству, к сожалению, нужны иногда. А то бы мы их уже турнули из нашего замечательного человечества.

Потому что ненадежные они люди, очень нестабильны результаты их труда. То они непонятно как доберутся до противоположного берега, то посреди потока с коротким воплем погружаются в пучину вод, – поминай как звали. У них все зависит от того, подбросит ли бурной волной к нужному месту в нужный момент подходящий камень, и еще от того, возникнет ли в их душе в нужный момент необходимое для головоломного прыжка вдохновение.

Случай и вдохновение – вот что нужно для успеха этим другим. Они вообще во всем надеются на Господа Бога, тогда как мастера на самих себя.

Без помощи Господа Бога, который творит случай и вдохновение – все остальное сущее в мире от него не зависит, – без этого Господа Бога другие – нуль. Они не сами по себе, от них как бы тянется невидимый провод с невидимой вилкой на конце, и, если эту невидимую вилку не воткнуть в невидимую розетку, через которую Господь Бог подает свой невидимый божественный ток, они, лишенные удачи и вдохновения, как прожектор, поставленный посреди пустыни, безглаз и нем, так и они – ни на что не способны, пользы от них как от козла молока.

Света от неподключенного прожектора меньше, чем от спички.

А мастер?.. О, мастер! Он в божественном токе не нуждается. Он как фонарик. Внутри у него своя батарейка.

Все ли ясно о мастерах и других? Мне лично сказанного хватило бы, чтоб понять. Но если вам недостаточно, могу еще.

Мастер – это тот, который то, что умеет, умеет хорошо, а если не умеет, то – извините.

У мастера золотые руки и голова тоже из червонного золота.

Мастер входит в лес, вскидывает ружье и всаживает нулю точно в сердце зверя.

Впрочем, это я уже говорил.

Мастера бывают разных специальностей. Есть, например, мастера мужского дела. Такой заявляет: «Дайте мне женщину, и я продемонстрирую вам высший класс любви». Ему дают женщину, и он действительно демонстрирует. Уходя от него, женщина восхищается: «Вот это мужчина! Как мастерски он меня любил!»

А другие не заявляют: «Дайте мне женщину», – мало того, когда к ним женщину подводят, они крутят носом, говорят: «Она мне не нужна. Я не влюблен в нее», им обязательно нужно влюбиться, чтоб заниматься мужским делом, даже эту несложную процедуру они не могут проделать, не будучи предварительно подключенными к божественной розетке.

И вот они отправляются искать женщину, в которую могли бы влюбиться; искать – это они обожают, их хлебом не корми, дай только поискать, я даже хотел сначала назвать их искателями, но лучше пока пусть остаются просто другими.

И если находят, то что, вы думаете, эти женщины говорят, уходя от них? Думаете, то же самое, что и о мастерах: «Ах, как мастерски он меня любил!» – думаете это? Отнюдь. «Ах, как нежно я его сама люблю!» – вот это они говорят, уходя. Правда, редко говорят. Потому что редко уходят.

Ну, теперь, я думаю, и самому бестолковому читателю понятна разница между мастерами и другими, которых я мог бы назвать искателями, но не захотел.

Дело, конечно, не в названии. В быту, например, в нашей реальной трудовой, обыденной жизни их никто вообще никаким отдельным словом не называет, не то что искателями. Большинство людей называет их просто плохими мастерами.

Как говорит один мой знакомый, в жизни есть хорошие мастера, а есть плохие, и больше никого.

Он так и говорит: «И больше никого!» И при этом делает рукой такой жест, будто кому-то по морде. Ему не возразишь.

26

Первый мастер, встреченный в Порелово, был фотограф.

Верещагин зашел в фотоателье, чтоб сфотографироваться для пропуска, о чем так и заявил: «Мне для пропуска», но фотограф не удовлетворился сказанным и задал совершенно лишний, по мнению Верещагина, вопрос: «Для какого?» – «Для обыкновенного», – сердито ответил Верещагин, сел в кресло напротив зрачка фотокамеры и стал в этом кресле от нетерпения ерзать. Он думал, что объяснил все.

Фотограф оказался спокойным, уверенным в себе человеком, не раздражаясь и не торопясь, он разъяснил Верещагину, что фотографии для пропуска бывают разные. Если клиент собирается работать, например, на мясокомбинате, то размер фотографии для мясокомбинатского пропуска – три сантиметра на четыре, если же, скажем, в институте керамических сплавов, то размер совсем другой: четыре на шесть. Верещагин вынужден был сообщить, что поступает на работу именно в институт керамических сплавов. «Вот теперь все ясно», – сказал фотограф и не спеша стал готовить камеру к съемке.

Пока он это делал, Верещагин разговорился с ним. Фотограф ему понравился спокойной своей справедливостью. Как раз накануне Верещагин прочитал в каком-то журнале статью о том, как один бельгийский, кажется, фотолюбитель сфотографировал улитку, которая ползла по листку, оставляя за собой мокрый след, и прославился этой фотографией на весь мир. Ему штук десять международных премий за нее дали. «У вас, наверное, тоже накопилось немало оригинальных снимков», – высказал, предположение Верещагин, уверенный, что конечно же накопилось, так как фотограф был пожилым человеком и многое должен был успеть снять на своем веку, но получил неожиданный ответ. «Я не ищущий фотограф, – ответил фотограф. – Я просто фотограф. Но зато я хорошо знаю свое дело».

Он рассказал Верещагину, что в Порелово есть несколько ищущих фотолюбителей, чьи снимки выставлялись даже на различных выставках, но сколько бы они там ни искали, в конце концов обязательно прибегают к нему, чтоб проконсультироваться насчет состава проявителей, а также с просьбами помочь как следует отпечатать их оригинальные снимки. «Щелкнуть – это они умеют, – сказал фотограф. – Они все ищут и ищут, как бы поинтересней снять, у них, видите ли, творческое воображение, а умения – никакого, без меня обойтись не могут. Потому что я – мастер».

Верещагин удивлялся, слушая эту речь. Что-то подобное говорил однажды Красильников о мужчинах и женщинах. Что мужчина всю жизнь ищет новое, пробует как лучше, ошибается, экспериментирует и запечатлевает все это на своих хромосомных фотопленках, в потом, прибежав к женщине, отпечатывает все заснятое на детях, как фотобумаге, для того чтобы следующее поколение с большим умением обходило острые углы, о которых распарывали брюхо их отцы им в науку. Верещагину странно было слышать, что мужчина хвастается женщиной способностью хорошо отпечатывать чужие снимки.

У вас, наверное, нет времени самому заниматься творческими поисками», – попытался он найти фотографу оправдание, но тот, оказывается, нисколько не тяготился бесталанностью и не ухватился за брошенный Верещагиным спасательный круг. «Времени у меня хоть отбавляй, – ответил он. – Просто ни к чему мне это. Не люблю и чего-то там искать. Я люблю уметь. Я – мастер».

Верещагин удивился еще больше. Он так и вышел на фотографии – с удивленно расширенными глазами и растерянной улыбкой человека, который слегка и неожиданно ушибся.

Он прожил в Порелово больше двадцати лет. Сначала он развлекался и тосковал, потом злился, отчаивался, скрипел зубами, лез на стенку и бился об нее головой; был случай, когда, воя, он сбежал по лестнице и соседи выскакивали из квартир, чтоб спросить друг у друга, что за звук, не война ли и сирена? – здесь его обманывали и унижали, смеялись над ним, пытались выжить и выжили-таки наконец, здесь у него впервые задрожали кончики пальцев, разладился сон, именно отсюда он попал на Прекрасную Планету, где чуть не погиб в раскаленных песках, здесь он неоднократно был охвачен умопомрачительным страхом смерти, потерял веру в себя, резал собственное тело, плакал ночами от любви, обернувшейся ложью, но, что бы с ним ни случалось, – каждое утро, появляясь в институтской проходной, он протягивал вахтеру пропуск с фотографией, на которой улыбался растерянно и удивленно, будто ушибся только слегка.

27

И в самом деле: чем больше человек ищет, тем меньше у него умения. Потому что умение требует усидчивости и однообразия, оно приходит только к тем, кто долго, не оглядываясь, занимается одним и тем же делом.

28

Все, что я говорил выше о мастерах и других, не совсем верно.

Люди делятся на умеющих ставить задачи и на тех, кто умеет их решать. На сочиняющих приказ и исполняющих его. На Творцов и Мастеров. Другие здесь ни при чем. Творцы и Мастера – вот из кого состоит человечество. И у каждого своя гордость.

У одних – компас, у других – ноги в сапогах. Одни указывают путь, другие – идут. Одни рисуют фанерному человечку кружок под сердцем, другие всаживают в него пулю. У каждого своя гордость.

Но Мастера – счастливей. У них твердая рука, а стрелка компаса всегда дрожит в сомнении. Мастера не бегают, взбудораженные, по квартире ночами и не лежат, обессиленные, по утрам в постели, не смотрят в потолок тоскливым взглядом. Они бодро вскакивают и, едва надев рубашку, тотчас же засучают у нее рукава.

Каждая женщина мечтает родить Мастера. Потому что она хочет своему сыну счастья.

29

А вот и притча!

Строго говоря, это просто забавная история, вычитанная мною в журнале, который мне привезли из Парижа. Французским я не владею, однако большого значения это не имеет: если читать медленно и после каждого слова задумываться, можно понять любой язык.

В этом журнале рассказывалось об одном средневековом палаче, который умел отсекать голову так ловко, что топор у него оставался сухим. Молниеносным движением он совершал казнь и торжествующе поднимал над плахой сверкающий, не обагренный кровью топор.

Толпа восхищенно рукоплескала умельцу. В народе о нем говорили: «Золотые руки у этого парня!» Шестнадцать деревень и один городок спорили за право называться его родиной.

Он не спрашивал, за какие преступления приговорен к смерти казненный им. Он даже не смотрел, куда укатилась голова. Одна была у него забота: оставить топор сухим и заслужить одобрение народа.

А подписавший приговор терзался в сомнениях, иногда даже плакал. Он боялся мести единомышленников казненного и особенно что скажут о нем потомки. Может, он не того приговорил и потомки заклеймят его словами: «Подлец! Убийца!» Он страшно переживал, думая об этом.

А поднимающий над плахой сухой топор знал – потомки скажут о нем то же, что и современники: золотые руки.

«Мастер! – скажут они. – Ух, какой был мастер!» Поэтому он не хотел знать ничего, кроме мига своей работы – ни до, ни после. Ни – за что приговор, ни – куда укатилась голова.

30

Я поторопился описать встречу с фотографом. Новый – пореловский – период жизни Верещагина начинается не с нее. Я уже чувствую приближение главных событий и начинаю перескакивать через неглавные – это нехорошо. Я рвусь навстречу волнующим дням создания Кристалла и пропускаю предлежащие. Этого делать нельзя. Когда речь идет о таком человеке, как Верещагин, смешно делить события на главные и неглавные. Читатель должен знать любую мелочь. И впредь я буду одергивать себя. Тормозить свой нервно убыстряющийся бег. Буду подробно описывать все, что знаю. Все, что вспомню. Вспомню, как Верещагин чистил зубы, – опишу, как он чистит зубы. Вспомню, как курил, – расскажу в деталях, как зажигал спичку и как затягивался. Я приструню себя. Потому что иметь представление о том, как Верещагин зажигал спичку, для читателя важнее, чем, скажем, получить высшее образование или жениться. Допустим, читатель женится, допустим, получит диплом инженера, – ну и что? Наплодит детей и будет ежедневно посещать какой-нибудь завод, чтоб чем-то там руководить. Пользы ему от такой жизни – кот наплакал. А если он будет знать, как Верещагин зажигал спичку, он будет знать – как Верещагин зажигал спичку. Этого у него уже никто не отнимет. В любой компании он сможет вызвать к себе огромный интерес, если скажет: а я знаю, как зажигал спичку создатель Кристалла.

Создатель Кристалла зажигал спичку, чиркая от себя. До девятнадцати лет он чиркал к себе, но потом ему Красильников сказал: «Вы что – хотите остаться без глаза? Если от спички отскочит кусочек серы, то при таком методе зажигания он полетит прямо вам в лицо».

С тех пор Верещагин чиркает от себя.

31

А начинается новый – пореловский – период жизни Верещагина с приезда. Встреча с фотографом – это уже позже, дня через два.

Приезжает Верещагин в Порелово поездом. На вокзале его встречает заместитель директора института по хозяйственной части. «С приездом! Рады вас видеть!» – говорит заместитель директора института по хозяйственной части и улыбается так радостно, что Верещагин думает: «Мы, наверное, когда-то встречались; наверное, даже были большими друзьями, но я забыл». Он испытывает неловкость оттого, что забыл, смущается, а заместитель директора тем временем говорит: «Примут вас завтра, в десять утра, пока отдыхайте, номер в гостинице заказан, оплачен, отправляйтесь туда». И сам подвозит Верещагина до гостиницы в новенькой машине, передает из рук в руки улыбающимся администраторшам, улыбающиеся администраторши ведут Верещагина в заказанный для него номер, и вот Верещагин наконец один – посреди роскошной комнаты с радиоприемником и роялем, – телевизоров в то время еще не было, и кровати в роскошной комнате тоже не было, хотя в ту эпоху они уже имелись повсеместно. «Принесут, наверное, позже», – наивно думает Верещагин о кровати – ведь он страшно юн, неопытен, никогда не жил в гостиницах, он допускает, что порядки в гостиницах такие: кровать приносят к ночи. Так что отсутствие места для спанья нисколько ого не настораживает, он распахивает высокую дубовую дверь рядом с роялем, предполагая, что там, за дубовой дверью, ванная, а ему необходимо помыться с дороги, – он распахивает дубовую дверь, а там не ванная, там круглый столик, кресла, бра по стенкам – то есть еще одна комната. «Вот это да!» – думает Верещагин и плюхается в кресло, ужасно гордясь тем, что институт заказал для него двухкомнатный номер, – ему бы, конечно, и однокомнатного хватило, но двухкомнатный лучше – не для удобства проживания, а как свидетельство уважения, – мам всегда приятно, когда нас уважают чуточку больше, чем мы сами себя. Однако помыться Верещагину все-таки нужно, он видит еще одну дверь, быстро раздевается – пиджак, брюки, белье летит на кресла, на столик, – голый он распахивает дверь – и что же? – полумрак, шторы на окнах, пушистый ковер под ногами, а в углу просторная, торжественная – вот она! – кровать, торшер возле нее. «Спальня!» – догадывается Верещагин. Третья комната, трехкомнатный номер для него заказали! Вот как, оказывается, уважают его здесь, даже страшно, черт возьми… Тут он видит новую дверь и открывает ее со страхом – слава богу, наконец-то ванная, он уже не чаял ее найти: никелированные краны, зеркала, кафель, матовый унитаз – все как полагается, все по первому разряду…

«Зачем мне рояль?» – думает Верещагин, напуская в ванну воду; он вдруг начинает остро жалеть, что не научился в детстве игре на фортепиано, – первый и последний раз в жизни ругает себя за то, что упустил время: сам виноват, ведь после войны мать нанимала ему учителя, но он не стал заниматься, только об алмазах думал в то время, сотрясал город взрывами, а как хорошо бы сейчас пройти через все комнаты нагишом, сесть за инструмент и сыграть что-нибудь такое, от чего растет уважение к себе, – от настоящей музыки всегда растет уважение к себе… «Зачем мне рояль, мне и пианино хватит», – думает Верещагин, воображая себя умеющим играть. Будто все дело теперь в том, какой инструмент. Будто исправил ошибку детских лет.

Вода наливается в ванну до краев – прозрачная, словно из родника – такую воду, наверное, специально готовят для дорогих гостиничных номеров, – с голубым оттенком: надо полагать, эта голубизна тоже оплачена институтом, не поскупившимся на знаки уважения к новому сотруднику, рекомендованному самим профессором Красильниковым…

Рояль не выходит у Верещагина из головы.

32

Вот этот эпизод из жизни Верещагина я чуть было не пропустил.

33

Утром Верещагин отправляется к директору – кабинет у того таков, что роскошь гостиничного номера блекнет. Ковры здесь персидские, мебель темно-вишневая, кресла антикварные, на стенах картины в золоченых тусклых рамах – две штуки; устоявшаяся роскошь насыщает воздух сладким запахом тлена, кружит голову; человек, впервые попавший сюда, начинает спрашивать себя: где он? Неужели в провинциальном городишке Порелово? Да нет же, быть такого не может, в Москве он, а то и в Нью-Йорке, а вернее всего, в Париже, и не в научно-исследовательском институте, а, пожалуй, в Академическом театре, во МХАТе, в кабинете Станиславского, в Метрополитен-опера, в Комеди Франсез, в апартаментах Генерального Продюсера Лиги Великих Лицедеев…

У организации, чье директорское местопребывание так представительно, дела, конечно, идут настолько хорошо, что лучше и быть не может. Это понимает каждый, кто входит сюда. «Мы можем себе позволить быть такими», – как бы говорят ему пол, стены, мебель. «Да, да, – сдается вошедший. – Вижу. Подавлен».

И когда этот вошедший полностью деморализован, когда собственное ничтожество не вызывает у него уже никаких сомнений, навстречу ему из музейного полумрака дальнего угла выкатывается директор – невысокий полный человек с холеным розовым лицом балагура и пышными черными бровями, тяжесть которых он несет через жизнь легко и весело. «Вот вы какой! Рад, очень рад вас видеть!» – говорит он Верещагину и увлекает его к инкрустированному, заставленному безделушками столику, толкает – шутя! – в антикварное кресло, которое тотчас же обхватывает чресла Верещагина, с французским жеманством зацеловывает их, насилует лаской, а директор придвигает пепельницу, изображающую льва в разгаре пиршества, рассыпает по столику заграничные сигареты, касается ладонью мраморного барельефа на стене – сверху внезапно проливается мягкий свет, с мягкой непреклонностью дрессированного дога отстраняющий мягкий полумрак, и говорит – директор: «Не знаю, приятно ли вам будет узнать или безразлично, но я тоже ученик Красильникова. Представьте! Я учился у него тотчас же после гражданской войны, в годы разрухи, голода, обмоток и морозов, которых теперь почему-то не бывает».

Верещагин больше интересуется барельефом. Он видит плачущее детское лицо, изображенное с высоким художественным умением: закрытые глаза, мокрые щеки и губы, красиво изуродованные плачем.

Он смотрит на пепельницу: в истерзанном теле то ли лани, то ли газели множество живописных углублений, в которые очень удобно стряхивать пепел.

«Я был невеждой и дикарем, – говорит директор, – в шинели и буденовке. Что я знал о науках? Я владел только одной – махать шашкой, вы не верите? О, я и сейчас могу, – он вскакивает и пухлым кулаком делает несколько четких молниеносных движений над головой Верещагина. – А! А! А! – кричит он и смеется произведенному впечатлению: испуганный Верещагин втянул голову в плечи. – Не бойтесь, я вас не обезглавлю, вы мне нужны. – Он снова смеется, впрочем, этот смех – продолжение предыдущего, директор смеется не переставая. – И, однако, напористость не последнее дело, – говорит он – Я стал лучшим учеником Красильникова с первого курса, он так и говорил: мой лучший ученик, и вдруг – вдруг! – неделю тому назад звонок: хочу предложить вам своего лучшего ученика… Это вы! – новый лучший ученик, новая первая любовь нашего дорогого Красильникова. Каково? Признаюсь, даже зависть кольнула, думаете, это нехорошо? Но ведь мы не вольны в своих чувствах, они возникают раньше, чем мы успеем санкционировать их. Не следует стыдиться дурных чувств, постыдны лишь дурные поступки, не так ли? – директор вдруг наклоняется к Верещагину и задирает рукав его пиджака. – Конечно, – говорит он. – Разумеется, – и обнажает свою руку. – Такие же. Видите? Я ношу их тридцать лет. Больше! Они уже износились, они спешат и отстают, они вообще останавливаются, я опаздываю на совещания, недавно секретарь обкома ругал меня как мальчишку: «Я вам что – мальчишка, чтоб ждать вас?» Но я не снимаю их, это же красильниковская метка, это его способ окольцовывать лучших учеников, нас, – таких, как мы с вами, отмеченных – три, ну пять человек во всей стране, не больше, это высокая честь, и давайте ее оправдывать. Работы у нас много, есть интереснейшие темы, но вы, наверное, приехали со своей? Ну, конечно, я по вашему лицу вижу, что со своей! Какой же талантливый молодой ученый приезжает без своей идеи? Скорее же изложите ее мне, я жажду познакомиться с нею! – кричит директор и делает над головой Верещагина несколько точных молниеносных движений: – А! А! А! – как бы показывая, насколько нетерпелив он, когда дело касается идеи. – Подать ее сюда!» – кричит он шутливым тоном и выслушивает Верещагина очень внимательно.

Он даже закрывает глаза, чтоб вещественная красота кабинета не мешала ему видеть духовную красоту верещагинской идеи.

Когда Верещагину нужно что-то изобразить письменно, он даже придерживает пальцами листок, на котором Верещагин пишет.

Он морщит лоб, чтоб привести ум в состояние наивысшей восприимчивости.

Он долго смеется, когда Верещагин заканчивает писать и говорить.

34

Но смеялся директор необидным смехом. Он так и сказал Верещагину: «Только не подумайте, что я смеюсь обидным смехом. Я смеюсь от восторга».

«Смех совершенно неизученное явление, – сказал он. – На месте вышестоящих органов я давно бы создал НИИ смеха и уверен, что в первые же годы он принес бы несколько таких открытий, которые помогли бы нам выполнить наши текущие народнохозяйственные планы гораздо раньше намеченных сроков. Знаете ли вы, например, что однажды делал Чехов во время спектакля, когда Отелло что есть силы душил Дездемону? Он смеялся! Антон Павлович, сказали ему, уместно ли? Вам показывают трагедию, а не комедию, о чем ваш смех? О том, ответил Чехов, что очень талантливо сыграно. Вы понимаете его мысль? Высокоталантливое исполнение трагического доставило ему удовольствие. А удовольствие, в свою очередь, вызвало смех.

Я тоже смеюсь от удовольствия, – сказал директор. – Ваша идея так прекрасна, что не смеяться грех. Но давайте опустим занавес и поговорим серьезно. Думаете, я не слышал о вашей идее раньше? Вы полагаете, я не листаю научные журналы, не слежу за новыми идеями в близкой мне области науки? О, я стараюсь не отставать. Я читал вашу дипломную. Когда Красильников позвонил и сказал: посылаю вам своего лучшего ученика, я подумал: этот молодой человек, конечно, привезет с собой свою идею. Мало того, он обязательно захочет ее воплотить. Я, конечно, откажу ему, но как я это сделаю? Если я сделаю это обидно, он обидится. Как видите, элементарнейшая логика несколько даже тавтологического пошиба: если обижу – обидится. А мне с ним работать, думал я. Мне с ним выполнять важные государственные задания. Как же сделать так, чтоб он не обиделся? Ага, подумал я, я сделаю вот что. Сначала я попрошу его подробно рассказать о своей идее и буду слушать с огромным вниманием. Я буду морщить лоб и молитвенно закрывать глаза. А когда этот юноша начнет писать формулы, – он конечно же начнет! – буду придерживать листок, на котором он пишет…»

В те далекие годы Верещагин имел почти нормально функционирующую нервную систему, он только удивлялся, слушая такие речи, и выглядел точь-в-точь как на фотографии, которую двумя днями позже сделал с него фотограф-мастер для пропуска. «Зачем вы решили так себя вести?» – спросил он.

«Чтоб, упаси боже, не обидеть вас,- ответил директор. – Ваша идея, ваша работа вызывают у меня искренний восторг, но свой восторг мне ничего не стоило бы скрыть. Я уже не молод, дорогой Верещагин, я уже умею изображать безразличие в самые волнующие минуты. Даже с женщинами – вы и представить себе не можете, какое сильное впечатление производит на них…»

«Не отвлекайтесь, – сказал Верещагин. – Мне не терпится узнать, чем вас не устраивает моя идея».

Директор принес на инкрустированный столик, за которым они сидели, две рюмки коньяку и горсть красивых Конфет. Конфеты Верещагин съел, а пить коньяк не стал.

«Будьте очень внимательны к тому, что я говорю, – сказал директор. – В мои планы входит произнести перед вами небольшую речь. Я начну ее с вопроса, дорогой Верещагин. Я спрошу у вас, знаете ли вы, что говорит о вашей работе ученый мир? Ученый мир говорит о вашей работе очень ласковые слова. Талантливо, забавно, свежо, говорит ученый мир. Никому не известный студент Верещагин построил прелюбопытнейшую математическую игрушку, применив при этом своеобразнейшую методологию, за разработку которой ему нижайший поклон. Сама же идея дерзкого студента фантастична и безответственна, говорит ученый мир. Не исключено, что в дальнейшем, через пятьдесят или сто лет, эта идея послужит отправным пунктом для создания целой науки – серьезные ученые не отвергают такой возможности, но в настоящий момент, говорят они, идея дерзкого студента Верещагина как воинская часть, слишком далеко ушедшая вперед: оторвавшись от основных сил и хозяйственных коммуникаций, она может лишь хулиганить в глубоком тылу у врага, но участвовать в планомерном наступлении на непознанные тайны природы неспособна… Такие слова говорит о вашей идее ученый мир».

«Галамитья – вот что еще говорит о моей идее ученый мир», – вспомнил Верещагин.

«Когда я смотрю на вас, мне хочется приводить исторические аналогии, – сказал директор. – Знаете ли вы, как ответил одному декабристу некий граф, реакционнейший душитель передовых социальных идей? Декабристское восстание было уже разгромлено, день и ночь шли изнурительные допросы, и вот один из декабристов бросил реакционнейшему графу в лицо такие слова: «И все-таки в России когда-нибудь будет республика!» «Конечно, будет, – внезапно ответил граф. – Но кто дал вам право ускорять события?» Каков граф, а?»

«Граф – дурак, – отозвался Верещагин. – Если что-то может быть улучшено, то оно должно быть улучшено немедленно».

«И еще позволю себе пример, – сказал директор. – Любопытнейшая история с одним изобретателем. Произошло это совсем недавно, лет пять назад. В Комитет по изобретениям явился один чудак и потребовал, чтоб ему выдали патент. Он изобрел, как вы сами понимаете, вечный двигатель. Он всем совал под нос чертежи своего перпетуум мобиле, но никто, конечно, не хотел на них смотреть. Однако чудак оказался настырным. Он клянчил, скандалил, умолял… Наконец ему сказали: «Ладно, разворачивайте ваши чертежи», – решили отвязаться: посмотрим, мол, посмеемся и откажем. Но глянули и ахнули. Для вращения своего дурацкого вечного двигателя наш чудак применил подшипники необыкновеннейшей конструкции. Совершенно новый принцип, поразительные свойства! Теперь эти подшипники стоят в очень ответственных механизмах особого назначения. Чудаку выдали авторское свидетельство, наградили, обласкали, но он до сих пор недоволен – брюзжит, жалуется: я вам, говорит, вечный двигатель принес, а вы с него подшипники сняли! Требует, чтоб сделали опытный образец его вечного двигателя. Улавливаете, дорогой Верещагин, аналогию?»

«А зачем мучают человека? – спросил Верещагин. – Надо выполнить его просьбу хотя бы в знак благодарности за подшипники. Человек увидит, что машина не работает, и успокоится. Это же недорого стоит – проверить экспериментально».

«Дело не в затратах, – сказал директор. – Они там, в Комитете, и рады бы отвязаться таким способом, но никто не решается поставить на его чертежах свою резолюцию: «Изготовить». Как вы думаете, что скажут о работнике, который санкционировал изготовление вечного двигателя?»

«Улавливаю», – ответил Верещагин на вопрос об аналогии.

«У нашего института безупречная репутация, – сказал директор. – Все проблемы, за которые мы беремся, мы решаем успешно и этим славимся. За все годы моего директорствования наш институт опростоволосился лишь однажды. Совсем, кстати, недавно. Я уверен, Верещагин, вы прекрасно меня понимаете. Нам нельзя иметь вторую осечку. Ее очень многие ждут. Зачем радовать недругов?»

«Господи! – сказал Верещагин. – Вы же не даете мне вставить слово! Не нужна вам моя идея, так и не надо. А вы все убеждаете меня и убеждаете».

35

Многие читатели, наверное, не поймут причин той легкости, с которой Верещагин отказался от реализации своей идеи, и потребуют разъяснений. Увы, автору нечего добавить к сказанному. Да, отказался Верещагин от реализации идеи, да, сделал это легко. Но почему – автор объяснить не может.

Автор вообще не знает, почему талантливые люди легко сдаются. Он, например, сам однажды написал замечательную повесть об удивительном мальчике по имени Головастик, а когда в издательстве сказали, что это – мура, то ответил: мура, так мура, и ушел, хотя прекрасно знал, что не мура, а исключительное произведение искусства, может быть, даже великое.

Почему талантливые люди так легко сдаются?

Секрет здесь, по-видимому, в том, что для талантливого человека внутренняя победа важнее внешней. Чем значительнее личность, тем богаче и огромней у нее тот мир, который внутри. А который снаружи, тот для всех людей одинаков. Поэтому у талантливых людей доля внутреннего мира в общем их мироощущении больше; и соответственно внутренняя победа, то есть создание самой идеи, для них более значительное событие, чем реализация этой идеи, то есть победа внешняя.

Вот и видим мы сплошь и рядом, что, одержав трудную победу в огромном значительном мире внутри себя, талантливые люди не очень лезут из кожи вон, чтоб добиться также еще и маленькой победы в ничтожном мире вокруг них.

Да и то сказать: сил к тому времени не остается уже, чтоб бушевать снаружи.

Возьмем, к примеру, Архимеда. Когда он открытие своего закона в ванне совершил, то, как известно, потом с полчаса бегал вокруг дома без исподнего и кричал: «Эврика!», то есть «Нашел!». А когда ему сообщили, что его закон отныне во всех школьных учебниках крупными буквами писаться будет, то никакого стриптиза вблизи жилья он не производил, не известен такой факт науке. Гораздо меньшей оказалась эта радость в сравнении с первой. Ну и, конечно, нельзя не учитывать утомление после первой пробежки.

Одним словом, для талантливых людей главнее всего – внутренняя победа. Вот почему так легко они и сдаются: не вставите мой закон в школьные учебники – ну и не надо; не хотите реализовать мою идею – ну и бог с вами.

Это для тех, чьи утлые души лишь капли в сравнении с океаном внешнего мира, это для них вся боль и счастье жизни во внешнем.

Наверное, теперь понятно, почему Верещагин с такой легкостью сказал директору: «Не нужна вам моя идея, так и не надо».

36

А директор продолжал говорить, Верещагин на него уже руками махал: мол, хватит, все, договорились, но тот не унимался. Видно, ему не столько Верещагина, сколько себя самого была нужда убедить.

«Созданная вами, дорогой Верещагин, модель кристаллического сообщества может существовать только на бумаге, – говорил директор. – Ибо ее первородный грех -вероятностность. Для каждой частицы, входящей в сообщество, возможны два равновероятных состояния. При одном она будет соблюдать законы сообщества, при другом – нет. Если бы ваш Кристалл состоял из одной единственной частицы, шансы на успех его создания были бы равны пятидесяти процентам. Но ведь речь идет о квадриллионах частиц, стабильность сообщества практически равна нулю, ибо если хоть одна частица окажется в противоположном состоянии, а окажутся, без сомнения, миллиарды, то все разлетится в пыль, вдрызг, в щепки – не исключено, что в том числе и наш институт. Как тогда будем жить: я – без института, вы – без идеи? Вы понимаете, что такое молодой ученый без идеи? На него никто не захочет смотреть всерьез! А сейчас вы человек с идеей. На вас смотрят и говорят: этот человек – с идеей».

«О боже! – вдруг громко вскричал директор. – Где мои молодые годы и мои идеи? О, вернуть бы!» – И выпил залпом одну за другой обе рюмки коньяку, но закусить ему было нечем, так как все конфеты Верещагин съел.

37

В пореловском институте керамических сплавов работали Мастера. И самым умелым из них был Вася. А самым неумелым – доктор наук Несгибайло.

Когда готовился очередной опыт, все шли к Васе. Вася работал механиком, электриком, а также стеклодувом. Он мог выдуть вакуумную колбу любой формы и размеров. Он мог отъюстировать спектрофотометр, починить цветной телевизор и японские часы фирмы «Сейко», в пять минут наладить вышедший из строя самописец, расщепить пластинку слюды толщиной в микрон. В автоклав, где не предусмотрено измерение температуры, он мог вмонтировать термопару, просверлив в корпусе дырку, и, несмотря на это, автоклав держал вакуум так, будто никакой дыры в нем не было.

К Васе устанавливалась очередь. Он был нужен всем. Он был завален работой. Его просили, умоляли. И Вася сам устанавливал сроки: кому через неделю, кому через месяц, кому через два. А если благоволил к просившему, мог в тот же день. И всегда исполнял работу так, что о нем говорили: «Золотые руки у этого Васи! Мастер!»

А доктор наук Несгибайло долгое время выклянчивал у начальства разрешение на опыт. Его спрашивали: хорошо, мы вам разрешим, но когда ждать результатов – через неделю? через месяц? а, может, завтра? Несгибайло отвечал: через полтора года. Ладно, ему разрешили. Через полтора года он сказал: ничего не получилось.

Он бы мог этого и не говорить, все сами прекрасно видели, что доктор наук Несгибайло позорно опростоволосился. Полтора года огромный автоклав без перерыва пожирал сотни киловатт энергии, чтоб поддерживать придуманную Несгибайло температуру и давление, а когда по прошествии указанного срока, при большом стечении народа, автоклав торжественно вскрыли, то со дна его наскребли горсть грязных камешков, никакой ценности не представлявших. Ни научной, ни практической. Доктор наук Несгибайло сник, и теперь в него мог плевать каждый. И хотя никто в него не плевал, он все равно ходил как оплеванный.

А Вася ходил гоголем и раздавал сроки: кому день, кому месяц. И всегда исполнял – веселый и уважаемый. Он должен был прожить сто лет. Вообще-то он мог бы жить вечно, потому что судьба ничем не огорчала его, не старила, но природа, к сожалению, распорядилась так, что умирают решительно все. Во всяком случае, хоть сто лет Вася должен был жить. А может, все-таки и вечно. В конце концов, смерть не такое уж сердитое правило, чтоб совсем не знать исключений.

А доктор наук Несгибайло спасался от инфаркта инъекциями камфары и валидолом под язык.

Верещагин пришел в институт вскоре после окончания неудачного несгибайловского эксперимента, и об этой свежей новости ему рассказали в первый же день. А через неделю, обедая в институтской столовой с молодыми коллегами, Верещагин кивнул в сторону соседнего столика и спросил: «Он?» – «Точно! – воскликнули молодые коллеги. – А как ты узнал?» – «По заплеванному виду», – ответил Верещагин. «Ты у нас сердцеед!» – восхитились молодые коллеги. «Не сердцеед, а сердцевед», – сказал доктор наук Несгибайло, проходя мимо. «Еще поправляет!» – возмутились молодые коллеги.

Верещагин вскочил из-за стола. Он вытащил из кармана трешку и побежал за Несгибайло, крича: «Подождите! Вы потеряли три рубля!» Ему вдруг захотелось познакомиться с этим человеком. Доктор наук Несгибайло остановился. Он посмотрел на Верещагина подозрительно, однако трешку выхватил и, что-то буркнув, пошел дальше. «Ты хотел с ним познакомиться? – спросили молодые коллеги, когда Верещагин вернулся. – Зачем? Он же неудачник». – «Удачливость – забвение божье», – ответил Верещагин. На него посмотрели удивленно и не поняли. Мастера не любят странных речей. У них, как было сказано выше, золотые руки и голова из червонного нержавеющего металла.

38

Итак, пореловский период жизни Верещагина. Директор предложил, а Верещагин взял для начала тему, нельзя сказать, чтоб легкую, но частную и очень конкретную, а оттого и попроще. Он справедливо рассудил вслед за директором – милым, интеллигентным человеком, знающим уйму интересных случаев и умеющим рассказывать их к слову, отчего они приобретали глубокий поучительный и воспитательный смысл – вслед за милым, интеллигентным и мудрым этим директором Верещагин справедливо рассудил, что ему, сотруднику в коллективе новому, следует побыстрее проявить себя в каком-нибудь оперативном деле, чтоб сразу принести институту «ощутимую плановую пользу» – так выразился директор, и Верещагин согласился с ним: действительно, начать, пожалуй, лучше всего с этого, то есть, с завоевания предварительного авторитета, имея который можно будет позволить себе взяться и за решение важных, масштабных, фундаментальных и даже рискованных научных проблем, торопиться с которыми не следует, так как впопыхах и в спешке великие дела не делаются – в этом рассуждении директора, а за ним и Верещагина, содержалась главная ошибка: великие дела как раз именно в спешке всегда и делаются – в спешке и впопыхах, о чем директор мог и не знать, но Верещагину помнить следовало – ведь именно в спешке и впопыхах писал он свою знаменитую дипломную работу, – невыносимая зубная боль торопила его руку и гнала вперед его мысли.

Как бы там ни было, Верещагин согласился с директором, красивую папочку с дипломной работой, а также неказистые пухлые папки с ее черновиками он закинул подальше на антресоли милой однокомнатной квартирки, которую стараниями милого директора получил буквально через неделю после приезда в Порелово, и со взятой темой справился очень быстро, гораздо раньше положенного срока. И тут же – по личной просьбе директора – занялся подобной же, потому что «заказчик срочно ждет результатов, а быстрее вас – нет, я не льщу, отнюдь! – быстрее вас никто не сумеет сделать». Польщенный Верещагин поднатужился – работа была выполнена в срок несколько даже фантастический: узнав, что результат уже готов, директор так высоко поднял свои тяжелые брови, что только дурак не сумел бы догадаться, что этот видавший виды руководитель приятно изумлен, – с поднятыми бровями на радостном лице он выглядел как Михаил Алексеев, зафиксировавший рекордный вес. После этого случая, встречая Верещагина где-нибудь, например, в институтском коридоре, директор всегда поднимал свои брови – в знак приветствия, а также изумления тем фактом, что на свете существует такой быстрый на руку и энергичный молодой ученый.

Верещагин получал от всего этого большое удовольствие. У него, помимо высших творческих способностей, был еще и живой темперамент, тренированный ум, человеку с таким комплексом качеств решать частные проблемы – приятное развлечение. Частные проблемы обладают одним веселящим душу качеством: они заведомо разрешимы, поэтому вся работа принимает явно игровой характер; задача лишь в том, чтоб найти решение поизящней и полаконичней, а не вообще, как в настоящей творческой работе, где можно трудиться годами, куда-то идти и до последнего момента не знать, в том ли направлении, не в тупик ли идешь, и вообще – сдвинулся ли с места. От такой работы люди лишаются сна, становятся неуверенными, раздражительными, а в случае неудачи впадают в истерику и колют внутривенно камфару, как оплеванный недавно доктор наук Несгибайло. А Верещагину было легко. Он брался за порученные темы как за шахматные задачи-трехходовки, где просто выиграть не представляет никакой трудности, но надо – в три хода. «А хорошо бы и в два», – думал Верещагин и выполнял задания раньше планируемых сроков, за что имел благодарности в приказе и довольно щедрые премиальные суммы. Он и двух лет не проработал, как вдруг заметил, что разбогател – немалых расходов потребовала мебель и разные прочие вещи для домашнего уюта, но прибывали новые деньги, и вот Верещагин раскошелился, приобрел в комиссионном магазине замечательный японский магнитофон фирмы «Сони», ценой в рояль, так как очень любил музыку, а играть не научился – сначала война, а потом некогда было, взрывами, дурак, занимался.

Замечательная квартирка у Верещагина была – в коврах и с музыкой, с просторной кухней, балконом, ванной и с видом на железобетонный столб линии высокого напряжения из окна.

39

Шли годы: два, три, четыре. Дождливыми осенними ночами железобетонный столб напротив окна начинал угрожающе шипеть, по его проводам бегали зеленые огоньки, это электричество пыталось вырваться из них на волю: насыщенной влагой, воздух становился слегка электропроводным и пробуждал надежду.

В остальные времена года столб вел себя тихо. Верещагин любил его и часто любовался его железобетонной устремленностью ввысь – в те редкие минуты, когда мог любоваться. Свободного времени оставалось мало. Работа и развлечения занимали весь день и даже немного ночи. Верещагин ходил с приятелями в кино, ресторан и местный театр, где познакомился с двумя девушками. Одна из них сидела в зале, другая – выступала на сцене, то есть он познакомился со зрительницей и с актрисой; разумеется, в разное время. Эти события не играют важной роли в нашем повествовании и упомянуты лишь затем, чтоб было ясно, почему у Верещагина оставалось мало времени любоваться столбом.

Однажды вечером, распахнув, несмотря на ненастье, окно, он стал слушать шипение, смотреть на огоньки и вдруг захотел, чтоб сгусток электричества вырвался из высокого провода и молнией ударил ему в грудь. «Тогда было бы все как надо», – подумал он, хотя, казалось бы, и так все шло как надо, жаловаться ему не приходилось: успешная работа, уважение начальства, друзья, две девушки – из партера и со сцены… К чему еще сгусток электричества в грудь?

«Я пожелал глупость», – сказал себе Верещагин, вдруг испугавшись немедленного исполнения этого мимолетного глупого желания. Он закрыл окно, включил японский магнитофон, из которого тотчас же вырвалась чудесная музыка, стал слушать и подпевать, но не в этом дело.

А в том, что он все-таки пожелал себе сгустка электричества в грудь. Всякие последующие оправдания: дескать, я пожелал глупость, ничего не стоят, пожелать глупость нельзя, желания наши глупыми быть не могут: рожденные прежде добра, зла и смысла, они их запоздалому суду не подлежат. Глупым может быть размышление или поступок, то есть глупость можно подумать или сделать. А пожелать глупость – нельзя.

И безнравственными желания не бывают. Даже мысли – с большой натяжкой мы можем делить их на хорошие и плохие. Вот поступки – те да.

Никому еще желания и мысли других людей не причиняли вреда, зато от поступков ближних своих мы страдаем с рождения и до смерти.

Над желаниями нашими – лишь божий суд; мысли свои мы судим внутри себя; только поступки подвластны суду людскому. Вот что я хочу сказать.

И еще я хочу сказать: желания наши – звери лесные, должно любить и охранять их, как братьев меньших. Пусть рыщут свободно, неволя и клетка убивают в них жизнь. Даже когда воруют они ягнят наших, не можем сказать мы, что безнравственно поступают они.

Мысли наши – ровня нам. Их судим мы, и ими судимы. Не возвышаемся мы над ними, но и не ниже их.

Поступки же, те – боги. Возвышаются они над нами. «Дай-ка сотворю поступок», – думаем мы, и поступок смеется нашему бахвальству: не мы творим его, а он нас.

Свершенный нами, он творит нас. Как Бог поступает он.

И ропщем мы на поступок как на Бога. «Что делаешь ты с нами?» – так ропщем мы.

Я знаю, как возник мир. Я сейчас вам расскажу, как он возник.

Вначале был хаос, и восемь Желаний носились над бездной.

Но вот они встретились и слились попарно – то ли в битве, то ли в объятиях, тогда еще не различалось одно от другого.

И родилось четыре Мысли. Теперь они носились над бездной, хаос имя которой.

Но пришло время и им слиться попарно в битве-объятиях. Два Слова родилось от них.

Когда же два Слова познали друг друга, родился Поступок, вспыхнул свет и начало быть то, что должно быть, а хаос исчез. Потому что хаос – это название мира до того, как в нем совершился первый Поступок.

Но не в этом дело. А в том, что Верещагин пожелал сгустка электричества в свою грудь.

40

В чем вред волка?

Если б, напав на стадо баранов, он убил одного, чтоб съесть, кто осудил бы его? Но ведь этот серый мерзавец поступает иначе. Не останови его, он будет резать бедных животных весь день, без отдыха, он перережет нею скотину и уйдет, не воспользовавшись и малой частью плодов своего труда. Он убивает не ради еды, ради наслаждения убивать убивает он.

А как ведет себя ученый, из тех, кого мы зовем великими? Великий ученый ведет себя вот как: он создает частную теорию относительности для того, чтоб тут же засесть за общую, а создав и ее, запирается в кабинете, чтоб до конца дней своих разрабатывать единую теорию поля. Разве это нормально? Бросить все свои силы, чтоб что-то открыть, а открыв, снова бросаться? Добившись чего-то, не воспользоваться добытым, а снова добиваться? Противоестественно это. Великий ученый ведет себя в мире природных тайн как волк в бараньем стаде. Но почему же в него не стреляют? Почему не называют серым мерзавцем? Почему возносят на пьедестал, почему всех нас в детстве бьют под коленки, чтоб мы падали ниц перед великими убийцами тайн? Почему?

Потому что болезненная ненасытность так называемых великих ученых кое-кому выгодна. Шакалы, питающиеся падалью, рукоплещут волку: «Браво! Как много ты наубивал! Бей еще – ты уйдешь, мы поживимся падалью, плодами твоего труда». То же самое кричат ученому обыватели: «Убей для нас побольше тайн, мы пожрем их трупы! Мы построим из созданных тобою материалов дворцы, мы превратим в электрический свет твои формулы, мы насладимся музыкой небесных сфер, которую ты приблизил к нашим низменным ушам. Сиди! Потей! – а мы будем есть и пить в дворцах из твоих материалов; твори! чахни! – а мы будем веселиться при свете, созданном тобой, под музыку, созданную тобой, с женщинами, принадлежащими тебе». Да, именно: с принадлежащими ему, – вы не понимаете, почему именно ему? – да потому, что женщины должны принадлежать лучшим, умнейшим, сильнейшим. Спросите их – женщин, – кому бы они хотели принадлежать. О, они охотно бросили бы своих дураков, они радостно протянули бы руки к умнейшим, сильнейшим, но дурак – не дурак, он спроваживает этих умнейших и сильнейших в лаборатории, за письменные столы, он запирает их на ключ, он кричит в замочную скважину: «Ты великий, ты гениальный, я преклоняюсь перед тобой, вкалывай, это твой долг!» Лестью, обманным преклонением он уродует души лучших людей земли, превращая их в профессиональных убийц тайн. А сам – к бабам, к пиршественному столу… Зачем нас Бог спустил на Землю? Чтоб каждый – слышите: каждый! – открыл по тайне, по одной, но – каждый! Но дурак не хочет этим заниматься, потому что не такой уж он дурак, его тянет весело пожить, и вот он кружит славой, мнимой властью головы лучших людей, и они уже не могут остановиться. «Открой за меня! – кричат ему. – И за меня! И за меня! Мы назовем тебя за это гением, только не останавливайся! Не оглядывайся!» А сами – на танцульки, к столу, в постель. Им бифштексы и девушки, а великому – слово: гений. Слово! Ах, как околпачены умные! Здорово одурачили их дураки!

Но не вечно же быть такому. Умные на то и умные, чтоб в конце концов разгадать хитрость дураков. Близок час! Ах, как удивится, ах, как огорчится, ах, как растеряется дурак, когда увидит: в танцевальный зал входят великие… «Эйнштейн пришел! – воскликнет самая красивая и оттолкнет своего дурака. – Долгожданный Альберт, – скажет она, – разрешите пригласить вас на белый танец шейк… Ну, хотя бы на танго… Ах, не бойтесь наступить мне на ногу, мне совсем не больно, господин Теория-Относительности, мне это даже приятно, мсье Общая-Теория-Поля…»

«Дудки! – скажет Эйнштейн и больно-пребольно наступит ей на ногу. – Общей теорией поля я больше не занимаюсь. Свою долю тайн я уже открыл. Теперь открытиями пусть занимается вот этот, – и он ткнет пальцем в сторону того дурака, которого самая красивая оттолкнула. – А мы с вами потанцуем, попьем лимонада и пойдем, сами понимаете куда».

…Все эти рассуждения, между прочим, принадлежат не мне, это сам Верещагин высказался однажды в таком духе – во время перекура, в коридоре института, в кругу молодых коллег-приятелей на пятый, примерно, или шестой год проживания в Порелово. Юношеской фантастичностью он уже переболел, а небесный огонь призвания еще не поджег его души, это происходит лишь в зрелые годы. Оказавшись в пустом промежутке, он вдруг увидел, что жизнь весела и прекрасна, ну и захотелось ему объяснить приятелям, что поворачиваться к ней спиной – просто глупо.

«И где это ты насобачился так образно мыслить?» – спросили приятели. В принципе они были согласны с Верещагиным. Юношеская увлеченность у них тоже прошла, небесный же огонь страшен им не был – слишком сырыми создал Бог их души.

41

Ехал как-то однажды Верещагин с работы и разговорился в троллейбусе с двумя девушками – коренастыми, смешливыми, прыщавыми, восемнадцатилетними. Вместе сошли – выяснилось, что по дороге. У своего дома Верещагин сказал: «Хотите, приглашу в гости?», забавным ему показалось привести таких к себе. «А у вас магнитола есть?» – спросили обе разом.

Во, какие нынче девушки. Коренастые, прыщавые, а без магнитолы не хотят.

«У меня «Сони» есть», – ответил Верещагин. «Так бы сразу и сказали, что женатый», – возмутились девушки.

Даже в наше время некоторые представители молодого поколения имеют низкий культурный уровень, затрудняющий взаимопонимание.

42

И еще про троллейбус. Как-то увидел Верещагин на остановке троллейбус и помчался к нему во весь дух. Троллейбус вот-вот тронется, Верещагин не чает уже успеть, но успевает, слава богу. В последний момент вскакивает.

И тут вдруг начинает себя странно вести. Вместо того чтобы, отдуваясь, плюхнуться на сиденье, он продолжает бежать вперед – уже внутри троллейбуса, под общий, конечно, смех пассажиров. Недолго, разумеется, бежал: до кабины водителя, там вынужден был остановиться.

Смешное это поведение Верещагина объясняется тем, что он разогнался. Не только физически, но и душою. Когда человек долго бежит, он уже думает больше не о цели бега, а о самом беге. От этого много бед на земле происходит. И все лучшее – тоже от этого.

Кто долго бежал, тому жизнь начинает казаться бессмысленной, если уже не надо бежать.

Он уже едет с комфортом, но вдруг вскинется, встрепенется – порывается бежать. Однако недолго это состояние длится.

Так что только на мгновение пожелал Верещагин сгустка электричества в грудь.

43

«Магнитола – это дерьмо, – говорит Верещагин. – У меня японский кассетный магнитофон фирмы «Сони» на семьдесят два часа непрерывного звучания с диапазоном воспроизводимых частот от восемнадцати до двадцати трех тысяч герц при коэффициенте нелинейных искажений ноль целых две десятых процента».

Рот приоткрывается. Губы влажнеют. Обожающий взгляд прорывается к Верещагину сквозь прыщи.

Только в наш технический век интеллектуальное развитие достигло таких высот, что один человек способен полюбить другого за обладание приборчиком с коэффициентом нелинейных искажений в ноль целых две десятых процента.

44

А как же с идеей, родившейся под зубную боль? Ее Верещагин закопал. Глубоко, как когда-то на пляже красивую девочку.

45

Верещагин замечал, что становится обыкновенным человеком, но возникающей обыкновенностью не огорчался, быть обыкновенным гораздо приятней, чем необыкновенным, это знают все, кто когда-либо – хоть год, хоть час – был необыкновенным и натерпелся от своей необыкновенности. Я не осуждаю Верещагина, я сам время от времени становлюсь обыкновенным человеком, этот процесс приятен, но порочен – иногда Верещагина охватывал страх, который он не связывал со своим изменением, но который, однако, вытекал из него…

То был страх смерти. Три раза он охватывал Верещагина.

46

Один мой знакомый тоже: поехал в командировку – маленький городишко, прелесть, пальчики оближешь: речка с хрустальными водами, на пляже девушки с такой кожей, какую нынче только в провинции и встретишь, а главное, фантастическая дешевизна: фрукты, овощи на базаре по смехотворно низким, совершенно не столичным ценам.

И вот пошла у моего знакомого от всего этого голова кругом: рай, да и только. Размягчился он, рассиропился – целые дни на пляже просиживает, смехотворно дешевыми яблочками похрустывает, с матовокожими девушками в карты играет. Преферансу некоторых обучил.

Девушки на его шутки чистыми голосами смеются, в преферанс ему проигрывают, в хрустальные воды за руку, резвясь, тянут… Только время от времени удивленно спрашивают: чего это вы так вдруг побледнели?

А мой знакомый бледнел оттого, что нет-нет да и вспоминал: дела. Их-то он забросил! Не с той же целью его сюда прислали, чтоб на пляже среди девушек, яблочек и карт нежиться! Он мне потом признавался: веришь ли, райской, говорит, жизни вкусил. Но как вспомню, говорит, бывало: дни идут, все меньше их остается, а начальник у меня сам знаешь какой строгий – вернусь, спросит: ну как, сделал дело, за которым посылали?

А посылали его, чтоб он на местной фабричонке вагон мешков выбил – какие-то особо высококачественные мешки, их только в том городишке на фабричонке делали, они заводу, на котором мой знакомый работал, нужны были – чтоб какую-то продукцию в них упаковывать – позарез.

Итак, значит, три раза охватывал Верещагина страх смерти.

47

Однажды Верещагин, закончив работу, стоял в институтской проходной, ожидая приятелей – куда-то там собирались пойти. А на проходной дежурила знакомая вахтерша-старушка, и Верещагин с нею разговорился. Была у старушки в тот день щека заклеена пластырем. Верещагин, естественно, полюбопытствовал, что за беда, не правнучонок ли повредил.

А вот и не правнучонок вовсе, объяснила старушка, а росла у нее на щеке какая-то штучка, фурункул не фурункул, а что-то в этом роде: не то бородавка, не то воспалительный процесс. С молодости рос этот процесс, бабушка к нему сначала без внимания, а в старости забеспокоилась: больно велик стал, с вишню, правнуков пугает, особенно младшенькую, ее целовать, а она в слезы – черненький такой фурункул, с вишню воспалительный процесс, страшненькая, одним словом, бородавочка, вот бабушка и пошла к врачам с просьбой, чтоб отрезали. А те – руками замахали, в один голос: не прикоснемся, опасная это вещь, пусть уж существует, недолго, мол, осталось.

Так бы и проходила бабушка с этой черной неприятностью остаток своих дней, если б приятельница не надоумила: сходи, мол, к Андрею Афанасьевичу, замечательная личность, чудотворец, светило; может, он что сделает. И, представьте, сделал, отчекрыжил бородавку, правда, не сразу. Сначала травы приложил, а может, и не травы, а химическое вещество. А когда отрезал – эти же травы, а может, другие, точно неизвестно. На первое время, говорит, пластырем закроем, а под пластырь порошка желтого насыпал. Дня через три, говорит, снимем и будешь ты, бабка, совсем как настоящая красавица, за генерала, говорит, в отставке замуж выйдешь, любой возьмет. Веселый он, Андрей Афанасьевич, балагур, – послушать, так кажется – пустобрех, но это только изовнешне, дело свое он знает замечательно, и не знахарь вовсе какой-нибудь, не дед-чудотворец, а доктор, институт кончал, в больнице всю жизнь проработал, теперь на пенсии, но к нему все равно обращаются, он не отказывает, для народа живет. Денег почти не берет, за первый приход, когда осмотрел, – рубль взял, когда отрезал – еще три рубля, так он же на спирт больше потратил, щеку перед операцией протирая, да на травы и лекарства, я ему говорю, что это вы, Андрей Афанасьевич, за так трудитесь, какая вам выгода от трудов ваших. А он смеется, большая, говорит, выгода. Вот я, говорит, тебя на улице встречу без фурункула и полюбуюсь: красивая, мол, женщина. Я, говорит, все ж мужчина, мне такое приятно. Я, говорит, собственноручно вокруг себя красоту создаю. Такой шутник, но дело знает. Когда резал – губы комочком, глаза холодные. А после смеялся: я тебя, бабка, на примете держать буду. Может, еще у генерала отобью, если повезет. Веселый человек, добрый…

Тут подошли приятели, забрали Верещагина куда собирались, домой вернулся он поздно, в хорошем расположении духа, закурил, полюбовался из окна железобетонным столбом при лунном освещении и стал раздеваться, чтоб лечь спать.

И вдруг заметил на животе темную точечку. То есть, он всегда знал, что она у него есть, с самого рождения, давно перестал обращать внимание, но тут вдруг присмотрелся внимательно и увидел, как сильно она выросла за последнее время. Теперь это был уже довольно внушительных размеров бугорок – холмик, курганчик – коричневатый, растрескавшийся, похожий на березовый гриб чагу. Верещагин взял лупу, которую когда-то зачем-то купил, и рассмотрел родинку уже вооруженным глазом – при увеличении она напоминала лунную поверхность, какой ее в то время рисовали фантасты.

Случайный разговор на проходной дал плоды: Верещагин не на шутку встревожился, а когда почувствовал, что она, эта родинка, кроме того что увеличена, еще и побаливает, то вообще испытал панический страх – одним словом, на следующее утро он бежал в институт, думая не о предстоящей работе, а о том, чтоб побыстрей увидеть старушку вахтершу и спросить у нее адрес этого Андрея Афанасьевича, но оказалось, что старушка сегодня не дежурит, выходной у нее, только через два дня появилась, Верещагин к этому времени уже сна лишился, такой вдруг страх смерти его обуял. Первый.

«Ну, как же, – сказала старушка, – помню адресок, вот вам бумажка, вы на ней запишите» – и рукой по гладкой щеке провела, адресок Верещагину продиктовала.

48

«Вы ко мне по делу? – спросил старик чудодей. Он был толст, мясист и очень стар. – По какому?» – «Я за консультацией, – ответил Верещагин. Он примчался в тот же день, сразу как получил адрес. Ушел из института, работу бросил. – Можете уделить мне пять минут?» – «Конечно, – ответил старик. – Но только если вы не из газеты. Вы не из газеты?» – «Нет», – ответил Верещагин, измучившийся и немногословный, как нечаянный убийца на допросе. «Тогда присаживайтесь, – сказал старик. – Лучше на этот стул. А я сяду в это кресло. Вчера ко мне приходили из газеты, но я отказался разговаривать. Я мягкий человек, но иногда могу быть ух каким грубым. Могу даже выгнать, да, да! Зачем мне их очерк? Пусть даже они поместят в газете мою фотографию – что это даст? Все равно ни одна девушка не пришлет мне любовного письма. А если пришлет, – представьте такой случай, – что я буду с ним делать? Ко мне приезжал сын, знаете, что он сказал? «Папа, – сказал он. – Должен тебе признаться, женщины меня уже не волнуют». Это моего сына уже не волнуют, а меня, как вы думаете? Причем средний приезжал, это среднего уже не волнуют. О старшем и говорить не приходится. Так что мне их очерк не нужен. Человек ищет славы, когда хочет успеха у противоположного пола… Я уже двадцать лет не практикую. Конечно, пациенты есть, каждый день кто-нибудь приходит, но в больнице уже не работаю. Да, я излечиваю каждого, кого берусь лечить, – это обо мне верно говорят. Неизлечимых болезней нет. Все болезни делятся на две категории: которые сами проходят и которые надо лечить.

Не дай бог ошибиться! Нельзя лечить ту болезнь, которая сама пройдет! В прошлом году я три месяца провалялся в постели, но ни одного врача на порог не пустил. Чувствовал: организм справится сам. Ко мне идут люди, я их осматриваю и почти всех выгоняю. Говорю: само пройдет. Эта молодежь из медицинских институтов рада стараться: любой прыщик лечит. Вгоняют людей в гроб. Сегодня у него вылечили прыщик, завтра – фурункул, а послезавтра он вдруг умирает от насморка. Все удивляются: почему он умер от насморка? А потому, что лечили прыщик. Сейчас люди стали очень бояться смерти, бегут к врачам по любому поводу, спрашивают: почему я вчера чихнул? И эти молодые врачи достают бланк рецепта. Они обязательно что-нибудь выпишут… У меня в городе кличка: «Само пройдет». Не слышали? Вы давно живете в нашем городе? Тоже, наверное, с каким-нибудь прыщиком пришли? Ах, нет, вы из газеты!.. Не из газеты? Откуда же?.. Совершенно верно, из газеты приходили вчера, я их выгнал, они больше не сунутся. Вы по какому делу?.. Подождите, если мы и дальше будем вести разговор так беспорядочно, то я собьюсь с мысли. Я начал вам рассказывать об этом типе, который привел собачку. Помилуйте, говорю, я же не ветеринар! А он отвечает: все живое – едино. Очень образованный молодой человек, из современных, с фокстерьером – журналы читает… Вы заметили: у меня получилось, будто читает журналы фокстерьер. Ха! Я никогда не читал журналы, только книги. Вся мудрость – из книг. В журналах – одна суета. Сейчас уже и книг не читаю. Стар! Все, что можно узнать, я уже узнал. Врачу нужны не книги, а нюх. Ноздри! Талант. По одну сторону баррикад – болезнь, по другую – талант. Только так пойдет дело. А сейчас иначе. С одной стороны болезнь, с другой – рецепт. Врачей много, а врачующих мало… Так вот, привел молодой человек терьера… Я вам это не для газеты рассказываю, просто так. Раз пришли поговорить – извольте. Но писать обо мне – какой смысл? Передать опыт молодым врачам? Ничего из этого не выйдет. Можно надеть чужие брюки, даже перелить чужую кровь, но опыт – пустая затея. Вот вам пример. Мой младший женился в двадцать лет. Жену взял – стерву. Юненькая, тоненькая, ресничками хлопает – просто чудо! Но вижу – стерва. Она еще сама не знает, что стерва, а я уже знаю. И сын не знает, влюблен по уши. Я ему сразу сказал: стерва. Он меня ударил. Обидно, единственная оплеуха за всю жизнь и та – от сына. Через три года приходит: «Папочка, она – стерва». Я ему – раз! – ответную оплеуху. Заплакал. «Я, – говорит, – с ней разведусь». Не разводись, говорю, она к двадцати пяти перебесится, станет хорошей женой, самое худшее ты уже перетерпел, послушай меня хоть на этот раз, я ее вижу насквозь. Думаете, послушал мудрого папочку? Отнюдь. Развелся. Недавно прислал письмо: папочка, встретил Люсю, как она переменилась, говорит, дурой была, плачет, теперь, говорит, я бы тебя на руках носила. Но – поздно. У сына уже двое детей от второй жены, тоже, между прочим, стерва, но поменьше, чем Люська. Поменьше-то поменьше, но дольше будет, ох как долго будет, я это вижу… А вы говорите – передать опыт. Даже родные сыновья и те не перенимают отцовский опыт, невозможно это. Так что незачем обо мне писать… Вы не из газеты? А зачем тогда пришли? Получить консультацию? Пожалуйста! Только учтите, венерические болезни я не лечу, если вы по этому делу… Только кожник. Вы знаете, что такое кожа? Это то, что обтягивает вас с головы до ног, ваша упаковка. По тому, во что упаковал вас Господь Бог, я скажу, что он положил внутрь. Я посмотрю на вашу кожу, потрогаю ее, поглажу и безошибочно определю, какой у вас желудок, сколько раз в неделю вы лжете, каких женщин любите – блондинок, брюнеток или худых. Я не стану разглядывать вашу кожу в микроскоп, я врач старого образца. Когда ко мне приходят с болезнью, я не изучаю ее, я стараюсь почувствовать. Я хочу с нею подружиться и выманить наружу… Я врач вымирающий. Таких в нашем городе двое, больше нет. Ксенофонт Георгиевич Мануйлов. Слышали? Не приходилось? Педиатр. Талантливейший лекарь, но сребролюбец: к нему мамаши несут детишек, а он – прежде всего чтоб десятку положили, у него специальный такой столик для десяток. Из рук в руки денег не берет – кладите на столик. Противный мужичонка. Но – врач! Он понюхает ребенку попку и говорит, что тот позавчера съел несвежую простоквашу. Он никогда не спрашивает, какой у ребенка анализ крови, мочи или кала. Зачем ему анализ, когда у него есть пять органов чувств, созданных природой на уровне выше всех мировых стандартов? Вы знаете, что самка тропической мушки диптера коресус улавливает запах выделений самца за пять-шесть километров? А этих выделений кот наплакал – тысячные доли грамма! Какой прибор, сделанный человеческими руками, может похвастаться такой чувствительностью? Так зачем врачу приборы?.. Если у вас есть дети и они болеют, идите к Ксенофонту Георгиевичу. Столик у него в прихожей, как войдете – слева у стенки. Но если кожное… Вы из газеты? Нет? Что же у вас? Только предупреждаю, я кожник, только кожник. Обычно думают, что раз кожник, так он и гонорею лечит. У вас гонорея? Триппер? Ах, странная родинка. Где? На животе? Тогда задерите рубашку. На животе – проще не бывает, если на ноге, приходится снимать брюки… Нет, такие родинки я не лечу. Я, знаете, стараюсь держаться от них подальше. Скажу по секрету: вам не повезло. Сам Господь Бог не возьмется ее удалять. Ко мне недавно приходила молодая женщина с такой же родинкой, только у нее на шее. Я предупредил: не трогайте. Но ей хотелось быть красивой, она отрезала ее сама. Абсолютное невежество! Ей полагалось бы знать, ведь была медсестрой. Вы слышите: была! Красота – любой ценой! Добилась своего: в гроб легла очень красивая. Без родинки. Через три месяца. Ко мне недавно один мужчина привел сеттера. Я говорю: простите, собак не лечу, предпочитаю людей… Не вздумайте тереть вашу родинку в бане мочалкой и не ездите на Кавказ. В Крым тоже. Обойдетесь без загара, не надо ее будить, тогда сможете прожить сто лет. Хотя иногда они сами просыпаются, ни с того ни с сего. Месяц, два, – и человека нет. Теперь всю жизнь над вами будет висеть эта угроза. Не нравится? А когда мы переходим улицу в неположенном месте, разве над нами не висит угроза? Однако мы не унываем. И вы не унывайте. Может, проживете еще лет десять. Вообще-то такие родинки, как правило, долго не дремлют, так что, если вы копите деньги на автомобиль… Вы копите деньги на автомобиль? Бросьте это. Тратьте сейчас. Представляете, как обидно: жить скупердяем, отказывать себе во всем, наконец купить машину и тут же отправиться на тот свет пешком… У вас много детей? Не женаты? Тогда шляйтесь по ресторанам и заводите кратковременные связи. Кратковременные, слышите? Вообще нанимайтесь только кратковременными. Вы где работаете? У вас интеллигентный цвет лица. Или, может, вы просто побледнели? Я вас напугал? Знаете, ко мне на днях пришел такой же молодой человек, тоже с интеллигентным лицом и затеял дискуссию. Все живое, говорит, едино. Хотел, чтоб я лечил его ньюфаундленда. Настоящий гуманист, говорит, должен жалеть все живущее, даже амебу. Каково? В этой идее есть что-то шопенгауэровское. Все живое – едино, у всех есть душа. Не возразишь! Вообще должен вам сказать, жизнь стала необычайно странной. Я вот сижу, запакованный в свою морщинистую старческую кожу, и наблюдаю со стороны. Ужас! Люди бегут, опаздывают, не успевают, задыхаются. Говорят одно, думают другое, делают третье. Приказы, выговоры, команды, обжорство! Атомные испытания, телевизоры, жуткая музыка и эта молодежь, которая ходит в жутком виде. Чем богаче родители, тем ободраннее дети. Все торопятся, жуют на ходу, в туалет забежать некогда. Стадо, в котором ни один баран не знает, куда бежит, но не может остановиться, потому что его затопчут приятели. И никому не известно, кто побежал первым. Кто вообще поднял всю эту панику. В старых часах секундные стрелки были маленькие-маленькие, а в теперешних – огромные, на весь циферблат. Секунда ценится дороже часа. Бегут, спешат, глаза выкатывают. Я смотрю на весь этот люд и думаю: не пора ли махнуть рукой и пойти медленно? Знаете анекдот? Над ним смеялись еще когда я заведовал отделением в больнице. Очень старый анекдот, но в нем есть аттическая соль. Между прочим, я рассказал его этому молодому человеку с сенбернаром, он смеялся до колик. Вы заметили: у меня получилось, что смеялся анекдоту сенбернар. Кстати, у этой собаки обыкновенная экзема, я дал ей сернистой мази, все пройдет… Начинается анекдот так: застенчивый жених сидит в гостях у невесты, пьет чай, у него, естественно, возникает нужда, но он терпит. Терпит и терпит, стесняется пойти в туалет. Собственно, вот, фактически, и весь анекдот. Когда стало совсем невмоготу, жених срывается с места и, ни слова не говоря, убегает из квартиры. Невеста, разумеется, удивлена, расстроена, ничего не понимает, но тут приходит с улицы ее младший брат, мальчишка, и спрашивает: что это, мол, с твоим женихом? Сначала, говорит, мчался по лестнице во весь дух, а потом вдруг остановился, махнул рукой и пошел медленно. По-моему, человечеству пора сделать то же самое… Я вижу, вы улыбаетесь – я рад за вас. Когда человеку говорят, что его жизнь в опасности, а через пять минут он смеется старому анекдоту, – значит, он испуган, но не подавлен. Я сразу понял, что в вашей упаковке – хорошо организованная жизненная энергия. Таким, как вы, – страх на пользу. Чем сильнее вас напугать, тем лучше. Если есть возможность таким образом вызвать направленную защитную реакцию, то почему бы это не сделать? Слабых страх деморализует, сильных – активизирует. Испуг для людей вашего типа – лучшее лекарство. Ведь что такое, скажем, злокачественная опухоль? Бунт клеток! Когда-то они договорились жить вместе, потому что в одиночку выжить трудно, и вот живут. Каждый человек – это государство, но если какую-нибудь группу клеток в этом государстве долго обижают, она поднимает бунт. Она желает выйти из этого сообщества. Она перестает подчиняться общегосударственным законам, она плюет на интересы всего организма и в результате начинает размножаться со скоростью сексуального маньяка, вырвавшегося из тюрьмы. Слабые люди гибнут от таких революций, как и слабые государства. У вас сильный организм, я его здорово напугал, он не замедлит подтянуть войска в опасную зону. Бунта у вас еще нет, клетки еще только ропщут. Самое время для решительных мер. Когда революция началась, бороться с ней уже поздновато – правительства современных государств это давно поняли. Подавлять бунт надо в начальных стадиях. Как это сделать? Есть два пути: первый – всех брюзжащих и неподчиняющихся – за решетку, второй – удовлетворить требования недовольных. Я уверен, ваш напуганный организм справится с этой задачей, хотя, конечно, можно было бы и вырезать вашу родинку, но зачем вам на вашем молодом животе некрасивый шрам?»

49

Страх действительно активизировал все силы Верещагина – его организм в сильнейшем возбуждении, голова, руки, ноги – все хотят что-то делать. Он бегает по своей комнате, натыкаясь на стены, закуривает и тут же бросает папиросу, включает магнитофон и тут же выключает – при чем тут музыка! Ему совсем не хочется умирать, вот в чем дело! Правда, врач сказал: эта родинка пока не опасна.

Пока!

И тут Верещагин обнаруживает, что ему не столько умирать не хочется, сколько ждать противно. Он идет на кухню и затачивает нож…

Нет, сначала он выскакивает из квартиры и бежит в магазин. «У вас есть ланцет?» – спрашивает он. «Какой ланцет?» – тоже спрашивают. «Ну, скальпель», – говорит он, но его не понимают, так как магазин галантерейный, он не туда зашел. «Скальпель! Скальпель!» – кричит он, пытаясь преодолеть непонимание громкостью. «Извините, гражданин, мы не знаем, чего вам надо», – отвечают ему. Тут находится один образованный покупатель, который разъясняет продавцам, что этому странному молодому человеку нужен парик. «Какой парик?» – не понимает в свою очередь Верещагин и злится. «Тогда я тоже не знаю, чего вам надо», – отвечает оскорбленный покупатель и в тысячный раз решает про себя никогда больше не помогать людям: им оказываешь услугу, а они недовольны. Он уверен, что скальпель – это скальп, то есть, ясное дело, парик, только не синтетический, а натуральный, из человеческой кожи и поэтому, вероятно, более дорогой и дефицитный.

Вот тут-то Верещагин и начинает точить нож – вернувшись из магазина, где испортил настроение продавщицам и покупателю. Он точит нож огромным напильником, который обнаружился в его хозяйстве, – точит и точит, очень долго, а потом правит его на кожаном ремне: нож становится острым только к вечеру, но зато как топор палача, и этот острый палаческий нож Верещагин, предварительно сняв рубашку и майку, берет в правую руку, а родинку – пальцами левой руки – оттягивает подальше от тела, отчего она приобретает сходство с соском худенькой полудетской груди; нож в правой руке, Верещагин заносит его над собой.

И – резко вздрагивает. Нет, не операция, до которой оставалось полмгновенья, испугала его, а телефонный звонок, неожиданно прозвучавший ему в спину, как предательский выстрел, хотя в данном случае это был скорее выстрел друга. Верещагин бросается в комнату, к телефону, родинку он, естественно, отпускает, говорит в трубку: «Слушаю» – он уже несколько лет говорит «слушаю», а раньше говорил «алло», это его профессор Красильников научил говорить «слушаю». «Слушаю»,- говорит Верещагин хриплым от переживаний голосом – он раздет до пояса, в правой руке нож.

«Слушаю», – повторяет Верещагин раз десять. Никто не отвечает ему, но в трубке не тишина: кто-то дышит – там, на другом конце провода – негромко, но явственно, сдержанно и как-то очень содержательно. Верещагин больше уже не говорит «слушаю», он просто слушает – и все, он даже закрывает глаза, чтоб лучше вслушаться в дыхание – размеренное и глубокое, ах, как оно вдруг ему начинает нравиться, просто чудо, а не дыхание, – но проходит минута и – такая досада! – странный разговор закончен, в трубке частые гудки. Верещагин кладет ее на рычаг и некоторое время ждет: он надеется на продолжение.

Но дыхание больше не звонит ему.

Нагишом у телефона долго не простоишь – зябко Верещагину, он поеживается, идет обратно на кухню, надевает майку, рубашку, прячет в ящик стола наточенный нож, – с огромным напильником прямо беда: Верещагин забыл, где он лежал раньше, не знает теперь, куда его деть. Минута чужого дыхания как вечность: Верещагину кажется, что точил нож и оттягивал родинку он очень давно – может, месяц назад, может год.

Он возвращается в комнату, снова снимает рубашку, майку, а также все остальное и ложится в постель.

Поздно уже. Час, наверное, ночи.

50

Второй случай происходит вскоре после первого и начинается с того, что Верещагин наступает в троллейбусы на лапу собаке и та, свирепо рявкнув, цапает его за руку.

Пассажиры троллейбуса на стороне Верещагина: где его видано, кричат они, чтоб собак возили в общественном транспорте без намордника, куда смотрит милиция, инспекция, общественность и так далее. Верещагин выскальзывает из этого шума на ближайшей остановке, он торопится в институт, у него недавно закончился первый страх, он работает с удовольствием, и директор института опять радостно вскидывает при встрече штангу своих бровей, а то было перестал, Верещагин рад возвращению прежней благожелательности; одним словом, ему не до троллейбусных дрязг.

Но уже в институте он внимательно рассматривает неглубокую царапину на укушенной собакой руке, ощущает в душе знакомый зловещий холодок, одну за другой вспоминает истории – вычитанные и услышанные, когда вот так же незнакомая собака кусала человека, а потом он бросался на стенки, исходил пеной и умирал от бешенства… Одним словом, все начиналось сначала.

Не скажу, чтоб мне доставляло удовольствие уделять столько внимания верещагинской смертобоязни. Я вообще не люблю писать о смерти; кроме того, малодушные приступы беспочвенного страха не делают чести великому человеку… Но я подумал: сколько их ходит по миру – жуиров, накопителей, хапуг и прочих уклоняющихся от выполнения своей ответственной миссии на земле… В назидание им я решил описать верещагинские треволнения. Пусть знают, как наказывают боги предавших свое высокое назначение. Наказаны уже? Нет? Значит, предстоит. Ох, как взвоете вы посреди своих вещей, уюта, комфорта, низменных удач и презренных успехов, когда призрачный, смешной, пустяковый, ни на чем не обоснованный страх смерти возьмет вас за глотку жестче, чем обоснованный. Господи, скажете вы, да лучше жить в рубище и синяках, только б не чувствовать эту страшную руку на своей вымытой шее.

В предостережение всем таким людям, в надежде, что хоть некоторые из них поспешат изменить, пока не поздно, свою жизнь, пишу я все это.

Итак, Верещагин вспомнил все вычитанные и услышанные истории заражения бешенством от укуса собаки, и все началось сначала.

Он снова убегает из института. Только, если первый раз он убегал к старику чудодею, то теперь – в библиотеку. Он человек серьезный, научного склада, ему мало беллетристики и сплетен. Он внимательно просматривает необходимую литературу и к вечеру не хуже специалиста-иммунолога знает все симптомы, инкубационные сроки и даже внешний вид пораженных вирусом бешенства клеток при многотысячном увеличении. В первую же ночь вычитанные симптомы овладевают им: вот спазмом сдавило горло, вот слюна что-то никак не глотнется… И в следующую ночь то же самое, и еще в следующую, и еще – ночь за ночью бросает Верещагина то в жар, то в холод; днем он мрачен, рассеян, нелюдим, работа, конечно, валится из рук, директор опять перестает поднимать брови, был даже случай, когда, встретив Верещагина, он опустил их ниже нормального положения, что означало уже не просто разочарование, а неудовольствие.

Мукам Верещагина не видно конца. Потому что бешенство – коварная болезнь: она может начаться через несколько недель после укуса, но может и через много месяцев. Проходят недели – Верещагин ждет. Каждую ночь он ждет начала – так можно с ума сойти.

Единственный способ избавиться от мук ожидания – разыскать собаку. Потому что – Верещагин знает это из прочитанной специальной литературы – если после укуса прошло две недели, а собака жива и здорова, то укус ее был не заразен.

Но где искать собаку? Порелово городок небольшой, но и не такой уж маленький, собак в нем тысячи. Приходится специально ходить по городу – что же делать? Верещагин надеется на случайную встречу – не с собакой, с ее хозяином – саму собаку Верещагин помнит очень смутно – большая и шерсть вроде бы рыжая. Больше ничего.

Хозяина же помнит чуть поподробнее – всю жизнь имел дело с людьми, не с собаками, поэтому человеческие особенности умеет схватывать лучше: хозяин худощавый, приземистый, лицо скуластое. Конечно, этого мало – приземистыми и скуластыми в Порелово хоть пруд пруди, но Верещагин помнит еще одну, совершенно неповторимую деталь: на руке, которой этот мужчина держал поводок, у основания большого пальца вытатуированы солнце с лучами и надпись: «Закат». Солнце с лучами может встретиться у многих, но идиотская надпись «Закат» – украшение довольно редкое.

Верещагин ходит по Порелово и ищет худощавого приземистого мужчину с развитыми скулами и вытатуированным на руке словом «Закат».

Иногда его останавливают знакомые и спрашивают: «Ты куда идешь?» – так в Порелово принято, люди здесь деловые, о погоде не разглагольствуют. «Прогуливаюсь», – отвечает Верещагин. Или: «Гуляю», – говорит.

Никогда – ни до, ни после – он столько не гулял. Он изучил это проклятое Порелово – улицы, переулки, закоулки, площади, пустыри – лучше, чем родной город, чем собственное тело, чем науку под названием «Кристаллография».

Кончается тем, что он все-таки встречает хозяина собаки: как известно, не находит лишь тот, кто недостаточно тщательно ищет. Собственно, этим не столько кончается, сколько начинается: у Верещагина нет полной уверенности, тот это или не тот? Будто и похож встреченный: приземистый, худощавый, с пудовыми скулами мужичок, но чтоб окончательно убедиться, нужно рассмотреть руку, а это как раз труднее всего, тем более что Верещагин точно не помнит, на какой руке надо искать картину с названием «Закат».

И вот он преследует незнакомого человека. Тот идет по улице, руками особенно не размахивает, Верещагин забегает то справа, то слева; скуластые люди подозрительны, так что человек очень быстро замечает преследователя, да и трудно не заметить – они уже миновали центр города, идут по окраинным улочкам, где народу почти нет, не обратить внимания на идущего сзади чуть ли не вплотную Верещагина невозможно, – человек нервно оглядывается и все ускоряет шаг, – его, конечно, можно понять: когда за тобой идут вплотную, это уже само по себе настораживает, ну, а если этот идущий вплотную еще и приседает то и дело, выворачивая при этом голову так, будто желает укусить тебя за ягодицу, – тут самый мужественный мужчина может обратиться в бегство – кому охота связываться с сумасшедшим?

Наконец преследуемый добегает до своего дома; дом – этого следовало ожидать – собственный, деревенского типа, бревенчатый, или, как говорил один мой знакомый маленький мальчик: «из дров», вокруг забор, – человек добегает до своего забора и исчезает за калиткой – рад, конечно, безмерно: слава богу, в безопасности, сейчас, мол, расскажу жене, как за мной гнался сумасшедший.

А сумасшедший, то есть Верещагин, стоит по другую сторону забора бледный, с остановившимся сердцем: в последнее мгновенье, когда убегающий открывал калитку, на его руке мелькнуло слово «Закат».

Верещагин, конечно, взволнован беспредельно. Сейчас все решится! Сейчас он услышит приговор. Через минуту он будет знать судьбу собаки – свою собственную судьбу. Потому что если собака заболела, сдохла, то бежать делать прививку от бешенства поздно. Если собаки нет в живых, значит, конец. Все.

Верещагин открывает калитку. И на него тут же обрушивается оглушительный лай. На цепи у порога рыжая овчарка – та самая! Она заходится от ярости, рвет цепь, хрипит, закатывает глаза, всем своим видом показывает, что если не сумеет разорвать Верещагина в клочья, то умрет от огорчения.

«Милая!» – шепчет Верещагин и улыбается счастливой улыбкой. Возникает та редкая ситуация, когда один хочет уничтожить другого, а этот другой благодарит небо на то, что первый жив и здоров. Теперь можно уходить, но на пороге, привлеченный лаем, появляется хозяин. Он только-только начал рассказывать жене, как за ним гнался сумасшедший, и вот пожалуйста, этот сумасшедший уже у него во дворе. «Не спустить ли на него собаку?»- думает хозяин. «Что вам здесь надо?!» – спрашивает он.

«Извините, – говорит Верещагин. – Я насчет собаки. Помните, она меня укусила?» Хозяин мечет в гостя острый взгляд и вспоминает быстро: ему в тот раз здорово досталось от пассажиров – Верещагин вышел, а ругань в троллейбусе не утихала еще долго.

«Заходите», – приглашает хозяин, стараясь быть вежливым. Собака доставляет ему много хлопот, на нее уже жаловались в домоуправление, в милицию и горисполком. Если еще и этот будет жаловаться, то, пожалуй, заставят собаку ликвидировать. Поэтому хозяин придает голосу теплые нотки, когда говорит: «Заходите» – хорошим обращением он надеется задобрить Верещагина.

Но оказывается, этот странный гость и не думает жалониться на собаку. Наоборот, он пришел справиться о ее здоровье. «Спасибо, все здоровы, чего и вам желаем» – нет, он действительно сумасшедший, вопросы задает один другого ненормальнее. «У нее слюни не текут?» – например, спрашивает он. «Спасибо, не текут», – отвечает хозяин. «Это замечательно!» – с чувством говорит сумасшедший и – слава богу! – наконец-то поворачивается, чтоб уйти.

Но все-таки еще задерживается. «До свидания», – говорит он. «До свидания», – отвечает хозяин.

Собака не лает. Она смотрит на Верещагина уже без злости, спокойным, усталым взглядом, как актер, отыгравший свою роль.

Только что он был на сцене злодеем, а теперь вот стоит за кулисами, в гриме еще и с окровавленным ножом в руке, устало прикидывает – ехать домой троллейбусом или подождать конца спектакля: у партнера, которому он только что перерезал горло, своя машина, он подбросит. «Пожалуй, подожду», – решает актер.

Верещагин уходит.

51

Конечно, он ведет себя странно. Но я заранее предупреждал, что буду описывать жизнь гениального человека, так что странностям героя конца-края не будет. Удивляться им не надо. Чем точнее прибор, тем чаще он показывает неправильно. Чем сложнее механизм, тем легче его сломать. Чем дороже вещь… Впрочем, о дорогих вещах вы знаете лучше меня. У вас их больше.

Верещагин создан, чтоб делать великие открытия, а он их не делает. Он как рыба, разбухшая от икры, но посаженная в аквариум. Ей – плыть к месту нерестилища, переползать на брюхе мели, продираться через заросли травы: к морю! – добраться ценой жизни, выметать из себя икру, исполнить предназначение, а она в аквариуме… Прозрачные стенки, и сверху сбрасывают корм. Удобная жизнь, ничего не скажешь, но где путь к морю, в котором можно погибнуть, исполнив божественное предначертание?

Другими словами, детей требовал от Верещагина инстинкт – кричащих младенцев или не менее громких открытий, – ни того ни другого он не рождал, и инстинкт бил тревогу. Верещагина дважды охватывал страх смерти, – как это происходило, описано выше, а потом на него навалилась смертная тоска. Такая, что хоть волком вой.

Был случай, когда он не выдержал и завыл самым натуральным образом, – воя, он выскочил из квартиры и помчался по улицам, – вот до чего дошло, но это только однажды – зимой, в феврале, кажется, обычно же он просто тихо тосковал, часами смотрел на железобетонный столб напротив окна и уже совершенно сознательно желал себе молнии в грудь. Он находился в состоянии глубокой душевной депрессии, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не одна внезапная идея, брошенная словно спасательный круг в застойное болото, где он тонул.

Описывать, как приходят в голову идеи, – дело безнадежное: возможно, они возникают там в результате кристаллизации жизненного опыта и огорчений, не исключено, что Некто вставляет их в наш мозг тонкими дрожащими пальцами… Так или иначе, но идея, пришедшая Верещагину в голову, спасла его от монотонного угасания. Многим читателям эта идея, наверное, покажется совершенно пустяковой, но автор с ними не согласится: он никогда в жизни не встречал пустяковых идей.

Вот что делает Верещагин. Ни с того ни с сего он вдруг покупает детский волчок, раскрашивает его поверхность в семь цветов спектра, которые при вращении сливаются в единый белый цвет; не удовлетворяясь этим, сто раз перекрашивает волчок, меняя ширину, форму и направление цветных полос, и через некоторое время добивается интересного эффекта: в зависимости от скорости вращения на поверхности волчка вспыхивают радужные пятна разнообразнейших оттенков, они переливаются друг в друга, и все это могло бы производить очень приятное впечатление, если бы не дырки.

У купленного волчка на поверхности – дырки. Волчок крутится, и при этом возникает низкий, довольно гнусный звук, похожий на урчание испорченного желудка. Сначала Верещагин просто замазывает дырки пластилином. Но совсем без звука тоже плохо. Тогда Верещагин начинает сверлить свои дырки – разных диаметров и в самых неожиданных местах волчка. Теперь он делает оба дела разом: сверлит дырки и перекрашивает волчок.

…Вы помните автомобиль, которому забыли обрубить крылья и хвост? Вы помните, как он взлетел в воздух? Именно с той же внезапностью у Верещагина появляется идея, которую кое-кто из читателей склонен объявить пустяковой. Запомните раз и навсегда: пустяковых идей не бывает! Автор уже однажды объяснялся на этот счет: пустяковой идеей называется идея, попавшая в пустяковую голову. В талантливой же голове любая идея сначала субъективно, а потом и объективно становится великой: то есть сначала только самому талантливому человеку кажется: ах, какая великая идея пришла в мою голову, и он бросается ее развивать, хотя идея совершенно пустяковая, а потом, когда он ее разовьет, все человечество пораженно ахает: ах, какая великая развитая идея!

Так вот, когда Верещагин только купил волчок и начал его раскрашивать да дырки в нем просверливать, то это была еще не идея, а забава: любой человек иногда начинает что-нибудь в нерабочее время мастерить – игрушку или вещь, но у обыкновенных людей этим дело и ограничивается, то есть едет автомобиль и едет, а потом останавливается, приехав. Верещагину же крылья и хвост, как я сообщал выше, при рождении не обрубили, и он, разогнавшись, взлетел.

То ли выкристаллизовавшаяся из опыта и огорчений, то ли вложенная дрожащими пальчиками в середку мозга идея толкает Верещагина на совершение следующих поступков: он набирает в институтской библиотеке кучу книг по акустике и оптике, он покупает в магазине игрушек сразу двенадцать волчков, потом еще двенадцать и еще два десятка – волчки начинают составлять значительную статью расхода в его бюджете… Он пилит, сверлит, красит, паяет, читает книги, исписывает тетрадки расчетами, не спит ночами, ходит по институту с воспаленными глазами, распространяя вокруг себя запах канифоли, ацетона и безумия. Институтские дела он делает так плохо, что директор уже не ограничивается простым опусканием бровей, он вызывает Верещагина к себе. Этот веселый и осторожный человек не отчитывает Верещагина за нерадивость, а говорит ему следующее: «Дорогой Верещагин, я в ужасе. Я заглянул вчера в ваше личное дело, и выяснилось, что вы работаете у нас уже двенадцать лет. Как бежит время! Двенадцать лет! Посмотрите в окно… О, я умоляю вас, подойдите, подойдите к окну, да, да, сюда, ближе, очень хорошо, благодарю вас, теперь посмотрите… Видите, идет девочка? Когда вы приехали в Порелово, ее еще не было на свете. Представляете: совсем! Не было! А сейчас она самостоятельно гуляет по проспекту и даже – гляньте! – немножко уже кокетничает! Видите, как она изгибается в талии? Она успела родиться, вырасти и научиться вилять задиком, а чему научились вы? Я хочу сказать: за тот же срок!.. Верещагин, вы стали хуже работать. Вы так отвратительно стали работать, что мне ничего не стоит объявить вам сначала строгий выговор, а потом преспокойно уволить, но я никогда этого не сделаю… Можете не смотреть больше в окно, Верещагин, девочка ушла, – нынешние девочки ходят так быстро, что трижды успевают обежать свет, прежде чем мы, старики, соберемся сокрушенно вздохнуть по поводу быстротечности времени… Верещагин, вы уже почти старик! – ну да, да, да, разумеется, это не так, но я считаю нужным вас напугать, в вашей жизни наступил момент, когда вас надо напугать. Верещагин, я очень хорошо к вам относился, вы даже представить себе не можете, как хорошо я к вам относился, я когда-нибудь расскажу вам, как хорошо я к вам относился, я и сейчас отношусь к вам прекрасно. Поэтому сядьте в кресло, – отойдите наконец от окна! – сядьте в кресло, и я объясню вам, почему вы стали плохо работать… Потому что вас заело однообразие, Верещагин. Аналогичный случай произошел с Чеховым. Он писал блестящие рассказы, все восхищались, и в конце концов он стал писать хуже, потому что ему это надоело. Он сел в поезд и поехал на Сахалин. Он хлебнул ветра странствий, написал колоссальнейший очерк и стал другим человеком. Он снова стал получать удовольствие от рассказов. Не поймите аналогию как намек, я не предлагаю вам уезжать. Знаете, что я вам предлагаю?»

Директор прерывает свою речь, смотрит на Верещагина и видит, что тот крепко спит. «Я предлагаю вам сесть за докторскую диссертацию», – говорит директор, надеясь, что, может быть, Верещагин просто прикрыл глаза – из окна, с улицы, по которой, кокетничая, быстро гуляет двенадцатилетняя девочка, бьет сильный солнечный свет – может быть, он утомил очи молодого талантливого сотрудника, лучшего ученика профессора Красильникова, двенадцать лет уже носящего золотые часы, – и вот он смежил веки, чтоб защититься от солнечной яркости… «У меня есть для вас хорошая тема – увлекательная и беспроигрышная», – говорит директор, но мерное дыхание Верещагина не оставляет места для сомнений.

Это поразительный случай. Такого с Верещагиным прежде не бывало. Он никогда еще не засыпал в начальнических кабинетах под начальственные речи. Конечно, он устал, измучился бессонными трудами, творя свой необыкновенный волчок, но даже это не может служить оправданием. Автор пользуется случаем заявить о своей бескомпромиссности в данном вопросе: в кабинетах начальников спать нельзя – это грех, невоспитанность и даже в некотором смысле извращение в духе каннибальства.

Директор, разумеется, потрясен. Он выходит из своего кабинета вон, нервно закуривает и стоит посреди пустой приемной, как сирота. «Этот юноша слишком рано становится чудаком, – думает он, стараясь сохранять внутреннее спокойствие. – Я чудаком стал уже после пятидесяти».

Только огромное самообладание, воспитанное за долгие годы пребывания на высоких постах, позволяет ему сдерживать себя. Не будь этого железного самообладания, директор ворвался бы в собственный кабинет и стукнул бы спящего Верещагина кулаком по лбу. А то и – резким точным движением старого конармейца: а! а! а! – отсек бы ему голову.

Но он продолжает сиротливо курить посреди приемной. Ему как-то неловко возвращаться в кабинет, где, развалившись в кресле, спит старший научный сотрудник Верещагин.

Это, между прочим, тоже уникальный случай: впервые в жизни директор стесняется войти в собственный кабинет. Такого с ним еще не бывало.

52

На верещагинское счастье была в Порелово небольшая фабричонка детских игрушек. То есть скорее на несчастье она была.

Такая маленькая, что даже проходной порядочной не имела. То есть сидел у ворот старичок, но не у каждого даже документы спрашивал. Видит, пьяный, шатаясь, на фабрику забредает – помочиться, что ли, за забором хочет – кричит ему: «Куда это ты, такой-сякой? Ну-ка поворачивай оглобли!» Видит, идет интеллигентный человек с пакетом под мышкой – ничего не говорит. Не останавливает.

А это Верещагин шел.

А в пакете у него – волчок. Он его дома полчаса в газету заворачивал. Все никак не получалось.

Такая маленькая фабричонка, что на прием к директору и записываться не надо. Просто входи и говори: «Здрасьте».

Верещагин входит, говорит: «Здравствуйте». Директор не кивает, не реагирует. Он привычный, что к нему то и дело заявляются люди без предварительного доклада секретарши, потому что у него этой секретарши вообще нет. То есть по штату она положена, но директор на эту ставку предпочел взять лишнюю работницу. Для более успешного выполнения государственного плана по куклам. Фабричонка как раз куклы производила.

Директор в момент вхождения Верещагина в телефонную трубку негромко говорил. Что-то вроде: «Да, сегодня… ну, в шесть… Ага, мой доклад и награждение победителей соцсоревнования».

И вот, когда он кладет трубку на рычаг, Верещагин начинает разворачивать свой пакет, говоря при этом: «Я вам новую игрушку принес».

Больше он ничего не говорит, а запускает на директорском столе свой волчок, и происходит чудо. Директорский кабинетик преображается. Начинает казаться, что это интерьер кафедрального собора в городе Ватикане. Такие замечательные хоралы вдруг наполняют помещение.

Такая возникает иллюзия с точки зрения слуховой. А для глаза произошедшее чудо еще более удивительно. Волчок вдруг исчезает. На его месте в центре директорского стола появляется эдакий костерчик с пламенем из цветных язычков. Костерчик то разгорается, то гаснет, язычки меняют окраску, пляшут, и все это переливается, переплетается, будто Вселенная в стадии возникновения.

Директор спрашивает: что это? Верещагин отвечает: игрушка, им созданная, очень несложная в производстве, без использования дефицитных материалов, с крайне низкой себестоимостью. «Я вам хочу ее предложить», – творит он.

Он несколько раз повторяет, что хочет предложить фабрике эту игрушку, потому что директор смотрит на него непонимающе. «Как это – предложить? – непонимающе спрашивает он. – Вы от какой организации?»

Верещагин отвечает, что ни от какой. Он считает излишним и нескромным сообщать, что работает в институте и имеет степень кандидата наук, он умалчивает о своих титулах, и поэтому директор смотрит на него как на проходимца. Впрочем, назови Верещагин себя, это мало что изменило бы. Директор посмотрел бы на него как на авантюриста.

Он говорит: «Вы что – думаете, у нас частная лавочка? Есть порядок: игрушки утверждаются игрушечным советом, а потом спускаются по предприятиям. Мы не покупаем игрушки, мы их производим».

Верещагин разгорячается, громко объясняет, что игрушку не продает, а дарит – собственно, даже не игрушку, а самую идею, а также все чертежи и расчеты, он снова говорит о простоте производства и высказывает, выражает убежденность, что данная игрушка будет нарасхват, что в стране вряд ли останется хоть один ребенок, которому бы не купили такой волчок…

Пока он объясняет все это, директор трижды говорит по телефону: два раза ему звонят, а один раз он не постеснялся позвонить сам – в разгар верещагинский речи.

«Слушай, – сказал кому-то, – а пригласительные заготовили?»

Наверное, их не заготовили, потому что директор очень расстроился и скис. Он ответил на верещагинские убедительные слова тоскливым голосом: «Гражданин! Я вам русским языком объясняю: от частных лиц мы идеи не принимаем. У нас производство, вы понимаете это слово – про-из-вод-ство?»

Вот тут у Верещагина впервые в жизни задрожали кончики пальцев. Он заметил это, когда заворачивал волчок обратно в газету. Впоследствии пальцы дрожали у него часто, но здесь впервые, и, заинтересовавшись этим новым явлением, Верещагин стал их удивленно рассматривать. Директор же такой пустой траты времени терпеть не захотел и высказался в том духе, что у него план, дела и он не хотел бы, чтоб разные посторонние люди без пользы мозолили ему глаза. Одним словом, он попросил Верещагина освободить кабинет.

Тогда Верещагин прекратил рассматривание дрожащих пальцев и со страшной злобой сказал директору прямо в лицо: «Кретин. Кукла».

Он думал, директор оскорбится, набросится на него с кулаками, но тот равнодушно ответил: «Но-но, полегче», – и посмотрел на Верещагина усталыми глазами.

Видно, его всю жизнь били: в детстве и теперь тоже. И он привык просить только об ослаблении удара. А об ответном не помышлял уже.

А может, совсем по другой причине он не оскорбился на слово «кукла». Может, потому, что его фабричонка как раз куклы и делала. Был здесь специальный участок глаз и специальный участок голов. Глаза вставляли в головы, а головы прикрепляли к туловищам, – участок туловища тоже был. И получалась кукла.

Людям, которые с утра до ночи заняты изготовлением кукол, совсем не обидно слышать в свой адрес слово «кукла». А почему слово «кретин» директора не обидело – я не знаю. Может, и обидело, только он сдержался, потому что был хоть и маленьким, но руководящим работником. А руководящим работникам свойственно обладание огромным самообладанием. Если б, например, директор института не обладал самообладанием, разве он не срубил бы голову Верещагину, когда тот спал в его кабинете? Если б не самообладание руководящих работников, сколько б голов слетало ежедневно!

53

Одна десятилетняя девочка рассказывала мне: «Больше всего на свете раньше я боялась чертей. Но теперь я знаю, как с ними бороться. Моей бабушке один раз приснился ее первый муж. Не мой дедушка, у нее до этого был другой, но умер. Она убиралась в сарае и думала о нем и вдруг видит: стоит. Конечно, она сразу поняла, что это черт, потому что муж умер. Она испугалась и как крикнет на него матом. И он сразу исчез. Бабушка говорит, что с чертями всегда надо так: или матом, или что-нибудь божественное. Они сразу исчезают».

54

Ну вот. А теперь – притча. Один городской человек пошел в лес и там поймал молодого волка. Скрутил, принес домой и стал воспитывать. Всем домочадцам зверь очень понравился, особенно детям. Его чуть ли не на руках носили, ухаживали за ним как за принцем. А он все в лес смотрит. Эта семья жила в высоком доме, на верхнем этаже, так волк выходил на балкон и смотрел вдаль, где на горизонте виднелся лес. «И что это он все на лес смотрит?» – удивлялись члены семьи. Они кормили его отборным мясом, которое продается в магазинах полуфабрикатов для антрекотов – это на завтрак, в обед давали ему свежую курицу с рынка, на ужин докторскую колбасу с гарниром, чесали ему за ухом, гладили живот, вылавливали всех насекомых, и волку все это очень нравилось. Но как только выпадала свободная минута, он шел на балкон и смотрел в лес. Хорошо б еще только смотрел. А то вдруг начинал подвывать, и тогда соседи с нижних этажей возмущались этим нарушением общественной тишины.

Однажды отец семейства пришел домой очень довольный. «Ну, – говорит, – нам повезло! В этом треклятом лесу обнаружили железную руду и теперь там будут строить металлургический комбинат. Вы слышите стук топора? Не позже чем через неделю весь лес вырубят и наш волк наконец успокоится».

И действительно, как только лес вырубили, волк перестал смотреть. Но зато выть стал пуще прежнего. Раньше он подвывал только изредка, а теперь занимался этим делом без перерыва. Выходил на балкон – выл, в комнатах – выл, на кухне, над свежей курицей, когда ему чесали за ухом – выл, днем выл и ночью.

Когда не на что смотреть – выть хочется еще больше. Вот о чем притча.

55

Будь я директором фабрики игрушек, я б крепко расцеловал Верещагина и забрал бы у него чертежи с расчетами. Я б перестал спать ночами, все силы отдавая налаживанию массового производства волчков. Я б спорил, доказывал, умолял, понукал, подгонял. Я б – и это главное – сочинил красивую рекламную песню. Примерно такого содержания.

Розовыми облаками любуйтесь в свистящем ветре.

Зеленой листвой в час шелеста ее,

Запрокидывайте голову в грозу.

Но не вешайте над колыбелью немых радуг,

Но не оглушайте младенца невидимой погремушкой, ибо

«Ваш мир отвратителен: краски и звуки в нем порознь!» –

Так говорит младенец. Недавно рожденный, он ищет гармонии,

Помня еще о Рае.

Но вот забывает… Предает?..

Мы предлагаем спасение вашему сыну.

Купите ему побыстрей наш волчок!

Ударьте смычком по радуге!

Верните младенцу Рай!

Чудесное, по божественным законам рассчитанное сочетание меняющихся цветов и звуков напомнит ему Великую Гармонию, породившую его, и, став взрослым, он не собьется с пути предназначения своего!

Покупайте младенцам волчки системы Верещагина!

Конечно, это только черновик рекламной песни. Если б дошло до дела, я, конечно, доработал бы ее, кое-что подправил, отшлифовал, зарифмовал, улучшил, сократил, дописал, прибавил, отнял, усилил, закруглил, отточил, довел до совершенства. Глубокосодержательная и высокохудожественная получилась бы песенка.

56

Верещагин все дела забросил: сидит дома и крутит свой волчок. Он как с ума сошел: друзей в дом не пускает, в институт ходит нерегулярно, ничего там не делает. Сидит и крутит волчок. Сидит, между прочим, на полу. Настроение у него замечательное, ему кажется, что раньше он был похож на нечеткую картинку на экране. Но вот завертелся волчок, и кто-то словно повернул кольцо окуляра – изображение вздрогнуло, линии сузились, черты оформились – расплывчатости как не бывало: вот уже не просто глаза – виден взгляд… Одним словом, Верещагин снова стал человеком, как принято говорить в подобных случаях, хотя точнее было бы сказать наоборот: божественное начало пробудилось в нем, он стал внимательней к себе и добрее к миру, спокойней, вдумчивей, возвышенней в мыслях, и все это благодаря волчку, его пению, игре цветовых полос. Верещагин с радостью стал просыпаться по утрам, а однажды, проснувшись посреди ночи, с удовольствием ощутил свое отдельное от всего бытие, отграниченность своего тела от остального мира. «Вот мои руки-ноги, – подумал он, – вот моя голова на подушке, вот мои границы – вот он я!» Какой-нибудь психолог может возразить: дескать, должно быть наоборот. Человек, дескать, должен получать удовольствие от акта слияния с миром, а не ощущая свою отграниченность от него.

Каждому свое, отвечу я. Слиться с миром, чувствовать свое с ним единство – приятно, а ощущать свою отдельность посреди незнакомого мира – интересно. Дело вкуса: кому нравится домашний уют слияния с удобным интерьером, а кому – путешествие по незнакомым странам, где можно озираться с любопытством и даже страхом. Это разные удовольствия, о вкусах спорить не будем. В лучшие периоды своей жизни Верещагин всегда чувствовал себя пришельцем, гостем в этом мире, а когда человек осознает, что пришел, то хочет вспомнить: зачем? В собственной квартире никто не спрашивает себя: я здесь? В гостях этот вопрос возникает. В один из тех счастливых дней, когда Верещагин крутил на полу волчок и ощущал свое отдельное существование, ему позвонил директор института. «Верещагин, – сказал директор, – вы сегодня ушли с работы раньше положенного времени» . – «Да, – ответил Верещагин. – Если вам нужно знать точно, постараюсь сейчас вспомнить в котором часу». – «Я не собираюсь читать вам нотацию за нарушение трудовой дисциплины, – сказал директор. – Я хотел с вами поговорить, а вы ушли. Я хочу сделать вам интереснейшее предложение… Верещагин, вы должны выслушать меня внимательно. Я чувствую себя обязанным помочь вам, потому что мы оба лучшие ученики Красильникова». – «Пустяки, – сказал Верещагин. – Не стоит утруждаться».

Директор помолчал. «Алло!» – сказал он. «Да», – ответил Верещагин. «Вы не положили трубку?» – «Если б я положил трубку, у вас были бы короткие гудки», – объяснил Верещагин. «Когда я думаю о вас, я чувствую себя дураком, – сказал директор. (Верещагин вздохнул.) – у вас блестящие способности, – сказал директор. – У вас не мозг, а острый нож. Но как вы используете этот нож? Чем вы занимаетесь? Над чем вы ломаете голову? Я не могу поверить, чтоб умный человек мог жить, не ломая голову». – «Правильно, – согласился Верещагин. – Мы с детства ломаем лучшее из всего, что у нас есть». – «Если б вы пьянствовали, – продолжал директор, – развратничали, я б сказал себе: это опустившийся талант. У меня было бы объяснение, понимаете? Я мог бы успокоиться. Но вы не пьете, а если и амурничаете, то очень умеренно. Во всяком случае, слухов такого рода о вас нет. А город маленький… Вы сейчас один?» – «Один», – сказал Верещагин. «Ради бога, простите меня, но ответьте: чем вы занимаетесь? Чем загружен ваш мозг?» – «Сейчас? – спросил Верещагин. – В эту минуту?» – «Да, в эту минуту! – закричал директор. – Точнее, не в эту, – в предыдущую, до того, как я вам позвонил». – «Я крутил волчок», – сказал Верещагин. «Что крутили?» – переспросил директор. Он то ли не расслышал, то ли не поверил своим ушам. «Волчок», – повторил Верещагин. «Замечательно, – произнес директор упавшим голосом. – Вы решили переквалифицироваться в идиота?» – «Я создаю теорию, – сказал Верещагин. – Проблема формулируется так: использование оптико-акустических ритмов для подавления механизма затухания небесных гармоний предродового возникновения». – «Не понял», – сказал директор. «В определенном возрасте человек забывает, для чего родился, и начинает загнивать, как государство, потерявшее идею. Нужно восстановить прежний ритм функционирования». – «Как? Как? – спросил директор. – Повторите еще раз». – «Я лучше продолжу, – сказал Верещагин. – Вы ведь знаете поговорку: в здоровом теле – здоровый дух? В корне неправильная поговорка. Обычный случай подмены причины следствием. Я вам советую: говорите всегда наоборот: при здоровом духе – здоровое тело. Ладно?» – «Хорошо, – согласился директор. – Я буду говорить: при здоровом духе – здоровое тело, но объясните, чем вы занимаетесь. Сидите и переиначиваете поговорки?» – «Рыба гниет с головы, – сказал Верещагин. – Очень правильная поговорка, я ее переиначивать не буду. Низы бунтуют, когда разлагается правящий класс. Безыдейность губит государства и организмы. Каждый из нас рождается под музыку небесного оркестра, но с годами затанцовывает так далеко, что перестает ее слышать. Рано или поздно все мы утрачиваем идею жизни. Мы ее просто забываем. И тогда на нас набрасываются болезни и смерть. Я разработал специальный прибор для напоминания. В качестве базы я использовал гироскоп… – Верещагин посмотрел на пол. Специальный прибор лежал без движения. – Я взял детский волчок, – сказал он. – Юлу. Знаете?»

Директор молчал. «Вы не положили трубку?» – спросил Верещагин. «Это же типичный треп дилетанта! – закричал директор. – Зачем вы отнимаете у меня время? Я звоню вам по серьезному делу! Вы физик или кто вы?» – «Я просто плохо вам изложил, – сказал Верещагин. – А то бы вы загорелись».

В трубке зазвучали короткие гудки. Верещагин положил ее и сел на пол крутить волчок дальше. Он крутил его и крутил – в этот вечер и в следующий, много-много вечеров подряд. Даже ночью, просыпаясь, чтоб порадоваться недавно осознанной четкости своих границ, он вспоминал о волчке, резво соскакивал с постели и опять немножко крутил его, – зрением, слухом, всеми клеточками тела впитывая быструю игру цветных пятен и странную музыку, которая каждый раз будила соседей этажом ниже. Вздрогнув, они открывали глаза и спрашивали один другого – это муж и жена просыпались: «Откуда такая музыка?» «Это не музыка, это у верхнего соседа скрипит кровать», – отвечал муж, а спрашивала, стало быть, жена: жены всегда просыпаются первыми и, как дети, начинают о чем-нибудь спрашивать. «Он что, водит к себе женщин?» – спрашивала жена. «Значит, водит, раз такой скрип», – отвечал муж и засыпал первый: мужья, как дети, всегда засыпают первыми.

А Верещагин продолжал крутить свой волчок – как ребенок! Он крутил его, наверное, с месяц, а потом однажды вечером, захотев помыться, снял в ванной рубашку и трусы и, случайно глянув на живот, увидел, что родинки нет. Исчезла. Рассосалась или отпала. Совершенно гладкий живот был теперь у Верещагина. Только маленькое пятнышко осталось палевого цвета. Палевый цвет – это такой цвет, какой бывает у некоторых осенних листочков, когда они, свалившись с дерева, уже немножко полежат на влажной земле.

Пятнышко было оставлено Верещагину как память о свершившемся чуде.

В замечательном расположении духа Верещагин помылся, хорошенько вытерся и лег спать очень веселый. Это самый целительный сон – когда нам весело.

57

Тем временем наступило лето. Вернее, поздняя весна пришла – ее только очень большие специалисты, метеорологические гурманы умеют отличать от раннего лета. А Верещагин в тонкостях не разбирался: солнце печет, перегретым асфальтом воняет – значит, лето.

Однажды вот таким солнечным, пыльным, почти летним и, кажется, субботним днем встретил он на улице знакомого. Остановился поздороваться, а знакомый не один, с девушкой. Верещагин как глянул на девушку, так и обмер, а почему обмер – читатель понять не сможет, если я не расскажу ему один случай, бывший с Верещагиным месяца три до этого.

Вот какой случай был с Верещагиным месяца за три до этого. Сидел он как-то зимним вечером дома, и такая тоска его вдруг взяла за горло – как раз в то время он, испытав подряд два страха смерти, находился в глубокой душевной депрессии, – такая, значит, тоска вдруг охватила, что он завыл, самым натуральным буквальным образом воя, выскочил из квартиры, на ходу втискиваясь в пальто, и помчался по улице, а соседи, с некоторым опозданием приоткрывая двери, смотрели, удивлялись, прислушивались, гадали: что это за вой промчался по лестнице.

А на улице пурга мела, снежные бичи по лицу хлестали, луна, как бледное пятно, сквозь тучи мрачные желтела…

Верещагин выбежал на освещенный проспект – ни души: снежинки в неоновых огнях бесовские хороводы водят, ветер неистовствует меж крутых домов, как горная речка в ущелье. Ни души вокруг.

Субботний вечер – все к телевизорам липнут, солеными огурцами на кухнях закусывают, один Верещагин, бедолага, мечется по проспекту, всем телом наваливается на воющий ветер. Внутри – тоска, снаружи – вой.

И вдруг он останавливается: кинотеатр. Смотрит на напорошенную снегом витрину и смеется: там написано, что через полчаса сеанс. Неужели правда? Неужели посреди этого вселенского хаоса люди еще не разучились хоть что-то делать сообща? Неужели не обезумели, не вымерли от безнадежности?

Верещагин идет к окошечку кассы, не веря: все это, конечно, обман, враки, думает он, окошечко, безусловно, закрыто обшарпанной фанеркой… Но фанерки нет, за окошечком женщина – журнальчик читает, без пальто даже.

И эта женщина выписывает Верещагину билет, протягивает сдачу.

Все это еще пустяки, просто так, маленькая неожиданность, настоящее же чудо впереди, оно обрушивается на Верещагина, когда он открывает дверь и входит в фойе кинотеатра: громкая музыка ударяет в его запорошенные снегом уши, потоки света – в его слезящиеся от ветра глаза, и еще что-то, Верещагин не сразу понимает что… О, это звонкий девичий голос – вот оно, чудо! – на сцене: девушка, она поет, вокруг нее веселые живые музыканты, они дудят, бренькают, пиликают, лупят по барабану, ножками в такт притоптывают, на девушке платьице ситцевое – надо же! – легкое, яркое, короткое; девушкино тело лукаво выглядывает снизу и поверх его, – заиндевелым, промерзшим Верещагиным забытая летняя полуобнаженность воспринимается как вопиющая нагота; голос – теплый, майский, легкомысленный, песенка – простенькая, быстрая и тоже легкомысленная, – в другой ситуации Верещагин, наверное, поморщился бы: вульгарноватая, мол, песенка, но сейчас – куда там! – рад ей, просто задохнулся от счастья…

Постепенно его ошалелому взгляду и остальной интерьер виден стал: маленькая сцена, три ряда стульев, полтора десятка слушателей – в пальто, но снегом, как Верещагин, не запорошены, оттаяли уже, шапки на коленях… Слушают, улыбаются… Да знают ли они, что творится на улице?

Знали, да забыли. И вспоминать не хотят!

Верещагин робко приближается к этому маленькому коллективу, присаживается на краешек свободного стула и тут же – его можно понять! – влюбляется в поющую девушку той короткой любовью-благодарностью, которой влюбляются в яркость спасательного круга тонущие, в журчание ручейка жаждущие, в подъезжающий троллейбус опаздывающие.

Он влюблен, счастлив, ему тепло и только одного хочется: чтоб вечно длился этот райский концерт, но девушка, прожурчав еще двумя-тремя песенками, исчезает со сцены, а у влюбленного Верещагина не хватает мужества броситься вслед, окликнуть, заговорить, пасть на колени, прокричать про свою любовь, – нет, не осмелился он, так и остался сидеть на краешке стула, но все равно счастливый, хотя и ушла девушка, и неизвестно, придется ли свидеться еще… Все равно счастливый Верещагин. Вслед за остальными пошел он в зрительный зал, где ему показали незамысловатый бесхитростный фильм про сталеваров – лились потоки металла, дышали жаром домны – Верещагину все это очень нравилось, он посмотрел фильм с большим удовольствием, смеялся до упаду в тех местах, где в другое время и улыбкой не раскошелился бы, – блаженное, райское состояние нашло на Верещагина.

Вот и вся история. А дальше – не помнит.

Проснулся утром – вокруг родные стены. Значит, дома. Концерт помнит и немножечко фильм. А как добрался домой – не помнит.

Так с пьяными иногда случается. Когда переберут.

Только у пьяных этот провал в памяти черный, тоскливый, им кажется, что они в беспамятстве сделали что-то гнусное, стыдное и вот силятся вспомнить, чтоб ужаснуться и совсем пасть духом.

А у Верещагина провал был теплый, нежный, как темечко новорожденного младенца. Он вспоминал то, что было, как забытую хорошую песенку.

Между прочим, когда он шел домой, то, несмотря на пургу, громко горланил услышанную от девушки лесенку.

Но утром не мог вспомнить – ни песенки, ни того, что горланил.

Теперь, зная об этом странном зимнем событии, читатель, конечно, легко поймет, почему обмер Верещагин, увидев в ясный теплый солнечный день рядом со своим знакомым некую девушку.

Ведь та самая была девушка – которая пела зимой в кинотеатре, в лютый буранный вечер, в коротком летнем платьице. Оно и сейчас было на ней.

Дух сперло у Верещагина. Слова вымолвить не может.

А знакомый представляет Верещагину девушку. «Знакомьтесь, это – Бэлла», – говорит, но тут замечает подошедший к остановке троллейбус и, сорвавшись с места, кричит: «Мой троллейбус, извините!» – одним словом, убежал, а Верещагин с этой девушкой Бэллой остались одни, друг против друга.

Опять странно получилось. Как во сне. Судьба, видно.

«Что же он вас бросил?» – спросил Верещагин, совершенно ошалев от таких неожиданных поворотов событий. Он не сразу спросил, а сначала подождал, не побежит ли девушка к тому же троллейбусу. Не побежала. Опять как во сне. В реальности девушки чаще всего бегут к троллейбусу.

«Что же он вас бросил?»

«А мы с ним не вместе, – беспечно, без обиды на бросившего ее мужчину, ответила девушка. – Мы с ним соседи, живем в одном доме, а сейчас в магазине случайно встретились. Вместе вышли, а тут – вы и троллейбус сразу».

Оба посмеялись этой шутке: «Вы и троллейбус сразу».

«Он на троллейбусе, а вы куда?» – спросил Верещагин, нервничая из опасений, что этот внезапный волнующий сон может прерваться на самом ответственном месте. «Я – никуда», – ответила девушка, и Верещагин опять насмеялся – этой смешноватой фразе: я, мол, никуда, по не слишком громко, от громкого смеха не мудрено и проснуться, случилось однажды такое с Верещагиным, нот он и засмеялся на этот раз тиховатым, осторожным смехом, потому что просыпаться не хотел ни в какую, а девушка Бэлла тем временем стала разъяснять ему, что просто вышла прогуляться, так как сегодня суббота.

Точно-таки, суббота была.

Слово за слово, короче говоря, получилось так, что через полчаса, а может, через час сидели они уже в верещагинской квартире и слушали чудесную музыку в исполнении магнитофона японской фирмы «Сони». На всех лентах у Верещагина была музыка, которую он любил, а на одной – которая нравится современной молодежи. Он записывал ее на тот случай, если к нему в гости придет представительница младшего поколения, так чтоб не скучала. Он имел в виду, например, тех здоровых прыщавых девиц, которые интересовались, есть ли у него магнитола. Магнитола – это радиоприемник и магнитофон в общем деревянном футляре. Как правило, это очень плохой радиоприемник и очень плохой магнитофон, которые, объединившись, выигрывают благодаря комплексности, точно так же, как выигрывает дешевая алюминиевая ложка, если в ее ручку вмонтирована газовая зажигалка, пусть тоже не самого высокого качества. Верещагин таких комплексных предметов не любил. У него был японский магнитофон фирмы «Сони» и вполне приличный советский радиоприемник «Эстония-стерео»- каждый в отдельности. Верещагина нисколько не смущало, что эти нужные ему предметы находятся в разных ящиках. И ложка у него была. И зажигалка английской фирмы «Ронсон». Все у него было. Не первый год жил Верещагин на свете, многим успел обзавестись.

Итак, Верещагин держал одну ленту с записью музыки, которую не любил сам, но которая нравилась современной молодежи, поступая, таким образом, подобно тем одиноким женщинам, которые всегда держат в буфете бутылку водки, хотя сами питают к ней отвращение, на тот случай, если вдруг испортится кран или унитаз засорится и придет слесарь-водопроводчик, так чтоб было чем расплатиться. Или вообще мужчина какой-нибудь придет и доставит своим визитом удовольствие одинокой женщине – так чтоб было чем расплатиться.

Эту ленту Верещагин и поставил на магнитофон, звука подпустил побольше – пусть девушка понаслаждается. У него там шикарные вещи были, он знал в них толк, хотя и не любил.

Он даже один танец станцевал с Бэллой, какой помедленнее, и во время танца довольно сильно приблизился к ней, – и телом и лицом, так что довольно интимно получилось, тем более что, кроме них, в квартире никого не было. Когда мужчина и девушка в квартире одни, то, что ни делай, все будет получаться интимно.

А потом они сидели на диване и Верещагин рассказывал что-то интересное – ему скучновато было, но он все равно рассказывал интересно, потому что еще в те времена, когда ему нескучно было жить, научился рассказывать интересно, и вот до сих пор умел. Девушка Бэлла слушала, слушала, а потом вдруг сказала, ломая пальцы: «Какие у меня холодные руки!» – и протянула эти руки Верещагину, чтоб он мог удостовериться в их холодности лично. Верещагин взял ее руки в свои и сказал: «Да, в самом деле, как из холодильника».

И тут девушка Бэлла вдруг упала щекой на его плечо и стала произносить всякие неслыханные слова взволнованным шепотом, а Верещагин обнял ее за плечи и прижался щекой к ее лицу, якобы для того, чтобы лучше слышать этот неслыханный шепот.

Он даже немного растерялся и чуть-чуть струсил от такого внезапного поворота дела.

58

А теперь несколько слов о любви – этой самой опасной для здоровья разновидности страха смерти. Я, конечно, понимаю: необходимость продлить себя, активный поиск с кем это сделать, ошибки, разочарования, и, наконец, – ура, нашел! – вот она, та, с которой… Генетическая друг другу предназначенность, удачно совпадающие половинки хромосом, подходящие аллеи и тому подобное. Но зачем лгать самому себе? Зачем убеждать себя, будто девушка, с которой вас свел случай – а сводит нас с девушками всегда именно случай, – зачем убеждать себя, что эта девушка лучшая на свете? Не лучшая она, а просто подходящая. Так и говорите себе: вполне подходящая девушка. И не стройте воздушных замков. Хотя, конечно, держаться в рамках благоразумия влюбленному очень трудно. Автор этих строк сам неоднократно влюблялся, и ему тоже каждый раз казалось, что лучше данной случайной девушки нет на свете и что ему неслыханно повезло: самая лучшая на свете девушка, оказывается, живет не только в одной с ним стране, но еще – надо же, совпадение! – на соседней улице, а иногда в его же доме. Автор этих строк, будучи человеком неглупым, каждый раз говорил себе: это практически невозможно, и если тебе кажется, что она лучшая на свете, значит, ты обманываешь себя, а раз здесь обман, то лучше держаться от этого дела подальше. Но нет! Автор не хотел слушать самого себя, он возражал сам себе словами: «Я же вижу, что она самая лучшая на свете, значит, такое неслыханное совпадение произошло, теоретически ведь оно возможно!» Теоретически возможно плюнуть посреди таджикской степи и попасть плевком прямо в золотой луидор эпохи Людовика XIV, но плевался ли кто-либо когда-нибудь столь удачно? Теория вероятности высказывается по этому поводу весьма недвусмысленно. Она говорит: согласно математическим подсчетам вам может неслыханно повезти, на вас может свалиться невиданное счастье, но согласно тем же математическим подсчетам оно на вас никогда не свалится. Так что если это самое счастье, с определением неслыханное, все же свалилось на вас, то благоразумнее всего в него не поверить. Это наверняка какой-то обман, не связывайтесь, пожалуйста, с невиданным счастьем, хлопот потом не оберетесь.

Любите себе на здоровье. Но если любимая вдруг показалась вам самой лучшей на свете и вы не можете избавиться от этого наваждения с помощью разумных доводов, то бегите от нее на другой край света. Она, конечно, ни в чем не виновата, вы сами все придумали, и тем не менее бегите от нее, как от зачумленной, иначе разочарование будет жесточайшим и небезопасным для вашего и, кстати, для ее физического и душевного здоровья.

Автор этих строк из-за подобных разочарований несколько раз в жизни уже был близок к сумасшествию, а однажды даже немножко сошел с ума, но благосклонная судьба вовремя повернула его стопы обратно, пока он еще не забыл дороги к благоразумию. А если б не повернула? Если б замешкалась и я бы успел сделать еще шаг-другой?

Так что имейте дело с любимыми, насчет которых вы не обольщаетесь. Насчет которых у вас достаточно объективности, чтоб возразить приятелю, вздумавшему восхититься ее фигурой: «Зато она злюка, каких свет не видывал!» А если он восхитится ее добротой, то чтоб у вас хватило мужества и скептицизма заметить: «Но ведь у нее кривые ноги!»

Но и конечно не давайте в обиду своих возлюбленных, это непорядочно, не по-мужски. Приятелю, который станет критиковать вашу подругу, говоря, что она злюка, каких свет не видывал, вы ответьте: «Зато у нее ноги – прямые, как телеграфные столбы!», а если приятель скажет, что ноги, прямые как столбы, это плохо, то дайте ему по физиономии и заведите другого приятеля. А заодно и другую любимую, потому что ноги, прямые как столбы, это, пожалуй, действительно не совсем то, что надо.

Одним словом, не обольщайтесь. Еще раз: не обольщайтесь! Не кричите: «Ах, это самая лучшая на свете девушка!» – нет ничего более легкого, чем так кричать. У самого паршивого человека достаточно положительных качеств, чтоб, скомбинировав их выгодным способом, вообразить, что имеешь дело с ангелом божьим. Женщина как лужа с разбросанными по ней камнями, а влюбленный как эквилибрист – прыгая с камешка на камешек, он добирается до середины, не замочившись. Но достаточно ли сухих ног, чтобы утверждать, что шел по пустыне? Когда пыл, азарт и сила любви спадают, наш эквилибрист продолжает путь обычным шагом и, утопая по пояс в грязи, ругает на чем свет стоит ее. Лужу! Ту, которая казалась ему пустыней. Самой лучшейнасветедевушкой!

Но разве виновата она? Сам виноват. Слишком многого хотел. Самойлучшейнасветедевушки хотел, ишь как возомнил о себе! Ну и расплачивайся теперь. А она ни при чем. Ее винить нечего.

…Хватит. Мы как-нибудь еще поговорим об этом. В другой раз. Пока что автору самому не все еще ясно и данном вопросе. Хотя он и обладает большим опытом но этой части, но собирается в ближайшие годы приобрести еще больший, и тогда, обобщив его, выскажется с полной определенностью. Изложит свои взгляды более четко.

Я же не говорю: не влюбляйтесь совсем! Я говорю: не стройте иллюзий. А влюбляться – пожалуйста, комично, разве я говорю: нет? Если у вас накопилось достаточно сил, – конечно, влюбляйтесь. Каждый человек, когда в нем накапливается изрядно сил, обязательно влюбляется, поскольку наличие сил всегда рождает ситуации, в которых их приходится тратить. А где вы еще истратите столько, сколько в любви? В любви вы столько истратите, что вам тошно станет, ляжете у порога и язык вывалите прямо на шершавый цемент, по которому все ходят. Слаще меда покажется вам этот обшарканный цементный порог, потому что горько вам будет так… ох, как будет горько!

«Горько! Горько!» – и рюмки кверху.

59

И вот они стали встречаться – раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять, вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет, – на седьмой встрече девушка Бэлла спросила Верещагина: «А вы могли бы на мне жениться?»

«Не мог бы», – ответил прямодушный Верещагин. «Почему?» – поинтересовалась пытливая девушка Бэлла! и добавила, что она вообще-то немного легкомысленная, но если бы вышла замуж за Верещагина, то сразу же стала бы строгой и неприступной, то есть переродилась бы. Верещагина тронула искренность этого предварительного обещания, но тем не менее он повторил, что не женится. «Я вообще не хочу жениться», – сказал он, не желая сильно обижать собеседницу. Чтоб не вышло, будто он вообще-то ищет жену, но девушка Бэлла ему не подходит.

Бэлла спросила, почему он вообще не хочет жениться. Она уже не настаивала на браке лично с нею, но поскольку привыкла думать, что все мужчины так или иначе рвутся к супружеству и разногласия у них с женщинами лишь в сроках, причем у женщин всегда почему-то больший нетерпеж, то удивилась верещагинскому «вообще» и спросила: «Как это вы вообще не хотите жениться? »

Верещагин в ответ сердито нахмурился и громко произнес: «Ну, скажите, скажите, что я сделал такого, чтоб жениться? Ничего я не сделал!»

Эти слова не только обидели, но даже встревожили девушку Бэллу. Верещагинскую позицию, выраженную вопросом: «Что я сделал такого, чтоб жениться?», она восприняла не только как оскорбительную для нее лично, но и как угрозу девушкам всего мира или, по крайней мере, страны: если все мужчины станут думать, что, прежде чем жениться, нужно что-то сделать, то, пожалуй, прекратится род человеческий. «Так нельзя рассуждать, – сказала она строгим, почти государственным голосом. – Это для тюрьмы, нужно что-то сделать, чтобы попасть в нее, а женитьба – это не тюрьма, вы очень ошибаетесь!»

«Разве я сказал: тюрьма? – возмущенно закричал Верещагин. – Не тюрьма, а приз!.. Орден! Медаль! Награда!»

Он стал, громко топая, ходить по комнате, а у девушки Бэллы отлегло от сердца. Последние слова Верещагина ей очень даже понравились. Девушкам вообще нравится, когда на них кричат. Они говорят: «Пожалуйста, не кричите на меня», а на самом деле очень любят. Это естественно: они хотят эмоционального к себе отношения, а что может быть эмоциональнее крика? Пожалуй, только еле слышный шепот. Поэтому девушки больше всего на свете любят еле слышный шепот.

«Пожалуйста, не кричите на меня, – сказала Бэлла и тут же спросила: – Значит, я награда? Медаль?»

«Какая ты медаль!» – отозвался Верещагин, рассерженный тем, что разговор принял такое глупое направление. Ведь он что имел в виду, говоря: «Я не сделал ничего такого, чтоб жениться»? А то, что человек должен совершить в своей жизни какой-нибудь выдающийся поступок и этим доказать свое право на продление рода. А девушка Бэлла его мысль извратила, разговор увела в сторону. «Какая ты медаль,- сказал ей в сердцах Верещагин. – Ты – значок!»

60

Таким образом, никаких особых сердечных чувств к девушке Бэлле Верещагин поначалу не испытывал и не ждал их в дальнейшем тоже: горизонт его души не был отягощен грозовой любовной тучей. Вьюжный зимний вечер, кинотеатрик, короткое летнее платьице на сцене, сам он, запорошенный, промерзший, одинокий – все это как-то забылось; уже со второй или с третьей встречи Верещагин считал, что с девушкой Бэллой его познакомил убежавший потом к троллейбусу приятель, одним словом, ничего возвышенного в чувствах Верещагина не осталось, и, когда в назначенный час у его двери раздавался звонок, он испытывал лишь легкое приятное волнение оттого, что кто-то принес к нему свое тело и душу. Он так и говорил себе, почти вслух, идя открывать дверь: «Кто-то принес себя ко мне», хотя прекрасно знал – кто. И вообще он ошибался глупейшим образом: женщина никогда не приносит себя, она приходит взять. Незнание этого простого биологического закона привело со временем к тому, что Верещагин понастроил уйму несусветнейших иллюзий, под развалинами которых впоследствии долго корчился.

Встречаясь, они, конечно, уже не только слушали магнитофон японской фирмы «Сони», их отношения постепенно становились все интимней и интимней. Однажды девушка Бэлла, оттолкнув Верещагина, задыхаясь, проговорила, что нет, нет, ничего такого между ними быть не может, что она согласна дружить с Верещагиным, дружить, и только, в ответ на что Верещагин взял да процитировал слова Чернышевского насчет того, что между мужчиной и женщиной – если не наличествует фактор взаимного физического отвращения, – не может быть дружбы как таковой; девушку Бэллу страшно поразило выражение «как таковой», и, удивившись, она сдалась. Девушки вообще сдаются только от удивления, это знают все донжуаны, даже глупейшие из них. А Верещагин не знал, он просто так произнес «как таковой», он на эти слова особо не рассчитывал и даже не понял их решающей роли в случившемся, тем более что, сдавшись, Бэлла не испытывала тех физических мучений, которыми расплачивается большинство девушек за первую любовь, на основании чего Верещагин сделал вывод, что предыдущие увлечения Бэллы тоже не ограничивались вздохами на скамейке и прогулками при луне.

Ему бы удовлетвориться этим обоснованным предположением и не проявлять интереса к несущественным арифметическим подробностям. Но, будучи человеком научного склада, он решил хоть с мало-мальски терпимой достоверностью определить свое место в ряду победителей: зная только то, что не первый, он с равным успехом мог считать себя как и вторым, так и десятым. И даже двадцатым.

Этот вопрос: второй или десятый, он задал девушке Бэлле без особого, впрочем, волнения: просто ему было любопытно. Так полководец, овладев после длительной осады городом и обнаружив на его территории следы давних разрушений, спрашивает у какого-нибудь старожила: «А что, братец, много ли раз брали эту крепость до меня?»

Девушка Бэлла вопросом смутилась, помедлив, ответила, что нет, не второй и не десятый Верещагин, а первый – при этих словах она сильно покраснела и потупила взор: так ведут себя лгущие люди, заранее знающие, что им не поверят. Но и человек, говорящий чистейшую правду, ведет себя так же, если знает, что ему не поверят.

Верещагин в свое первенство и не поверил. Но решил, что раз Бэлла откровенничать не хочет, то и не надо, хотя, впрочем, – так вдруг подумал Верещагин – иногда бывает, что девушки обходятся без предварительных мучений, о таких случаях можно прочитать в соответствующей литературе, – они редкие, маловероятные, но бывает же… ну да бог с ним, с этим делом, – так тут подумал Верещагин, – нечего гадать, глупости все иго. Он кивнул в ответ на Бэллино заявление насчет его приоритета, усмехнулся и с легкой душой включил магнитофон – чудесная музыка полилась: в последнее время ленты со своими любимыми песнями он крутил даже в присутствии Бэллы, демонстрируя таким образом большое к ней доверие.

Кажется, они даже станцевали под какую-то не совсем танцевальную мелодию, а может, и нет, точно припомнить теперь трудно, может, просто сидели на диване и слушали одного замечательного певца, который на английском языке рассказывал, как ему удалось столкнуть с души тяжелый камень и какой он от этого труда усталый, – была у Верещагина такая любимая им песенка; как бы там ни было, но через некоторое время девушка Бэлла вдруг печально сказала: «Я вижу, ты мне не веришь…» – «Пустяки», – ответил Верещагин, нисколько не лицемеря. «Тогда я тебе поклянусь», – опять печально сказами девушка Бэлла. «Как поклянешься?» – не понял Верещагин. «А вот так…» – сказала девушка Бэлла и поклялась в том, что никому никогда не принадлежала, такой жуткой клятвой, что мне ее даже повторять неловко. Я человек от природы резкий и за письменным столом совсем не застенчивый, а вот стесняюсь написать слова, которыми девушка Бэлла поклялась, что ее тело ни только никогда не знало никаких мужских объятий, ни даже мимолетных прикосновений не знало, – ну, может, когда-то там в младенчестве, когда в ванне купали или у врача-педиатра по поводу заболевшего животика, а чтоб в сознательные годы – нет, ни один мужчина, ни один парень никогда не касался ее, она клянется в этом тем-то, тем-то и тем-то. Не решаюсь повторить.

И, договорив свою длинную клятву до конца, девушка Бэлла разражается слезами.

Тут Верещагин впервые начинает смотреть на нее серьезно.

И вспоминается ему вдруг зимняя вьюжная суббота, ледяное одиночество, кинотеатрик и юное белое тельце, выглядевшее снизу и поверх короткого летнего, совсем не концертного, платьица…

Смотрит и смотрит Верещагин на Бэллу серьезно. Не отрывает взгляда.

Ибо что надо мужчине? Созданный по образу и подобию божьему, он только одного хочет: чтоб ноздри, ему щекотал запах жертвенного дыма.

61

Верещагин совершил непростительную ошибку. Ему бы не смотреть на девушку Бэллу серьезно. Ему бы жениться на ней и носить ее на руках. Так поступают все, кто хочет себе счастья. Ведь любовь – игра. А в игре всегда условность. Берет, например, мальчик щепочку, зажимает в кулачок и говорит: «Пу! Пу!» Это значит, он стреляет. И ему интересно, и окружающие умиленно улыбаются. А если он, внимательно глянув на свое смертоносное оружие, скажет: «Да это же щепочка, а не пистолет!» – кому от этой правды станет лучше? И сам огорчится, и окружающие вознедрвольствуют: «Надо же, какой противный ребенок! Совсем без фантазии».

В любой игре обязательно нужно соблюдать правила. И главнейшее вот какое – для детей: щепочка – это не щепочка, а пистолет последней модели; для взрослых: женщина – невиннейшее создание и ее место на твоих руках. Смотри на щепочку и на женщину нереалистическим взглядом и видь, чего нет. Иначе игра не состоится. И счастья не получишь. А оно такое прекрасное – счастье. Ради него стоит научиться закрывать кое на что глаза.

Когда-то в день тридцатилетия подарили Верещагину английскую зажигалку фирмы «Ронсон» – я о ней уже писал. Красивая вещица, только маленькая царапинка нисколько портила ее хромированный корпус. Ерундовый дефектик, все завидовали Верещагину, просили: «Дай чиркнуть», никто на царапинку внимания не обращал. Зато ему самому она глаза мозолила, такой уж характер. Взял он полировочную пасту под названием «Гойя», однофамилицу великого испанского художника, и ну тереть. Тер, тер и протер дыру. Оказывается, зажигалка из пластмассы была, и только сверху тонкий слой красивого металла. Испортил Верещагин вещицу. Совершенно безобразная плешь на ее поверхности возникла. Никто больше не восхищался. И все из-за того, что не мог Верещагин смириться с царапиной.

Это такая прямолинейная аналогия, что я даже сомневался, приводить ли ее. И все-таки решил привести, потому что не выдумал же я ее, был такой случай с Верещагиным, только он не сделал из него надлежащих выводов. Ни насчет того, что с мелкими неприятностями надо мириться, если не хочешь взамен получить крупные, ни такой: чтоб получать удовольствие, нужно созерцать снаружи, а не лезть внутрь, потому что у красивых вещей, как правило, красива только верхняя тоненькая пленочка. Ни этих, ни каких-либо других выводов Верещагин из истории с зажигалкой не сделал. А из всего, что с нами случается, обязательно надо делать выводы. Делать и делать эти выводы из всего, что с нами случается, а потом все, что ни случалось, можно забыть, достаточно помнить одни выводы. Кто такие старики? Это люди, которые по горло в выводах. Они уже ни черта не помнят из того, что с ними было, зато выводов у них хоть отбавляй. Выводы они помнят. Выводы вообще не забываются. Например, ни один человек без особой нужды не сунет палец в огонь. Почему? Потому что когда-то был случай – сунул и пришел к выводу, что это болезненно и не полезно. Но кто из нас держит в памяти ту, из розовогo младенчества, минуту, когда сунул пухленький мальчик в пламя горящей спички, свечи или газовой конфорки? Никто. А вывод помнит каждый. Выводы не забываются.

Правда, бывают ложные выводы. Например, очень ложный вывод сделал один житель города Берлина в годы второй мировой войны. Он пошел вечером по нужде, в туалет, в это время как раз случился внезапный налет на город американской авиации, и полдома, в котором жил наш берлинец, оттяпало взрывом. После налета приехали спасатели, приставили лестницы и принялись лазить, отыскивать раненых, чтоб отвезти в больницу. Видят, на одном из этажей, прямо на срезе дома, дверь в туалет. Открыли, а там стоит наш берлинец и трясется от беззвучного нервного смеха. Его удивленно спрашивают: ты чему смеешься? А он – все смеется и остановиться не может. «Представляете, – наконец говорит, – стоило мне только дернуть за цепочку над унитазом, как полдома – рраз! – отвалилось».

Обхохочешься.

Рассказывают, этот берлинец до сих пор остерегается спускать воду. Смывает из кружки. Вот что значит сделать неправильный вывод. Из всех выводов, которые мы делаем, по крайней мере половина – неправильные.

Ну и что из этого, что неправильно? Человек с неправильными выводами в большей степени человек, чем человек совсем без выводов. Человек без выводов вообще не человек. Даже корова без выводов – не корова, я от нее молоко пить не стану, пусть оно и жирней, чем у той, которая с выводами. Я лучше попью обезжиренное молоко с выводами. Даже амеба и та – худо-бедно, а парочку выводов все же имеет. А у человека их – хоть отбавляй. Особенно у стариков. Те со своими выводами носятся как дурень со ступою. Всем их навязывают. Поэтому молодые считают стариков занудами. Особенно тех, которые не просто выводят выводы из жизненных обстоятельств, а поступают еще так: берут десять выводов и выводят из них одиннадцатый. Берут одиннадцать выводов и выводят из них двенадцатый. Берут тыщу выводов и выводят из них еще полтыщи. И когда они эти полтыщи выводов из выводов обрушивают на молодых, те говорят: ну, дает старик, совсем из ума выжил. Им скучно слушать выводы не из жизненных наблюдений, а из накопившихся за прошедшую жизнь выводов. А ведь это, пожалуй, самые сложные и ценные выводы. Напрасно мы не прислушиваемся к старикам. Ведь старость – не угасание. Такую точку зрения придумали молодые, а среднее поколение угодливо поддержало. Старость – это вершина жизни. Старость – это когда нам для выводов уже даже не надо, чтоб что-то с нами случалось. Говорят, старики забывчивы, все, что с ними вчера случилось, сегодня уже не помнят, у них, мол, склероз сосудов. Ерунда! Им просто незачем помнить последние события жизни. Им хватает прежних, они извлекли из них целую уйму выводов, а теперь творят вторую уйму из первой. Новые события им уже ни к чему. У них уже такой богатый внутренний мир, что им незачем занимать что-то из внешнего. Подарки извне они пренебрежительно отбрасывают. Вот такие старики. Замкнутые миры со способностью к независимому развитию. Все свое они носят с собой, чужого им не надо. Глядя на стариков, мы должны локти кусать от зависти к их духовной независимости, а не похваляться своей нищенски протянутой во внешний мир рукой.

Правда, есть вздорные старики, я не о них. Я о тех, которые как законченная мраморная статуя. Пракситель уже отер пот со лба. Он уже ищет не вдохновения, а покупателя побогаче. Как Венера Милосская – старики. У нее руки отбиты, кое-где выщерблено, а она все равно – ни прибавить, ни отнять.

Что же касается Верещагина, то он, конечно, совершенно напрасно не сделал серьезных выводов из случая с ронсоновской зажигалкой. И вещь испортил, и выводов не сделал – поступок для умного человека совершенно непростительный. Должен был понять, что стремление к идеалу в реальной жизни – разрушительно. Приплюсовал бы к своему случаю с зажигалкой историю человечества, и у него открылись бы глаза на тот факт, что многие жестокие ошибки возникали от стремления к лучшему.

Должен был бы понять, что не существует на этом свете зажигалок без царапин. Что пытаться удалить присущий этому миру дефект – себе дороже.

Должен был бы, наконец, вспомнить свой случай с родинкой на животе. Он кончился благополучно потому, что Верещагин с ней не извне боролся, а изнутри. Так сказать, сам себя улучшал. Ну и, пожалуйста, улучшай себя на здоровье. А зажигалку не трожь. Она – не ты. И других – не улучшай. Захотят, сами себя улучшат. А ты вмешаешься извне – навредишь. Внешнее вмешательство, интервенция – мог бы понять – приводит к метастазам.

62

Посмотрев на девушку Бэллу серьезно, Верещагин воспылал желанием слиться с нею духовно. Он так однажды и оказал ей: поскольку я смотрю на тебя серьезно, твоя душа должна стать частью моей души. А для этого, мол, кое-что в ней надо переделать: перво-наперво, конечно, изучить ее как свою собственную, посмотреть, что где лежит, а где, может, что и припрятано, заглянуть во все душевные каморки, невзирая на таблички – посторонним, мол, вход запрещен; отныне, мол, я не посторонний, – одним словом, произвести как бы инвентаризацию завоеванной души, а потом переделать в ней все на свой вкус – кое-что выбросить, кое-где добавить, обои переклеить и во всех залах расставить кресла, подогнанные под седалище хозяина, то есть Верещагина.

Он участил встречи с Бэллой, на каждом шагу стал делать ей многочисленные замечания: то она засмеялась не так, то с кем-то не в том тоне разговаривала, то на какое-то жизненное явление высказала неправильную точку зрения, – Верещагин не пропускал случая вмешаться, прочитать нотацию, возмутиться, закричать. Бэлла старательно исправляла смех, меняла интонацию, взгляд, голос, жест, мысли – одним словом, активно переделывалась, стремительно приближаясь к верещагинскому идеалу. Кроме того, она вынуждена была подробнейшим образом рассказывать о своей прошлой сердечной жизни, причем не просто рассказывать, а с жаром, как бы испытывая жгучую неодолимую потребность исповедаться перед возлюбленным в своем прошлом, и вот тут-то сразу возникло затруднение, поскольку с жаром у Бэллы что-то не выходило. Не получался у нее жар. Верещагин скрипел зубами, видя тщетность Бэллиных усилий по воспитанию желанного жара; он считал, что потребность исповедаться – жгучая и неодолимая – должна была возникнуть сама собой, вместе с любовью, как естественное следствие этой любви, как ее верный признак и доказательство ее существования. «Не понимаю, – говорил он сердито, – ты меня любишь или нет?» – «Больше жизни! – отвечала Бэлла. – Ты моя единственная любовь на всю жизнь». – «В таком случае, – говорил Верещагин, – ты должна сама стремиться все мне выложить. Даже если я не захочу слушать. Говорить правду умеет каждая честная женщина, для женщины любящей – этого мало, любящая женщина должна не просто правдиво отвечать на вопросы, она должна извергать из себя правду, даже если ее не хотят слушать; она должна испытывать потребность отдать все свои воспоминания любимому…»

Изо дня в день повторяются эти занудливые речи, Верещагин нервно ходит по комнате и говорит, говорит, Бэлла сидит на диване, подобрав под себя ноги, слушает, сокрушенно вздыхает, кивает, соглашается, стыдится своего несовершенства. «Просто я еще глупая», – оправдывается она, и Верещагин милостиво начинает сначала: раз глупая, значит, надо повторить. «Любящая женщина должна испытывать потребность отдать все свои воспоминания любимому, – говорит он в сотый уже раз. – А ты? Ты стараешься рассказывать только то, что мне приятно слушать, – тут-то ты говоришь с жаром и подробно, а том, что неприятно, – мельком или вообще пропускаешь… Например, этот… как его? – Витька. Ты полчаса рассказывала, как он за тобой ухаживал и унижался, а том, что ты первая бросилась его целовать, я не узнал бы, если бы не выспросил. Представляешь, что было бы, если бы я не выспрашивал? Ты хочешь быть со мною всю жизнь. Как же тебе не страшно всю эту жизнь держать в душе воспоминание, о котором я не знаю? Если я о тебе не знаю хоть какую-нибудь мелочь, значит, я не знаю тебя вообще. Я хочу, чтобы ты стала частью меня, а ты хочешь, чтоб мы вообще были незнакомы? Так?» – «Но я же тебе не вру», – отвечает бедная Бэлла. «Этого еще не хватало! – возмущается Верещагин. – Еще раз объясняю тебе: не лжет любая честная женщина. Это совсем не значит, что она любит того, кому не лжет. Она просто уважает. Его и себя. А ты утверждаешь, что любишь меня больше жизни. Я не могу в это поверить, потому что не вижу потребности раскрыть предо мною душу, вывернуть ее всю, выскрести, вымыть, очиститься исповедью… Неужели ты не понимаешь, что в женской любви это обязательно?»

Бэлла сидит на диване, устало кивает – понимает, стало быть. Верещагин ходит по комнате, продолжает речь. Изо дня в день, изо дня в день. Ослепление на него нашло.

«Коли бы ты излила душу добровольно, я бы поверил в твою любовь, – говорит он. – Конечно, мне не очень приятно узнавать, с каким азартом ты с кем-то там целовалась всего за две недели до нашего знакомства, но, с другой стороны, даже наоборот – очень приятно видеть, с какой безжалостностью ты себя раскрываешь. Все зависит от тона. Своей искренностью ты обесценила бы все прошлое, и я бы поверил, что меня ты любишь, а их – всех этих предыдущих – нет. Что они были просто репетицией перед настоящей любовью. Но ты выкладываешь свое прошлое с таким сопротивлением, что я просто прихожу в отчаянье, слыша, как ты кого-то там целовала – не потому, что ты его целовала, а потому, что не очень хотела, чтоб я об этом знал…»

И так до конца встречи. И в следующую встречу то же самое. Переделывает Верещагин Бэллу, трет и трет царапинку на красивой блестящей поверхности. «Здравствуй, – говорит ей. – Сейчас я задам один вопрос, потому что из вчерашнего разговора не понял… Только, пожалуйста, отвечай от всей души. С жаром! Иначе я перестану верить, что ты меня любишь. Любящая женщина должна испытывать жгучую, неодолимую потребность…»

И так далее. И так далее. И так далее. И так далее.

…Строчка кончилась.

63

Ничего больше не требует девушка Бэлла. О замужестве и не заикается уже. Говорит, что ей и так хорошо с Верещагиным. Ей лишь бы видеть его, – так говорит. На все вопросы отвечает. Хоть бы один вопрос какой попался, чтоб она сказала: «Ой, этого я тебе не расскажу». Все рассказывает. А Верещагин почему-то после каждого рассказа все больше настораживается, и в его нервах с каждым днем возникают все большие напряжения.

Может, он не верит девушке Бэлле? Может, несмотря на произнесенную страшную клятву, сомневается в том, что он первый и единственный у девушки Бэллы возлюбленный?

Ни в чем Верещагин не сомневается. Верит каждому слову. А напряжение в нервах растет. И от этого возникают тысячи новых вопросов. Уже, казалось бы, обо всем рассказано, а вопросов все равно миллион. И ответы какие-то непитательные. Набьет Верещагин ими брюхо, а чувство голода не пропадает. Хочется сожрать еще какой-нибудь ответик. «Вот еще об этом спрошу и буду сыт», – думает Верещагин. И раздувшееся его брюхо проглатывает еще один ответ. Но сытости не возникает.

Может, заболел Верещагин булемией? Есть такая болезнь. Умнет человек дюжину бифштексов и мечтает: «Мне бы еще антрекотик!»

Бродит Верещагин по залам Бэллиной души, и, какую дверь ни тронет, та услужливо распахивается. А ему мерещатся тайники. «Нету тут, дурак, никаких тайников», – говорит он себе. «Знаю, что нет, – отвечает он себе. – Еще не хватало, чтоб были». Но все-таки ищет. Что ему надо?

Однажды в начале зимы гуляли они за городом и наткнулись на речку, покрытую тонким, еще опасным льдом. Идти к мосту было далеко, Верещагин сказал: «Рискнем перейти по льду?» И тогда девушка Бэлла побежала первой, чтоб если на пути встретится совсем непрочный лед, так чтоб провалилась и погибла она, Бэлла, а не он, Верещагин.

В другой раз поздним вечером раздался звонок в дверь, Верещагин открыл и увидел Бэллу, которую не ждал в этот вечер. В руке у нее – сеточка, в сеточке – кастрюля. «Ты чего?» – спросил Верещагин. «Я сварила тебе борщ», – сказала Бэлла и, поставив кастрюлю в прихожей, повернулась уходить. «Подожди! – закричал потрясенный Верещагин. – Побудь хоть немного». – «Нет, – ответила Бэлла. – Я просто не хочу, чтоб ты питался всухомятку». И ушла.

«Что со мной творится? – подумал Верещагин, наевшись борща. – Счастье само идет мне в руки, а я почему-то не могу быть счастливым. Такая замечательная девушка и так меня любит!.. Ну, хорошо, задам еще один вопрос – вот с этим Витькой мне все-таки что-то неясно, задам, она ответит, и все, – ее душа у меня как на ладони, наступит счастливая жизнь, и я смогу снова заняться институтскими делами, которые совсем забросил. Сейчас в институте я чуть ли не на самом плохом счету, но это ничего; говорят, директор назвал меня за глаза бездельником, но и это ничего, это временно, еще один вопрос, Бэлла станет частью моей души, и уж тогда я начну работать так, что директор опять подбросит кверху свои чугунные брови. Еще только один вопросик… Господи, да ведь и так она все рассказала, зачем я мучаю ее и себя, мне бы радоваться и ликовать, ведь такая самаялучшаянасветедевушка!»…

Верещагин погасил свет, лег на диван и впервые в жизни мысленно обратился к небесам. Он ничего не просил. Он просто поделился с Всемогущим своей радостью, рассказал Всеведущему о том, что ему удалось встретить обыкновенную девушку, которая необыкновенно полюбила его, и это, как он, Верещагин, думает, не обыкновенная случайность. Надо полагать, что они были предназначены друг другу судьбой, – надо же, как повезло!

Поговорив так с небесами в одностороннем порядке минут, примерно, десять, Верещагин уснул, и спалось ему легко, потому что он ни о чем не просил Вседержителя, ничего не выклянчивал. Его обращение к Промыслителю было песней радости, а не прошением: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» – обычно к этому сводятся все молитвы, нищенским смыслом своим они унижают достоинство человека и огорчают Создателя, вынужденного думать, слушая вымогательства эти: «Не получились они у меня по образу и подобию моему».

Верещагинский же разговор был приятен небесам и не остался без последствий. Сон нашего героя был удивительно глубок. Он ни разу не пошевелился за всю ночь, и на рассвете не шевельнулся, и утром лежал без движения, и все, что произошло в природе за это время, произошло без его участия.

64

Солнце не торопясь вылезло из-за горизонта и распрямило свои лучи во всю длину. Оно освещало Землю без помех. Даже придирчивый глаз неудачника не смог бы найти на небе ничего, кроме голубизны.

Солнце взобралось по лазурному взгорью довольно высоко и остановилось как раз напротив верещагинского окна. Оно стало бить в него лучами – сильно, как из пушки. Прямо Верещагину в лицо.

Но тот спал и видел во сне ночь. И на старания ближайшего к нам светила никак не реагировал.

Есть шутники: они звонят посреди ночи незнакомому человеку и рассказывают анекдот. И потом хохочут, говоря приятелям: «Он послал меня к черту и бросил трубку, у него совсем нет чувства юмора!» И снова набирают случайный номер, надеясь найти посреди ночи слушателя с чувством юмора. Они не понимают, что у сонных людей этого чувства никогда не бывает. Даже под дулами ружей человек может шутить и смеяться, но сон – такая трудная, серьезная и вдохновенная работа, что даже самого неутомимого остряка охватывает прямолинейный гнев, когда его отрывают от этого важного дела.

Но Солнце било своими лучами в лицо Верещагину не ради шутки. Оно выполняло задание. Светилу было поручено вызвать у Верещагина вещий сон.

Вот оно и старалось вовсю. Очень долго. Стояло и било. Прохожие на улицах уже начали задирать головы, говоря друг другу: «По-моему, солнце что-то не двигается…» – «Да, знаете, мне тоже так показалось…»

А Верещагин спал. И сна не видел. Люди нервничали. Светило стояло. Оно не могло уйти, не выполнив задания.

В конце концов ему все ж удалось добиться своего: сон Верещагину явился. Сделав дело, Солнце двинулось дальше. Люди облегченно вздохнули.

Маленький-маленький сон-вещун. Сон-прием. Сон-указание. Очень радостный сон из двух цветных пятен – красного и голубого.

Голубое пятно находилось в центре, а красное жило на обочине и мечтало выпихнуть из середины голубое. Но для этого нужно было приблизиться к нему незаметно. И вот красное пятно пошло на обман: оно стало двигаться вокруг голубого вроде бы кругами, а на самом деле по спирали. Спиральный путь – самый хитрый: движения много, а приближения – чуть-чуть. Эта диспропорция между обилием движения и ничтожностью приближения когo угодно собьет с толку, лишит бдительности, убаюкает. Однако до поры до времени. Обман, сколько бы он ни длился, когда-нибудь да обнаружит себя. И не в могуществе добрых сил здесь дело, такова природа самой лжи, таков закон ее жизни. Не правда побеждает ложь, ложь сама убивает себя. Ложь пожирает собственный желудок, насыщaя его. Век лжи может быть долгим, но никогда вечным. Ложь – это нестойкая модификация правды, правдой не являющаяся. В конце концов она выходит боком самой себе.

Так случилось и на этот раз. Красное пятно вертелось, вертелось, половину себя растеряло по дороге, километры по кругу навертело, а по прямой приблизилось миллиметров на пять. И тогда наступил момент саморазоблачения. Эти маленькие пять миллиметров вдруг стали очевидными и даже вопиющими, а лживые километры обманного пути забылись, от них не осталось следа. Такова природа лжи: не совершать полезной работы – в конечном счете остаются лишь пять миллиметров прямого пути к цели, их можно измерить и сосчитать, их пять, они – есть, а сколько обманных кругов, никто не знает, их нет, они – забыты, они – обман.

Голубое пятно, распознав приближение, засверкало бриллиантовыми искорками, а красное, увидев, что его обнаружили, расплылось в огромную кляксу, став при этом зеленым.

Неизвестно откуда появились оранжевые, желтые, розовые шарики. Все поле зрения стало очень красивым, но это пока еще была та довольно распространенная красота, которую можно понять и, поняв, воспроизвести самому; например, нарисовать. Настоящая высшая красота возникла позже, когда все цвета в один необозначенный момент вдруг потеряли очертания. Теперь они существовали не в виде шариков и клякс, а сами по себе – цвет лишился формы, но при этом ухитрился не перестать существовать – вот это была уже настоящая, высшая красота, доступная лишь созерцанию, но не воспроизведению. Нарисовать ее невозможно, разве что спеть, да и то лишь приблизительно, с неизбежным искажением.

Верещагин от счастья засмеялся – вслух, слишком громко, не рассчитал и поэтому проснулся, оборвал счастливое состояние. Он за всю свою жизнь раза три или два, может, просыпался от собственного смеха, и дни, следовавшие за таким пробуждением, были очень счастливыми и удачливыми. В них обязательно происходило что-нибудь важное. Строго говоря, ему за всю жизнь только и надо было проснуться эти два или три раза, но человек жаден, он хочет урвать побольше и поэтому просыпается каждое утро. На горе себе.

65

Верещагин умывается, одевается, бреется. Верещагин отправляется в институт. Он идет по улице, заглядывает в голубое небо, он напевает выловленную на днях из эфира и записанную на японский магнитофон замечательную песенку. Когда Верещагин проигрывает эту песенку или исполняет ее сам, то с удивлением обнаруживает гармонию во всем, что его окружает, даже в тех жизненных явлениях, чья отвратительность в другое время кажется ему очевидной.

В институте он тоже напевает. Вещий сон, в котором высшая красота родилась не от победы хорошего над плохим, а от их столкновения, он не помнит, да и не нужно ему это. Он помнит свой разбудивший его счастливый смех, он напевает чудесную песенку, превращающую мир вокруг в сплошное царство гармонии,- и от всего этого емy так хорошо, что дальше некуда.

Около полудня на его рабочем столе звонит телефон, он слышит голос Бэллы, чему несколько удивлен – прежде она никогда не звонила ему на работу. «Что-нибудь случилось?»- спрашивает Верещагин беспечным голосом – он уверен, что ничего не случилось, замечательная песенка нейдет из головы, гармония во всем, Вещагин весело кивает и встает: Бэлла просит его выйти проходной.

Он насвистывает, спускаясь в лифте, он напевает, выходя на улицу. «Чем могу быть полезен?»- спрашивает у Бэллы и улыбается ей и голубому небу. «Дурак, – думает он о себе, с веселой снисходительностью думает. – Порчу жизнь глупыми расспросами и подозрениями. Зачем это, ведь я верю ей… Вот и прекрасно, – говорит он себе. – Отныне никаких копаний в прошлом, будем жить счастливо и безмятежно». – «Чем могу быть полезен?» – дурашливым тоном спрашивает он у Бэллы и, улыбаясь, кладет руку ей на плечо, смотрит в голубое небо – ни Бога в нем, ни облаков. «Я тебе все лгала», – говорит Бэлла. «Что – все?» – спрашивает Верещагин и опять улыбается. «Я не только целовалась, – говорит Бэлла. – Господи, чего только у меня не было, чего только не было!» – и плачет. Не может быть, – сказал Верещагин, улыбнулся с трудом, как на морозе. – Не может быть». – «Господи, чего у меня только не было», – повторяет Бэлла. «Не может быть», – повторяет и Верещагин – они, как попугаи, заладили одно и то же. «Я боялась сказать тебе правду, потому что боялась, ты меня бросишь, но больше не могу, не могу больше», – и заплакала навзрыд, не опустила, а, наоборот, подняла лицо к Верещагину, он впервые увидел, как зарождаются, зреют и срываются с век слезинки, ничего прекрасного в этом явлении он не нашел, сколько ни смотрел, сколько ни смотрел. «Перестань, – сказал он сердито, – не может быть, ты же клялась страшной клятвой…» Засмеялась истерично: «У меня на теле нет места, которое кто-нибудь не трогал бы, не тискал…» «Перестань, – сказал Верещагин, – вечером придешь и поговорим, здесь не надо». Она засмеялась страшно громко, безобразно раскрыв рот, слезы потекли в него; похоже, она обрадовалась, наверное, думала, Верещагин больше не пустит ее на порог, впрочем, может, просто истерика у нее, неадекватный смех, без радости и горя…

Кнопочка внутри…

«Кнопочка внутри…- сказал Верещагин, сходя на мгновенье с ума. – В шесть жду тебя, придешь…» – и не помнит, как ушел, как вознесся в лифте, как снова оказался в тихой лаборатории, как сел за свой стол… тут очнулся: какую-то штуковину в пальцах ощутил, глянул – карандаш, если б случайно не взял его в руку, совсем бы не чувствовал, что существует – не было б Верещагина, а вот ведь есть, потому что – держит карандаш, без него карандаш упал бы, не позволяет карандаш исчезнуть Верещагину, потому что без него упадет, заинтересован карандаш в Верещагине, а то б не стало его, как и не было вовсе, спас Верещагин карандаш, повезло ему, подвернулся, будь ты проклята, жизнь, если позволяешь так поступать дочерям своим…

66

Конечно, глупости все эти гадания, ворожба, приметы, но все-таки лучше б, дурак, дал рубль цыганке!

Шел как-то Верещагин по улице с приятелем недели две назад, пристала цыганка, за рукав уцепилась: «Погадаю, рубль дай, счастье нагадаю», а Верещагин ответил: некогда, некогда, торопимся. «От счастья бежишь, глупый, – сказала цыганка и к приятелю: – Погадаю, рубль дай, счастье нагадаю». Тот согласился было – ради шутки; разумеется, интеллигентные люди интересуются будущим всегда только ради шутки, – да Верещагин потащил дальше: брось, мол, ерунда какая! «Несчастье тебе будет! – крикнула цыганка в лицо Верещагину. – Удар тебя ждет, беда – жди!» Верещагин засмеялся. «Рубль не дал, сразу и несчастье? – уличил цыганку. – Дешево ты мне беду пророчишь». – «А беда всегда дешево, – сказала цыганка. – За счастье платить надо, беда сама тебе заплатит». – «Разбогатею», – пошутил Верещагин. «Да ну тебя, – сказал приятель, – помешал позабавиться, интересно все-таки». – «Рубль не дал, и сразу – несчастье. Какой примитив!» – возмутился Верещагин.

Лучше б дал, скупердяй, рубль цыганке!

67

Протер Верещагин все-таки дырочку! Такая замечательная девушка была – нежная, заботливая, какая вожжа ей под хвост попала? – примчалась: миленький, я все тебе лгала, лгала, лгала… А он-то: моя, вся моя, думал, до последней впадинки на теле, до последней мысли и последнего гена, вот только тут еще маленькое сомненьице, маленький вопросик – (тер Верещагин, тер никому не заметную царапинку, полировал, везде ему ложь мерещилась, прямо пунктик какой-то) – господи, да я вся твоя, я ведь вся перед тобой…- знаю, знаю, но все-таки еще чуть-чуть потру, не сердись, просто я очень подозрительный, такой отвратительный недостаток, – что ты, милый, это я сама виновата, вначале, дура, с тобой немножечко хитрила, немножечко скрывала…- скрывала? – нет, приуменьшала немножко, теперь у тебя настороженность…- умница, как хорошо ты меня понимаешь…- я иногда думаю о чем-нибудь, думаю и вдруг замечаю: твоими мыслями думаю, теми, которые ты мне говорил, они теперь у меня как свои, тебя это не обижает; глупая я, своих мыслей не имею, разве могу тебя обманывать, когда твоими мыслями только и думаю; наверное, это плохо не иметь своих мыслей?.. – для женщины это совсем не плохо, совсем наоборот, это не оттого, что глупая, а потому что любишь…- потому что мы одно целое, да? Я, знаешь, о чем мечтаю, стыдно даже говорить… можно? это я не у тебя взяла мысль, это своя, поэтому очень глупая…- говори, ну что ты стесняешься…- мечтаю: вот если б был такой телевизор, чтоб включать не в розетку, а в меня, и на экране моя жизнь, вся-вся, подряд, ты б смотрел и радовался: все точно как я рассказывала, ни словом не солгала…- я тебе и без телевизора верю…- телевизор все же лучше, тогда ты мог совсем не сомневаться, даже ни капельки, я бы легла сюда, на диван, и ты бы включил, все посмотрел и поцеловал бы меня, и сказал: какая ты у меня умница правдивенькая…- глупенькая, тебе бы фантастические романы сочинять…- что ты, я не сумела бы, глупенькая я…

… Миленький, я тебе все лгала…- ледяные струи внутри будто вспороли живот, будто снежный ветер заметался в брюшной полости, как по проспекту зимним субботним вечером, ни души вокруг, снежинки в холодных неоновых огнях бесовские хороводы водят…- Ты же клялась страшной клятвой… Говорила: с этим два раза целовалась, один раз в кино шли, а другой – сама, первая, из жалости, очень уж влюблен был, жалко его стало; не разжимая, конечно, губ, просто чмокнула сомкнутым ртом… «Да как же тебе не стыдно – сама! Где твоя девичья гордость!»

… Миленький, я с ним целый год встречалась…

… Миленький, я с ним целый год жила…

… Миленький, телевизор бы такой… – Ах ты, фантазерка, тебе бы научно-фантастические романы писать…- Что ты, не сумею, глупая я. Ты проводишь меня? Троллейбус подходит, обними меня, миленький, я хочу, чтоб ты очень скучал по мне, ой, нет, не скучай, это очень мучительно, я по себе знаю, как ты приятно дышишь на меня…

… Я говорила Петьке: буду ждать тебя всю жизнь…

… Что ты, миленький, я никогда не раскрывала губ при поцелуе, только с тобой. Я их не любила, я решила: когда полюблю, только тогда раскрою губы…

Тьфу!

… Почти кричит: я тебе все лгала, все лгала, заплакала, – не верю, сказал он, ты же клялась, не верю – а теперь поверил, вот сейчас вдруг поверил, в жар его бросило – будь ты проклята, земля, если позволяешь так лгать дочерям своим! – в жар его бросило… Но странно: тоска его в веселости барахтается, легко как, боже, как легко ему, цепи спали, ведь не верил никогда, теперь точно знает, что никогда не верил… Боже!

Карандашик в воздухе повис. Не стало Верещагина.

68

Кажется, пришла пора оглянуться назад. «А не подвести ли предварительные итоги?» – такая мысль приходит в голову.

Жизнеописание Верещагина доведено уже почти до середины, как же не подытожить сделанное? Ведь любой путь, если посреди его не оглянуться назад, приводит совсем не туда, куда хочешь.

Я думаю: может, что-нибудь не удалось? Может, что-то забыто? Может, пропущен по рассеянности какой-нибудь важный факт из жизни героя книги? Такие тревожат мысли.

Как Верещагин был зачат и рожден – рассказано. Как в детстве выращивал кристаллы медного купороса – тоже. Как потом увлекся взрывами с целью создать искусственный алмаз и в результате чуть было не оказался в колонии для малолетних правонарушителей – обо всем этом читателю тоже известно. Кажется, нет больше в его детстве фактов, заслуживающих внимания. Хотя… Надо бы еще рассказать о том, как он однажды зарыл в песок красивую девочку. Сейчас… я полистаю страницы. Нет, об этом тоже уже написано.

Интересно, что он надеялся потом выкопать? Или он думал, что девочка прорастет?

Девочки не прорастают. Они лишь укореняются с годами, а затем плодоносят. Такое удивительное живет среди нас растение.

Дальше. В отрочестве Верещагин пишет научный трактат «О кристаллах», который получает резко отрицательную оценку рецензента из-за того, что в одной цифре Верещагин пропускает сразу шесть нулей. Ничего себе! Однако труд не пропадает даром: благодаря трактату Верещагин знакомится с профессором Красильниковым. Профессор Красильников – выдающийся представитель отечественной и мировой науки.

Верещагин с ним сдружился.

При содействии Красильникова Верещагин поступает в университет, куда его не хотели принимать, так как он опять пропустил – на этот раз букву «с». В слове, обозначающем его собственную национальную принадлежность.

Университет Верещагин заканчивает за три года – пропуская второй и четвертый курсы.

Дальше. Оглушенный невыносимой зубной болью, он пишет дипломную работу, которая единодушно оценивается экзаменационной комиссией как гениальный математический курьез. За введение в математику совершенно нового методологического принципа Верещагину присваивается ученая степень кандидата наук. Он направляется на работу в пореловский научно-исследовательский институт керамических сплавов, где внезапно сдает – его научная карьера замедляется, если не сказать останавливается вовсе.

Однако поначалу Верещагин не унывает. Высокая зарплата плюс премии за разработку несложных, но практически важных научных тем позволяют ему вести беззаботную жизнь, наполненную развлечениями, а также купить в комиссионном магазине японский магнитофон марки «Сони» и советскую стереорадиолу «Эстония». Верещагин увлекается музыкой. Мною рассказан случай, когда он целую ночь лихорадочно вылавливал из эфира и записывал на свой магнитофон красивые мелодии. Или не рассказан?

Творческие потребности души при такой жизни остаются неудовлетворенными, в результате чего на Верещагина начинают накатывать приступы острой тоски, дважды он испытывает панический страх смерти, знакомый всем тем, кто носит в душе большие богатства, но не желает или не находит повода их тратить.

Подобным образом ведет себя человек, посланный на время в чужую страну с большой суммой денег в валюте именно этой страны. Он ходит по этой стране, с удовольствием осматривает достопримечательности, но иногда испуганно хватается за карман, набитый деньгами: ему становится страшно от мысли, что он вот так прошляется и ничего путного не купит на свой капитал, имеющий ценность только здесь. По возвращении на родину все его деньги превратятся в ничего не стоящие бумажки. Он себя успокаивает: ничего, время еще есть, успею, можно не торопиться, но по ночам ему снятся жуткие сны, будто его срочно отзывают на родину, и он просыпается весь в холодном поту.

Богатая верещагинская душа пугалась точно так же, и ей снились сны, будто зовут обратно.

Тот, кто растратил золотой земной чеканки, не боится возвращения в родные края.

Потом Верещагин нашел возможность растратить часть драгоценного капитала, именуемого талантом, он создал замечательную игрушку – юлу, волчок, с особыми, математически рассчитанными свойствами, но директор фабрики – краснощекий кретин, кукла, бюрократ – не оценил ее, после чего Верещагин провел с помощью волчка курс лечения своих болезней, избавился от опасной родинки на животе, лег спать в хорошем настроении – казалось, все налаживается, но тут им в третий раз овладел коварный страх смерти. Теперь он назывался любовью. Дальше. Вместо того чтоб серьезно отнестись к своему чувству, Верещагин отнесся серьезно к объекту этого чувства, то есть совершил ошибку, которая никому не проходит даром. Вместо счастья он получил страдания и так глубоко погрузился в их пучину, что директор института в разговоре с кем-то охарактеризовал Верещагина как бездельника, потому что работать он стал хуже некуда.

На данный момент все.

Некоторые страницы мне удались на славу.

Например, эпизод, в котором профессор Красильников хватает за ухо старшего преподавателя кафедры литературы и шепчет: «Исправьте тройку на четверку». Или – тоже очень хорош – монолог старого склеротика: врача-кожника.

Привлекательны также отдельные притчи, неприхотливо разбросанные по ткани повествования там и сям. Особенно мне нравится притча о волке, который смотрит в лес и воет, а когда леса не стало – завыл еще больше. С интересом читается также рассказ о моем знакомом, который думал, что нашел в дупле драгоценный перстень, а оказалось, что это голова жука-рогача.

Глубокие мысли встречаются в рассуждении о том, как вести себя в период, когда охвачен любовью.

«Есть ли, на ваш взгляд, в первой половине жизнеописания Верещагина неудачные страницы?» – так может спросить меня читатель. Да, есть, увы! Так, например, из рук вон плохо рассказано о пребывании Верещагина в университете. Читаешь, и непонятно – с чего это ему разрешили прыгать через курсы? Неубедительно изображена сцена защиты Верещагиным дипломной работы-диссертации – ее научную значительность приходится принимать на веру, авторский текст нас в этом не убеждает. Не сумел найти ярких красок я и при описании первых лет работы Верещагина в Порелово. Почему он вдруг превратился в довольного собой и беспечального верхогляда, любителя легких хлебов, в жуира с двумя девушками – из партера и со сцены; кстати, об этих девушках тоже ничего толком не рассказано, хотя упоминаются они несколько раз. Почему так легко отказался от экспериментальной проверки идеи, которую развил в своей дипломной работе-диссертации? Ну, допустим, не хватило напористости, послушался директора института, но откуда тогда это состояние удовлетворенности жизнью, которое не покидало его несколько лет? Ведь он по складу своего характера – фанатик: и в детстве – сначала упорно закапывая все подряд, потом все взрывая; и в юношеские годы тоже. А тут вдруг превратился в самодовольного мещанина, в компанейского вертопраха…

Я, пожалуй, сделаю вот что: неудачные главы попрошу набрать курсивом. Тогда читатель легко сможет их распознать и пропустить, чтоб не раздражаться лишний раз авторской неумелостью.

Если, конечно, типография пойдет на это. Наборщикам довольно хлопотно менять шрифты на линотипе – это такая машина для отливки строчек. От частых перемен шрифта падает производительность труда, что в конечном счете отражается на заработке рабочих. Они могут сказать мне: «Пошел ты со своим курсивом знаешь куда?» И будут правы.

Так что если курсива в книге вдруг не окажется, не подумайте: автор высоко оценивает все здесь написанное. Отсутствие курсива будет означать, что работники типографии послали автора туда, куда его уже неоднократно посылали представители очень многих других организаций.

Дальше. Просматривая написанное, я обнаружил, что несколько важных сведений о Верещагине я все-таки сообщить забыл. Так, например, еще обдумывая книгу, я решил где-нибудь в самом начале обязательно описать первую любовь Верещагина. А вот сейчас, перелистывая рукопись, с ужасом обнаруживаю, что первой любви нет…

А она очень важна для всесторонней обрисовки характера героя. Без этой любви у читателя может создаться впечатление, будто Верещагин в детстве только и делал, что выращивал кристаллы и сотрясал город взрывами. А он все-таки человек, что там ни говори, хотя и ходит сейчас с телохранителями какого-то жуткого неземного вида. И ничто человеческое ему не чуждо было ни в детстве, ни позже.

Так что придется рассказать об этой первой детской любви сейчас. Коротко. В двух словах.

69

В то время Верещагин жил с родителями в длинном приземистом двухэтажном доме, которой теперь и не увидишь, хотя он есть. Потому что рядом теперь торчит жуткая стеклянно-бетонная тумба в двадцать один этаж, и, как солнце по небу ни вертится, домик верещагинского детства все время остается в тени. В вечных сумерках. Только и радости, что луна ночью иногда осветит его.

А в то время здесь было красиво. Дом стоял в глубине двора, вокруг росли деревья. И жила в этом доме девочка. Каждое утро – весной, летом, осенью – она выходила со своим отцом во двор и делала утреннюю гимнастику. Стройный мускулистый отец, одетый в спортивный костюм, поднимал руки, приседал, подпрыгивал, и девочка – тоненькая, в трусах и майке – повторяла за ним все эти движения.

Ежедневная гимнастика проходила в обстановке торжественной серьезности, и Верещагин любил наблюдать из окна за этой процедурой. Девочка с папой жили на первом этаже, Верещагин – на втором.

Чтоб не быть замеченным, Верещагин прятался за шторой. Ему хотелось выйти во двор и попрыгать-поприседать рядом с соседкой, но он не смел. Он был мало знаком с нею и совсем не знал ее красивого отца.

Сейчас уже трудно вспомнить, сколько сезонов продолжалось это наблюдение из-за шторы – может, год, может, два или три. Верещагину казалось, что он смотрит на девочку всю сознательную жизнь. От ежедневных занятий физкультурой она окрепла, выросла, повзрослела. Наступил день – июньский, солнечный, – когда Верещагин, выглянув из-за шторы, замер, пораженный: девочка делала гимнастику не в трусах, как прежде, и не в майке, а в голубом тренировочном костюме. С красной полоской вдоль плеч.

В этот же день Верещагин влюбился. То ли девочке очень к лицу был голубой цвет тренировочного костюма, то ли оттого, что, закрыв свое тело в жаркий июньский день, девочка как бы официально объявила, что ее тело представляет отныне некую тайну, а до тайн Верещагин всегда был охотник.

Так или иначе, но в этот день у Верещагина под сердцем образовалась горячая пустота, которая не исчезла ни к июлю, ни к августу. Теперь трудно установить точную продолжительность, но примерно эта пустота просуществовала в соседстве с верещагинским сердцем до следующей весны.

Поначалу Верещагин никак не проявлял своего чувства. Разве что перестал здороваться с девочкой при встречах и раньше обычного занимал по утрам позицию у окна.

Но потом девочка заболела. Это случилось в сентябре. Верещагин уже ходил в школу. А девочка – нет. Кажется, у нее был грипп. Родители, отправляясь на работу, запирали ее в квартире. Целыми днями девочка сидела на подоконнике и смотрела через оконное стекло на временно недоступный ей свободный мир. Возвращаясь из школы, Верещагин всегда проходил мимо этого окна.

Как уже говорилось, дом был окружен деревьями. Напротив окна девочки росла яблоня – невысокая и коренастая. Она была дикой и только случайно выросла не в лесу, а рядом с человеческим жильем. Люди ее не сажали. Возможно, какая-нибудь птица, лет двадцать тому назад, несла в клюве зернышко, чтоб полакомить им своих птенцов, и нечаянно выронила. И вот в ознаменование этой оплошности выросла яблоня.

Однажды Верещагин взобрался на нее с книжкой и, удобно расположившись среди веток, сделал вид, будто читает. Уже начинало смеркаться, когда он слез.

А на следующий день пришел снова. Он стал проводить на дереве все дни. Даже ухитрялся делать на яблоне уроки. Сентябрь стоял теплый, и Верещагин не мерз.

Роли переменились. Теперь уже девочка наблюдала за ним из окна. Верещагин корчил ей рожи, иногда показывал интересные картинки из книжек, а однажды, осмелев, сорвал с ветки плод и запустил им в открытую форточку. Девочка исчезла в темной глубине квартиры, но через минуту появилась снова – с надкусанным яблоком в руке.

Это была ужасная яблоня, яблоки на ней никогда не созревали, от их кислого сока сводило челюсти, даже всеядные мальчишки не осмеливались брать их в рот. И то, что девочка мужественно откусывала от яблока, а потом, улыбаясь, жевала, польстило Верещагину, как жертвоприношение.

Он выбросил в форточку еще одно яблоко, девочка съела и его. И третье она съела, и четвертое тоже.

Верещагин бросал яблоки и был счастлив. Потому что, если говорить вообще, счастье мужчины как раз именно в том и заключается, чтоб накормить женщину кислыми яблоками.

Девочка не выходила из дому неделю, две и три. Болезнь ее затягивалась. Может быть, она осложнилась желудочным расстройством от зеленых яблок, которые Верещагин все бросал и бросал.

Наступил день, когда последнее яблоко было сорвано и съедено. Верещагин слез с дерева. Он подошел к окну, сжимая в кулаке записку. Первые любовные послания обычно содержат одну и ту же сакраментальную словесную триаду: «Я тебя люблю», но Верещагин уже и в то время не умел довольствоваться малым; «Я тебя люблю» он, конечно, написал, но точки не поставил – запятую, и дальше: «а ты меня?» – его всегда раздражали анизотропные потоки информации, он всю жизнь боролся за установление четкой обратной связи – с людьми, с женщинами, с природой, с Богом…

Он дотянулся до раскрытой форточки и вбросил в нее записку, размахнувшись сильно, как яблоком.

Девочка метнулась в глубину комнаты, как пантера. Она не появлялась примерно с час. Верещагин с угрюмым упорством бродил под окном, пиная опавшие с яблони листья – оранжевые, бурые, желтые. Красные он пинал тоже, цвета не замечая. Это гораздо позже, почти в сорок лет, он вспомнил свою первую любовь и вдруг увидел все листья сразу: оранжевые, бурые, желтые и красные. «Как же так? – подумал он. – Неужели четырех цветов?»

Когда девочка снова появилась в окне, ее лицо не выражало ни гнева, ни радости, ни смущения. Оно было шутливым и непроницаемым, как всегда. Женщины обучаются искусству владеть собой: они либо владеют им от рождения, либо до смерти не владеют собой.

В форточку вылетела ответная записка – аккуратно сложенный листочек. «Не знаю. Кажется, да», – отвечала девочка на вопрос: «А ты меня?»

Верещагин убежал с запиской домой, он читал ее, перечитывал, гладил, комкал, ужасался и ликовал. Ему казалось, что он совершил умыкание невесты.

Может, пальцы у Верещагина дрожали, когда он разглаживал и перечитывал записку, теперь трудно вспомнить. Ведь более четверти века прошло с тех пор, почти тридцать раз Земля обернулась вокруг Солнца, звезды изменили свой блеск, а иных уже нет, и законы природы стали не такими, как прежде: одни вошли в силу, другие – чуть одряхлели, и Земля притягивает к себе род людской не так, как четверть века тому назад, и потоки света несутся через бездну вселенной уже с некоторой одышкой, правда не настолько пока еще шумной, чтоб быть услышанной несовершенным человеческим ухом.

Эта девочка с завидным упорством снилась Верещагину ночей шесть кряду. То она, неустойчиво покачиваясь, выплывала к нему из голубого тумана и неслышно говорила какие-то слова, то Верещагин лежал на зеленой траве, а она с мягко замедленной стремительностью пробегала мимо, трудно рассекая вязкий воздух. То занималась перед ним, Верещагиным, бесконечной утренней гимнастикой, и синего тренировочного костюма на ней не было.

Во всех снах почему-то отсутствовал звук, девочка в них была беззащитно розовой и чуть влажной, как пасть зевающего хищника.

А потом она внезапно выздоровела и уехала с родителями жить в другой город. А может, выздороветь не успела и ее увезли в другой город больной. Верещагин забыл о своей любви довольно быстро, он вспомнил о ней совсем недавно, будто споткнулся, так неожиданно, и подумал: «Господи, ведь яблоневые листья ни в какую осень не бывают красными!»

70

Я был знаком с одним человеком, который по пьяному делу свалился в канализационную яму. Он не помнил об этом случае, но всю жизнь хромал.

71

О чем еще я забыл написать? О верещагинской коллекции гвоздей? О том, как в день тридцатипятилетия он получил телеграмму: «Поздравляю. Помню. Почему ты еще не знаменитость? Люда»?

Не то… Я что-то очень важное пропустил, вот только не могу вспомнить что именно. Ну, да ладно. Всего не упомнишь.

У меня один приятель был, еще забывчивей меня. Ему однажды сообщают: Иванов, мол, вчера назвал тебя подхалимом, говорит, что тебе, мол, в лицо плюнешь, а ты еще и спасибо скажешь. А мой приятель подхалимом не был и справедливо возмутился. «Ах, негодяй, – говорит. – Я завтра, как увижу его, – это об Иванове, – так обязательно залеплю пощечину». Назавтра вышел утром из дому, погода чудесная, небо голубое. А мой приятель был неравнодушен к голубому небу – как увидит, сразу начинает ликовать. Пришел на работу ликующий, видит, стоит Иванов. «Привет! – говорит Иванову. – Ты чего такой встревоженный?» – а Иванов знал уже, что моему приятелю передали его слова, и ждал пощечины. А мой приятель вместо этого ему смешной анекдот рассказал. «Нет, – говорит, – ты положительно встревожен, даже анекдоту не смеешься. Стресс у тебя, ты бы на голубое небо поглядел, может, прошло бы…» И приглашает Иванова в гости на бутылку коньяка: посидим, мол, поболтаем; стрессы, мол, или голубым небом или коньяком снимать надо. Только вечером, по дороге домой, спохватился: «Господи! Как же это у меня из головы вылетело! Я же пощечину должен был залепить! Теперь все поверят, что я подхалим – мне в лицо плюют, а я на бутылку коньяка зову». Приходит домой. «Ну, жена, – говорит, – выручай. Сейчас Иванов явится, так ты его с лестницы спусти. Мне неудобно, я его в гости позвал».

Ничего не проходит. Все только забывается.

72

Пусть читатель забудет все, написанное до сих пор. Пусть считает, что все, написанное до сих пор, написано курсивом. Пусть перелистает все, написанное до сих пор, остановится на этой странице и скажет себе: «История великого Верещагина начинается отсюда».

Карандашик повис в воздухе.

Тем более.

Ведь…

Снова раздался вой – мы и соседи уже однажды слышали его года полтора назад, в тот зимний субботний вечер, когда Верещагин выбежал из квартиры, чтоб оказаться в полупустом кинотеатре с девушкой Бэллой посреди сцены – так он впервые ее увидел. И вот снова… Соседи опять выходили из квартир, интересуясь странным звуком, наиболее пожилые предавались воспоминаниям. На следующее утро в соседнем магазине возникли большие очереди за солью, вермишелью и консервами «Скумбрия в масле»; эти очереди продержались до вечера из-за нерасторопности продавщиц – у тех одни неудачи с женихами на уме, торговые училища они позаканчивали с тройками, души у них не пели, когда они отпускали встревоженным покупателям консервы, и вообще они были дурнушками и неудачницами – в личной и трудовой жизни.

Вот этим всем и закончился прежний Верещагин. А новый возник уже утром, проснувшись в своей кровати.

Любовь всегда приносит в подоле плод: или возлюбленная рожает его в муках, или возлюбленный, отмучившись, рождается заново сам.

Он ложится в постель и пытается привычно выйти на связь, но сон бежит от глаз, ему отказано в контакте, его позывные уже недействительны, материнская грудь затянута в корсет. «Он созрел, – говорят о нем в верхах. – Он уже отлюбил». Ему разрешают сделать первый самостоятельный шаг – убирают поддерживающую руку, отказывают в связи, отрывают от материнской груди… Он вынужден идти на риск: сновидение собственными силами! Неслыханное самовольство!

Но отлюбившему разрешено неслыханное самовольство.

Он выстрадал на него право.

Главное, взять себя в руки. Не трусить.

«Забросим-ка его на Прекрасную Планету, – решают в верхах. – Ведь он отлюбил».

…Только не спутай, читатель – есть много говорящих: я отлюбил. Или: я отлюбила, – так даже чаще. Врут они. Не отлюбили – никогда не умели любить они.

Эта такая редкость: чтоб человек отлюбил.

Страшным криком новорожденного оглашает отлюбивший воздух родных мест, до высших этажей мироздания долетает этот крик, на седьмом небе слышен.

«Ишь опять кто-то благим матом орет, – говорят тогда в верхах. – Небось опять отлюбивший. Забросим-ка его на Прекрасную Планету. Может, выкарабкается». – «А не выкарабкается – туда и дорога», – отвечают в верхах же.

Смелей, Верещагин! Ты уже отлюбил! Твоя тоска в веселости барахтается. Любовь принесла в подоле плод.

73

В Самом Укромном Уголке Вселенной, куда не залетали даже реликтовые фотоны, парила в одиночестве Прекрасная Планета, круглая, как бильярдный шар. Она была покрыта красными песками, и лишь у одного из полюсов, нарушая всеобщую гладкость и округлость, возвышалась Голубая Скала.

Миллион лет здесь длился ровно секунду, а миллиард – две. Ничего не происходило на покрытой красными песками Прекрасной Планете.

Но вот произошло.

Прислонившись спиной к Голубой Скале, сидел нестарый еще человек и горько плакал, глядя на красную пустыню, начинавшуюся у его ног и уходившую за горизонт.

Еще час назад он радовался удачному приземлению вместе с четырьмя коллегами по экипажу, а теперь – один как перст, и обратно на Землю дороги не знает.

О, перст судьбы!

Случилось вот что. Когда ракета, изрыгнув море огня и тучу черного дыма, тяжело опустилась на песчаный грунт Прекрасной Планеты и казалось, все трудности позади, вдруг выяснилось, что они только начинаются.

Они начались в тот момент, когда командир экипажа захотел выйти из корабля, чтоб ступить на девственную почву неизведанной Прекрасной Планеты.

«Зачем вы разуваетесь, Командор?» – спросил у него Главный физик экспедиции.

«Чтоб оставить на Прекрасной Планете первый след человеческой ноги», – ответил Командор и, быстро стащив левый ботинок, стал расшнуровывать правый.

«Полагаю, ваша нога – не лучшая печать, – саркастически заметил Главный Физик и решительно стал разуваться рядом. – Наша цель – изучить этот неведомый мир, и с момента приземления главный здесь – я».

За его спиной раздался громкий хохот Главного Астронома.

«Это вам не лаборатория, парень, – отсмеявшись, сказал он Главному Физику, успевшему уже снять правый ботинок. – Мы где находимся? На небесном теле. И поэтому первым ступлю на него я, Главный Астроном».

И он сел на давно не мытый пол ракеты, чтоб удобнее было расшнуровывать ботинки.

Тут в спор вмешался четвертый участник экспедиции великовозрастный сынок известного мультимиллиардера. Его вынуждены были взять с собой, так как его папаша дал деньги на строительство ракеты. «К чему весь этот шум, ребята? – спросил он веселым и наглым голосом человека, у которого каждый день новые деньги. – Я дам всем вам по чеку на миллион долларов, и вы смирненько посидите, пока я прогуляюсь босиком по здешним окрестностям. Мне приятна мысль, что в учебнике истории появится фотография именно моей пятки. Кстати, это будет неплохой рекламой для нашей с папочкой фирмы, которая производит шикарные дамские туфли из кожи молодых аллигаторов, а также армейские ботинки для рядовых и сержантов из кирзы».

Но на выгодное предложение никто не согласился, каждый желал быть первым, ссора достигла такого накала, что, разувшись, они повыхватывали из-за поясов лучевые дезинтеграторные пистолеты и палили друг в друга до тех пор, пока все не упали замертво.

А пятый остался. Пятым был журналист, газетный писака, которого взяли в экспедицию для того, чтоб он потом описал полет в Самый Укромный Уголок Вселенной и приключения на Прекрасной Планете в какой-нибудь Желтой Газете. Он добросовестно трудился всю дорогу, занося в блокнот подряд – и впечатления от шикарного вида из иллюминаторов, и разговоры членов экипажа; он жил только интересами будущих читателей и готовился сообщить им как можно более полную информацию об историческом полете. Он и ссору коллег записывал, сидя в отдалении, а когда поставил последнюю точку, то вокруг лежали уже одни только босые трупы…

Теперь он плакал, привалившись к Голубой Скале, – единственный человек на Прекрасной Планете! – и его горькой безысходной тоске не было конца.

«Зачем я жив? – думал он, слезы струились по его лицу. – О, проклятая профессия, вечное одиночество! Всегда присутствовать, но никогда не участвовать, быть свидетелем, но не вершителем, оценщиком, но не ценностью, певцом, но не воспетым. Становиться на чью-то сторону, но всегда оставаться посторонним».

Слезы иссякали. «Господи, они даже не удосужились выстрелить в меня!»

74

На следующее утро Верещагин легко открыл глаза. Он был пуст, как только что изготовленный сосуд.

Он отправился в институт, но не в лабораторию, а к директору, и протянул ему заявление с просьбой об отпуске. «Узнаю свои молодые годы», – сказал директор, его взгляд, направленный в потухшие верещагинские глаза, пыл проницательно понимающ. «Предоставить!» – написал он на заявлении.

«Молодые годы? – переспросил Верещагин. – Какие? Мне уже скоро сорок».

«Срочно!» – приписал директор к резолюции и отложил шариковую ручку в сторону. Да, сказал он, эта позиция ему тоже знакома. В четырнадцать лет, например, он считал, что все интересное заканчивается к восемнадцати. «А после – взрослая жизнь: однообразие, уныние, тоска».

И директор засмеялся своим особенным смехом, который означал не то, что ему весело, а что он хочет, чтоб весело стало собеседнику.

Когда же мне исполнилось восемнадцать, – продолжал он, – я стал считать, что интересная молодая жизнь продолжается до тридцати. А потом что? Старость! Однообразие! Уныние! Тоска!»

Он засмеялся снова. На этот раз, кажется, ему самому было немножко весело.

«Вы не ошибались, – сказал Верещагин. – После тридцати – уныние и тоска». – «Узнаю свою молодость! – воскликнул директор. – Посмотрим, что вы скажете в шестьдесят».

И он дважды подчеркнул слово «срочно». А ниже красиво расписался.

В кругу приятелей он любил хвастаться своей подписью. Вот уже тридцать лет она не претерпевает никаких изменений, говорил он. И для подтверждения сказанного доставал из личных архивов какую-нибудь бумажку, подписанную им еще в те благословенные годы, когда он был начальником главка. Ни одна графологическая лаборатория не найдет различий, говорил он. Приятели рассматривали бумажку, подтверждали – да, мол, действительно совпадает с теперешней тютелька в тютельку, только перо другое.

«Так тогда же у меня была китайская авторучка! – восклицал директор. – А теперь – шариковая! Что будет дальше? Куда мы идем?!»

И он смеялся таким смехом, на который не откликнуться смехом же мог только матерый хам.

75

Верещагин отправляется на Балтийское побережье и проводит там двадцать восемь дней в полном одиночестве. Великая Немота сковывает его уста.

Лето было необыкновенным для Балтийского побережья. Старики говорили, что о таком зное не рассказывали даже их деды. Историки сообщали: подобное пекло упоминается в недавно найденной древней летописи, но когда и где она написана, еще не установлено.

Жара стояла такая, что спички, оставленные на солнцепеке, через шесть минут вспыхивали и сгорали в бесцветном пламени вместе с коробкой. Пепел от них лежал неделями, не возникало ни малейшего ветерка, чтоб его развеять.

Такое необыкновенное солнечное изуверство наблюдалось в то лето на Балтийском побережье. Курортники, приезжавшие без темных очков, через два-три дня обращались к врачам с жалобами на острую боль в глазах и ночные кошмары очень странного содержания.

Потому что после заката воздух побережья насыщался душными тропическими испарениями, и у людей, вдыхающих такой воздух, просыпалась память предков, живших еще в докембрийскую эпоху.

В первую же ночь Верещагину приснился игуанозавр, сидящий на корточках перед шариковой авторучкой. А вокруг спиралями летала красная пчела.

До горизонта простирались красные пески и ничего не росло. Голубая Скала возвышалась за игуанозавром.

Днем Верещагин бесцельно бродил по берегу и всматривался в раскаленное белесое марево, висящее над горячим морем.

А ночью смотрел придуманные сны и вздрагивал. Он слышал или читал, что в прибрежном мусоре счастливчикам удается находить кусочки янтаря, иногда с горошину, и пытался искать, но попадались только оранжевые крылышки божьих коровок. Крылышек валялось везде очень много, а целой божьей коровки он не увидел за весь месяц ни разу. Ни живой, ни мертвой. Ветер не шевелил крылышек.

Однажды он наткнулся на лежащий у самой воды велосипед и просидел возле него на корточках часа два, а может и три, ни о чем не думая.

Хозяин не появлялся.

Верещагин захотел поднять велосипед, но сверкающий металл был до того горяч, что руки отдернулись сами.

Верещагин стал носить из моря в ладонях теплую воду и поливать ею руль и раму – те места, к которым хотел прикоснуться.

После этого ему удалось поднять велосипед, и он решил прокатиться на нем по пляжу, хотя прежде никогда в жизни не садился за руль и был уверен, что сейчас, конечно, грохнется.

Ему даже захотелось грохнуться, чтоб внести какое-нибудь разнообразие в это оцепенение, которым сковал все вокруг и внутри зной. Он вскочил в седло, предвкушая падение и синяк, но велосипед под ним вдруг помчался с бешеной скоростью, Верещагин едва успевал крутить педали. Он мчался по влажной твердой полосе песка у самой воды и вдруг ощутил долгожданный ветер – тот ударил в лицо, засвистел в ушах, взлохматил волосы.

Верещагин зажмурился от внезапного счастья, еще сильней нажал на педали и породил на взморье бурю. Холодный ветер злобно взвыл и стал рвать рубашку в клочья.

Но тут последовал сильный толчок, велосипед под Верещагиным пропал, а в голове зазвенело.

Верещагин открыл глаза и увидел, что сидит на песке, и вокруг по-прежнему тает, плавится и потрескивает от неподвижной жары мир.

А упал Верещагин потому, что наехал с зажмуренными глазами на столб, который торчал из песка у самой коды.

Какой-то дурак врыл.

На этом столбе сидела рассердившаяся чайка и громко ругалась – то каркая, как ворона, то крякая, как утка.

Верещагин побрел обратно, оставив велосипед у столба, потому что тот снова успел раскалиться до невозможности, а носить воду из моря не хотелось. Устал Верещагин. И голова от удара о столб побаливала.

В результате этого удара или, может, из-за фантастической жары с Верещагиным случилось странное: вернувшись в Порелово, он обнаружил, что ничего из событий минувшего месяца не помнит.

Единственное, что застряло в его памяти, так это чайка, сидящая на столбе и ругающаяся на разных птичьих языках.

Больше никаких воспоминаний о курортной жизни у Верещагина не осталось. И когда его впоследствии спрашивали, любит ли он быструю велосипедную езду, он отвечал совсем искренне: «Быструю? Да я вообще в жизни на велосипед не садился!»

76

А ночью, мучаясь от доисторических испарений и отсутствия связи, Верещагин снова увидел журналиста. Тот всхлипывал напоследок и готовился к смерти. Он вынул из заднего кармана брюк свой журналистский, никому теперь не нужный блокнот с записями путевых впечатлений и швырнул его на красный песок. Блокнот задымился, вспыхнул и сгорел.

Журналист достал последнюю пачку сигарет и подумал, что больше ему, пожалуй, и не понадобится. Без воды, без пищи, в этом раскаленном аду он вряд ли протянет до вечера. Прекрасная Планета… Ха! Какой дурак на Земле дал ей это имя? Издали все кажется прекрасным, счастливец тот, кто никогда ни к чему не приближается. Что может быть прекрасней Вселенной – когда запрокинешь голову, когда шапка упадет к пяткам твоим и далекая божественная голубизна вопьется в твой зрачок… О, зачем он приблизился!..

Журналист снова заплакал. Плача, он запрокинул голову и увидел, как отпрянуло оранжевое небо. Он выпустил в лицо Вселенной горькую струю табачного дыма, хотя не прикуривал, сигарета зажглась сама собой. Журналист вынул из кармана ключи от своей земной квартиры, в которую ему не суждено было теперь никогда попасть, и, горько усмехнувшись, отбросил их подальше за ненадобностью. Полежав с полминуты, ключи расплавились, и жидкий металл утек сквозь песок.

Докурив последнюю в пачке сигарету, журналист огляделся. В Голубой Скале зияла расщелина. Раньше ее не было. Внутри расщелины клубилась темнота.

Журналист был человеком быстрых решений. Не колеблясь он шагнул в расщелину. Мрак ослепил его. «Лучше принять смерть от темноты, чем от солнца», – подумал журналист и храбро ринулся вперед. Натолкнувшись через несколько шагов на глухую стену, он в отчаянье ударил по ней кулаком, и грохот камнепада оглушил его. «…ой! …ай!» – закричало эхо, что-то увесистое шлепнулось журналисту на голову, он стал проваливаться в какую-то пропасть, черный ветер темноты засвистел в его ушах и эхо- «…ой? …ай?» – засмеялось над ним.

Он очнулся в подземном городе изумительной красоты. Солнца здесь не было. Зато причудливой архитектуры дома, беспорядочно разбросанные вокруг, испускали нежное оранжевое сияние.

«Что это за строительный материал?» – с профессиональным любопытством подумал журналист и, подойдя, потрогал ближайшее здание. Лицо его тотчас же побледнело, руки задрожали. «Да это же золото,- подумал он. – Золото… Золото…»

История становилась банальной, и смотреть ее Верещагин прекратил.

77

Неверно думать, будто, запомнив одни ругательства чайки, Верещагин ничего полезного из пребывания на Балтийском побережье не вынес.

Там он научился останавливать мысли. То есть достиг высочайшей ступени умственного развития, доступной лишь избранным.

Видите ли, мыслить мы худо-бедно, а умеем все. Из итого факта – мол, мы умеем мыслить – нами сделано на свой счет очень много лестных выводов. Но можно сделать один и не очень лестный: что мы просто заводные мыслящие машинки. Что нас заводят накануне рождения и всю жизнь мы трепыхаемся, скрежещем шестеренками, рождая мысль за мыслью – одну получше, две похуже – и так до тех пор, пока не кончится завод. Как детская игрушка «Петушок» за рубль двадцать – с пружинкой внутри и дырочкой для заводного ключика сбоку. Мы поворачиваем ключик несколько раз и говорим приятелю: «Смотри, сейчас начнет прыгать. Дешевка, пустяк. Примитивнейшее устройство».

Но что бы мы сказали об этом петушке, если б он, будучи заведенным, не просто прыгал, а время от времени вдруг останавливался по собственному усмотрению, игнорируя наше желание забавляться его действиями, и мы бы не знали, когда он продолжит свои уморительные Прыжки, а он бы знал?

Что сказали бы мы?

О! – сказали бы мы, значит, в этой игрушке таится более могущественная сила, чем простая упругость пружинки, и эта более могущественная сила руководит простой упругостью пружинки, то разрешая ей проявлять себя, то запрещая… О! – сказали бы мы, в этой игрушке куда более сложный механизм, чем нам показалось вначале, и стоит она, должно быть, гораздо дороже, и вообще не для нашего развлечения создана, ведь наше развлечение в ее прыжках, а она то и дело останавливается, и поди догадайся, когда запрыгает снова.

И так во всем: способность к остановкам важнее способности к движению. Не только о петушке, но даже, например, о булыжнике, который не просто катится под гору, а с непредугаданными остановками совершает свой гибельный путь к подножью, мы тоже скажем: удивительнейший булыжник, а может, и не булыжник вовсе, раз ему закон тяготения и крутизна – не указ.

И с человеком так же. Если он умеет только думать, то красная цена ему – рубль двадцать, если же он умеет; время от времени останавливать ход своих мыслей? значит, в нем есть более высокая сила, чем мышление, значит, создан он не для чьего-то там развлечения, и цени ему – нет.

Пребывая на Балтийском побережье, Верещагин сделал очень важный шаг в своем духовном развитии: он научился останавливать мысли.

До этого он всю жизнь – в школе, в университет и вообще – заставлял свои мысли прыгать все выше и выше, видя в этом спортивном умении главное достоинство души, а теперь он научил их застывать в самых нелепых позах – это большой шаг вперед. Потому что становится очевидной нелепость техники прыжка. Подобный шаг в области театрального искусства был в свое время сделан Николаем Васильевичем Гоголем. Считалось, что чем больше в пьесе движения, тем лучше, а он осмелился заявить, что отсутствие движения выразительней самого движения, и блестяще доказал это знаменитой «немой сценой» в финале пьесы «Ревизор».

Так вот, Верещагин научился лишать мысли движения.

Он, конечно, не помнил, что был во время его пребывания на Балтийском взморье такой факт: он купил в ларьке надувной матрас венгерского производства.

Он надувал его раскаленным воздухом побережья, чуть остуженным в легких, бросал на дымящуюся гладь моря, ложился сверху и, медленно загребая, уплывал черт знает как далеко по направлению к горизонту.

Иногда ложился на матрац животом вниз, иногда – животом вверх.

Когда он ложился животом вниз, то загребать было труднее. Поэтому Верещагин чаще ложился животом вверх.

Когда он плыл животом вниз, то напоминал маленькую торпеду, на которую для камуфляжа натянули зеленые плавки.

Когда же плыл животом вверх, то ничего не напоминал.

Он мог бы напоминать дохлую акулу, но в Балтийском море акулы не водятся, и поэтому он ее не напоминал. Некоторым, правда, приходило в голову сравнение с мертвым дельфином, но они тут же говорили себе: «Откуда здесь быть дохлым дельфинам, так можно и до кашалота дофантазироваться» – и, пожимая плечами, относили странность возникшей аналогии за счет воздействия на мозг жары.

Сначала Верещагин плавал вдоль берега, потому что боялся потерять его из виду и заблудиться в горячем море. Но постепенно осмелел и однажды загреб так далеко, что берег утонул за горизонтом. Кроме воды, вокруг ничего не осталось.

Но Верещагин не испугался. Он греб себе и греб. Ему вдруг очень захотелось подальше от людей.

Всем людям время от времени хочется подальше от людей. Потому что человек только по форме приспособления общественное животное, а по сути своей он приемо-передающая радиостанция. Каждый радист знает, что нельзя располагать станции слишком близко одну от другой, на этот счет есть даже какие-то международные правила. А о людях пока еще не позаботились, ими напичкивают города и дома так плотно, что они наводят друг у друга сильнейшие индукционные токи, которые мешают передачам и приему, отчего многие приходят в отчаянье и рвутся в леса, в поля, в пустыми и в горы. Они говорят, будто идут за грибами или подышать свежим воздухом, но это привычный самообман. Им нужно остудить в своих головах дроссели, перегретые индукционными токами, вот в чем дело, а также хоть иногда послать высококачественную передачу или принять очередные указания свыше без помех.

И Верещагиным владело такое желание. Тем более что в последнее время связь у него совершенно разладилась. Вот он и загребал все дальше и дальше.

Вдруг откуда ни возьмись появился маленький катерок. Он с огромной скоростью помчался на Верещагина и его матрац.

Он был уже совсем рядом – рукой подать. А скорость все не снижал. Даже будто наоборот.

Казалось, каюк Верещагину, но метрах в двух катерок остановился так внезапно, будто вмерз вдруг. Просто даже удивительно, что существуют катерки с такими тактико-техническими данными. Могучий катерок.

А в нем – пограничник. Он сердито оглядел Верещагина и спросил: «А ты дальше заплыть не мог?»

«Мог», – ответил Верещагин несколько хрипловатым голосом, потому что отвык от общения с людьми, но больше от страха, который нагнала на него фантастическая скорость катерка и не менее фантастическая остановка.

«Ну-ка поворачивай, мать твою так, обратно, – выразился пограничник. – А то затылком врежешься в Швецию и будет больно».

Он выразился так потому, что Верещагин, лежа вверх животом, плыл головой в сторону капиталистического государства под названием Швеция, где очень скалистые берега у заливов, именуемых фиордами, и врезаться в них затылком действительно считается довольно болезненным.

Пограничник добавил еще несколько не очень хороших слов, сорвался на своем катерке с места и исчез. Просто удивительно, что наряду с победоносным развитием техники наблюдается такое отставание морально-этического совершенствования. Человек, пользующийся подобным замечательным катерком, должен выражать свое недовольство совсем не теми словами, какими высказывался его пращур, восседавший в кривой лодке, выдолбленной из дубового бревна, однако мы этого пока еще, к сожалению, не наблюдаем.

На Верещагина грубые слова, произнесенные пограничником, оказали совершенно противоположное действие: они не напугали его, а вызвали желание заупрямиться, так как оскорбили в нем человеческое достоинство. Поэтому, когда катерок умчался, он стал загребать еще дальше.

Он целый час, наверное, еще загребал после запрета пограничника. И когда до его слуха донеслась негромкая человеческая речь, то он решил, что это уже голоса купающихся в фиордах шведских отпускников, и прислушался, чтоб убедиться в этом.

Верещагин не владел чужими языками, но легко различал их. Подолгу сиживая у своего мощного радиоприемника в поисках хорошей музыки, он постиг фонетический характер почти любой речи, звучащей в эфире. Стоило иностранному радиодиктору произнести несколько слов, как Верещагин тут же с легкостью определял: это турецкий, а этот – персидский. Или: вот – греческий, вот – арабский, а вот – китайский. Даже древнееврейский язык иврит и албанский он угадывал без труда, не говоря уже о таких, как английский, французский или немецкий. На этих языках, а также на итальянском и испанском он почти что говорить мог, только ничего не понимал.

Поэтому он прислушался со знанием дела: чтоб, если говорят по-шведски, тут же определить: это шведский. А если немного сбился с курса, предсказанного пограничником, и приплыл в Финляндию, то сказать себе: ух ты, это финский.

«Это вы напрасно, – произнес мужской голос на том языке, на каком Верещагин и сам умел разговаривать. – С билетами на самолет трудно». «Не достану – поеду поездом», – отозвался женский голос. «Заказывать надо было сразу, как приехали», – сказал мужской.

«Зато поездом – билет дешевле», – возразил женский.

«А расходы на еду вы считали? В поезде всегда много едят. От скуки».

Верещагин приподнялся с венгерского матраца и увидел торчащие из воды две головы в резиновых шапочках. Они были повернуты друг к другу и не перемещались. «Ну что? – сказала женская голова. – Поплывем обратно?» – «Пожалуй, – согласилась мужская. – Прошу вперед. Я за вами».

И они двинулись в ту сторону, которую Верещагин наметил себе для возвращения. К советскому берегу двинулись.

Верещагин огорчился. Он потратил столько времени и сил, пограничника ослушался, а эти двое, без всяких плавсредств, заплыли еще дальше, чтоб поболтать о пустяках по-русски и посмеяться над верещагинским умением отличать один язык от другого.

И хотя руки устали, сердитый Верещагин снова заработал ими и заплыл еще черт знает на сколько дальше. До Швеции теперь оставалось – пустяк, рукой подать, это уж точно.

Он сложил уставшие руки на животе, закрыл глаза и стал думать о жизни разными картинками: то одной, то другой, но от этого приятного занятия вскоре был отвлечен странным звуком, возникшим очень близко: чем-то твердым несильно шлепали по воде.

Ритмическое пошлепывание приближалось, Верещагин решил, что это, наверное, подплывают на весельной лодке шведские пограничники, у которых, конечно, нет таких чудо-катерков, какие предоставлены в распоряжение их советских коллег, или финские, если он сбился с пути. «Шведише нихт ферштейн, – так решил сказать им Верещагин сразу, чтоб много не лопотали. – Руссише турист. Фройндшафт – дружба», – чтоб не подумали, что он шпион. В университете Верещагин изучал именно немецкий язык, но тройки, которые ему ставили, отражали не столько знание языка, сколько восхищение экзаменаторов его блестящими успехами в других областях знаний. За короткие годы учебы Верещагин сумел вызубрить слов сотни три, но постепенно они повыпадали из памяти, и остались только эти: «нихт ферштейн», «фройнд-шафт», еще почему-то: «ферфлюхтер», что означает, кажется, «сумасшедший», и один глагол: «геборен» – написанный письменными латинскими буквами, но, прочтенный по-русски, он звучит почти как: «девочек». Из-за этого орфографического курьеза Верещагин его и запомнил. А как он переводится – уже не знал: то ли «жить», то ли «родиться». Или «убегать».

«Я им геборен не скажу, – подумал Верещагин, – потому что вдруг убегать» – и скосил глаза в сторону шлепков. Но шведской весельной лодки не увидел. Посреди безбрежного моря снова торчала голова, на этот раз одна и без шапочки, она приближалась, была уже совсем рядом, метрах в десяти, не больше.

Ей можно было дать лет пятьдесят. Подплыв к верещагинскому матрацу, она сбавила скорость, можно даже сказать – совсем остановилась, и посмотрела на Верещагина слегка страдающим взглядом. «Где мы?» – спросила она по-русски. «Как – где?» – удивился Верещагин, и в этот момент память подарила ему еще одно немецкое слово: «ферботен» – очень четкое и приятное, было досадно, что у такого ясного слова совершенно неясен смысл, Верещагин, хоть убей, не мог вспомнить, что оно означает, даже не смел строить на этот счет какие-либо предположения. «В море», – сказал он.

«Я про берег спрашиваю, – пояснила голова и кивнула в сторону Советского Союза. – Там пансионат «Радуга» или санаторий «Серебряный ключ»?»

«Серебряный ключ», – сказал Верещагин – он был из «Серебряного ключа». «Значит, еще часов шесть плыть», – сделала вывод голова. «А вам куда?» – поинтересовался Верещагин. Голова объяснила, что плывет в кемпинг «Янтарь» и задачу имеет такую: приплыть туда не очень рано, а когда уже стемнеет, чтоб потом можно было пешком вернуться обратно – в «Балтийский изумруд».

Верещагин знал «Балтийский изумруд»: как-то, гуляя, дошел до него, это километров пятнадцать берегом, Верещагин целый день потратил на прогулку. «Я выплыл в шесть утра, – сообщила голова. – Пока все идет правильно. Как раз к темноте доплыву».

И, сказав это, голова вдруг посмотрела на Верещагина странным взглядом. Будто определяла: хороший перед ней человек или нет.

«А почему обязательно нужно к темноте?» – спросил Верещагин. «Потому что я голый», – сказала голова и еще раз странно глянула Верещагину в глаза. «Голый?» – удивился Верещагин. «В плавках я все время чувствую себя сухопутной тварью, – объяснила голова, – и мне трудно плыть».

Она в третий раз посмотрела на Верещагина оценивающим взглядом и спросила: «Можно, я подержусь ни ваш матрац? » – видимо решив, что Верещагин мужчина ничего себе. «Конечно, – разрешил Верещагин. – Отдохните». – «Мне помочиться нужно, – застенчиво сказала голова. – Никак не научусь мочиться на ходу».

Из воды вынырнула рука и ухватилась за край матраца. Голова отвернулась в сторону Советского Союза, на лице возникло страдальческое выражение.

И хотя Верещагин тоже отвернулся – из деликатности стал смотреть в сторону Швеции, но краем глаза он увидел, как взгляд пловца в какой-то момент вдруг остекленел, сделался отсутствующим, даже потусторонним – движение мыслей прервалось, они замерли, застигнутые этим внезапным мгновеньем, как герои пьесы Гоголя в хрестоматийной сцене. Как бы заморозились они… Удивительным стало лицо.

Через минуту все вернулось к обычному. Мысли возобновили свой бег, пловец глянул в глаза Верещагина со всей силой доверчивости, на какую только способен человек. «Спасибо, – сказал он. – Теперь поплыву дальше». – «Пожалуйста», – ответил Верещагин растерянно: он все еще находился под впечатлением увиденного – выражение неприсутствия, мелькнувшее во взгляде и исчезнувшее, поразило его.

Пловец уплыл. Верещагин зажмурился – ему захотелось вызвать в памяти тот странный взгляд, зачем-то понадобилось это, но ничего не выходило… Он открывал глаза, закрывал их, силился, подстегивал воображение и, когда уже потерял надежду, внезапно добился успеха: лицо уплывшего человека – остекленевший взгляд, потусторонний взор – ярко вспыхнуло в памяти, и тотчас же произошло чудо: Верещагин ощутил прикосновение, щелчок, как бы кнопочку внутри нажали, отверстие в душе возникло – и он вдруг расслабился до той крайней степени, о существовании которой и не подозревал прежде, не знал, что можно расслабиться так, никогда еще не расслаблялся именно так – мысли остановились, как вкопанные – в нелепых позах, застигнутые странным мгновением, душа обмякла, наконец-то ей стало легко, наконец-то! – а он, Верещагин, и не знал, что ей трудно – а ей, вишь, оказывается, вон как трудно было, только теперь это почувствовалось, когда легко стало; оказывается, до этого счастливого мгновенья Верещагин без отдыха, без перерыва думал о девушке Бэлле, об ее изуверском обмане – не говорил с собою об этом, думал без слов – головой, руками, туловищем, всеми органами и сочленениями, – ведь это неверно, будто человек думает одной лишь головой, так же неверно, как и то, что дышит одними легкими, – уже доказано, уже проверили, уже поверили, что еще и кожей, и вообще чем угодно дышит человек, и думает тоже чем угодно – плечами, пятками, животом; монополия головы на речь только, на самые частные только, суженные, и слова закованные мысли, душа по телу распространена равномерно, в каждой клеточке его трепещет мысль…

И вот остановили они свое рождение и бег во всем теле; обмякла, расслабилась, в отдых погрузилась душа, такой сладостный, что медлил выходить из этого целительного состояния Верещагин – все представлял и представлял себе: сначала лицо пловца с выражением неприсутствия, а потом и прочее: как сам мочится – в белый унитаз, на зеленую траву лужайки, под коричневое дерево, у бордовой кирпичной стены старого дома, в котором родился… И продолжалось это минут десять, как казалось Верещагину.

…Когда он открыл глаза, над ним гасли бледные предутренние звезды. Полсуток, не меньше, отдыхал Верещагин. Не исключено, что без этого отдыха он свихнулся бы. К тому шло. Слишком уж напряженно и безантрактно страдал он в последние месяцы.

Следует предостеречь читателя от попыток некритического использования верещагинского метода лечения стрессовых состояний. Всякая болезнь, а психическая в особенности, требует строго индивидуального подхода. Другой человек, ярко представив себе, что мочится, и в самом деле, может быть, обмочится, а от стресса не избавится. Этому другому человеку что-то другое надо представить для излечения, – скажем, как он лезет по отвесной стене и вдруг срывается. Может, в секунды стремительного падения его мысли тоже остановятся – тогда, очнувшись, он обнаружит, что прошла половина суток…

В памяти Верещагина этот случай не сохранился. Он даже о том, что у него был надувной матрац венгерского производства, потом не помнил. Спросите его: был у тебя, Верещагин, когда-нибудь в жизни матрац, изготовленный в республике Венгрии? – он ответит: «А разве Венгрия славится своими матрацами?»

Он его на Балтийском побережье оставил. Где-то на пляже бросил и ушел. Кто-то, конечно, подобрал. Может, хозяин велосипеда, например. Не исключено.

78

На Земле журналист был скромен и одинок. Он обедал в третьеразрядных столовках и все заработанные писаниной деньги тратил на птичек, которых покупал в зоомагазине или у мальчишек с рук. Он держал птиц в клетках, кормил их, дом его был наполнен невеселым чириканьем. Но каждую весну – в апреле, в один и тот же день – журналист увозил на своем стареньком автомобиле клетки за город и выпускал птиц. Обретя неожиданную свободу, они стремительно ввинчивались в небесную голубизну, и сердце журналиста наполнялось радостью.

Это был придуманный им День Свободы – единственный счастливый день в году, ради него журналист жил, в ожидании его терпеливо сносил все тяготы и неурядицы своего бесталанного существования.

Однако судьбе надоело радовать его каждый апрель каждого года, и она нанесла удар. Обычно журналист не читал газет; раскрывая их, он просматривал только собственные статьи, чтоб подсчитать строчки и вычислить примерный гонорар. Но однажды, когда он просматривал свою статью, судьба подтолкнула его взгляд к соседней колонке. Там находилась заметка известного орнитолога, в которой рассказывалось, как ухаживать за птицами, заточенными в клетки. Заканчивалась заметка следующими словами: «Если вам надоел ваш пернатый друг и вы хотите от него избавиться, то воспользуйтесь днем рождения или серебряной свадьбой кого-нибудь из своих знакомых и подарите осточертевшую пичугу ему. Но ни в коем случае не выпускайте ее на волю! Великодушие этого акта обманчиво: воспитанная в неволе, птица уже не сумеет жить самостоятельной жизнью и неизбежно погибнет от голода – своего или хищника. Выпуская птицу, не радуйтесь ее свободному полету и не возвышайтесь в собственных глазах: разжимая ладонь, в которой – она, вы приговариваете ее к смерти. Вы убийца, а не освободитель!»

Называлась заметка: «Не давайте свободу лишенным ее!»

Газета выпала из рук доброго журналиста, и голова у него разболелась. Весь вечер он пролежал на диване, вставая лишь затем, чтоб намочить полотенце, которое клал на лоб. «Сколько преступлений на моей совести! – думал он. – Сколько несчастных созданий я убил приговором: свобода!»

Больше он не покупал птиц. А последнюю, приобретенную до прочтения заметки ворону, оставил у себя, потому что не было у журналиста ни друзей, ни родных и некому было сбагрить ее в качестве подарка. Он полюбил эту ворону и посвящал обереганию ее несвободы весь досуг. А когда получил заманчивое предложение лететь на Прекрасную Планету, то прежде всего подумал: куда деть ворону? И даже хотел отказаться от полета.

Такое доброе и заботливое сердце было у журналиста.

Но теперь этот добрый человек, всегда довольствовавшийся малым, потерял голову. Оказавшись в окружении громад из чистого золота, он, не помня себя, кричал: «Все это – в ракету! В ракету! – эхо несло его голос по золотой улице. – Скорее в обратный путь! О, я покажу им, этим грязным ничтожествам, всю жизнь помыкавшим мною, что я за человек! Я залезу этой стальной дуре в кишки, я пойму все, что надо понять, я набью ее брюхо золотом Прекрасной Планеты и сумею вернуться на Землю – трепещите тогда, жалкие людишки, теперь я буду помыкать вами!»

Еще полчаса назад он тоскливо смотрел в оранжевое небо, ожидая смерти и почти уже не протестуя. С неизбежностью близкого конца он смирился довольно легко, но с мыслью, что все это баснословное богатство будет принадлежать не ему, он смириться не мог. Могучие титаны, дремлющие в недрах каждой человеческой души, не пожелали проснуться, чтоб спасти его жизнь, но резво вскочили на ноги и засучили рукава, едва прослышали о тоннах желтого металла. Золото!

«Золото! Золото! – кричал воспрянувший духом чело век и метался от дома к дому, – то на четную сторону колотой улицы забегал, то на нечетную. – Я приведу на Землю самую пузатую ракету! Я построю по тысяче дворцов в каждой части света! Я буду покупать яхты, народы и государства! Мелкие – оптом! Премьеры будут варить для меня кофе, принцессы – стирать мое белье, которoe я буду специально занашивать, чтоб им пришлось потрудиться!»

Все шло как надо. Верещагин спал крепким сном, а в бескрайних просторах его головы метался журналист, громко крича: «Золото! Золото!» Его крик не мешал Верещагину мерно посапывать. В верхах были довольны.

79

Чувствую потребность произнести длинную речь о любви. Я уже говорил о ней, – кажется, получилось неплохо. Так вот, еще.

Мною движет стремление оправдать Верещагина. Я не хочу, чтоб читатель похохатывал, вспоминая сердечную трагедию моего героя: чудаковат, мол, придури хоть отбавляй – влюбился в девушку и устроил черт знает что. Гений, мол, одним словом, они все немножко ненормальные.

Неправда. Гении нормальнее вас. Все, чем вы пользуетесь, все ваши привычные взгляды на окружающий мир – все это когда-то было придумано гениями. Не хотите же вы сказать, что идете по жизни путями сумасшедших?

Поведение Верещагина можно разъяснить с научной точки зрения. Я уже пытался сделать это на примере с зажигалкой: мол, тер, тер и протер; дескать, все прекрасное в женщине тонким слоем, так что особенно тереть не стоит, но этот пример объясняет только почему протер. А почему тер?

Пусть читатель не думает, что один Верещагин склонен увлекаться трением. Сплошь и рядом влюбленные мужчины вдруг начинают испытывать болезненный интерес к прошлому возлюбленной, что приводит к утомительным расспросам на эту тему и скандалам, если что-то оказывается утаенным.

Но об этом мало кто знает, так как расспросы такого рода, то есть копание в любовном прошлом женщины, широкая общественность считает занятием малодостойным, смешным, стыдноватым, блажью, придурью и в результате большинство мужчин старается скрывать свое увлечение этим делом.

Однако, исходя из положения, что нормальный человек, как и любая другая неиспорченная биологическая система, никогда не совершает немотивированных поступков, а также принимая во внимание тот общеизвестный факт, что придурью первоначально назывались многие исполненные глубокого смысла движения души, мы должны отнестись к неодобрению общественности с некоторой настороженностью и исследовать вопрос со всей объективностью, без ухмылок и несерьезных реплик. Другими словами, мы должны попытаться найти научные причины этого странного поведения некоторых мужчин, а не поспешно приклеивать к нему ярлык: «придурь».

Автор этих строк, кстати, вообще относится к слову «придурь» резко отрицательно. Ибо что это: придурь? Высокий уровень современной науки позволяет нам сформулировать данное понятие следующим образом: придурью называются человеческие желания и потребности, для объяснения которых у нас не хватает знаний и способностей. Употребление слова придурь носит явно защитный характер: им мы спешим дискредитировать явление, вместо того чтобы признать свою некомпетентность в данном вопросе.

Вот вам простой пример. Общеизвестны случаи, когда дети отковыривают со стен известку и едят ее. Современные родители знают: из-за быстрого роста костей в детском организме может возникнуть дефицит элемента кальция, а в известке он наличествует. Так что странное пристрастие ребятишек к известке не результат младенческой глупости, а веление инстинкта – опытного, мудрого, не нам чета. Это знают теперь все родители.

А ведь были времена, когда они и слыхом не слыхали о кальции и его роли в формировании костей наследника. Поймав свое чадо за вышеупомянутым занятием, папы с мимами восклицали: «Придурь!», шлепали младенца по мягкому месту и, отняв кусочек известки, пытались приклеить его на старое место.

Современные отцы и матери ведут себя иначе. Они кричит не «Придурь!», а «Кальция! Кальция! В таблетках, порошках, да побыстрее!». И пока несут из аптеки этот кальций, точнее, какую-нибудь его соль, разрешают отпрыску кушать стенку, говоря: «После отремонтируем».

Одного этого примера вполне достаточно для того, чтоб впредь с великой осторожностью относиться к употреблению сильнодействующего слова придурь. Многовековая промашка с известкой должна сделать нас мудрее. Обнаружив чье-нибудь непонятное поведение, мы должны удержать рвущееся из глотки слово «придурь» И вместо него осторожно произнести: «Наука еще не объяснила причин этого странного поступка, но дело, по-видимому, серьезное».

Итак, занудливые расспросы Верещагиным девушки Бэллы – не придурь, а стремление удовлетворить потребность. Потребность в чем?

Верещагин любил девушку Бэллу. А любовь к девушке – это неосознанное желание иметь от нее ребенка. Какую же потребность нужно было удовлетворить Верещагину на пути к ребенку от девушки Беллы?

80

Вы думаете, сделать ребенка – это свалить в постель? Навзничь или ничком – и вся недолга? Вы думаете, постельный акт – начало и конец творения?

Вы думаете, все, содержащееся в понятии «отец», передается ребенку молекулой кислоты с длинным названием из двадцати двух букв: дезоксирибонуклеиновая? И больше ничем?

Неверно это. Акт передачи наследственной информации начинается гораздо раньше.

Задумывались ли вы над тем, почему ни один страус не совокупится со страусихой прежде, чем не спляшет перед нею какой-то загадочный танец? Ни одна пичужка не отдаст себя без предварительной песни. Цапли начинают знакомство с многочасового потряхивания головой…

Зачем все это им, первым творениям Господа Бога?

Когда люди не сразу валятся в постель, а сначала говорят разные приятные слова, украдкой касаются друг друга, делятся возвышенными мечтами и мыслями, потом целуются и так далее, то мы говорим: это потому, что они стесняются сразу обнаружить свои животные стремления.

Но животные – они же не могут стесняться своих животных стремлений? Условности и стыд – это вроде бы у нас, у людей, заставляют предварять истинную цель разными: «Ах, мадам, разрешите поцеловать ручку!», «Девушка, какой у вас красивый зонтик!», «Сударыня, гляньте своими очаровательными глазками на этот прелестный закат» – это у нас, а животным сразу бы взбираться друг на друга. Зачем же и они танцуют, поют, свистят, кувыркаются, лижутся, совершают тысячи других, казалось бы бесполезных, поступков? У некоторых видов обезьян предбрачные церемонии длятся месяцами…

Зачем все это? Я могу ответить на поставленный вопрос, потому что много думал об этом. А когда я о чем-нибудь много думаю, то обязательно нахожу какой-нибудь ответ.

С какой целью самец подходит к самке? – начнем с этого. Ведь не с той же, с какой ходят в туалет: чтоб освободить себя от чего-то избыточно накопившегося. Конечно, нет! Цель приближения посерьезнее, поответственней: самец хочет продлить себя. Он знает, что умрет, его почти невозможно остановить в стремлении побыстрей изготовить копию со своей персоны. Ему нужен наследник. Ему нужно, чтоб наследник как можно больше унаследовал: абсолютная копия, как и прочее абсолютное, невозможна, так хотя бы почти копия. Тогда и смерть не страшна. Тогда он сможет сказать костлявой старухе, занесшей над ним, состарившимся, свою косу – сможет сказать ей: «Опоздала, тетя!» – и засмеяться в смертный час. «Я успел изготовить наследника, – сможет сказать он. – Он моя копия – почти. Руби, старая, я все равно останусь жить – почти. Я перехитрил тебя – почти!»

Вот с какой целью приближается самец к самке. Он хочет посмеяться над смертью. И еще: он хочет, чтоб в его финальной речи как можно меньше было «почти».

Для этого наследник должен унаследовать. Как можно больше. Как можно меньше посторонних примесей должно попасть в копию. Посмотрите на самца, принижающегося к самке: у него озабоченный вид. Еще бы, задача у него не из простых. Ведь не все, необходимое для создания почти точной копии, можно передать постельным актом. Он это понимает. Есть много ценных сведений, чей путь в плод не через орган, который любят рисовать на стенах общеизвестных туалетов, а через сердце, которое рисовать не любят. Самец это знает. И вот он танцует свой танец, поет свою песню, свистит своим свистом, кувыркается в меру своей ловкости, произносит «Ах, мадам с красивым зонтиком! Гляньте своими прелестными глазками на этот очаровательный закат!» – своей интонацией… Нет, не условность вое эти кувырки, песни, пляски и приглашения полюбоваться закатом. Это демонстрация своих личностных пишете, это попытка духовного оплодотворения. И если самка, девушка, мадам, у которой красивый зонтик, принимают эту демонстрацию с волнением, если у них замирает сердце и волнуется кровь, значит, душа их раскрылась и акт зачатия начат.

Я уже говорил: начало не в постели.

Любое общение мужчины и женщины, если оно волнует женщину, – есть акт приема ею наследственной информации. Даже если это общение не завершилось постелью, оплодотворение началось. Вот что я хотел сказать.

81

Не так давно в одном из журналов была опубликована заметка. Под рубрикой «Курьезы» почему-то. Сообщалось следующее.

В прошлом веке некая дама по имени Шарлотта родила сына. Она была верной женой своему мужу по имени Курт, никогда не помышляла об измене, но, взглянув на новорожденного, вынуждена была признать, что на мужа по имени Курт он нисколько не похож. Мало того. Глянув на новорожденного, она в ужасе воскликнула: «Боже! Да это же вылитый Генрих!»

Генрихом звали мужчину, которого она безумно любила в юные годы. Ее любовь была платонической. Она даже ни разу не целовалась с этим Генрихом. Впрочем, вру. В заметке было сказано, что где-то как-то однажды все-таки поцеловалась. Разок. Может, из-за того, что лишь разок, заметка и была помещена под рубрикой «Курьезы». Но не в этом дело.

Господи, конечно, не в этом несчастном поцелуе дело – любой взрослый мужчина согласится, что не в этом, а любая взрослая женщина подтвердит.

Правда, среди детей на этот счет бытует иное мнение. Одна знакомая дама, по имени Валентина, как-то рассказывала мне: «Знаете, в девочках я думала, что дети рождаются от поцелуев. Да, да! Умора, правда? Меня одноклассник как-то поцеловал, так я после этого очень переживала. Все ждала: а вдруг рожу. Вот глупая была!»

Глупая ли? Истина, как известно, предпочитает розовые уста младенцев. Впрочем, от нынешних младенцев-акселератов истина убегает – в страхе и отвращении! У стариков нынче находит она приют. Или бездомной живет в миру.

Как бы там ни было, а вот родила Шарлотта сына, имеющего поразительное сходство с Генрихом, которого она безумно любила платонической любовью в школьные годы. Такой казус вышел. И серьезный журнал счел возможным сообщить о нем. Правда, под рубрикой «Курьезы».

Эта история имеет продолжение в нашем веке. Одна современная женщина-труженица по имени Маша, которой показали заметку в журнале, сначала испугалась, а потом, наоборот, обрадовалась. «Как хорошо, что мы не выписываем этот журнал, – вот чему обрадовалась, – и мой муж по имени Петя эту заметку не прочитает. А то ведь он слышал, что до него я сильно любила кудрявого соседа по имени Аркаша. Если б он прочитал эту заметку, то сразу бы стал с подозрением смотреть на нашего кудрявого сына по имени Генрих».

Конечно, одна кудрявость еще не доказательство. Я сам, например, время от времени становлюсь кудрявым. Вообще-то у меня волосы довольно прямые, но иногда утром смотрю в зеркало и удивляюсь: до чего ж я кудрявый сегодня!

И знакомые говорят: «Что-то ты кудрявый сегодня. А вчера не был».

А назавтра говорят: «С твоей головой сам черт не разберется. Опять прямоволосым стал».

Ни с того ни с сего.

82

Девочка еще играет в куклы, прыгает со скакалкой, еще писает иногда ночами в постель: а в ее слабеньком чреве уже начинается таинственный акт зачатия первого сына, которого она родит через десятилетие, не раньше.

Ей нравится мальчик, который несет ее портфель с букварем, ее груз, ее тяжесть. Нравится… Что это значит? Какой внутренний процесс извещает о себе сознанию таким чувством: нравится?

Нравится – это сигнальная лампочка, загорающаяся в час приема наследственной информации. Девочка с восторгом слушает глупые рассказы мальчика, рано смеется его дурацким выходкам, – он ей нравится, и она впитывает, впитывает, впитывает в себя – его голос, его взгляды, его движения, запах, флюиды, впитывает это и многое другое… Женщина – замечательная губка.

И еще женщина – сосуд.

Капля по капле скапливается в нем. От этого, от другого, от третьего.

До загса еще очень далеко. Очень далеко еще до встречи с тем, чью фамилию унаследует сын. Но процесс оплодотворения уже идет. Его не остановишь.

Где это видано: чтоб ребенок от одного отца? Не часто мы встречаем такое.

В свое время искали способы, пробовали, пытались: ослепляли женщину паранджой; заливали уши воском; запирали – с младенчества до замужества – в монастырь. Чтоб ни один взгляд не проник в душу, ни один голос не отозвался в сердце. Чтоб даже мысль о мужском присутствии не взволновала кровь…

Было. Пробовали. Помогало. Но – хлопотно. Махнули рукой.

Мужское нравится – это желание. Женское нравится – удовлетворение. У женщин бесплодной любви не бывает.

Эту мысль я тоже очень хотел высказать.

83

Я продолжаю думать о Верещагине. Я должен объяснить читателю, почему он так глупо расспрашивал девушку Бэллу о том, о чем лучше бы не расспрашивать. Я должен ответить на вопрос: почему любящий мужчина интересуется прошлым своей возлюбленной? Зачем ему знать своих соавторов?

Затем, что он хочет избавиться от них.

Животные не знают соавторства. Если самка животного позволяет самцу играть с нею, то, конечно, позволит ему и все остальное. Акт оплодотворения, начатый им в ритуальной игре, будет доведен до конца им же.

У людей иначе. У людей – не только чувства, у них еще мораль и еще расчет. «Ах, как мне нравится этот парень!» – говорит девушка и целует его с наслаждением, но упасть навзничь остерегается. «А вдруг он потом на мне не женится», – говорит она. Или: «Мне еще самой рано замуж». Или: «Парень что надо, и в загс зовет, но не пойду, выпивоха он, подожду другого, а пока в ожидании поразвлекаюсь». Животные и понятия не имеют о таких препятствиях, они руководствуются только биологической целесообразностью, а люди – в основном социальной, и если не перестанут, то выродятся довольно скоро.

Будоражит себя девушка, играет, принимает ухаживания, сама к ним рвется, в раж входит, в страсти мается – с одним, с другим, с третьим, – но до известного предела, разумеется, до известного предела, не далее, упаси бог далее… Ну, а если все ж далее, то – ах, чтоб не было ребенка, упаси бог от ребенка: позор с ним, стыд и хлопоты!

Вот и накапливается в ее душе неестественно большой запас наследственной информации типа «предпостельная», голосами десятка парней вопит она: «Когда же явится одиннадцатый, через которого все мы воплотимся?»

О, лучше бы она рождала от каждого! Чтоб не слышать нам вопля недовоплощенных из ее чрева. Пусть лучше придет к нам женщина с десятью детьми, чем с десятью любовями, уповающими на тебя, одиннадцатого.

Находится наконец этот одиннадцатый. Или двенадцатый. Чаще – двадцать пятый.

Разве это любовь? Разве это единственный, о котором в песнях поется? Они горланят эти песни на свадьбax с двадцать пятым.

Двадцать пятые удобны. Двадцать пятые расспрашивают о прошлом мало. Их небогатые души не очень-то маются в любовном жару. Им просто нужна пара. Им просто хочется регулярно отправлять половую потребность. Спокойная жизнь им нужна, быть как все им нужно.

И еще: они хотят что-нибудь возглавлять. Армию или философское направление – на это у них ума не хватит и мужества. Они возглавляют семьи. Жену возглавляют и детей.

Двадцать пятый прикидывает: эта девушка – так, эта ничего, а эта – получше, почти совсем хороша, но меня не смотрит, дай-ка женюсь на той, что ничего, она сама лезет целоваться, и характер у нее, кажется, покладистый, о будущих детках любит поговорить; значит, не легкомысленная, обед будет вовремя готовить…

Двадцать пятые не любят, они – спариваются. Они, как мушки-дрозофилы, копошатся в колбе и заключают и близлежащие браки. О себе они мнения невысокого: «Кто я, принц, что ли?», о своей подруге тоже: «Видывал и получше, но те не про меня»; еще только расстегивая брюки, они уже невысокого мнения и о будущем потомстве: «Пацана бы родить». Им даже приятно, если их жены с кем-то до них обнимались-целовались: «В девчонках была бойкой, пользовалась успехом», – с гордостью сообщают и рады, что творят ребенка вскладчину, ибо чувствуют, что на собственные генетические гроши хорошего пацана у аиста не купишь.

Их подруги – им под стать. Они не ждут того единственного, в сочетании с которым могли бы произвести неповторимую, новую личность. Какая там неповторимая! Их генетический набор стандартен, как ширпотребовская туфля, и подходит если не к каждому, то к очень многим. Поэтому и влюбляются они часто, но никогда не любят, а, выходя замуж, говорят: «Конечно, своего мужа я обожаю, но если б он не встретился, повстречала бы другого; может, даже лучшего».

Они любвеобильны: каждое мужское прикосновение заставляет их сердце встрепенуться, каждое симпатичное лицо или статная фигура задает работу их железам внутренней секреции.

От этого они готовы иметь ребенка и от этого. А ведь для женщины ребенок – не то что для мужчины. Для женщины он – многие годы жизни. Многим они готовы отдать многие годы жизни.

Их генетическая всеядность вызывает удивление у тех не часто встречаемых женщин, чьи наследственные механизмы сложны и уникальны, чей разборчивый инстинкт заставляет терпеть и ждать, пока не появится единственный, именно для них созданный, – ожидая, равнодушно взирают они на достоинства и стать увивающихся вокруг ухажеров.

Хранить верность возлюбленному еще до встречи с ним – вот что умеют они.

Это высшее целомудрие не воспитанием дается. С ним рождаются: выдержанное вино не хочет смешиваться с неперебродившей кислятиной. Природа чуткий дегустатор.

Их мужчины – им под стать. Их нестандартные души, как великолепие древних божьих храмов – с золотыми, статуями святых и провидцев вдоль стен. Их жизненные тропы обрывисты и нехожены – много опасностей и самородков на таких тропах. Любить они умеют – и этим богатством богаты. Соавторов не терпят – природа не желает бросать в их генетическое золото медяки. Орган не любит, чтоб ему подыгрывали на баяне.

Такие мужчины не безразличны к прошлому своих возлюбленных. И если вдруг оказывается, что те не очень хранили верность до встречи, что в долгие годы ожидания, теряя иногда надежду обрести единственного, пускались время от времени в любовные игры с другими, под руку подвернувшимися – в таких случаях интерес нестандартных мужчин к прошлому возлюбленных болезнен, патологичен, ибо патологично само наличие предыдущих увлечений без плода от них. Они расспрашивают подробно, их приводит в отчаянье не только ложь, но даже интонация, потому что им нужна не просто правда, и правда, высказанная добровольно и исповедально.

Зачем же им нужна правда, да еще высказанная добровольно и исповедально?

Разве вы не знаете, что исповедь – очищение? Просто правду можно рассказать и на допросе у следователя. Правда – от честности, от ума, иногда даже от расчета, исповедь же – движение инстинктивное, как рвота. Очистительная рвота она, но также и музыка – с непременным контрапунктом двух обязательных начал: раскаянья в том, что прошлое это существует, и восторга оттого, что оно изливается наружу. Банный день души – вот что такое исповедь.

То, кого истинно любили, знают эту тягу любящих женщин рассказывать о своем прошлом. С болью и радостью.

…Она высвобождается из объятий, отстраняет и говорит: «Постой! Сначала – исповедь. Я хочу освободить душу от медяков. Их бросали в меня многие. Как в копилку. В прорезь губ. Разные случайно встреченные. И должна освободить свое чрево от этих чужих медяков, прежде чем принять в себя золото твоей души. Ведь мне н у ж е н ребенок именно от тебя. Только от тебя. Поэтому – сначала исповедь. Чтоб без примесей. Примеси все испортят». Она хочет, чтоб сын ее был как единая звучащая нота. Возникшая в тишине. В пустоте.

Ибо мать – это начало. А какое же это начало, если него – прошлое?

Ну, а та, которая прячет воспоминания: «Еще рассердится и станет хуже относиться», письма: «Уж больно волнительно написаны, от него не убудет, если я сохраню их», та, которая рассказывает о прошлом из одного лишь долга порядочности, без боли и восторга очищения… Та и не любящая вовсе.

Инстинкт ее не требует: «Освободи душу от всех, ибо пришел единственный!»

Двадцать пятый он для нее.

84

Теперь понял, читатель, что произошло с Верещагиным? Влип он, в двадцать пятые попал. Думал, о ш и б о ч к и у девушки Бэллы в прошлом были, вот и добивался исповедального тона. Силой, дурак. А то не ошибочки вовсе. А естественная линия поведения.

Не на ту напал.

Насильственная исповедь хуже вранья.

85

Я еще вот о чем думаю. Если любое окрашенное чувством восприятие есть прием наследственной информации, то не посмотреть ли подозрительным взглядом на искусство? Может, эти художники, писатели, музыканты тайком нам свои гены подбрасывают? Мы читаем, слушаем, говорим: «Ах, как здорово!», а потом наши дети чуть смахивают на Баха или Федора Михайловича Достоевского, как сынок нашей Шарлотты на хитреца Генриха? Я его хитрецом называю, потому что он ухитрился без постели наследника заиметь. Если так, – то есть если творцы произведений искусства в наши хромосомы свои гены втихаря подкладывают, то мне лично этот «эффект кукушки» – не по душе.

Может, моя гипотеза и не верна, но все ж на месте уважаемого читателя я впредь пореже посещал бы библиотеки и концертные залы. Поостерегся б на всякий случай.

Ты, значит, сидишь, слушаешь Героическую симфонию, а на поверку выходит, что это твоя жена немножко изменяет тебе с Людвигом ван Бетховеном. Еще, глядишь, родится глуховатый сын.

Мою книгу, конечно, можно дочитывать смело – потому что она не художественное произведение. Художественное произведение – это в котором вымысел и домысел. А у меня реальные факты, документально подтвержденное жизнеописание Верещагина – великого человека, не нам чета.

86

Директор встает из-за стола. Он идет навстречу Верещагину и говорит: «Не в том дело, дорогой коллега, что ученый совет вас не переизбрал, а в том, что я – директор, и могу воспользоваться своим правом оставить вас старшим научным сотрудником, несмотря на решение совета. И конечно же я воспользуюсь этим правом, дорогой Верещагин, мы еще поработаем с вами, мы – лучшие ученики профессора Красильникова и в обиду друг друга не дадим, это само собой разумеется, но вы не должны держать зла на членов ученого совета, их можно понять – десять лет, говорят они, десять лет Верещагин не делает науку, ни одного серьезного результата… заметили, дорогой Верещагин, вопиющую ошибку в упреках? Не десять, а пятнадцать! Пятнадцать лет, мой, даже больше, шестнадцать уже, – что я говорю! – семнадцать, – да, да! – за восемнадцать почти вы не провели ни одного серьезного исследования! Но я оставил членов ученого совета в неведении относительно точной цифры: так приятно, когда люди добровольно ошибаются в нужную вам сторону, вся прелесть именно в добровольности! – навязанная ошибка – это хулиганство, даже подлость! – вы согласны со мной?.. Я напоминал им о ваших блестящих успехах в решении частных народнохозяйственных проблем, они остались непреклонными, однако это не имеет ни малейшего значения, дорогой Верещагин, умоляю вас, не расстраивайтесь, гораздо важнее то, что вы великолепно выглядите, отпуск пошел вам на пользу, в ваши годы главное – хранить здоровье, а успехи придут – сами! они, – как вы, конечно, понимаете, простая функция от здоровья…»

Он усаживает Верещагина в кресло, садится напротив, говорит:

«Нет, я просто отказываюсь узнавать вас, настолько вы изменились – и в лучшую, в лучшую сторону! – выглядите молодцом, точь-в-точь как я сам когда-то, лет двадцать пять, тридцать тому назад, четверть, почитай, века обратно, когда со мной случилась огромная творческая и личная неудача… Сами понимаете, есть вещи, о которой не хочется рассказывать подробно, и я не расскажу, – обозначим ситуацию, в которой я оказался, условным термином «зашел в тупик»… Впрочем, «зашел» – не то слово, я вбежал в него со всей доверчивостью и стремительностью еще довольно юного сорокалетнего мужчины, не подозревая, что впереди глухая, подлая стена, можете себе представить, с какой силой я шмякнулся об нее мордой…»

Директор очень хочет быть понятым, и вот – бьет себя ладонью в середину лица, чтоб показать, с какой силой.

«Я не вышел из этого тупика, меня вынесли», – говорит он и рассказывает о том, как сразу же после этого несчастья был отправлен отдыхать на курорт, и дальше – о чудесных изумрудных волнах, бьющихся в изумительно пепельные скалы, о чудесных хризантемах и магнолиях из сказочного приморского парка, о медузах-красавицах, о гортанной песне перламутровых чаек…

«Я вернулся бодрый и обновленный, с румянцем того же оттенка, что и у вас, дорогой Верещагин, – говорит директор. – Узнаю румянец! Узнаю свои сорок! Сейчас я могу просидеть на курорте триста лет, а такой румянец не высижу! У меня есть друг, одинаковых со мной лет, но я тружусь, а он прельстился пенсией, махнул рукой на карьеру, науку, уехал – угадайте куда? – в Гагру! Прошло пять лет, встретились мы в Москве месяц назад, думаете, курортная жизнь пошла ему на пользу? Отнюдь и увы! После шестидесяти уже ничего не идет на пользу. Хоть бы румянцем, говорю, обзавелся, старый конь! Усмехается. Самому, говорит, на себя противно смотреть. В наши годы кому на себя приятно смотреть? Кстати, знаете, зачем он в Москве? Написал на досуге научно-популярную книженцию – большой тираж, маленький успех, – пригласили в столицу выступить по телевидению. Приехал, не поленился, но узнал, что передача будет цветной,- и отказался наотрез. Говорит, после шестидесяти человек хорошо смотрится только в черно-белом изображении… Вы, дорогой мой Верещагин, великолепно смотрелись бы сейчас по цветному телевидению, я искренне скорблю, что вам до сих пор не удалось еще ничего такого, за что привлекают к экрану. Мне даже как-то неловко перед профессором Красильниковым, – наш великий старик может подумать, что я не создаю для вас условий. Но, в конце концов, можно просто пойти в фотоателье и заказать себе на память цветной слайд. Хотя бы! Через четверть века будете смотреть на него влюбленными глазами – о, как я жалею, что у меня нет цветного слайда тех времен, когда я молодой и розовощекий был вынесен из тупика! Одним словом, Верещагин, я искренне рад, что вы так чудесно выглядите, в науке главное не талант, а здоровье, я верю в ваши грядущие успехи, не обращайте внимания на злопыхателей, идите и работайте!»

87

Верещагин выходит из кабинета такой тяжелой походкой, что секретарше Верочке смешно смотреть. Будто он в – этих, как их? – кандалах, думает Верочка. Будто он водолаз, идет по дну океана. А бледный! Будто не отдыхал месяц на Балтийском побережье. Говорят, у него любовная неудача… Фи!

Верочке трудно скрывать отвращение к мужчинам, у которых любовные неудачи.

Верещагин вспоминает чайку на столбе и невнятно думает: «Еще тогда я почувствовал, что это не к добру».

Он приходит домой, включает магнитофон, полузабытые за месяц мелодии лишают его последних сил, он сидится на диван и начинает плакать – баба, развалина!

Верещагин теперь развалина. Когда-то он треснул, а теперь развалился. И ничего больше не будет.

Жизнь, как магнитофонная лента, на которую записана песня. Песня кончилась, но лента все тянется. Ленте – длиннее песни. Она еще долго будет тянуться. Шипя при этом.

Верещагин ложится спать. А утром идет в институт. А потом снова спит и снова идет. Он лет шесть так спал, ходил в институт, ел, выполнял задания, улыбался, когда при нем шутили, отвечал, когда его спрашивали, здоровался с девушкой Бэллой, когда встречал на улице, потом она исчезла, видно, куда-то уехала, – может, вышла замуж и уехала, а может, уехала, чтобы выйти замуж, раз в две недели мыл пол в квартире, готовил ужин, завтракал стаканом кефира, но, несмотря на это, стал толстеть, изредка хаживал в кино, иногда включал магнитофон, регулярно смотрел телевизор, а когда ему сказали: «Слышал? Профессор Несгибайло умер», то спросил: «Когда?»

Похороны, оказывается, уже состоялись.

Лента тянется медленно.

88

Он стал толстеть, я уже говорил, а однажды и вовсе беда навалилась. Утром приподнялся и увидел: вся подушка в волосах толстым слоем. Провел рукой по голове – полная горсть, будто ножницами чикнул.

Шевелюра его стала редеть с поразительной быстротой – двух недель не прошло, а волос почти не осталось: сначала плешь на макушке замерцала, потом залысины к ней подползли – все слилось, заблестело, только по бокам еще кое-что росло, и тогда, удивившись этой внезапности, Верещагин пошел в библиотеку и за один день прочитал все, что там было о волосах, – совсем мало литературы нашлось в библиотеке на эту тему, а у Верещагина научный склад ума, к анализу склонный, к постижению причин, – причину хотелось узнать Верещагину и, если возможно, способ борьбы, но книг нашлось мало, почти ничего не смог прочитать Верещагин и тогда стал думать сам, стал покупать всякие вещества и смешивать их между собой, смешанными же между собой веществами стал мазать голову – сначала с обратным результатом: еще быстрее полезли волосы, даже с боков почти исчезли, тогда еще раз подумал Верещагин, представил себе жизнь волосяной луковицы во всей ее полноте, снова смешал друг с другом некоторые вещества и втер новую смесь опять в голову, уверенный, что на этот раз волосяная луковица радостно отзовется на пришедшую извне помощь.

И точно. Не прошло и недели, как волосы снова проросли из верещагинской головы, пробивая плотную поверхность лысой кожи, они не по дням, а по часам прибавляли в росте и толщине, через месяц Верещагин уже обладал новой, довольно сносной шевелюрой, – все так быстро получилось, что он даже не успел всего снадобья истратить: целую бутылку приготовил, полбутылки осталось.

Все-таки, что ни говорите, даже в эти годы гений Верещагина не дремал – надо же: миллионы врачей-специалистов чахнут над этой проблемой, ничего путного придумать не могут, Верещагин же мгновенно постиг секрет, – главное, сумел представить жизнь волосяной луковицы во всей полноте – со всеми ее заботами, волнениями и запросами, – волосы выросли так быстро, что однажды утром, расчесываясь у зеркала, Верещагин подумал: «А был ли я лысый или показалось? Наверное, показалось. Мне сейчас и не такое приходит в голову».

Ему действительно в эти годы такое приходило в голову, что, если описать – читатель обомрет. Но я не имею права – на этот счет у меня есть давняя договоренность с Верещагиным. Точнее, его запрет.

89

Однажды, примерно через год после того, как у него снова отросли волосы, выходит Верещагин из лаборатории в коридор и видит: у окна стоят двое – знакомые, коллеги. Курят и обсуждают заметочку из иллюстрированного журнала.

Верещагин эту заметку читал. В ней рассказывалось об одном юноше выдающихся умственных способностей, двадцатидвухлетнем докторе физико-математических наук. Все четко было в заметочке, а этим двоим что-то неясно, стоят у окна, громко спорят.

Один говорит: эдакая огромнейшая одаренность, бесспорно, со временем станет новым Эйнштейном.

А другой не соглашается знаем, мол, этих вундеркиндов, у них закон: в юности всех поражают, а к зрелым годам становятся заурядными специалистами.

Первый говорит: ну, брось.

А второй: из этих молодых да ранних, как правило, ничего путного не выходит.

Первый опять: ну, брось!

Верещагин тоже закурил и подошел к спорящим, чтобы принять участие в разговоре, поскольку он, как было сказано выше, эту заметочку читал. Второй спорщик увидел его, обрадовался и говорит первому: «Чего далеко ходить за примером, – и пальцем в Верещагина. – В двадцать лет кандидатскую защитил. Ну, а толку? Толку-то, а? Правда, Верещагин?» Верещагин кивнул.

90

Похоже, от этого кивка у него делается легкое сотрясение мозга: к вечеру начинает болеть голова, утром он просыпается совсем без сил. Одеяло, подушка – на полу, простыня скручена в жгут. Будто приходил к Верещагину речью Некто и он боролся в ним, как Иаков.

Три дня он валяется в постели, а утром четвертого мчится в институт, вбегает в кабинет директора и кричит; «Дайте мне печь, я хочу сделать Кристалл!», но это пустой номер: во-первых, у него не готово – в дипломной-диссертации масса ошибок, там еще думать и думать, до практического создания Кристалла еще далеко; во-вторых, кабинет пуст, то есть директора в нем нет, – гласом вопиющего в пустыне орет Верещагин: «Дайте мне печь!», сам себя только и слышит, – вышел куда-то директор, повезло ему, Верещагин мог бы и за грудки взять, в таком он сейчас состоянии.

Допекло все-таки. Сказано: легкое сотрясение мозга. Обидели Верещагина коллеги-сослуживцы, категорически высказавшись в том духе, что ничего путного из него не вышло. Истинного вдохновения в данный момент Верещагин не испытывал, от одного самолюбия кричал: «Дайте мне печь!»

Сказано: не было в кабинете директора. Верещагин выбегает на улицу, мчится на почту и звонит Пеликану, которого когда-то обидел. В семнадцатой главе описан у меня этот эпизод, как обидел Верещагин Пеликана.

Старый студенческий приятель Пеликан не терял эти годы даром. Он не влюблялся, не слушал магнитофонную музыку и в результате возглавлял теперь научно-исследовательский институт в довольно крупном городе. Этот город находился так далеко, что за одну минуту телефонного разговора с ним брали сорок копеек. «Приезжай, – сказал Пеликан, не помнящий обид. – Куда ж тебе деваться? Если я не возьму старого друга, значит, буду последней сволочью. Правильно!»

Верещагин тут же покупает билет в этот далекий город, возвращается в институт и кладет на директорский стол заявление, выражающее просьбу немедленно уволить его, Верещагина, по собственному желанию.

Директор уже успел вернуться в кабинет. Он ласково смотрит Верещагину в глаза и произносит негромкую речь: «Когда я вижу вас, мне всегда хочется говорить образно, – говорит он. – Милый мой Верещагин, я очень любил в детстве стрелять из рогатки. Но, поверьте, ни в одного воробья я не попал. Был страшный мазила…»

Верещагин молчит. Он думает: в одной руке я понесу магнитофон, в другой – чемодан с бельем. А все остальное отправлю багажом. Малой скоростью. Прибуду в новый город налегке, думает он.

«Мое детское самолюбие очень страдало от этого, – продолжает директор уже с веселым смехом, глаз с Верещагина не сводит. – Мальчишки отправляли на тот свет одну пичужку за другой, а я никак не мог открыть счет. На этой почве у меня развился даже некий комплекс, которым я страдаю до сих пор. И тем не менее я рад тому, что меня в детстве преследовали неудачи. Господи, говорю я себе, это же большое счастье – ни разу не попасть! Каково было бы мне сейчас, в мои нынешние годы, носить на душе грех убийства? А?»

Он берет шариковую ручку, пишет на верещагинском заявлении: «Не возражаю» – и подписывается своей знаменитой подписью, которая не изменяется уже тридцать лет

«Узнаю свою молодость», – говорит он после этого и объясняет: его личная молодость длилась до пятидесяти четырех лет. «А потом что-то щелкнуло в душе: то ли выключилось, то ли сломалось», – говорит он.

А когда Верещагин уходит, он достает свои тайные списки. В первые годы работы Верещагин числился по спискам «Ж» и «И». Потом был в списке «А», позже в «К». Теперь директор вычеркивает его из списка «3». Верещагин расстается с директором пореловского института навсегда. И нам тоже больше с ним не встретиться

На прощание – все, что я знаю об этом человеке.

91

В двадцать восемь лет он стал кандидатом наук. В тридцать пять доктором и лауреатом какой-то там премии. Приятели любили его за балагурство, начальство – за необыкновенную работоспособность. Когда перед ним встал вопрос – продолжать быть творческой личностью или руководить творческими личностями, он не без колебаний избрал второе: его назначили начальником главка какого-то там министерства. Среди мрачных трусливых коллег он выделялся смешливостью и непреклонной волей.

Он любил изучать людей и в первый же год после назначения на пост директора пореловского института произвел классификацию всех научных сотрудников, составив следующие тайные списки.

«А. Середнячки».

«Б. Подающие надежды».

«В. Зануды, но талантливые».

«Г. Просто зануды».

«Д. Люди с блеском, но бездарные».

«E. Просто бездарные».

«Ж. Просто талантливые».

Список: «Е. Просто бездарные» делился на два подсписка: «Молодые бездарности» и «Бездарности пожилые». Почти все молодые бездарности входили также в список:

«З. Лица, от которых нужно избавиться», за исключением нескольких счастливчиков, из фамилий которых образовался список с юмористическим названием:

«И. Нужники»,

то есть нужные, в силу родственных или дружеских связей, люди. Пожилые бездарности в список «З» не входили из соображения гуманности: директор намеревался терпеть, пока они не выйдут на пенсию, и гордился своим великодушием – втайне от сослуживцев, но громко в кругу друзей. Кроме того, директор имел списки:

«К. Сотрудники со странностями».

«Л. Склочники».

«М. Неизлечимые шизофреники».

«Н. Опасные циклотимики».

и ряд других.

Из лиц, которые числились сразу по нескольким спискам, следует упомянуть покойного доктора наук Несгибайло. Он проходил по спискам «В», «З» и «М» одновременно.

Списки составлялись на основе пристальных глубоконаучных, а поэтому безошибочных наблюдений; и случаев, чтоб сотрудник, внесенный в один список, впоследствии был переведен в другой, не наблюдалось.

Исключение составлял один Верещагин. Как было указано выше, сначала он числился в списках «Ж» и «И», потом в списке «А», еще позже – в «К». Теперь директор вычеркнул его из списка «З».

Больше о директоре пореловского научно-исследовательского института керамических сплавов я не знаю ничего.

92

С одним человеком вот что приключилось: лег он спать и увидел такой сон: будто идет по улице в хорошем настроении, но тут вдруг подскакивает какой-то субъект и с размаху вонзает ему в живот огромный-преогромный нож.

И снится дальше этому человеку, как он бегает по улицам, вопит что есть мочи: «Спасите! Помогите!», у него из живота огромный-преогромный нож торчит, а люди проходят мимо, ничего не желают видеть и слышать, торопятся по своим делам.

Просыпается этот человек весь в холодном поту. «Фу! – думает, передергиваясь. – Какой кошмар! Слава богу, что кончился». А утро – яркое, радостное, вся комната залита солнцем, ночной страх мигом рассеивается, человек улыбается и думает: «Как прекрасна жизнь! В такое утро грех валяться. Ну-ка, быстрей вставать!» сбрасывает с себя одеяло и вдруг видит торчащий из живота огромный-преогромный нож.

«А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, – кричит человек, – а-а-а-»

Строчка кончилась.

93

А еще вот какая история была. Один юноша занимался спортом. Занимался себе и занимался – бегом на длинные дистанции, без особо выдающихся успехов. А потом вдруг влюбилась в него одна девушка и так стала боготворить его, так восторгаться, что он почувствовал себя просто другим человеком. Любовь окрылила его, вдохновила, зажгла, прибавила сил, и на очередных ответственных соревнованиях он пробежал дистанцию как метеор. К всеобщему изумлению занял второе место. «Ну ты и дал! – говорили ему тренеры. – Кто бы мог подумать! Молодчага!»

Серебряную медаль к его груди привесили. Вот какие чудеса делает любовь.

А первое место занял спортсмен, который накануне сказал своему приятелю, что жена у него стерва и шлюха. Так прямо и сказал. И еще много других неприятностей он имел в жизни. Но золотая медаль досталась все же ему.

Потому что он хорошо бегал. Никуда не денешься

«Царство Божье внутри нас», – сказал Иисус. Это надо понимать в том смысле, что человек должен рассчитывать в основном на внутренние резервы.

94

Давно притч не было. Слушайте. Лев и заяц нашли пирожок. И стали спорить, кому съесть. «Он с капустой, – уверял заяц. – Значит, должен съесть я». – «С мясом, – возражал лев. – Я съем».

И решили: кто прав, тот и съест. Разломили – с капустой. Но лев все равно съел пирожок. «Несправедливо! – закричал заяц. – Ведь прав я! Я прав!»

«Ты прав, – согласился лев. – А я – лев».

Опять-таки: царство Божье внутри нас.

95

Перемены будоражат. Дорога пробуждает надежду. Поезд приходит издалека, он стоит в Порелове только пять минут. Это очень хорошо. Как можно меньше в Порелове! Верещагин шумно распахивает дверь купе, с громким! стуком ставит на пол чемодан, магнитофон, решительным шагом идет в туалет. Там он запирается, закуривает, смотрит в зеркало. В выражении его лица есть что-то победоносное, он сам замечает это и доволен. Хорошее лицо, говорит он себе. В дверь туалета начинают стучать. К Пеликану он войдет именно с этим лицом. Не как бедный родственник, не проситель – в конце концов, он не кто-нибудь, он – Верещагин, черт возьми… А в дверь стучат. Начать все сначала, говорит он себе, минувшие годы – гниль и болото, – вот как он определяет теперь свою прошлую жизнь. Застой! Он шел на поводу. Он плыл по течению. Теперь будет иначе, решает он. Он засмеется Пеликану в лицо, если тот; предложит ему плохое место. Он потребует нормальных научных условий. Он займется, наконец, своим Кристаллом. Он скажет Пеликану: слушай, ты…- именно! этим тоном и на «ты»… В дверь стучат уже изо всех сил. Он скажет Пеликану: время Верещагина пришло, будь счастлив, что ты ему подвернулся… Дверь прямо-таки гнется от ударов. Конечно, я потерял годы, даже десятилетия, но молодость, она ведь до пятидесяти четырех лет. Время еще есть!.. «Да войдите же!» – кричит он, распалясь. За дверью – вопль, Верещагин отпирает – на пороге проводница. «Что вы хулиганите по ночам! – кричит она. – Сами в туалете, а женщине – «входите»!» – «Так ведь я заперся», – оправдывается Верещагин. «Вот я и говорю! – кричит проводница. – Заперлись, а мне – входи. Выходите немедленно, на стоянках пользоваться запрещено!»

Стоянка?

В самом деле: поезд еще в Порелово; оказывается, он еще не тронулся, – Верещагин быстрым шагом уходит из уборной: спать, спать, спать! Набираться сил для новой жизни. В купе – мертвенный синий с потолка свет, на нижних полках – мужчина и женщина – друг против друга, с одинаково открытыми ртами. Веки не вздрагивают, лица синие – можно подумать, с этими людьми кончено. Завтра их можно будет выбросить. Но нет же! Утром они оживут, воскреснут, как ни в чем не бывало рассядутся вокруг столика, вытащат жратву и будут жевать без перерыва до самой станции назначения. Еще и Верещагина примутся угощать – нет уж, дудки! Ни какие контакты с ними Верещагин вступать не будет – они противны ему, он только успел глянуть в их раскрытые рты, как сразу проникся отвращением, – он замечает висящий на вешалке китель: погоны с тремя большими звездочками – полковник… Тем более!

Верещагин отдает проводнице билет. «Двадцать первое место», – говорит она и уходит. Двадцать первое? О, да это же нижнее, на нем полковник, ага! Верещагин даже потирает руки, предвкушая битву и удовольствие, он трясет полковника за плечо и громко заявляет: «Это мое место», хотя, конечно, мог бы залезть и на верхнее – верхние места он даже любит больше, но нет, с сегодняшнего дня он будет бороться за свои права в большом и малом. Ведь стоит сегодня уступить в малом, как завтра же уступишь в большом – и не заметишь… Полковник сонно бормочет: «Чего?.. Кого?» – «При чем тут кого?» – говорит Верещагин и совсем уж выходит из себя, так как полковник – нахал! – поворачивается к стенке лицом; он думает, ему все позволено, раз он полковник, – если ты полковник, то Верещагин тогда генерал. Маршал! Генералиссимус! «Вставайте! – вопит генералиссимус. – Это мое место!» – и лупит полковника кулаками по спине, тот тяжело приподнимается, кривится беспомощно, как ефрейтор. «Что случилось?» – спрашивает, Верещагин снова повторяет, что это его место, требует, чтобы полковник убирался ко всем чертям, к себе, на верхнюю полку…

Здесь бы возникнуть скандалу, Верещагин очень надеется на сопротивление, он жаждет битвы, он с целой ротой полковников готов вступить в бой, но полковник покорно убирается. Он пыхтит, кряхтит, в тон ему кряхтит женщина – она тоже проснулась, она – ему жена, они перетаскивают подушки, простыни, одеяла на верхнюю полку, сопят, недовольные…

Верещагин свою постель стелет, ложится, настроение у него победное. «Ну, Пеликан, держись!» – думает он и с этими словами погружается в сон.

Истерика кончилась.

96

Худого долговязого льва изображает ручка. Лев смотрит бронзово, без сочувствия. Чтоб открыть дверь, нужно, преодолев страх, обхватить туловище царя зверей ладонью и потянуть на себя.

Ты прав, а я – лев!

Петр Великанов, по-студенчески – Пеликан, и так огромен ростом. Да еще в белом – почти белом – костюме. А белое – крупнит: Пеликан возвышается над письменным столом как меловая гора. «Можно войти?» – спрашивает Верещагин, у него холодная после схватки со львом рука. Огромный, укрупненный белым костюмом директор встает из-за письменного стола и спешит на встречу гостю.

Верещагин сжимает руку в холодный кулак.

Но директор склоняется над ним, обнимает за плечи и трижды бьет ладонью по спине: два раза сильно, с чувством, а в третий раз – слегка.

Он бы ударил только два раза, но по спинам давно не виденных друзей положено бить трижды, вот он и ударил в третий раз – для счета, чтоб уважить традицию.

Директоры обязаны уважать традиции и даже быть немножко консерваторами, так как их главная обязанность – сдерживать новаторские порывы подчиненных. Если начальство не будет сдерживать новаторских порывов подчиненных, то мир помчится вперед с такой страшной скоростью, что разлетится в куски на первом же повороте.

Новаторов развелось что-то очень много. А если к ним присовокупить еще и всех неудачников, которые вечно недовольны существующим положением вещей, то получится огромная толпа ниспровергателей, за которой нужен глаз да глаз.

Директор тихонечко ударяет Верещагина в третий раз и громко произносит: «Ну, старик, встретил бы на улице – не узнал. Думаешь, сильно изменился, поэтому? Как раз наоборот. Я бы подумал: гляди, идет Верещагин, но может быть, чтоб это был Верещагин, так Верещагин выглядел двадцать лет назад. Значит, не Верещагин это».

Сказав так, директор садится обратно за свой стол, и это как фокус: он почти не становится ниже.

Я знаю нескольких людей, которые, садясь, почти не становятся ниже.

Один мой бывший приятель как-то спросил: «Ты не замечаешь во мне ничего особенного?» – «Ничего, – ответил я. – Кроме того, что время от времени ты предаешь старых друзей». – «Без этого невозможно было бы заводить новых, – сказал бывший приятель. – Не замечаешь ли ты во мне какой-либо физической особенности?» – «Нет», – ответил я. Тогда он встал рядом со мной. «Кто из нас выше?» – «Никто, – сказал я. – Одинаковы». – «А теперь сядем», – предложил он. Мы сели. «Кто из нас выше?» – «Теперь ты, – ответил я. – И намного».

У него были очень короткие ноги. Люди, у которых короткие ноги, садясь, почти не теряют в высоте.

Это очень любопытная и о многом говорящая особенность

97

Директор Пеликан сказал: перейдем к делу. Он чувствовал безостановочный бег времени, он был настоящим директором. Поэтому он сказал: «Будем говорить без обиняков. Я все о тебе знаю. Твои дела хуже некуда. В науке ты сейчас – ноль. Хорошей вакансии для тебя у меня нет».

Верещагин не возразил, не опроверг. «Если не согласишься, оплачу тебе обратный проезд», – сказал Пеликан. «Хоть в истопники, – ответил тогда Верещагин. – Думаешь, у меня осталось самолюбие? Ошибаешься. Ничего у меня не осталось».

Победа над полковником отняла у него все силы. Он был сейчас как тряпка.

У Пеликана пластмассовая коробочка на столе. Он щелкнул выключателем и крикнул: «Зина! Ко мне – никого. Минут пятнадцать». Исключительно нежный ангельский голосок выпорхнул из коробочки: «Я и так – никого. Звонили уже раз десять, я соврала, что вы еще не приходили».

«Вот дура», – сказал директор. «А мне нравится. Такой приятный голос», – вяло возразил Верещагин. И никогда больше директору не возражал. «Это потому, что ты неженатый, – сказал директор. – У нее постельный голос».

«Пастельный», – пошутил Верещагин. И никогда больше с директором не шутил.

98

Директор Пеликан нарисовал Верещагину следующую картину.

Опытный цех. Маленький-премаленький. В нем делают, кристаллы, наукой уже отработанные. Некоторые получаются прилично, кое-что берет даже заграница. Институт с этого дела имеет кое-какую валюту, на которую покупает кое-какое импортное оборудование. Режимы кристаллизации разные, начальник должен приходить на работу то в семь утра, то в два ночи: выемка готовых кристаллов производится только в присутствии начальника, с обязательным подписыванием акта. На сей счет строжайшая инструкция. Кристаллы валютные, за вынос крупиночки – тюрьма. В остальном цех – дерьмо. Подвал. Семь печей. Четыре оператора. Народ случайный без образования: уметь там нечего. Начальнику тоже – ни знаний, ни умения не требуется. Мог бы справиться отставной полковник, но та же строжайшая инструкция требует, чтоб цех возглавлял научный сотрудник с высшим образованием. Обязанности примитивные, однообразные, диссертации не сделаешь, рабочий день раздроблен, перспектив роста – никаких. Вакансия свободна ужи полгода. Никто не хочет идти.

В конце своей речи директор сказал:

«Картину я тебе нарисовал честную и точную».

И добавил:

«Сам доволен».

Я тоже – когда удается о чем-нибудь трудном сказать честно и точно, целую неделю потом хожу гоголем. Как легко быть счастливым!

99

«Семь печей? – переспросил Верещагин. – Ты меня к печам?»

«Это мы по старинке так называем, – сказал директор, – Установки – люкс, последнее слово науки и техники. Сам увидишь».

«Ты меня – к печам! – повторил Врещагин. – Надо же»

И стал смеяться:

«Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ах-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-»

Строчка кончилась.

100

Отсмеявшись и еще поговорив с Пеликаном, он вышел в приемную и увидел Зиночку. Обладательница ангельского голоска сидела за пишущей машинкой, весело блестя лживыми глазами. «Вы у нас будете работать? Кем?» – спросила она. «Главным истопником, – ответил Верещагин. – Повелителем печей». – «Начальником опытного цеха, – догадалась Зиночка. – Я буду приходить к вам ночью». – «Негаданное счастье свалилось на меня, – отозвался Верещагин: то ли пошутил, то ли о чем-то другом думал в этот момент. – Я даже не представлял, что так может повезти». – «Но у меня нет допуска в ваш цех», – скапризничала Зиночка, уверенная, что свалившееся на Верещагина счастье – это она. «Что-нибудь придумаем, – пообещал Верещагин, а может, опять о другом вел речь. – Мы такое придумаем, что чертям тошно станет». – «Я пошутила, – сказала Зиночка испугавшись. – У меня есть допуск». – «Жду в ближайшую ночь», – сказал Верещагин. На этот раз его слова целиком относились к Зиночке. Теперь он думал о ней одной. И смотрел игриво. А уходя, элегантно голову наклонил – попрощался.

Ниночка серьезно посмотрела ему вслед.

Блестяще провел этот светский разговор Верещагин.

Легко, остроумно, уверенно – будто жизнь у него складывается лучше некуда, будто о поражениях он и понятия никогда не имел.

Читатель, конечно, догадывается, дело в печах – дорвался наконец до них Верещагин, – вот и бодр, вот и весел, вот и взыграли в нем снова сила и лукавство: приближение удачи почувствовал, упругий ветерок от ее машущих уже крыльев.

Но следует отдать ему должное: он и в самые плохие времена на людях нюни не распускал, не жаловался, не хныкал; какие бы неприятности ни обрушивала на него судьба, он все равно смотрел на мир как с фотографии в пореловском пропуске: растерянно и удивленно, будто ушибся только слегка. Он вообще принадлежал к той разновидности неудачников, которые умеют держаться молодцом.

Я знавал всяких неудачников. Всю жизнь они окружают меня плотным гудящим облаком. Они угадывают во мне соплеменника, преодолевшего судьбу. Среди них встречаются разнообразнейшие типы.

Был, например, один неудачник, который все время хвастался удачами. То он пускал слух, будто выиграл по лотерее холодильник, то рассказывал, будто его жене приходят любовные письма. «Иду позавчера, – говорил он, – вижу, валяется скомканная трешка. Нехотя поднимаю, а в нее четвертной завернут».

Ничтожество, тупица, алкоголик, он умел держаться молодцом.

Все знакомые только руками разводили: «Ну и везучий этот Койкин. Мне бы Сидорову удачливость!»

Его Сидором звали. Он был бездарным писателем, а ему все завидовали. Потому что он умел находить двадцать пять рублей, завернутые в трешку.

101

Внимание, важный момент наступает: Верещагин впервые приближается к цеху, где он теперь начальником. Но говорит директору: «Входи первый». «Нет, ты, – возражает директор. – Ты начальник, ты и первый» Перед ними дверь, обитая тусклой жестью. Они препираются перед нею, как школьники. «Может, тебе всю жизнь здесь работать, – говорит директор. – Так чтоб у тебя было воспоминание: я, мол, зашел сюда первый».

«Ну да, – отвечает Верещагин. – Будто раньше меня сюда никто не входил». – «А ты забудь все, что было раньше», – советует директор. Верещагин вдруг говорит: «Я буду называть тебя на «вы». Директор соглашается: «На людях. Наедине можешь по-прежнему говорить «ты».

Тут Верещагин набирается мужества и толчком распахивает дверь. Он видит небольшой залец с полом из белого кафеля и с двумя девушками у дальней стены. Девушки бросаются ему навстречу. То есть, скорее всего, не ему, а вошедшему следом директору, но Верещагин воспринимает дело так, будто это ему навстречу. Они топочут по белому кафелю громко, как лошади. Все ближе и ближе – топот нарастает, похоже, эскадрон конников мчится в атаку. «Здравствуйте!» – говорят девушки, и наступает жуткая тишина: они остановились. «Знакомьтесь, – говорит директор. От его начальственного голоса тишина не разрушается, наоборот, становится еще четче, будто вытягивается по стойке «смирно». – Знакомьтесь, – говорит директор. – Это ваш новый начальник – товарищ Верещагин, – тишина просто мертвая, Верещагин боится вздохнуть – в таком беззвучии его вздох может прозвучать как отдаленное землетрясение, как грохот камнепада с крутой горы. – Прошу любить и жаловать», – говорит директор.

И это все. Все, что требуется по форме. Ни прибавить, ни убавить. Сказано как надо, будь здоров.

Теперь очередь за девушками. «Альвина», – представляется одна. Верещагин замечает: на ней голубой парик. И еще видит: лет ей немало, хотя издали казалось – подросток. «Ия», – говорит другая… О, у этой девушки очень странное лицо: на огромных, с ладонь, глазах тяжелые, как жалюзи, веки. А нос, нос! Верещагин не может оторвать взгляда от ее носа: гора, а не нос, но высечен с изяществом, которое сделало бы честь и гениальнейшему из скульпторов-монументалистов… А рот, рот! Верещагин не может оторвать взгляд и от ее рта: ярко-красное полушарие, верхушка тропического цветка. «Ничего, со временем привыкну, – обещает себе Верещагин. – Она не для нас, – думает он об этой девушке. – В нее мог бы влюбиться какой-нибудь инопланетянин».

Директор доволен процедурой знакомства. Он подбадривающе хлопает Верещагина по плечу – два удара сильных, третий – легкий, для счета, – и ведет показывать цех.

«Здесь мы выращиваем «а тридцать три», здесь «эн сорок», – говорит он. Семь пузатых установок, о которых директор говорит: «печи» и по каждой хлопает три раза, далась ему эта традиция!

«Жэ сто восемь», «и пятьдесят семь», «дэ двадцать девять»… Китайская грамота для Верещагина все эти названия…

В конце зальца – малозаметная дверь. Директор толкает ее ладонью. «Твой кабинет», – говорит он и улыбается. Еще бы! Туалетные кабинеты и те бывают просторнее. Крошечный кабинетик, курам на смех. Впрочем, стол, стул, ободранный диванчик, этажерка с папками, да директор с Верещагиным – в него влезли. Да еще сейф – это самое заметное из всего, что есть в кабинетике, такое редко где увидишь – сверкающий монумент из наитвердейшего металла, в котором хранятся искусственные сокровища, фальшивые драгоценности. Фальшивые-то они фальшивые, но – лучше естественных: торжество человеческого разума, за вынос крупиночки – тюрьма.

А на квадратной дверце картинка приклеена: мальчик и девочка едут на велосипеде, мальчик чуть впереди, у него остекленевший взгляд. «Это твой предшественник повесил, он любил живопись, – объясняет директор. – Можешь выкинуть, если не нравится». – «Лучше подарите мне», – неожиданно звучит голос за спиной, Верещагин оборачивается: девушки, оказывается, сто у входа в кабинетик, – интересно, как это им удалось подойти неслышно, ведь здесь каждый шаг как выстрел, значит, могут, когда им надо, могут и неслышно, вот они какие… «Как тебе не стыдно! – говорит Альвина. – Может, никто и не собирается снимать картинку, а ты уже просишь». – «Товарищу Верещагину она не понравится», – говорит Ия так уверенно и спокойно, будто все знает наперед. «Запоминай и учитывай, – говорит директор. – Это твои кадры». – «Конечно, не понравится», – соглашается Верещагин. И срывает картинку с сейфа. Но тут же замирает в испуге. Директор, смущенно хмыкнув, говорит: «Сволочи!» А девушки отворачиваются. На сверкающей дверце – буквы, процарапанные глубоко и четко: неприличное слово.

«Да, – говорит директор. – Я ведь знал, да забыл. Забыл, понимаешь, столько дел, что многое вываливается из памяти… По местам! По рабочим местам! – кричит он девушкам – строго, но не обидно, потому что не как начальник кричит, а как отец, из педагогических соображений: чтоб эти юные создания поменьше глазели на гадкую надпись. Девушки уходят – цокая, будто скачут. – Придется тебе приклеить картинку обратно, – говорит директор Верещагину. – Пока эту. Потом приклеишь другую, по своему вкусу, но чтоб всегда что-нибудь было приклеено, это место на сейфе нельзя оставлять без живописи».

Конечно, он прав. Без живописи такие места оставлять нельзя.

102

Лет пять тому назад эта история случилась. Приходит как-то бывший начальник опытного цеха в свой кабинет и видит на двери замечательного сейфа неприличное слово, самое короткое из всех.

Он, конечно, возмущен, но не хочет поднимать шума и пытается заштриховать неприличное слово, царапая по нему различными металлическими предметами, однако из этой затеи ничего не выходит: сейф наитвердейший, он из нержавейки, а может, даже из титана, неприличное слово блистает во всей своей лаконичной красе, оно выгравировано глубокой гравировкой, не иначе как искусственным алмазом потрудился негодяй, – царапанье металлическими предметами не оставляет никаких следов. Бывший начальник цеха даже сломал на этом деле свой любимый перочинный ножичек, – он коллекционировал перочинные ножички и всегда носил с собой один-два из коллекции. Оба, кажется, и сломал.

Раздраженный неудачей и вообще этим делом, он идет к директору и поднимает скандал, говоря: «Безобразие! Кто-то желает подорвать мой авторитет!»; он правильно расценивает случившееся – действительно, такие вещи делаются неспроста, а обязательно с целью подорвать авторитет, опорочить человека, превратить его в объект для насмешек. «Успокойся, – отвечает директор, – мы найдем виновного и примерно его накажем».

Поначалу следствие представляется простым: в цех посторонний войти не может, нужен допуск; значит, виновен кто-то из операторов. Дальше: слово неприличное – значит, написал его мужчина, а их в цехе, кроме начальника, двое: Юра и Геннадий. Директор и вызывает их к себе – допрашивает, кричит, бьет кулаком по столу, но оба наотрез отрицают свою вину, оскорблены ужасно, Геннадий даже заплакал. Крепкий тридцатилетний муж чина, а заплакал. Необоснованное обвинение у кого угодно слезу вышибет.

Пришлось махнуть на эту историю рукой. А неприличное слово на дверце сейфа начальник догадался заклеить картинкой. Сначала одной, потом другой, которая больше понравилась. Вскоре ему полюбилась третья. Он часто менял картинки и постепенно увлекся изобразительным искусством. Завел дома целую картинную галерею. А коллекционирование ножичков оста вил. Картины великих мастеров отечественной и мировой живописи больше развивают эстетическое чувство и расширяют кругозор, чем перочинные ножики.

К моменту увольнения этот начальник цеха имел одиннадцать тысяч восемьсот художественных открыток и, кроме того, штук четыреста репродукций большого формата с картин знаменитых художников. Он умаялся, укладывая все это в большой ящик перед отъездом.

103

Верещагин еще жил в гостинице, когда в одно прекрасное воскресное утро отправился погулять.

Он гулял по улицам нового города и думал: что мне делать с жизнью? Это страшно интересный вопрос. Верещагину сорок с лишним лет, и наконец он им заинтересовался.

Раньше он относился к жизни так, будто есть некая дорога, а жизнь – это срок, отпущенный для хождения по ней. То есть он путал понятие жизни с понятием времени. Если он бесцельно проводил время, то думал, что бесцельно проводит жизнь. И ему хотелось пуститься по дороге вскачь, чтоб, наверстывая упущенное, заскакать как можно дальше.

Заскакать дальше – вот в чем он видел смысл существования.

А теперь не так. Теперь он начинал относиться к жизни как ноше, которую на него водрузили. Вроде как к ящику, который он держит перед собой в очень неудобном положении. И не бежать по дороге ему надо, а поставить этот ящик куда-нибудь. Он оглядывается, вокруг грязь да лужи. Никакая не дорога – болото.

А ему нужно поставить свой ящик обязательно на чистое место. Это первая задача. После чего, отодрав крышку, заглянуть внутрь – это вторая задача, посложнее первой.

Ну, а выполнив обе, можно спокойно дожидаться последнего своего дня.

Короче говоря, Верещагина не устраивало уже, как других, спринтерское понимание жизни. Он начинал с недоумением посматривать на людей, которые бросают свои ящики и мчатся вперед налегке, лишь бы первыми.

А куда первыми? Зачем? Об этом они начинают думать, лишь подбегая к финишной ленточке. Хватаются за голову и вопят: ну и что, что я прибежал? Какой смысл во всей этой беготне?

Они называют эту беготню жизнью и вот готовы теперь проповедовать, что жизнь не имеет смысла.

Они уже и помнить не помнят, что когда-то у них в руках был ящик и что они бросили его в болото, чтоб легче бежать.

Словом, отправился Верещагин гулять, и, хотя он шел, засунув руки в карманы, ему казалось, что он несет перед собой неудобный ящик и изнемогает.

День был солнечный, теплый, и все люди шли налегке. А Верещагин нес ящик.

Вдруг он круто повернул к речке, на городской пляж.

Может быть, потому, что, ощущая свинцовую тяжесть ноши, с приязнью подумал о законе Архимеда. А может, просто потому, что день был солнечный и теплый.

Уже на пляже он вспомнил, что на нем не плавки, а безобразного покроя трусы, в которых купаться сплошной срам, так что возможность испытать благотворное влияние архимедовского закона оказалась исключенной. Верещагин взял напрокат лодку и стал загребать против течения.

Так хорошо ему вдруг сделалось: под ним лодочка – маленькая, послушная, с одной стороны – пляж с обнаженными веселыми людьми, с другой – плакучие ивы купают свои тонкие ветви в затененных водах прозрачной реки. Еще какие-то минуты назад он изнемогал под тяжестью громоздкой ноши, а теперь – удобно сидит посреди реки, созерцая благожелательную со всех сторон красоту.

«Как, в сущности, просто быть счастливым», – подумал он, то есть фактически на миг поддался искушению бросить ящик и пробежаться налегке. Однако высшее начало тут же взяло в нем верх, и, отвергнув сахарную сладость безделья, он решил, что заплывет подальше и станет кое о чем думать.

Это очень важный момент в жизни Верещагина, когда он, сидя в лодке, вдруг решил кое о чем подумать. Ведь он уже двадцать с лишним лет ни о чем не думал – стыд просто, позор, тьфу! Правда, были незначительные исключения – приходилось, например, думать в дни создания удивительного волчка или жидкости для восстановления шевелюры, но ведь это лишь крохотные вспышки его гения, два маленьких метеорчика на черном небосводе более чем двадцатилетнего бездумья. Дипломная-диссертация валялась, пылилась и желтела – он ее и знать не хотел, иногда даже некоторое отвращние к ней испытывал: юношеский, мол, бред, дерзость незрелого ума, червивый плод зубной боли – вот как порой несправедливо относился. Бывало, правда – что-то схватит вдруг за душу и не отпускает, в один из таких моментов он и ворвался в пустой кабинет директора пореловского института с криком: «Дайте мне печь, я сделаю Кристалл!», но сколько таких случаев было? – раз-два и обчелся. Даже когда он нежданно-негаданно вдруг стал начальником опытного цеха – казалось бы, радуйся: после десятилетий неудач карты, наконец, сами пошли в руки, такие установочки вдруг отданы под твое начало – пузатенькие, мощные, воплощение наисовременнейшей научно-технической мысли, горы с ними свернуть можно, чудеса сотворить, но загорелась ли душа Верещагина, возник ли соблазн вернуться к юношеским идеям? Увы!.. Я ведь тогда наврал, будто он вышел от Пеликана очень радостный, будто ощутил на лице упругий ветерок от машущих крыльев летящей навстречу удачи, – ради вот этого очень красивого выражения я, в основном, и придумал верещагинскую радость – не было ее, а с секретаршей Зиночкой он так весело и изящно разговаривал просто потому, что умел, когда нужно, быть мужчиной хоть куда, назначение же полновластным начальником над печами у него только смех вызвало, на описание которого, если помните, не хватило строчки; он от души похохотал тогда, имея в виду, что поздно, мол, пошли карты в руки, я, мол, уже из игры выбыл – плевал он теперь на эти печи и на дипломную-диссертацию тоже плевал. И не собирался Верещагин менять своего отношения к данной проблеме, ничто не предвещало перемен в его образе мыслей и в состоянии его души, и вот – на тебе! – сидя в уютной лодочке вдруг решил – ни с того ни с сего: «Надо подумать кое о чем». О дипломной-диссертации, конечно, имел в виду. Значит, юношеская идея против его воли лезла обратно в голову, он ее гнал, а она все-таки лезла – в седеющую голову, вот так получилось. Это очень важный момент в жизни Верещагина. Пожалуй, автор слишком часто употребляет выражение: «Это очень важный момент в жизни Верещагина», но ничего не поделаешь, в жизни моего героя важных моментов хоть отбавляй, и на каждом хочется остановить внимание читателя.

Итак, очередной очень важный момент в жизни Верещагина наступил. Конечно, не он один был такой умный, что догадался этим прекрасным утром взяться за весла. Лодок вокруг него сновало множество. Девушки катались в них и парни. Где порознь, где вперемежку.

Верещагин греб, все дальше уплывая от города, и вскоре гладь реки обнажилась, кроме верещагинской лодки, на ней не осталось ничего. Только вдали можно было различить еще одну лодку, идущую навстречу. Постепенно она приблизилась.

В ней сидела одна девушка и не гребла. Течение медленно несло ее к городу. А девушка читала книгу. Когда лодки поравнялись, Верещагин смог увидеть какую.

Если б то была «Война и мир» Льва Толстого или другая подобная беллетристика, Верещагин проплыл бы мимо, не позволив себе заговорить с девушкой, хотя она ему понравилась. То есть не столько она сама, ее-то он почти не видел, ввиду сильной наклоненности ее лица к книге, сколько тот факт, что она посреди реки не кокетничает с парнями, а занята углубленным чтением. Это позволило ему предположить в девушке возвышенную душу, а есть мужчины, которых хлебом не корми, и пусть ноги будут кривые, дай только предположить возвышенную душу.

Верещагин к ним отчасти относился. Лишь отчасти, потому что после девушки Бэллы он больше относился к тем мужчинам, которые не строят насчет женщин никаких иллюзий.

Но чем меньше иллюзий строишь, тем сильнее строительный азарт.

Одним словом, Верещагин испытал к девушке огромный интерес, но не заговорил бы, если б увидел «Войну и мир», так как уже вышел из того возраста, когда интерес к девушкам прилично демонстрировать открыто. Мужчины, которым за сорок, должны проплывать на своих лодках мимо девушек без заинтересованности в лице.

Они должны так делать потому, что представляют собой в сравнении с молодыми согражданами своего пола огромное генетическое сокровище, а сокровище, как известно, само в руки не идет. Сокровище ждет, когда его кто-нибудь завоюет.

Вот Верещагин и проплыл бы мимо девушки с лицом бесстрастным, как витрина, на которой разложены генетические драгоценности баснословной цены: кому, мол, по средствам, тот, мол, может прицениться.

Но в руках у девушки был не Лев Толстой, а совсем другая раскрытая книга. И поэтому Верещагин, проплывая мимо, вдруг взял и сказал: «То-то, то-то и то-то».

Девушка сразу встрепенулась.

Верещагин сказал: «То-то, то-то и то-то», потому что увидел на раскрытой странице график со знакомой ему кривой линией, которая называется петлей гистерезиса. Петля гистерезиса – это такая кривая линия, которая показывает, как изменяется остаточное намагничивание, когда силовое поле уже снято. Эту петлю гистерезиса знает каждый первокурсник любого технического вуза, а Верещагин так вообще мог бы рассказывать о ней полдня, потому что двадцать с лишним лет назад писал связанную с ней курсовую работу и проводил уникальнейший эксперимент, за который профессор Красильников подарил ему золотые часы.

Значит, так: сидит в лодке мужчина, руки на веслах, на запястье золотые часы, которые так сверкают в летний солнечный день, что кого угодно заставят зажмуриться. И в дополнение ко всему этот мужчина неожиданно произносит уверенным голосом: То-то, то-то и то-то.

Девушка встрепенулась.

Она не успела рассмотреть генетические богатства, выставленные на витрине верещагинского лица; может, она и не разобралась бы в них за короткое время проплывания мимо, но произнесенная Верещагиным формула подействовала на нее мгновенно. Девушке сразу стало ясно, что этот проплывающий в лодке мужчина принадлежит к очень уважаемому ею клану людей науки, а тот факт, что Верещагин произнес формулу с легкостью, едва лишь глянув на открытую страницу, свидетельствовало и том, что он в этом клане занимает не последнее место, а, может, даже одно из первых. Уверенная легкость верещагинского высказывания произвела на девушку большое впечатление еще и потому, что сама она только сегодня с большим трудом постигла данную научную истину.

Одним словом, она сказала: «Ой, вы знаете петлю гистерезиса?», на что Верещагин скромно ответил: «Немного», после чего, пристроив свою лодку к лодке девушки, часа полтора рассказывал ей об остаточном намагничивании и о многом другом, что необходимо было знать ей для предстоящего экзамена в институте, котором она училась заочно. Когда они подплыли к лодочной станции, девушка сказала: «Вы мне столько объяснили, сколько я сама и за два дня не выучила бы. Значит, сегодня вечером я могу отдохнуть и пойти в кино». Опять-таки: не Верещагин предложил это кино, а сама. Верещагину не оставалось ничего другого как согласиться.

«Лучше давайте в театр», – сказал он. Как раз какую-то новую пьесу давали. По всему городу афиши развешаны были: премьера, мол.

104

Это была очень интересная трагическая пьеса, даже немного комедия об одном человеке, у которого никак не могла наладиться нормальная семейная жизнь. Первая жена не обращала на него никакого внимания, кормила всякой позавчерашней бурдой, ей лишь бы с соседками поболтать, и он нажил с нею желудочную болезнь, не столько из-за плохого питания, сколько из-за постоянных ссор. А вторая жена попалась еще хуже, она хоть и кормила довольно прилично, но зато все время изменяла ему – сначала потихоньку, а потом, бесстыдница, в открытую. Он опять развелся и был в страшном отчаянье, но тут ему встретился один старичок – настройщик роялей, с которым он подружился, раскрыл ему душу и попросил совета. Старичок был мудрый и объяснил причину семейных неудач очень убедительно. Все наши беды, сказал он, оттого, что мы женимся не на лучших, а на ближайших. И спросил героя пьесы, где он познакомился с первой женой. Тот ответил: в соседнем подъезде жила. А со второй? В смежном отделе работала. «И ты еще хотел счастья? – вскричал старичок. – О, кротовья слепота нашей любви! Дальше своего носа не видим и берем близлежащее! Даже солнце мы любим не потому, что оно лучшее, а потому, что ближайшее светило!»

Так он объяснял семейные неудачи героя, и тот ушел от старичка полный решимости начать новую жизнь. Вернулся он через месяц – глаза сверкают, рот в улыбке. «Ну, спасибо! – говорит старичку. – Теперь у меня третья жена – чудо! Полная гармония душ и тел!» Оказывается, он специально взял отпуск и целый месяц путешествовал по Сибири, где и познакомился с этой женщиной, с которой у него теперь гармония. «Ты был прав, старик, сказал он настройщику. – Все наши беды от любви к близлежащему. Я нашел далекую и теперь – счастлив. И ушел.

А через полгода вызывают настройщика по одном адресу настроить инструмент. Он приходит и видит своего знакомого. «Это вы здесь, оказывается, живете?» – «Да, я», – отвечает знакомый, а сам весь в синяках. «Как жизнь?» «Ужасно! – отвечает. – Еще хуже, чем раньше. Те хоть не били. А эта – кормит бурдой, изменяет, да еще и лупит меня. А когда я плачу, она громко играет на пианино, чтоб соседи не слышали моих рыданий. Вконец расстроила инструмент». – «Постойте, – говорит настройщик. – А где вы с ней познакомились?» – «Да я же рассказывал, – говорит несчастный. – Далеко в Сибири». – «Сибирь большая, где именно?» – «В одном таежном поселке, – отвечает несчастный. – Дальше некуда. Зашел там в столовую пообедать, а она села за мой столик». – «Несчастный! – вскричал настройщик. – Ты опять полюбил ближайшую! Первая хоть в другом подъезде жила, вторая в другом отделе работала, а эта – за одним с тобой столиком сидела! Ближе некуда! О, кротовья слепота нашей любви!»

Тут этот несчастный как ударит кулаком по клавишам пианино – это кульминационный момент пьесы, публика в зале вся вздрогнула от неожиданности, – как ударит, да как закричит: «Мать твою так, проклятый старый хрыч, как же я могу полюбить далекую, если ее не увижу? А стоит увидеть, как ты сразу объявляешь, что она уже близкая! Я же сначала встретить должен, чтоб мое сердце зажглось любовью! А ты хочешь, чтоб я шел по одной улице, а поскользнулся на арбузной корке, которая лежит на другой?»

В этом месте публика начинает хихикать, хотя пьеса, в целом, трагическая. «Как мне полюбить далекую?» – кричит герой и рыдает. А настройщик тем временем настраивает инструмент. «Бум-бум! Бум-бум!»- звучит пианино. «А-а-а-а! Ы-ы-ы-ы!» – сотрясается в рыданиях герой. Звуки то заглушают друг друга, то сливаются в единый аккорд, полный тоски и отчаянья. Так заканчивается спектакль.

105

Квартиру Верещагин получает очень быстро – старый друг Пеликан постарался; в связи с новосельем появляется множество разных хозяйственных забот, к тому ж новая работа требует глаза и усердия,- нет у Верещагина времени размышлять над юношескими идеями.

Бежит он, например, на станцию – открыточка пришла, багаж из Порелова прибыл, – думает пожертвовать этому делу час-полтора, а выходит – целый день пропал. И вечер впридачу тоже.

Как неорганизован мир вокруг! Бегает Верещагин по сырому бескрайнему багажному подвалу, души живой найти не может. «Кто здесь есть?» – кричит, на ящики, тюки, контейнеры натыкается, все силы потерял в этом темном подземном городе, пока наконец не посчастливилось; вышел случайно на светлую площадку, где два испачканных человека сидят за журнальным полированным столиком, курят и играют в азартную игру.

Обрадованный Верещагин бросается к ним, объясняет: багаж получить нужно, но эти люди в азарте и посторонние шумы воспринимают плохо. Верещагин им в уши про багаж, а они в это время такой разговор ведут: «Крестовая семерка еще вначале вышла». – «Это пиковая вышла, а крестовая еще нет». – «Если б не вышла, я б к тебе с шестерки не заходил». – «А если я тебе скажу, что не вышла?» – «Что ты мне говоришь – вышла!» – вот такой, по непонятности почти что научный разговор ведут. Верещагин квитанцией машет, сто тысяч раз повторяет, что ему прибывший багаж желательно получить, но события за столиком развиваются по своим законам: на крестовую шестерку шлепается крестовая семерка, которая якобы вышла, – игрок, ее выбросивший, торжествует победу: радостно затягивается сигареткой и хохочет так, что дым из его глотки вылетает комьями, плотными, как булыжники.

Тут и Верещагин впадает в азарт, но другого рода: зарычав, как некогда перекусывая нитку возле медвежьего глаза – этот эпизод описан в двадцать четвертой главе, – он трясет счастливчика с семеркой за плечи с такой силой, что тот, наконец, замечает посетителя, переспрашивает: «Багажик?», говорит: «Мы ссориться не будем, дело у нас общее, ведь верно?» – и не только в одно мгновенье находит верещагинский багаж, но и вдобавок приводит милицейского сержанта, пожилого человека, о котором Верещагин сначала думает: сейчас отведет меня в милицию, потому что я тряс за плечи работника подвала, но, оказывается, совсем в другом дело – это, оказывается, сервис, безупречное обслуживание: пожилой сержант дежурит на вокзале, у него маленький грузовичок, чтоб отвозить сильно пьяных в вытрезвитель, а так как в дневное время пьяных не хватает, то, чтоб не простаивать, он за небольшую плату помогает трезвому населению в перевозке багажа, скромно подрабатывает. «У нас все можно, – говорит хозяин трефовой семерки, которого Верещагин тряс за плечи. – Если по-хорошему, мы все умеем», – и проявляет столько заботы и инициативы, что у него едва находится свободная секунда, чтоб припасть к верещагинскому уху и прошептать: «Отблагодарить надо бы… На бутылочку красненького». Верещагин без колебаний дает ему три рубля.

Но тут возник другой – тот, что зашел с шестерки, держит в руках карты, вид у него обездоленный. Он тычет свои карты Верещагину в лицо и говорит: «Хочешь, покажу фокус? А ты мне за это на бутылочку красненького… Да она всего рубль две!» – кричит он, так как фокус отвергнут, и получает рубль. Получив этот рубль, он смотрит на Верещагина как на последнего дурака. Милицейский сержант говорит: «Идемте». «Две копейки занесешь в другой раз!» – кричит вслед бывший обездоленный. «Народ этот отчаянный. С ним осторожнее надо быть», – говорит сержант.

И вот наконец они уже не в подвале, они едут в машине улицам города. Сержант рассказывает о своей работе. Он говорит, что в первое время хватал всех без разбору, такой был неопытный: качается человек, значит, в машину и в вытрезвитель. А теперь научился различать – пьяница перед ним или случайно напившийся. Случайно напившемуся он говорит: иди домой, к жене, чтоб я тебя не видел… Но, к сожалению, отдельные личности такое гуманное обхождение не понимают. Они радуются, увидев милиционера: «О, милиционер! Вези меня в вытрезвитель!» И очень обижаются, когда их гонят домой. «Ты для чего, говорят, тут поставлен?» Они внимания хотят. Они специально куражатся, чтоб ими заинтересовались. Потому что на трезвых на них никто не смотрит. Такой человек в трезвом виде тоскует: кто, мол, я есть? Один из миллиардов. А пьяному ему почет: в машину сажают, в вытрезвителе вокруг него врачи хлопочут, с высшим образованием люди. «Один прямо так и заявил, – рассказывает сержант, – я его отвез, а он врачам: белый халат, говорит, и я могу напялить, ты мне сначала диплом покажи, а уже потом вокруг меня холуем бегай… Каждый человек главным быть хочет, от этого все беды на земле…»

Вот такой рассудительный сержант попался Верещагину. Настоящий философ. А философ он философ и есть – ящик на пятый этаж тащить отказался: сердце, дескать, не очень здоровое, да и некогда, пьяные на вокзале внимания ждут… Три рубля все же взял. Правда, со смущением. Извинился. Уехал.

И остался Верещагин с огромным ящиком перед домом один. Новая трудность возникла.

У автора приятель есть, тоже в некотором роде философ, так он насчет трудностей высказывается очень интересно. Трудности, говорит он, не сами по себе страшны, любую из них, говорит, преодолеть – пара пустяков. Но до чего ж, говорит, они плодовиты, суки! Только, говорит, преодолеешь одну до конца, как видишь: из ее раздавленного брюха новая вылазит. Новую – к ногтю: а она уже очередного гаденыша на свет произвела. А то и двух. И так до скончания века любая трудность со своим длинным потомством – неистребима. Иногда кажется: маленькая, ерундовенькая, – но знай: раз появилась, до последнего твоего часа будет с тобой жить. Поэтому мой приятель давно уже перестал бороться с трудностями. Он ими оброс как раковинами борт судна – это такие стихи есть. И вот плывет к порту назначения отяжелевший, неуклюжий, ниже ватерлинии в жизненный океан погруженный. Хороший человек.

Верещагин же подобной философии не сочувствовал: оказавшись один на один с ящиком, он сразу стал думать, как эту новую трудность преодолеть. И вот как решил: сбегать в ближайший какой-нибудь магазин, там обязательно найдутся рабочие-грузчики, авось за трешку согласятся помочь. Но оставить ящик без присмотра Верещагин боится: вдруг кто-нибудь сопрет. Конечно, ящик тяжелый и громоздкий, но любую самую тяжелую и громоздкую вещь легко спереть, если она без присмотра. Поэтому, прежде чем пойти в магазин, Верещагин звонит в чужую дверь на первом этаже, надеясь, что выйдет старушка, которую он и попросит посторожить ящик. Но выходит не старушка, а мужчина средних лет и сразу же поражает Верещагина сильнейшим приятным запахом, который исходит от него в таком изобилии, как от цветочной клумбы. Он еще только приоткрыл дверь, а лестничная площадка уже сразу заблагоухала, как райский сад Эдем. Верещагин не понимает, что это таким способом рождается новая трудность, он просто удивлен и растерянно принюхивается. «Друг, – говорит мужчина, – не могу, понимаешь? С удовольствием, но не могу, веришь ты мне?» В ответ на эти слова Верещагин поворачивается уходить, но мужчина кричит: «Куда ты? Это я не могу, зато Марианна может. Марианна! – кричит он в глубь квартиры. – Марианна!» – и оттуда появляется женщина, которой ничего не надо объяснять, она все слышала и идет прямехонько на улицу. Верещагин следом. «Что вы! Не надо!» – говорит он, Потому что женщина обхватывает ящик руками. «Вы только посторожите, я грузчиков сейчас приведу», – объясняет ей Верещагин, но женщина говорит: «Посторонитесь», – ящик уже у нее в охапке, она несет его – к дому, в подъезд, вверх, шагает через ступеньки, Верещагин едва поспевает. «Вы с ума сошли!» – растерянно бормочет, но вот уже пятый этаж. Верещагин отпирает дверь, женщина вносит ящик в прихожую, ставит, Верещагин говорит ей: «Спасибо» – с одышкой, «Не за что», – ровным голосом отвечает женщина и уходит.

«Вокруг меня начинают происходить странные вещи», – думает Верещагин. Он полагает, что это хороший знак.

106

Ящик уже в квартире, но неприятности, начавшиеся в подвале багажного отделения, где трефовой семеркой была побита карта рангом ниже, не прекратили род свой, они сопровождали Верещагина полжизни, однако автор не будет описывать их генеалогию, это увело б его в сторону от главной темы.

Вечером Верещагин отправляется к соседу с визитом вежливости, а также желая поближе рассмотреть могучую женщину, заменившую целый коллектив грузчиков, Возможно, его влек еще и запах райского сада Эдем. Впоследствии Верещагин неоднократно посещал соседа, но как складывались их дальнейшие отношения, автор описывать не станет, да и вообще, пожалуй, больше о соседе не упомянет. Но его рассказ о прожитой им жизни в книгу на всякий случай вставит. Может, этот рассказ окажется и не нужным, а может, где-то в дальнейшем пригодится. Мало ли что. Может, автор захочет пофилософствовать и некоторые факты из жизни соседа использует. А нет – так и бог с ним, пусть этот длинный рассказ существует сам по себе. Места в книге достаточно. Автор вообще придерживается того мнения, что лучше пусть будет что-то лишнее, чем чего-то не хватит. Любое серьезное явление, например жизнь, может существовать лишь там, где есть избыток. Если всего будет ровно столько, сколько надо, то обязательно чего-то не хватит.

107

Благоухающий сосед сказал: «Заходи, друг. Это прихожая, дальше – комната. Идем, друг, на кухню, там телевизора нет, вот что хорошо. У меня, понимаешь, беда – как телевизор включается, так жена выключается… Марианна! Марианна! Гость пришел!.. Видишь, не слышит. Ты зачем принес, это некрасиво. Пришел ко мне – значит, я угощаю, если я к тебе – тогда ты. С собой приносить – это и хозяина унижать и себя… Садись! Вот тебе огурцы, вот тебе хлеб, вот тебе яблоки. А вот – выпивка. Давай сделаем так. Сначала я тебе расскажу о своей жизни, потом ты мне…» – «Как же, успеете, – сказала вошедшая вдруг Марианна, она поставила на стол тарелку с ломтиками ветчины. – Он свою жизнь на весь вечер растянет». И ушла. «Вот язва, – сказал сосед. – Как от телевизора отключится, обязательно какую-нибудь гадость скажет. Разве можно по-человечески разговаривать, если мы друг о друге ничего не знаем? Мы же не алкаши, верно?.. Я с главного начну, – сказал он. – С носа. Мне его в сорок четвертом разрывная пуля прострелила. Видишь, два шрама? Вот это пуля вошла, а вот это – вышла. Ее, понимаешь, скорость подвела: влетела в нос, вылетела из скулы и разорвалась уже на свежем воздухе. Во мне не успела. Семь месяцев пролежал в госпитале. Вернулся в часть, шел март сорок пятого года, одно сплошное наступление… Вроде бы все кончилось хорошо, да? И я так думал. До девятого мая. «Ребята! – бежит один. – Немцы капитуляцию подписали!» Все как заорут: «Ура-а-а!», и я вместе со всеми. И вдруг – как хлынет! Кровь! Носом! Скажу тебе честно, больше я «ура» никогда в жизни не кричал. Отвезли меня снова в госпиталь, снова провалялся месяц. С тех пор я еще раз десять в больницах лежал. Как напрягусь – из носу кровь, не остановишь. Важные сосуды задеты, чуть поднатужусь – лопаются. Один раз прямо с унитаза взяли. Но главное, не только от физического напряжения, а и от умственного, вот в чем главная беда! Я в парнях знаешь, какой способный был? Но врачи наотрез: о высшем образовании и не помышляй. Остался я, друг, неучем. Заметил, как от меня пахнет? Наверное, думаешь, на одеколонной фабрике работаю. Стыдно признаться, но скажу где. Все равно узнаешь от соседей, так пусть, когда они тебе скажут, мол, этот-то, нижний, ассенизатором работает, так чтоб ты им ответил: «А я и без вас знаю» – и оставил их в дураках. Люди всегда себя дураками чувствуют, когда их новость оказывается всем известной… Если захотелось убежать – беги, не стесняйся. А если остаешься, давай выпьем по первой – за знакомство… Я одеколоном каждый день мажусь, потому что наши запахи страшное дело как въедаются в кожу, теркой не ототрешь. У меня сегодня выходной, но я все равно помазался, привычка уже, как утренняя гимнастика. Стою перед зеркалом и мажусь – там, сям, получается вроде гимнастические упражнения. Сначала «Тройным», потом на «Шипр» перешел – сын вырос, стал жить самостоятельно и с деньгами стало получше. Благосостояние растет, оно на всем сказывается. Посмотри на девчонок, которым по шестнадцать, – сами еще ничего не зарабатывают, а разодеты в короткие юбки, как королевы. Почему же я, трудовой человек, не могу позволить себе «Шипр»? Ты бы на моем месте чем мазался? Может, у меня это главное удовольствие в жизни: войти в троллейбус, и чтоб люди ко мне с уважением принюхались… Но сейчас я тебе один анекдот скажу: я уже и не «Шипром» мажусь. Узнаешь чем – умрешь. Французскими духами «Шанель»! Сорок рублей крохотненькая бутылочка. Но запах, скажу тебе, стойкий, как у дерьма. Тоже щеткой не ототрешь. Был у меня, понимаешь, день рождения, и жена вдруг на стол – бух! – эту бутылочку… Она только с виду мрачная, а на самом деле добрейшая женщина и во мне души не чает. Для тебя ж, говорит, хороший запах – главное удовольствие, так неужели ж мы не можем позволить себе приятные радости? Это самое длинное в ее жизни высказывание, обычно она подряд больше двух слов не говорит… Так что я мажусь в данный момент французской «Шанелью». Как английский аристократ… А теперь расскажу о сыне. Знаешь, кто у меня сын?.. Нет, о сыне позже, а сейчас вот о чем: ты, кажется, думаешь, что я алкоголик? Думаешь?.. И правильно делаешь, если не думаешь. Я пью часто, но в меру. Под заборами не валялся, прогулов не допускал, посуду никогда не бил. Выпиваю, потому что посоветовал врач. Один замечательный доктор был, душа-человек. Такую, говорит, дам тебе рекомендацию: прикладывайся, но понемногу. Алкоголь, говорит, снимает напряжение, у тебя кровь из носу реже будет течь… Я из-за чего стал ассенизатором? Стыдная, конечно, работа, зато физически не требует напрягаться и нервности никакой: клиенты не спорят, норовят отойти подальше… Но жениться-то надо! Проблема. Молодой еще был! Я тебе расскажу, как женился, а о сыне уже потом. Познакомился с женой на спектакле, она в столовой тогда работала, у них в театр культпоход был. Назначили свидание, стали встречаться, я ей про войну, как в атаки ходил, а о носе – ни слова. И о профессии – молчок. Наконец, сама спросила: «Кем ты работаешь?» А я: «Шофером. Кем еще?» И веришь, покраснел. Потому что у меня, кроме носа, еще одна странность: вру – не краснею, но если скажу полправды – заливаюсь краской и на душе плевки. Ведь действительно шофер – правда значит, – а вместе с тем и наврал: потому что ассенизатор. Позже, конечно, признался – она и не поморщилась, вышла за меня замуж. Потому что уже была беременной – тем самым сыном, о котором сейчас расскажу. Другого у меня нет. Пишут, в простых, мол, семьях всегда помногу детей, а у нас вот один. Зато не простой. Мальчишка, двадцать восемь лет, а уже кто? Доктор наук! Каких – не скажу. Уже три года как доктор, я и гордиться перестал. Да и не в том дело, что доктор. А в том, что он горит. У него в голове все время мысли. Бурлят, бурлят!.. Я б тоже мог, но у меня от такого напряжения вся кровь мигом выскочит через нос. А он выдерживает. Каждое утро, как проснусь, первым делом думаю: эх, какой у меня сын! И сразу хочется жить дальше. Хотя он, конечно, уже не нуждается в моей помощи, зарабатывает больше, чем мы с женой вместе, – иногда, дурачок, возьмет и пришлет деньги. Я ему пишу: не смей, дурак, мы ни в чем не нуждаемся. Но все-таки приятно… Это я тебе говорю, что приятно, в письме я этого не пишу – одну ругань. Но он не обижается, любит меня. В отпуск приезжал. «Я, – говорит, – как в парикмахерскую зайду, выходить не хочется». Мы целый вечер смеялись над этими его словами. И потом, когда уехал, еще много раз с женой – как вспомним, так и смеемся. Вернее, это я смеюсь, жена улыбнется – и то много. Не умеет она смеяться. Ни разговаривать, ни смеяться – тоска, а не жена… Ты понял, насчет чего он? Что от меня одеколоном пахнет. Для него «Тройной» одеколон – самый дорогой запах на свете, потому что он под него рос, вся его детская беззащитность была окружена этим запахом: пахнет, значит папа рядом, бояться нечего… Иногда я думаю: ну, а не было б у меня такого сына, что б делал? Спился б, наверное. Сейчас я ведь живу как? Пальцем хочу пошевелить, но не шевелю, пока не прикину: а честно ли поступаю? Красиво ли? Ты, наверное, не понимаешь, как это важно не испоганить такому сыну родословную. Он уже сделал несколько открытий, уже книгу написал, а пройдет лет двадцать, о нем самом напишут книгу – в серии «Жизнь замечательных людей». А там – обязательно об отце, никуда не денешься! Не веришь, что обязательно? Я тебе сейчас покажу… У меня, смотри, книги этой серии прямо на кухне, я только их и читаю… Вот, например. О ком, видишь? Об Альберте Эйнштейне. Слышал такого? Поверь мне, великий человек. Заглянем внутрь. Смотри. Чей портрет? Отца! Читай… Здесь, здесь! О ком? Целая страница об отце. Никуда не денешься, так уж принято. Подробно пишут: что за человек отец, порядочный или проходимец. Потому что народ интересуется, кто гения выродил. Вот о Паганини пишут, есть у меня эта книга, великий виртуоз был, может, слышал? Отец его люто порол, так в книге и написано, черным по белому! Какой позор наложил на виртуоза папаша – сволочь! Обо мне такого не напишут. Отец – водитель грузового автомобиля, никогда не брал левых денег – так обо мне напишут. Раз уж он такой, что вся его жизнь должна быть как на ладони, значит, я могу себе позволять исключительно только благородные поступки… Об одном Бога молю, чтоб этот писатель не написал: отец, мол, у него – ассенизатор. Водитель автомобиля, никогда не брал левых, подвозил старушек и больных – все! Коротко и ясно! Пусть лучше напишет, какую я для науки крылатую фразу придумал. Это сын, когда приезжал в отпуск, поделился: дела мои, папа, неважные, я, папа, в научный тупик зашел. Я в ответ усмехнулся. Потому что так понимаю: тупик – это очень хорошее дело. Пока у ученого все гладко и с разгоном – это карьера, а как зашел в тупик – здесь жди открытия. Это для ученого большая честь и удача – забрести в тупик. Дурак в тупик не зайдет, он и понятия не имеет, где эти тупики… Чем занимается сын – не скажу, хотя знаю многое. Раньше и сам не знал, спрашиваю его: чем, сынок, занимаешься? Я, мол, не спец, но если в общих чертах, то кое-что пойму. А он: нельзя. Знаешь, как это меня обидело? Я на него так заорал, что до сих пор удивляюсь, почему кровь носом не пошла. «От отца, – ору, – скрываешь? Значит, думаешь: может, отец – шпион. А не шпион, так болтун? Одним словом, допускаешь, что отец – подлец?» Вот так орал. Он: ладно, папа, давай расскажу. А я – уже в себя пришел – говорю ему спокойным голосом: не надо, сынок, зачем мне знать, молчи, не обижусь. А у самого сердце аж трясется: расскажет или нет? Вдруг поверит, что я и в самом деле не обижусь. То есть я хотел, чтоб он поверил, но все равно рассказал. Не насильно – иначе, мол, у отца кровь носом пойдет, а по сыновнему долгу, который, как я понимаю, выше государственного… Я ему потом: дурак, неужели не понимаешь, что я ни под какой пыткой не выдам? Ты себе вред можешь причинить, но чтоб я тебе… Скажи, говорю, было такое, чтоб я тебе вред причинил? Он: не было. А я: нет, скажи – было? Он опять: не было. Я: было? Он: не было. Мы так раз сто, хохотали уже, а: было? не было. Вроде как игра получилась – в «было – не было»… Теперь насчет моей крылатой фразы Я ему сказал: если, говорю, ты сегодня в тупике, значит, говорю, завтра мне искать нашу фамилию в списках лауреатов Государственной премии. Он как расхохочется: ну, папа, говорит, ты как скажешь, так обязательно образно. Я, говорит, у себя в лаборатории теперь такую крылатую фразу пущу: «Кто сегодня в тупике, тот завтра – лауреат»… Пусть они лучше об этом напишут в серии «Жизнь замечательных людей», а не о том, что я ассенизатор… Интересно, жена нас подслушивает или нет? Схожу-ка гляну… Вроде бы продолжает смотреть телевизор. Но точно сказать не могу. Она, может, и подслушивала, а когда услышала, что я иду проверять, быстренько села за телевизор. Коварная женщина. У меня других женщин не было, потому что нельзя напрягаться, так что не знаю: все они коварные или из всех на свете одна, но мне попалась. Я ее коварством поражен с самого знакомства. Странная история получилась. Я тебе рассказывал, что сын у нас еще до женитьбы начал быть. Ну, сам знаешь, как это делается. Целуешь женщину, обнимаешь, она, конечно, сопротивляется и орет благим матом – если тебя не любит, а если любит, то сопротивляется молчком. Я молодой был, во мне страсть закипела и – стыдно рассказывать, но дело прошлое, – силой ее взял. Скрутил и взял. Если б ты видел, как она после этого плакала! Я ей: не плачь, чего ты, я же на тебе женюсь, дурочка… И тому подобное… Поженились. Пришел день ее вещи ко мне перетаскивать. А у нее сундук материнский, железом окованный, теперь таких нет. Я говорю: сбегаю найму телегу. Машину в то время раздобыть было трудно, а на своей ассенизаторской не повезешь – кузова в ней нет. Поэтому я телегу… А она: не надо, нечего разбрасываться деньгами. И – раз! – сундук себе на спину. А в нем килограммов сто, со всем добром. Да еще беременная была, живот выпирал… Тебе ящик на пятый этаж она как? Не видел, но представляю. А в то время была моложе и с этим сундуком через весь город чуть ли не вприпрыжку. Я сзади, как дворняжка, бежал. И тут меня вдруг осенило. Принесли сундук, она сразу из него тряпки вытаскивать зачем-то, а я: подожди, говорю. Сядь! Расскажи лучше, как это я мог тебя силой взять, если в тебе такое могущество? А она – что ты думаешь? Смеется. Ну, ладно – поддалась, это я могу понять, потому что любила. Но плакала зачем? Ведь рыдала – страшное дело, сотрясалась вся. Зачем? Вот в чем каверзный вопрос! Смеется… Вернее, улыбается, – смеяться она и тогда не умела… Зачем? Я из-за этих размышлений долго тогда переживал. Вспомню, как руки ей выкручивал, как она рвалась вроде бы изо всех сил, как потом утешал ее, беззащитную… Тьфу! Надо же! Своей мужской силой гордился, дурак, такое приятное чувство было: мол, сам скрутил, а от всего мира защищу… А она, оказывается, одним мизинцем могла меня сковырнуть… До сих пор – как вспомню, сразу злость во мне поднимается: ах ты, лицемерка! Поддалась, а рыдала. И как искренне, от всей души! Насильником меня представила! Я ей потом говорил: из тебя, лицемерка, могла бы получиться народная артистка. Смеется и молчит. Улыбается. Молчать она мастер. Думаешь, не слышит, о чем я рассказываю? Прекрасно все слышит. Думаешь, мне потом устроит скандал? Нет, ни слова не скажет. Женщины вообще темные существа. Мы им нужны на пять минут, чтоб ребенка зачать. А потом они все делают сами и в нас не нуждаются. Сами себя рождают. И молчат. Я с вороной и то больше разговариваю, чем с женой… Не понимаешь, о чем я? Ворона у нас живет – зимой обморозилась, я ее подобрал… В «Жизни замечательных людей» пусть так и напишут: отец его был добрым человеком, однажды согрел замерзающую ворону и накормил. И все. Больше ничего писать не надо. Потому что дальше один позор: жена, понимаешь, хочет завести ворону. Соседи жалуются, говорят: она будит нас своим лаем… Не понял? Лает у меня ворона. Чудачка такая. У соседей на втором этаже собака, а ворона у нас вольная – форточка открыта, летает куда хочет, заглядывает во все окна. А там собака. И, конечно, на нашу ворону: гав-гав! Раз – гав-гав, два – гав-гав, а на третий ворона ей сама: гав-гав! Теперь в пять утра садится к ним на подоконник и лает. Собаку зовет, по другу нашла. Соседи в претензии: или, говорят, не выпускайте вашу ворону, или мы напишем жалобу в домоуправление. Что делать? Не жить же все лето с закрытой форточкой? Жена и решила: занесу ее подальше, чтоб обратной дороги не нашла. Жалко, конечно, а где другой выход? Может, ты подскажешь?.. Давай еще по рюмашечке. Мы ведь с тобой нельзя сказать, чтоб много выпили, верно? Не пьяные, а слегка веселые, да? Очень люблю выпить так, чтоб не быть пьяным, но чтоб подействовало. На тебя действует?»

«Действует», – сказал Верещагин. Ему приятно было об этом сообщить. Воздух на кухне стал очень прозрачным, развешанные по стенам половники и сковородки загадочно улыбались, а у кастрюли, лежащей на столе вверх дном, вид был совсем интригующий. Казалось, приподними ее, и под ней окажется что-нибудь очень забавное и неожиданное. Например, живой и веселый заяц. Или еще кто-нибудь – обязательно живой и веселый. «Надо почаще выпивать», – подумал Верещагин.

Он каждый раз, когда выпивал, думал, что надо бы почаще, потому что неудачнику живется легче, если он пьяница, а Верещагин о себе знал, что он неудачник, и каждый раз, выпив, принимал решение спиться. Но наутро забывал об этом решении и не брал в рот по три-четыре месяца, пока не подворачивалась случайная или вынужденная выпивка, и тогда он опять думал, что надо бы спиться. И опять забывал наутро.

108

Утро следующего дня выдалось ясным и солнечным, на душе же у Верещагина пасмурно и тоскливо. И совсем не потому, что он выпил накануне. Более серьезные имелись причины.

Он одевается и идет в городской парк, надеясь слиться там с лучезарной природой и подправить этим актом свое пасмурное настроение.

Он ходит по аллее туда-сюда, но лучше ему не становится. Природа почему-то не обнаруживает желания слиться с ним, она поглядывает на слоняющегося Верещагина как бы искоса. Похоже, она за что-то обижена на него.

Тогда он подходит к ближайшему дереву – это, скорее всего, осина, но, может быть, и тополь – прижимается щекой к стволу и говорит: «Давай помиримся». На его счастье никто из прохожих не слышит этих сумасшедших слов. Но и осина тоже не слышит. Во всяком случае, она ничего Верещагину не отвечает. Не исключено, что она – тополь.

Верещагин с минуту трется щекой о шершавую кору, немного оцарапался и, вздохнув, идет дальше. Он видит на дорожке пустую консервную банку и спешит к ней, чтоб развеселиться, пнув. Но какой-то мальчишка успевает раньше: от удара его ноги банка катится с таким грохотом, какого от нее трудно было ожидать.

Верещагин садится на скамейку и старается думать о чем-нибудь приятном. Слияния с лучезарной природой не получилось, так, может быть, в нем самом отыщется что-нибудь подходящее для хорошего настроения. Он вспоминает девушку Тину, с которой познакомился благодаря петле гистерезиса, и, надеясь обрадоваться, хвалит сам себя, бахвалится: ловко он, можно сказать, накинул ей «ту петлю на шею: произвел впечатление, она смотрела на него почти влюбленно, особенно потом, в театре. Да и Верещагин не остался равнодушным, девушка ему тоже понравилась, и тоже больше всего потом, в театре. Такой эпизод запомнился Верещагину: на сцене герой пьесы кричит: «Как же я смогу полюбить далекую, если ее не увижу! Ты хочешь, чтоб я шел по центральной улице, а поскользнулся на арбузной корке, которая лежит в тупиковом переулке на окраине!..» Что-то в этом роде кричит, а у девушки Тины в глазах не грусть, не веселье, а соучастие, – Верещагин искоса на нее глянул и все это увидел. Профиль мягкий, кроткий. Одним словом, красивая и добрая девушка. Вокруг нее как бы шар из теплоты и беспечальности. Кто внутрь этого шара проникнет, тому всегда будет хорошо. Так подумал тогда Верещагин. И еще подумал – с радостью: «Мы – далекие. Мы познакомились посреди реки».

Но после спектакля, когда шли к выходу, все было испорчено. Подходит к ним нахальноватого вида паренек лет восемнадцати и смотрит на одну Тину. И говорит ей: «Здравствуй. Тебе привет от Аркадия» – и улыбается при этом со значением. На Верещагина не смотрит из принципиальных соображений. «Тебе привет от Аркадия», – говорит во второй раз и отходит, улыбаясь с еще большим значением.

Что-то липкое и холодное касается души Верещагина, это – ревность, она как чужая остывшая кровь, Верещагин легко узнает ее, старую знакомую. «От какого Аркадия?» – спрашивает он, хотя понимает, что лучше бы промолчать. «Первый раз слышу это имя», – отвечает Тина и на ее повернутом к Верещагину лице недоумения больше, чем следовало бы. «Вот и врешь, – беспечным тоном говорит Верещагин, и беспечности в его голосе тоже некоторый избыток. – Не может быть, чтоб ты никогда не слышала имени Аркадий, которое довольно широко распространено», – вроде бы шутит, а с другой стороны – и не шутит, красиво закрутил, но все же лучше было бы промолчать. Тина краснеет, неловко улыбается, объясняет: она просто неправильно выразилась, имя Аркадий ей, конечно, приходилось слышать неоднократно, но знакомых с таким именем у нее нет. Она оправдывается излишне многословно, Верещагину неловко за свои расспросы, – он выглядит, должно быть, глупо и жалко. «Ерунда все это, – спешит он исправиться. – Лучше поговорим о спектакле. Тебе понравилось? По-моему, каждый человек мечтает поскользнуться на арбузной корке с другой улицы», – таким парадоксом пытается затушевать впечатление от ревнивой сцены. «Честное слово, я не знаю никакого Аркадия! – говорит Тина. – Вы думаете, я что-то скрываю?» – вон как, оказывается, признает за Верещагиным право расспрашивать! «О господи, – думает он, – почему бы не поверить. Не привыкать же. Какой у них у всех правдивый голос. Как музыка. Слушать бы и слушать». «Вся беда героя пьесы, – говорит он, – в том, что он на идею реагирует слишком буквально. Буквально реагировать на идею – то же самое, что формулу спирта закусывать соленым огурцом». Он провожает девушку Тину до самого ее дома и пожимает ей на прощанье руку. И поскольку девушка Тина продолжает стоять, чего-то ожидая, говорит ей: «Желаю на «отлично» сдать экзамен», – хотя прекрасно понимает, что девушка Тина ждет другого, она ждет его предложения встретиться еще раз. «Желаю отлично сдать экзамен», – говорит Верещагин и уходит первый. Можно сказать, почти убегает. При этом он думает: «Очень хорошая девушка», но все же убегает. «Это не для меня», – думает он – не о любви, а о том, что нужно верить. «Если я задаю вопросы, значит, я уже обманут», – думает он.

Там, где нужно верить, там теперь не для Верещагина. Теперь он всю жизнь будет держаться подальше от таких ситуаций. Убегать. Скакать галопом прочь.

О нем могут подумать с насмешкой: обжегся на молоке и теперь дует на воду.

А почему бы на эту воду и не подуть, если она, между прочим, погорячей молока?

109

Я когда-то прочитал один научно-фантастический рассказ, где был, между прочим, такой очень смешной эпизод: человек приходит в магазин, чтоб купить килограмм колбасы по два двадцать, и дает кассирше три рубля, а потом заявляет, что дал не три, а десять, а кассирша вся в слезах, но доказать своей правоты не может – никто не видел, и поэтому все верят не ей, а солгавшему мужчине, так как он прилично одет и с благородным лицом, и ей приходится дать ему сдачу с десятки, он приносит эти деньги домой, кладет на стол, смотрит на них с ужасом и думает: «Эти деньги я сделал из ничего. Значит, я – Бог», – он пугается не бесчестности своего поступка, а того, что он, может быть, Бог. И еще в этом рассказе был выведен любопытнейший персонаж – талантливый актер, который умел с потрясающей правдивостью разыгрывать товарищей, говоря им, например, такое: «Ты – негодяй! Я вчера случайно подслушал, как ты говорил такому-то то-то и то-то, такую-то клевету». И при этом мышцы на его лице, благодаря замечательной актерской технике, подергивались, как от сильнейшего праведного гнева. А через минуту он хлопал перепуганного товарища по плечу и говорил: «Здорово я тебя разыграл, а?» Но когда этого талантливого актера один из товарищей попросил: мол, соври моей жене, будто вчерашний спектакль закончился не в десять часов двадцать минут, а в десять сорок, он ответил: «Я бы с удовольствием сделал это для тебя, но не сумею, меня, понимаешь, лицо выдаст». – «Как так – выдаст! – закричал товарищ. – Ты же на меня вон какую напраслину возводил, и лицевые мышцы у тебя дергались как от праведного гнева!» – «Так то ведь на одну минуту, – сказал талантливый актер. – На одну минуту я умею. А тут, хоть и маленькая ложь, но на всю жизнь или, по крайней мере, на очень долго». – «Ну и что! – удивился товарищ. – Какая тебе разница?» – «А такая, – ответил талантливый актер, – что одно дело не дышать минуту или даже две, или совсем другое – отказаться от дыхания навсегда. Первое – дело тренировки, а на второе способны только мертвые. Соври я твоей жене, она перестанет быть для меня человеком, а станет вещью. Когда люди вступают в лживые отношения, они уже не живые друг для друга». И еще много любопытных фактов содержалось в этом интересном рассказе. Например, там было написано, что ложью человек лишает себя возможности иметь полноценное потомство, и даже приводились доказательства на основе новейших данных самых передовых наук, но суть этих доказательств я уже забыл. Помню только само голословное заявление: так, мол, и так, лжец, дескать, плодит одних дегенератов, а из каких посылок это выведено, сказать уже не берусь.

110

Ну так вот. Сидит Верещагин на скамейке в парке – я его в этом положении оставил, – пытается вспомнить что-нибудь приятное, но вспоминается только как убежал от девушки Тины – факт не очень радостный, и Верещагин старается его забыть.

Сидит он и смотрит по сторонам, но вокруг – хоть шаром покати – ни одного интересного события. Тогда он взглядывает на свои часы и видит золотую секундную стрелку. Часовая и минутная – тоже из золота, но драгоценность металла заметнее всего именно на секундной. Потому что она движется – быстро, судорожно, рывками, от этого во все стороны летят ослепительные блики. Смотреть на золотую нервную стрелку в солнечный день – одно удовольствие.

Поскольку слияния с природой не получилось, Верещагин решает слиться со временем – тоже неплохой способ улучшить настроение. Он усаживается на скамейке поудобнее, закидывает ногу за ногу и впивается взглядом в циферблат.

Закидывать ногу на ногу я и сам, между прочим, люблю, и у других мужчин эта привычка мне нравится. А некоторым женщинам, я знаю, наоборот, не очень. У меня есть один приятель, тоже большой любитель закидывать, сейчас он уже пожилой, одинокий человек, а в старые прежние времена у него была жена, так вот эта неона ему вечно выговаривала: «Что за дурацкая манера. У тебя короткие ноги, когда ты их закидываешь друг за дружку, они кажутся еще короче». – «Не такие уж они меня короткие», – отвечал мой приятель и продолжал закидывать. Может, из-за этого они и с женой разошлись. Во всяком случае, когда совсем недавно, спустя много лет, случайно встретились на улице, бывшая жена прежде всего посмотрела на его ноги и хохотнула своим нахальным специфическим хохотом, который он ненавидел всей душой. Правда, этот хохот она объяснила другой причиной: «Вижу, научился гладить брюки. Представляю тебя с утюгом. Умереть можно!», на что мой приятель ответил: «Умереть можно было с тобой, а не с утюгом…» Так или иначе, но прежде всего она все-таки посмотрела ему на ноги.

Закинув ногу за ногу Верещагин просидел, наверное, с час, но из затеи слиться со временем у него ничего не вышло. Тогда он бросил пожирать глазами надоевшую секундную стрелку, снова огляделся и вдруг увидел ворону. Та расположилась совсем рядом, возле самой скамейки и долбила клювом старый китайский кед, кем-то выброшенный, без пары. «Уж не ты ли лаешь? – спросил Верещагин у вороны и присел с нею рядом. – Гав-гав!» – попытался спровоцировать он ее.

Ворона не ответила, но посмотрела на Верещагина с интересом.

Верещагин очень обрадовался, после неудачи с осиной он уже не надеялся на контакт с природой, а тут снова вознадеялся. Он где-то читал, что вороны любят блестящие предметы, и вот, желая снискать расположение птицы, протянул ей ключ от квартиры, за который она тут же ухватилась клювом. Она стала тянуть за бородку, Верещагин – за кольцо, некоторое время они поиграли в игру, называющуюся «Кто кого перетянет».

Но, убедившись вскоре, что Верещагина ей не перетянуть, ворона отпустила ключ и снова взгромоздилась на кед, – желание играть у нее пропало, потому что сколько бы там ни говорили об увлекательности самого процесса, все ж единственное, что влечет к игре, – это шанс на выигрыш.

Видя, что рушится последняя надежда на слияние с природой, Верещагин бросает ключ поближе к кеду, заискивающе улыбается, ласково говорит: «Гав-гав!» – он все еще думает, что это ворона соседа-ассенизатора.

Дальше происходит вот что. Ворона спрыгивает с кеда, хватает ключ и во весь дух мчится прочь. «Стой! – кричит ошарашенный Верещагин, он уже не лает. – Отдай!»- и бросается в погоню. Он бы, конечно, догнал, но умная ворона внезапно меняет тактику: видя, что в пешем движении ей с Верещагиным состязаться бессмысленно, она взмахивает крыльями – раз, два! – и вот уже сидит на ветке соседнего дерева. Ключ держит в клюве. «Ах, ты!» – говорит Верещагин и запускает в ворону консервной банкой, которая после пинка мальчишки прикатилась, оказывается, именно сюда, но, конечно, промахивается, начинает искать еще какой-нибудь твердый предмет, однако ворона не дура, чтоб ждать. Она снимается с ветки и летит, утяжеленная ключом, несколько грузновато. Тем не менее секунда-другая и – ее уже нет, Поминай как звали.

Верещагин расстроен до крайней степени. Мало того, что слияние с природой не удалось, так теперь еще и собственную квартиру он попасть не может. И вообще новая жизнь начинается не так, как хотелось. «Не нужно было вообще ее начинать, – думает Верещагин. – Старая кончилась – и хватит. Зачем жить два раза?»

Такие приступы малодушия, в общем-то, не характерны для моего героя. За всю первую неудачливую половину своего существования он, может, всего раза три-четыре поддавался такому пессимизму, не больше. И, как правило, поводом для этого служили не серьезные бедствия, а какой-нибудь пустяк. Например, данный случай подумаешь, ворона унесла ключ! Другие люди в подобной ситуации нисколько не унывают. Наоборот, приходя в веселое расположение духа и бегут рассказывать знакомым об интересном, выпавшем на их долю приключении.

Но эти другие люди при первом же серьезном ударе судьбы хватаются за голову, начинают проклинать день, в который родились, и вообще белковую форму существования материи. А Верещагин в дни тяжелых жизненных испытаний держался молодцом, только в пустяковых случаях раскисал и хныкал. Это очень интересная черта; задумавшись над нею, читатель сможет сделать много интересных выводов.

К Верещагину подошла старушка с черными от земли руками. Она работала в парке садовницей и все видела. «Нахальная, стерва, – сказала старушка. – Бесстыжая воровка, от нее надо бы держаться подальше». – «Вы ее знаете?» – спросил Верещагин. «А как же, – подтвердила старушка. – Кто ее не знает. Она в школе живет, в уголке живой природы, у нее там и ложки серебряные находили, и кольца, ты сходи, милок, это за углом, рядом здесь, тебе каждый покажет».

Верещагин отправляется в школу, долго стучит в стеклянную дверь, ему не открывают, – прильнув лицом к стеклу, он видит сумрачный пустой коридор, безлюдную лестницу на второй этаж и вспоминает: каникулы ведь.

Он уже хочет повернуть обратно, как вдруг слышит за спиной голос: «Вам кого надо?» – оборачивается и видит худую девочку лет четырнадцати. «Если можешь, проведи меня внутрь», – просит Верещагин. «Зачем?» – интересуется девочка. «Мне нужна ваша ворона, – объясняет Верещагин. – Я сверну ей шею». – «Если она что-нибудь украла, так и скажите, – говорит девочка. – А то – шею сворачивать пришел».

Она ведет его вокруг школы и пропускает внутрь через черный ход, ворчливо объяснив по дороге, что хоть сейчас и каникулы, но она, вместе со старшей пионервожатой, приходит каждый день, так как животных надо кормить регулярно – хомяков, кроликов, лисенка и эту проклятую ворону.

Девочка не сказала о вороне, что она проклятая. Это Верещагин от себя в уме добавил.

Через несколько минут он собственной рукой достает из клетки – из-под вороха перьев и тряпок – ключ, все закончилось благополучно, он очень рад, настроение у него наконец-то поднялось, он трясет руку девочке с такой благодарной пылкостью, что та смущается и краснеет, от чего ее лицо становится некрасивым и добрым, а до этого девочка выглядела страшной злюкой, некрасивой же была все равно. Так что она только выиграла от смущения.

Итак, Верещагин трясет руку девочке, девочка, краснея, хорошеет, ворона сидит на крыше своей клетки с видом мрачным, но покорным – она уже привыкла, что сюда то и дело врываются люди и с помощью грубой силы отнимают у нее добытое умом и хитростью, – значит, вот такая сцена происходит, и в этот момент Верещагин слышит – опять за спиной! – знакомый голос: «Здравствуйте».

Он оборачивается и – кого видит? Он видит девушку Тину, с которой познакомился посреди реки, от которой убежал вечером, о которой совсем недавно с приятной грустью вспоминал. Она стоит рядом с вонючей клеткой лисенка, смотрит сияющими глазами на Верещагина, а тот не находит ничего лучшего, как сказать: «Вы что тут делаете?» «Я здесь работаю», – отвечает девушка Тина и принимается рассказывать Верещагину о живом уголке, – тоже не нашла ничего лучшего. Она рассказывает о вонючем лисенке, который должен питаться регулярно, о хомяке, кролике, вороне – все они, оказывается, должны питаться регулярно, чуть ли не по часам, как какие-нибудь язвенники или инфарктники, кроме вороны, питающейся безрежимно, чем бог послал, так как она свободна и летает по городу где хочет. А Верещагин в ответ, смеясь, рассказывает о своей беде: да, действительно, говорит, ваша ворона летает где хочет, у меня ключ украла, – ах, ключ, – да, ключ, – они оба, вместе – Верещагин и Тина, – смеются, а девочка стоит в стороне, кусает губы, лицо у нее злое-презлое, ничего симпатичного на нем не осталось, но ее можно понять: еще минуту назад ей горячо трясли руку, говорили ласковые слова, и вдруг – на тебе! – забыли, бросили, никакого внимания, ветрено поступил с нею Верещагин, бессердечно, завлек и бросил, долго теперь эта девочка не освободится от уверенности, что все мужчины негодяи.

«Я тоже знаю одну ворону, – говорит Верещагин возбужденный встречей. – Она живет у моих соседей, они собираются ее выбросить». – «Выбросить ворону нельзя, – ехидно возражает обделенная вниманием девочка, мстит Верещагину. – Ее бросишь, а она взовьется». «Не взовьется, а погибнет, – поправляет Тина. – Если птица долго жила у людей, она уже не сможет самостоятельно добывать пищу». «Возьмите ее в свой уголок! – восклицает Верещагин. – Замечательная мысль, правда? Только у этой вороны большой недостаток…» – даже о недостатке он говорит с восторгом, – такое прекрасное у него сейчас настроение. «У нее сломана ножка? – спрашивает Тина. – У нас есть стрептоцидовая мазь». – «Она лает – говорит Верещагин. – Соседи пишут жалобы, потому что она лает на их собаку». «Вы и сосед», – уличила девочка. «Ты думаешь, он один сосед? – защищает Тина. – Другие пишут», – она все замечательно поняла. «Правильно!» – хвалит Верещагин. «Вы думаете, мы маленькие? – говорит девочка. – Вороны не лают. Это даже не остроумно. Вы хоть врите как люди». «Я устрою вам эту ворону, – решительно заявляет Верещагин. – Идемте. И если она не лает, плюньте мне в лицо».

Девочка засмеялась – злорадно и с предвкушением. Она первой согласилась идти за вороной. Тина, конечно, пошла тоже, но это путешествие закончилось неудачей – они опоздали: жена ассенизатора, сильная Марианна, уже занесла ворону. «На кладбище, – сказала она. – Сегодня утром».

«Вот видите – занесла, а не выбросила. Все вы врете» – уличила Верещагина озлобленная девочка, когда вышли на улицу. «Чего ты на меня взъелась? – спросил расстроенный Верещагин. – Скажи лучше, как тебя зовут, и после этого мы сделаем один замечательный поступок». – «Верой ее зовут, – сказала Тина. – Какой поступок мы сделаем?» – «Поедем на кладбище, – объявил Верещагин. – Разыщем ворону, и вы услышите, как она лает, собственными ушами». – «Она лает не ушами, – сказала Вера. – Опять врете». – «Ну и характер! – изумился Верещагин. – Я кое-кому не завидую». – «Кому это вы не завидуете?» – спросила Вера. «Твоему будущему мужу», – объяснил Верещагин. «Вы моего мужа не троньте, – сказала Вера. – Когда он будет, вы уже умрете». – «По-твоему, я на ладан дышу?» – спросил Верещагин. «Ладан! – возмутилась Вера. – Скажете тоже. И слова такого нет».

111

Они облазили все кусты, осмотрели все деревья, но найти ворону не сумели. То ли она улетела с кладбища, то ли сдохла уже, или специально пряталась. А может, встретила бездомную собаку и убежала с нею лаять, или ее съела кошка. Мало ли что могло произойти.

Верещагин вдруг сел, а потом и лег на траву, хотя не собирался ни садиться, ни ложиться. Он весь день был бодрым, активно и весело руководил поиском, бросался в гущу каждого куста, а тут – словно споткнулся и упал – сел, лег, замер в неподвижности, скованный невидимой внешней силой, которой попытался противиться, но не смог и удивился.

«Вы чего разлеглись? – спросила Вера. – Целый день нас здесь водите, а теперь разлеглись. Порядочные люди так не поступают». – «Порядочные люди вообще не поступают», – вяло отозвался Верещагин. Шевелить языком он еще мог, губами тоже, но руки и ноги лежали как парализованные. «Если поступать, обязательно сделаешь что-нибудь плохое», – добавил он. «Скажите!»-возразила Вера. «Для порядочного человека лечь на траву – преступление», – пробормотал Верещагин, как во сне.

Тень от ближайшего дерева рассекала его лицо на две равные части. Один глаз оказался в тени, можно было считать, что ему повезло, потому что другой, ослепленный солнцем, страдал. Подумав, Верещагин закрыл страдальца, которому не повезло, – веки еще подчинялись, как язык и губы, рук же и ног он совсем уже не ощущал. «Ну и ну!» – сказал он себе.

«Почему ложиться – преступление?» – спросила Тина. Ее голос прошелестел в ушах, как тихий ветерок, «Тот, кто ложится, всегда кого-нибудь давит, – ответил Верещагин. – Сколько подо мной козявок погибло». – «Но вы же нечаянно», – возразила Тина, пытаясь оправдать его жестокость, Верещагину приятно было это сознавать. Но он сказал: «Увы, ложась, я знал, что кого-нибудь раздавлю».

И снова испытал приятное чувство. На этот раз оттого, что не покривил душой.

Такое нашло состояние: все приятно. «Сейчас закрою второй глаз», – подумал он. Но пока не закрыл.

«Что ты его слушаешь? – сказала Вера. – Он болтает и болтает, что в голову придет, а ты, дура, слушаешь». – «Самая главная мечта моей жизни, – вдруг снова заговорил Верещагин, – лечь вот так на траву, раздавить козявку и чтоб в этот момент прилетел с неба метеорит и насквозь пронзил мое сердце». – «Все у него не как у людей, – проворчала на это Вера. – Лежит себе и дурь порет». – «Так со взрослыми разговаривать нельзя», – сделал замечание Тина. «Эта Вера совсем обнаглела, – подтвердил Верещагин. – Мне грубит и вас почему-то называет на «ты». Ты почему Тину называешь на «ты»?» – спросил он у Веры и тут вдруг вспомнил: в первую встречу он тоже называл Тину на «ты», а теперь почему-то на «вы» перешел. «Мы живем в одном доме, – объяснила Тина, – и очень давно познакомились. Мне было девять лет тогда, а ей – пять». – «Все! – сказала Вера. – Я пошла! Ты как хочешь, а я пошла!» Но вместо того чтоб уйти, присела возле Верещагина. Вывернутый гнилой пень лежал рядом, и вот Вера присела на него. «Сколько здесь рассиживаться! – закричала, усаживаясь поудобнее.- Возле этого, лежит себе! Где ваша ворона? Я пошла!» – и не тронулась с места. «Посидим, пока луна доплывет до этого дерева», – сказала Тина и тоже села на пень. «Какая луна? – опять закричала Вера. – Никакой луны, на небе солнце, ты просто ненормальная стала!»

Верещагин поискал открытым глазом и увидел. Ослепительное голубое небо, а на нем белесый кружочек.

Дневную луну часто сравнивают с тающей льдинкой. Я же хочу сравнить ее с вытертым серебряным пиком времен Екатерины Второй. В коллекции, которую подарил мне Верещагин, два таких гривенника. Один я хотел сменять у приятеля на польский злотый времен Казимира Четвертого, но он не согласился.

«Как-никак злотый, – сказал он. – А у тебя всего гривенник». – «Но мой гривенник такой же серебряный, как и твой злотый», – возразил я. «Пусть, – ответил приятель. – Но все-таки злотый».

Верещагин закрыл второй глаз.

112

И, уже проваливаясь в черную бездну, навстречу Городу Золотых Домов, он вдруг снова возвращается мыслью к серебряному гривеннику времен Екатерины Второй, то есть к бледной луне на дневном небосводе, он хочет напоследок еще раз взглянуть на нее и уже потом – в бездну, он тяжелым усилием открывает один глаз – и – ах! солнце наносит сокрушительный удар по сетчатке: не тот глаз открыл, не тот, что в тени, а другой, которому не повезло, надо же так ошибиться! Верещагин мычит от боли, зажмуривается, по багровому своду сплющенных век мечутся желтые, зеленые, синие, красные шары, они наплывают друг на друга, дробятся, взрываются, в глазу неприятно жжет, в мозгу острая боль.

113

Шары пожирают друг друга.

Падение в бездну прервалось, Верещагин опять слышит голоса разговаривающих Тины и Веры, он наблюдает за каннибальской игрой разноцветных шаров… Постепенно боль утихает, – пожалуй, можно решиться снова открыть глаз, но теперь Верещагина на мякине не проведешь, теперь он знает какой: тот, которому повезло. Который в тени дерева, для солнечных лучей недосягаем, им можно смотреть совершенно безболезненно и зорко.

Но открывшийся глаз-удачник, глаз-счастливчик, глаз – которому повезло, видит не полустершийся серебряный гривенник посреди неба, а девочку Веру, которая, оказывается, пересела за это время так близко, что коленками закрывает теперь половину вселенной вместе с белесой истонченной луной, – не ее серебряный диск видит Верещагин перед падением в бездну, а девчоночьи коленки, исцарапанностью и доверчивой открытостью способные вызвать в любом взрослом человеке лишь волну родительской нежности, – однако лишь при первом взгляде, потому что если всмотреться внимательнее, то чуть повыше коленок могут насторожить несколько темных волосков, которые ощетинились совсем не по-детски, а еще выше – лежащему Верещагину видна и эта припрятанная часть – там вообще все совсем иначе и неожиданно: матовая молочная кожа без царапин, разоблачительная угрюмая полнота, – одним словом, налитый прохладной влагой, тайно созревающий в тени тяжелый плод видит там Верещагин. Он возвращается взглядом обратно – исцарапанные детские коленки, худенькие загорелые икры кажутся ему теперь обманом, притворством и маскировкой. «Эти ноги себе на уме», – думает Верещагин, испытывая неприязнь и любопытство.

А наказанный за ошибку глаз еще не совсем пришел в себя. Правда, шары распались на неряшливые хлопья и уже не пожирают друг друга, но в глубине, на кончике зрительного нерва боль – легкая и ноющая, как в душе память о давней неудаче.

«Если у меня будет сын, – думает Верещагин, – и он когда-нибудь окажется в подобной ситуации, то ему заранее будет известно, какой глаз нужно открыть. Уж он-то не ошибется. А если сына у меня не будет, значит, я совершенно напрасно причинил себе боль».

Теперь уж Верещагин как следует закрывает оба глаза.

114

«Он же совсем спит, придурок, смотри! – возмутилась Вера. – И дергается. Совсем нахальный человек стал! Пошли домой, от него подальше».

Но тут из кустов вышла ворона. «Грох, жук, пах, мах! – сказала она. – Гав-гав!»

И клюнула Веру в хитрую ногу.

115

А ночью Верещагин ворочается с боку на бок, он то включает свет, то выключает. Прекрасная Планета впиться не хочет, нужно сочинять что-то другое, иначе всю ночь пролежишь без сна.

Он зажмуривается и представляет, как входит в свой цех, дыша несколько тяжеловато, потому что очень торопился: печь должна загружаться строго по графику, а он опоздал – на сколько же? – ах, да, на двадцать минут, на целых двадцать минут он опоздал – это очень много, это непростительная со стороны Верещагина недисциплинированность! Но, слава богу, дежурит Ия – эта девушка с божественно уродливым носом молодец, она не подведет, выручит, она говорит: «Я загрузила без вас, товарищ Верещагин, – как только подошло время. Вы не беспокойтесь, я все сделала правильно». – Правильно ли? – сомневается Верещагин. – Все компоненты взвесила точно?» – «Не беспокойтесь, – повторяет Ия. – Не первый день работаю, все будет нормально». – «Смотри у меня!» – строго высказывается Верещагин. Он-то знает, что нормально не будет, это же его сон, он сам его сочиняет и специально устроил себе опоздание, чтоб Ия загрузила шихту без него и ошиблась и чтоб из-за этого вышло что-нибудь очень интересное и страшное, как в настоящем сне.

Все предусмотрено, все предопределено – как в настоящем сне.

А дальше? Поколебавшись, Верещагин решает увести Ию в свой кабинетик, где усаживает ее на диван, и вот начинается беседа. О чем Ия рассказывает? О своей первой любви.

Она и в самом деле рассказывала Верещагину эту историю, и теперь ее первая любовь попадает в сон без всяких изменений, – ведь только плохие сны состоят сплошь из выдумок, в хорошем сне должна быть еще и реальность – этому Верещагина учить не надо, он не новичок, слава богу, насмотрелся за свою жизнь снов и знает, как они делаются.

Необычно четко видит он, как сидит в кабинетике, слушает рассказ Ии, покуривает. Пепел от папиросы падает на брюки, Верещагин спешно его сдувает – он в лучшем своем голубом костюме.

Конечно, это невозможно, чтоб он надел на работу единственный свой приличный костюм, но – вот она, нереальность сновидений! – Верещагин в цехе и на нем его лучшая одежда.

А Иины глаза как два озера, разделенные горным хребтом носа – девушка с такой внешностью обречена на безвзаимные чувства, и вот она рассказывает о своей первой любви, ей легко знать, что эта любовь – первая, потому что других у нее не было.

Она рассказывает тихо, смотрит в одну точку, лежащую где-то на правом плече Верещагина, – постепенно ему начинает казаться, что он и сам уже ощущает эту довольно тяжеленькую точку, он даже чуть приподнимает плечо, чтоб удобнее было эту точку держать. Ия смотрит на нее и смотрит.

Значит, было вот так. Поехала Ия после восьмого класса в деревню к бабушке и там увидела юношу, который тоже приехал из какого-то города отдыхать. Он проводил время в своей компании и на Ию не смотрел. Только однажды прошел совсем близко. Так близко, что рукой можно было достать.

Он шел, помахивая ракеткой для игры в настольный теннис, и Ия, своими огромными глазами, увидела выжженное на ручке имя: Аркадий. «Аркадий!» – сказала она себе, и это слово врезалось в ее память на всю жизнь. А юноша вскоре уехал. Ия тоже вскоре уехала. Сентябрь приближался. Учебный год на носу был.

«Я целый год его любила», – говорит Ия и переводит взгляд с точки на лицо Верещагина, чтоб узнать его мнение: много это – год – или мало. Верещагин внутренне усмехается: он уже старый, для него год – сущий пустяк, у него этих лет было ого-го! – и все, кстати, псу под хвост, но Ие это знать, конечно, незачем, он делает вид, что год – далеко не мелочь, очень продолжительный отрезок времени, он изображает все это мимикой, кивками: и успокоенная Ия снова возвращается взглядом к точке.

Каждый день, возвратившись из школы, она писала ни руке чернилами: «Аркадий» и ходила по пустой квартире очень довольная. «Когда у меня на руке было написано «Аркадий», я могла ничего не делать, мне казалось, что я и так уже чем-то занята», – говорит она и смотрит на Верещагина: плохо это или хорошо? Верещагин улыбается, кивает: мол, хорошо, даже очень. Родители, продолжает рассказ Ия, возвращались с работы поздно, только к их приходу она шла в ванную и смывала имя мылом.

И так день за днем, целый год, триста шестьдесят шесть раз подряд – год был високосный. Смывать надпись становилось все труднее, приходилось скоблить ее и терять щеткой, но бледный след имени все равно оставался, оно уже немножко впиталось в кожу, еще бы полгода и быть бы ему на руке вечно, как татуировке, но наступили очередные каникулы, Ия опять поехала в деревню и в первый же день увидела своего возлюбленного. Преодолев застенчивость, она подошла к нему и сказала: «Здравствуйте, Аркадий. Вот вы и приехали опять». – «Меня зовут Гена», – ответил возлюбленный. Ия улыбнулась. Нет, – сказала она. – Вас зовут Аркадий!» – «Вы меня и кем-то путаете, – недовольно произнес возлюбленный. – Меня зовут Гена». – «Но ракетка! – вскричала Ия. – На ней было написано «Аркадий»!» – «Я ходил с чужой ракеткой, – объяснил возлюбленный. – Меня зовут Гена».

И он тотчас же стал неприятен Ие, противен даже, она не захотела больше видеть его и уехала из деревни, она до сих пор любит имя «Аркадий» и знает все слова, которые можно составить из букв этого имени: дар, рай, кара, ад и еще десять, – всего четырнадцать слов, и больше сочинить невозможно. «Если мне встретится кто-нибудь, кого зовут Аркадий, пусть только не очень плохой, я в него влюблюсь, я чувствую», – говорит Ия.

Всю эту историю Верещагин слышал от Ии на самом деле, но сон есть сон, и в нем реальность надо перемежать фантазией. «А-а! – вдруг кричит Верещагин. – Который час? Который час? Боже мой, уже три часа ночи. Печь нужно было разгружать в половине второго, мы просрочили время, что же ты сидишь, Ия, разболталась, черт возьми!»

И он выскакивает из кабинетика в цех, оглашая его горестным криком: «Все пропало, меня и отсюда выгонят!»

Автоклав пышет жаром, к нему не подходи, но Верещагин мужественно бросается в самое пекло, он рвет на себя рубильник, обжигаясь, крутит запорный винт, раскаленная струя газа – будто из земных недр – ударяет ему в лицо. «А-а-а! – кричит Ия. – О-о-о! Смотрите! Товарищ Верещагин, что это?»

Неземной красоты и силы луч бьет в глаза, Верещагин – зажмурившись, отпрянув – делает протестующий жест: нет, мол, не верю, не может быть… «Не может этого быть! – кричит он. – Это сон или явь?» – очень интересный прием, редко встречающийся в сновидениях: когда события настолько поразительны, что даже у спящего возникают сомнения в их реальности. «Явь это или сон? » – кричит Верещагин и открывает глаза – не на самом деле, а во сне, так как перед этим зажмурился. Он открывает глаза, чтобы еще раз взглянуть на поразившее его явление.

Переливаясь всеми красками вселенной, лежит в графитовом тигле ослепительной красоты кристалл, не виденный доселе ни одним из смертных. «Бриллиант? – шепчет потрясенная Ия. – Карбункул?» – «Ну, нет! – отвечает Верещагин. – Бери выше», – он уже справился с первым смятением, и его мозг, лихорадочно перебирая химические и математические формулы, пытается разгадать природу сверкающего в тигле феномена. «Минуточку! – кричит он и бросается в кабинетик. – Пальцами не трогать!» – отдает он Ие приказ на бегу и, сев за стол, молниеносно исписывает горы бумаги. «Так… так… – бормочет он. – Компоненты шихты известны, температура, конечно, гораздо выше расчетной, кроме того, затянутый режим… Ага… Ну да… Конечно… Ия! – кричит он, и Ия вбегает в кабинетик, выставив перед собой указательный пальчик правой руки – огромный волдырь на нем. – А! – говорит Верещагин. – Все ж не утерпела, потрогала-таки, неслух!.. Скажи, окисла диспрозия ты положила точно по норме? Только говори честно, не лги, помни, что лгущий обрекает себя на бесплодие, а Аркадий может еще встретиться». – «Я положила немножко больше», – признается Ия, смущенно прикрывая огромные глаза тяжелыми жалюзи век и застенчиво опуская вниз изящную громаду носа. «Больше? – переспрашивает Верещагин. Он поражен тем, что счастливая ошибка оказалась преднамеренной. – Но для чего? С какой целью?» – «Вы как-то заметили вскользь, – стыдливо произносит Ия ярко-красной раной своего рта, – что интересно бы попробовать побольше диспрозия… Вы сказали, что нутром чувствуете, что если прибавить диспрозия, да еще времени и жару, то должно получиться что-то необыкновенное… Вот я и попробовала. Извините меня».

Верещагин встает, душа его ширится. «Ну что – ругать тебя или хвалить? – спрашивает он громко и победно. – Итак, ты услышала мое неясное бормотание и воплотила его в жизнь… Господи, сколько великих идей пробормотал я за свою жизнь, но никто не дал себе труда прислушаться и внять… Только ты, Ия, чуткое у тебя ухо, да святится имя свое! Но понимаешь ли ты, смелая душа, что, если б моя догадка оказалась неверной и гексагональный тетрасекстаоктаэдр не создался бы, ты была бы уволена? И никакие ссылки на мое неясное бормотание тебя не спасли бы!» «А я бы и не упомянула о них, – прошептала Ия букетом своего рта. – Я с самого начала решила, что только в случае удачи признаюсь, что сделала это по вашей догадке, товарищ Верещагин».

Тут Верещагину захотелось торжественно объявить Ио, что его зовут Аркадий, но даже для сновидения это было бы слишком, и он ограничивается тем, что молча пожимает Ие руку. В его глазах закипают слезы благодарности и восторга.

116

Он пытается вскочить, но запутывается в простыне, барахтается, простыня трещит. Верещагин садится на постели. Глаза его сухи. «Чем я занимаюсь? – говорит он. – Я сны сочиняю! Научно безграмотные сны! А жизнь; идет! Проходит!»

Два часа ночи. Силы бурлят в Верещагине. Он выпрыгивает из кровати, как кузнечик из травы, включает свет, озирается. Довольно! Сейчас он займется делом. Где чемодан? Вот он! Где папка? Вот она! Родная, драгоценная, вожделенная, обветшавшая!»

Верещагин вспоминает, как неделю назад взял ее и тут же бросил обратно в чемодан, потому что внезапно почувствовал слабость и отвращение. Бессилие и страх!

Сейчас иначе. Сейчас он смотрит на нее с любовью.

Долгожданный момент, думает Верещагин. Ночь, о которой он мечтал много лет. Начало новой жизни. Сейчас он гордый и всесильный. Сейчас он раскроет папку и… Но есть ли чистая бумага? Ага, вот она, целая пачка!

Папку на стол! Чистую бумагу на стол! Внимание, начинается работа. Через месяц он напишет профессору Красильникову: все готово. Месяца хватит? Господи, если по-настоящему взяться, хватит и недели! Главное, чтоб силы били изнутри кипящим ключом, как сейчас.

Историческая ночь! Впрочем, надо одеться. Верещагин наспех натягивает брюки, рубашку, бежит на кухню, заваривает крепкий чай. Сил и так предостаточно, но немножко взбодрить себя никогда не помешает. Он выпивает чай залпом и бежит обратно в комнату.

«Историческая ночь!» – думает он и включает радиоприемник. Только на пять минут, поймать одну-две хорошие мелодии, коснуться слухом гармонии небесных сфер – это тоже бодрит и очищает. Музыка – высшая обусловленность, язык, так сказать, богов, почему бы не послушать бормотание Вседержителя перед вдохновенной работой, кристаллы ведь – та же музыка, та же высшая обусловленность; нотный стан – кристаллическая решетка.

Пять минут высшей обусловленности – и за работу. За работу!

Обусловленность обусловленностью, но когда этот чертов регулятор громкости разболтался и набрасывает на божественный звучащий рот грязное покрывало из шорохов, потрескиваний… Если человек готовится решить проблему абсолютной гармонии, то ему, конечно, от этих шорохов становится тошно.

Можно бы, конечно, выключить приемник и отложить ремонт регулятора на завтра, но тогда на душе останется неприятный осадок, чувство, будто пошел на нравственный компромисс.

«Это пять минут», – решает Верещагин и принимается им дело.

Пустяк ведь! Если взяться с энергией и умением, то и пяти минут много: приемник – на пол, задняя крышки – прочь, два винта отвинчены, и вот уже панель сама вываливается наружу.

Все в порядке – добрался Верещагин до забарахлившего потенциометра, проделал в его корпусе гвоздиком из коллекции маленькую дырочку где надо, впрыснул масленкой внутрь каплю машинного масла.

Все у Верещагина есть – и масло, и масленка, и в ремонте радиоаппаратуры он дока, все умеет, свою домашнюю технику в мастерскую не носит.

Он оглядывается на часы: семь минут прошло. В пять ни вложился, но через десять будет готово. И – за работу!

Еще раз перевернуть приемник, – шкалой вниз, чтоб удобнее было вставить панель, привинтить два винта, закрыть крышку…

Все сделано – за девять минут, но Верещагин крякает от досады: гвоздик остался внутри приемника, черт возьми. Снова снимать крышку – долгая история, лучше просто потрясти приемник над полом – в крышке прорези, гвоздик через них и вывалится.

Да не жалко Верещагину гвоздика! Самый ерундовый из его коллекции, в любом хозяйственном магазине купить можно, но вдруг он где-то там на контакты ляжет, замкнет, что тогда? Сгорит у Верещагина его стереорадиола – ее жалко, а не гвоздика.

Верещагин трясет радиолу изо всех сил. А сил у него в эту ночь – ого-го! Так что в общем-то даже неплохо: перед творческой работой маленькая физзарядка.

Этот гвоздик, сволочь, болтается где-то там, а в прорезь вываливаться не хочет, Верещагин трясет огромный стереоящик, над собой его держит, как титан Атлант небо, а гвоздик не вываливается, хотя вроде бы уже и пора.

Верещагин в раж входит, размахивает двадцатикилограммовой громадиной над головой, сейчас лампы из приёмника посыплются, почему же не вываливается этот проклятый гвоздик… впрочем, вываливается-таки, но не гвоздик… эту стереорадиолу так неудобно держать за полированный бок, выскальзывает – бок… Звон… грохот…

Нет у Верещагина больше радиолы стерео. И такая ночь пропала – вдохновенная, историческая, поворотная, сегодня уже не придется работать – конечно, вон, звонят уже в дверь, нижние соседи прибежали, спросонья интересоваться начнут…

117

Верещагин открывает, видит измученное сном лицо соседки снизу, говорит ей «Здравствуйте», приветливо кивает. «Мы еще терпим, когда вы целыми ночами топаете, – по-змеиному шипит соседка и запахивает халат – на ней халат. – Но это уже слишком».

Она имеет в виду грохот, прозвучавший минуту назад.

«У меня упал радиоприемник», – объясняет Верещагин. «Как это он ночью мог упасть?» – ехидно спрашивает соседка. «А днем? – в свою очередь спрашивает Верещагин. – Какая разница приемнику – день или ночь? Если хотите, можете посмотреть».

Соседка хочет. Она входит в квартиру, не смущаясь тем, что из-под халата свисает до пят застиранная ночная рубаха. Соседка еще довольно молодая, лет тридцати пяти, но у нее измученное сном лицо, ей можно дать все пятьдесят.

«Вот, – говорит Верещагин. – Полюбуйтесь», – он делает широкий жест, означающий, что ему нечего скрывать: пожалуйста, смотрите, все как есть – осколки стекла, изувеченный ящик, несколько деталей вывалились, лежат рядом.

«Вы его что – носили?» – спрашивает соседка.

«Я спал, как и вы, – отвечает Верещагин. – Вдруг слышу грохот. Вскакиваю и – вот…»

«Наверное, у него подломилась ножка, – подумав, высказывается соседка. – Точно. Смотрите, эта ножка – сломанная».

Ножка сломалась, когда приемник грохнулся об пол, Верещагин это понимает, но делает удивленное, как у Архимеда в ванной, лицо. «Верно! – говорит он. – А я сам, знаете, не догадался. Вдруг посреди ночи валится приемник… Но теперь понятно».

«У меня такое с шифоньером было, – соседка присаживается на диван, улыбается. Она благодарна Верещагину: но каждый день ей выпадает случай додуматься до чего-либо раньше другого. Жизнь ее не балует. У нее по лицу видно, что жизнь ее не балует. – Я, как глянула, сразу поняла, что дело в ножке. Мне подобные факты известны, не первый раз», – заканчивает она тоном бывалой женщины.

И уходит, приветливо попрощавшись. «Если случится еще что-нибудь непонятное, зовите меня, я объясню», – кик бы говорит ее лицо, на котором написано, что жизнь ее не балует.

118

Целый день Верещагин листает свою дипломную, причмокивает, кряхтит и даже постанывает. Он говорит себе в тысячный раз: «Или я был сумасшедшим тогда, или дурак сейчас».

Дело в том, что он не может понять написанного им же. Он вспоминает, как четверть века тому назад сказал себе: «Я создам кристалл не из атомов, а из элементарных частиц» – и пытается понять: тогда он был кретином или теперь?

Но додумать до конца эту интересную мысль он не успевает: пора идти в цех – уже вечер, через полчаса вынимать из печи «Подснежник с малиновым вареньем».

То есть, это, конечно, неофициальное название: «Подснежник с вареньем», – кристалл, который через полчаса вынимать Верещагину, имеет свой производственный номер, индекс и научную формулу, а «Подснежником» его назвал прежний начальник цеха после того, как увлекся живописью. Он и другим кристаллам придумал художественные клички, например: «Завтрак импрессиониста», «Журавлиный клин на ветреном закате», «Висок царевича» – в последнем названии имелась в виду деталь всем известной картины художника Репина, на которой изображен царь Иван Грозный, сгоряча убивший монаршьим посохом своего единственного сына. Этот прежний начальник цеха – странный человек! – не только с живописью носился, как дурень со ступою, он с нее только начал, впоследствии же круг его духовных запросов расширился настолько, что захватил даже хиромантию и художественную литературу, что также нашло отражение в неофициальных наименованиях кристаллов, среди которых появились «Ноготь развратника» и «Глаз Достоевского»; надо сказать, что операторы очень охотно пользовались этими названиями, так как каждое отражало реальные внешние характеристики данного кристалла: «Журавлиный клин на ветреном закате», например, представлял собой багровый монокристалл с белыми стрелочками по поверхности, а «Глаз Достоевского» был мутно-голубым ромбом с фосфоресцирующей сердцевиной; влажно поблескивающий цилиндр розового цвета получил название «Воспаленная гортань Аэлиты».

Сегодня Верещагин вынимал из печи «Подснежник с малиновым вареньем».

Дежурят в цехе Юрасик и Альвина. «Вот она – драгоценность», – говорит Юрасик, он вместе с Верещагиным выгружает из печи готовый «Подснежник», – все идет нормально, остается лишь подождать, пока кристаллы остынут, чтоб взвесить их, запереть в сейф и подписать акт. «Рублей пятьсот, наверное, стоит такая порция», – говорит Юрасик. Верещагин молчит, он все еще решает про себя вопрос: был дураком или стал им. «Вам не хочется украсть?» – шепчет Юрасик ему в ухо и начинает хихикать, прикрывая рот рукой и краснея. Он вообще застенчив и краснеет по любому поводу, хотя ему уже под тридцать. Его имя – Юрий, но каждому новому знакомому он говорит: «Зовите меня – Юрасик», «Украсть? – переспрашивает Верещагин. – На кой черт мне нужны эти фальшивки?» – «Я тоже так думаю, – соглашается Юрасик. – Пятьсот рублей, не стоит мараться. Вот если бы не просто украсть, – мечтательно говорит он, – а еще бы и перенестись в средние века? Как вы думаете, сколько бы дали за «Подснежник» в средние века? По-моему, миллион. Вам хочется иметь миллион?» – Юрасик снова хихикает невидимым за ладонью ртом.

Верещагин мрачен. Не нужен ему миллион, тем более в средние века. «Именно в средние», – настаивает Юрасик. «Зачем мне миллион в средние века? – кричит Верещагин. – Что я на него куплю? Магнитофонов нет, радиоприемников – нет. Ни автомобилей, ни электрических бритв, ничего из того, что мы, жители двадцатого века, ценим, там нет!» – «Есть, – тихо говорит Юрасик. – Вы не все перечислили». – «А что еще?» – спрашивает Верещагин очень громко. Он вообще сегодня разговаривает почти оглушительно – нервы расшалились. В конце зала на стуле дремлет Альвина. Если она подслушивает, то слышит, наверное, одного Верещагина. Юрасик говорит тихо, а смеется так совсем беззвучно, да еще, как сурдинкой, прикрывает рукой рот. Он хихикает в ладонь и не хочет отвечать на вопрос Верещагина. «Ну, что там есть ценного для нас?» – настаивает на ответе Верещагин. Его голос гремит. «Женщины, – тихо говорит Юрасик и заливается краской. – Я бы женщин купил. Они в то время продавались. – И добавляет: – Толстеньких».

Он бы накупил толстых женщин.

«Я люблю толстеньких, – признается он. – По-моему, вы тоже».

Верещагин задумывается. Ему за сорок, а он до сих пор не знает, любит ли толстеньких. «Откуда ты взял?» – опрашивает он у Юрасика. «Вы с Альбиной разговариваете больше, чем с другими, – объясняет тот. – А она толстенькая». – «Она туповатая, – отвечает Верещагин. – Ей каждую мелочь приходится объяснять сто раз». И вдруг видит рядом Альвину. Она подошла незаметно и вот стоит рядом – все, наверное, слышала. «Туповатеньких я тоже люблю», – говорит Юрасик.

«Не верьте ему! – восклицает Альвина с пылкостью. Лет ей примерно столько же, сколько и Верещагину, но она носит оранжевые кофточки, зеленые брюки и голубой парик; пылко восклицать и думать о людях хорошо тоже входит в ее программу казаться юной. – Юрасик чистый юноша, – говорит она, – правда, Юрасик? Только ты любишь наговаривать на себя. Это очень характерно для молодежи – сочинять о себе плохое, чтоб казаться интересней…- Тридцатилетний Юрасик хихикает и Альвина воспринимает это как несогласие с ее словами. – Да, да! – пылко восклицает она. – Вы наговариваете на себя, потому что у вас еще не сформировался характер, а самые яркие характеры отрицательные, вот вы и приписываете себе цинизм, распущенность!..»

«С вами сойдешь с ума», – говорит Верещагин. Следующее извлечение кристаллов в девять утра, он рвется домой, ему не терпится побыстрее снова засесть за дипломную работу, он еще не потерял надежду именно сегодня что-то понять в ней. «До свидания», – говорит ой.

«Вчера я купила на ужин торт, – говорит Альвина, – а в троллейбусе ужасная давка. Я так боялась за торт. Не могу есть мятые торты! Спасибо молодому человеку, интеллигентный такой юноша с благородными черными усиками, он говорит: совсем задавят бедную девушку. Он меня охранял».

«С вами сойдешь с ума», – повторяет Верещагин и еще раз прощается.

119

Утром он снова в институте, но не спускается к себе в подвал, а поднимается на второй этаж. Он входит к директору и говорит: «Ну и кретинов ты мне подсунул в сотруднички!» – всю ночь он без толку просидел над своей дипломной и вот злится теперь на операторов, ни в чем, конечно, не виноватых. «Все правильно, – отвечает директор. – Я тебя предупреждал. Разве стоящий человек пойдет в твой подвал? Там же никаких перспектив для роста! Одно дерьмо, извини меня. Производством драгоценных кристаллов занимается дерьмо», – сказав так остроумно, директор хохочет. А Верещагин нет. Верещагин хмурится и говорит, что они – не дерьмо. «Ты же сам сказал, что я подсунул тебе кретинов», – напоминает директор. «Кретинов, а не дерьмо», – уточняет Верещагин и высказывает такую мысль: дерьмом можно назвать лишь того человека, у которого нет никакой идеи, а у каждого оператора в цехе идей хоть отбавляй. «Какие у них могут быть идеи? – удивляется директор. – Например, у этого… как его?.. который всегда краснеет». – «Юрасик? – догадывается Верещагин. – У него идея огромнейшая. Он мечтает приобрести толстенькую». – «Приобрести?» – переспрашивает директор. «Толстенькую», – подтверждает Верещагин. «Кого – толстенькую?»- спрашивает директор, – он, оказывается, ничего не понял. «Пышку», – доходчиво разъясняет Верещагин. «Гм, – говорит директор. – Пожалуй, этот тип умнее, чем я думал…- видно, насчет пышек он тоже не прочь. – Ну, хорошо, – говорит он. – А вот эта, которая ходит в голубом парике? Вот уж настоящее дерьмо!» – «Как бы не так! – отвергает Верещагин. – Она выращивает на подоконнике целебные травы и поедает их. А мяса она не ест. Она написала письмо жителям какого-то индийского села и ждет ответа. Чего ей от них нужно?» – интересуется директор». В этом селе все поголовно живут по сто пятьдесят лет, – отвечает Верещагин. – Альвина хочет снова стать девушкой». – «Это же невозможно! – возмущается директор. – Она же просто дура!» – «Правильно, – соглашается Верещагин. – Вот ты и проиграл спор. Она дура, а не дерьмо».

Но на этом разговор не закончился. «Никогда не выигрывай у начальства споры, – сказал директор. – Это опасно». – «У тебя есть шахматы? – спросил Верещагин. – Давай я у тебя выиграю в шахматы. Раньше ты любил играть». – «Некогда, – сказал директор. – Через пять минут у меня совещание». – «Тогда я ухожу, – сказал Верещагин. – До свидания» – и пошел к двери. «До свидания, – ответил директор. – Между прочим, твой предшественник любил играть в шахматы. Кстати, знаешь, за что он был уволен? Ты бы хоть поинтересовался, ей-богу. Почему ты такой нелюбопытный?» – «Я любопытный, – возразил Верещагин и пошел от двери обратно. – Только я застенчивый». – «Это хорошо, – похвалил директор. – Что это у тебя?» – «Зажигалка, – показал Верещагин. – Я сделал ее из электрической зубной щетки». – «Не кури здесь, – сказал директор. – Терпеть не могу табачного дыма. Зачем ты распыляешься? На что ты тратишь время и талант?» – «Раньше ты сам курил, – напомнил Верещагин. – А таланта у меня нет. Был, да весь вышел». – «Сердце пошаливает, врачи запретили, – пожаловался директор. – Хоть убей, не пойму: как это талант мог выйти?» – «Я стал совсем дураком, – сознался Верещагин. – Веришь, не могу понять того, что сам написал когда-то». – «Почерк плохой?» – спросил директор. «Дураком стал», – объяснил Верещагин. «Твой предшественник был совершенно беззастенчивым человеком, – сказал директор. – Он, понимаешь, решил тайком эксперимент произвести. У него, понимаешь, была идея. Как у всех нас». – «У тебя есть идея? – удивился Верещагин. – Расскажи, я послушаю, хотя мне и некогда». – «Тебе некогда? – изумился директор. – Это мне некогда! Этот нахалюга, понимаешь, самовольно занял печь на целые сутки». – «Ай-яй-яй!» – осудил бывшего начальника Верещагин. «Сидишь, казалось бы, в подвале и не чирикай», – сказал директор. «Ты его, конечно, предупреждал, что опытный цех – валюта?» – спросил Верещагин. «Еще бы! – сказал директор. – Как и тебя. Но есть, понимаешь, люди, которые даже из пропасти своего падения пытаются смотреть на интересы государства сверху вниз. Своя, мол, идея дороже. Он, негодяй, занял печь на целые сутки, да еще режимы задал черт знает какие». – «Печь сгорела?» – спросил Верещагин. «Нет, – ответил директор. – Он сгорел»

120

Я тоже знал одного человека, который сгорел. Он плыл из Гаваны в Одессу, и в результате случившегося шквала его корабль разломило на несколько частей. Всех разбросало кого куда, одним словом, он оказался один посреди безбрежного мирового океана. И стал плыть. А что еще делать? Плыл, плыл, и на него напала хищная голодная акула. А у него случайно оказался в кармане складной ножик. Он вступил с акулой в единоборство и после длительного жестокого сражения вспорол ей брюхо. Она всплыла вверх этим распоротым брюхом, и он некоторое время поотдыхал, держась за нее. Потом поплыл дальше. А что еще делать? В какой стороне ближайший берег, он и понятия не имел, поэтому плыл без целеустремленности, не очень быстро, просто лишь бы не бездельничать, часто отдыхая на спине. Была у него одна почти несбыточная надежда: вдруг какой-нибудь случайный корабль пройдет мимо и, может быть, заметит. Плыл он так дней пять, потом на него напала еще одна акула, их в этой части океана ужас сколько, они там кишмя кишат. Ну, на второй раз он, не будь дураком, уже не просто подержался за ее распоротое брюхо, а еще и вырезал из него печень и съел. Говорят, акулья печень не только очень питательная, но и помогает от множества разных болезней. Наелся и поплыл дальше. По-прежнему не спеша. Тут еще один шквал случился, его подняло на гребень гигантской волны и несло столько, что он счет дням потерял. Потом на него напал гигантский спрут, за ним вслед стая прожорливых пираний и, наконец, третья акула, у которой он, не будь дураком, не только печенку, но и сердце в сыром виде съел. Он мне потом по этому поводу так высказывался: если б, говорит, на меня там никто не нападал, так я б там с голоду помер. Так что с питанием у него было довольно прилично, но утомился он страшно. Над ним уже огромная стая чаек летала, чтоб, когда он совсем обессилеет, выклевать у него глаза. Однажды ночью шлепает он ладонями по воде, и вдруг такая мысль приходит в голову: какой смысл сопротивляться обстоятельствам дальше, если корабли что-то не проплывают и надежды на спасение фактически нет. И перестал он шлепать, то есть потерял волю к жизни. Но вдруг видит: вдали во тьме огоньки мерцают. Ну и, конечно, снова зашлепал. Огоньки все ближе и ближе, их все больше и больше, наконец и берег стал различаться. Самым трудным, как всегда в таких обстоятельствах, оказались последние десять метров. Но он их нечеловеческим усилием все-таки преодолел, вышел на берег и тут же рухнул без памяти на песок. Заснул длительным сном. Сквозь этот сон чувствует: кто-то его толкает, кричит ему в ухо: «Что это вы так развалились широко? Где это видано?», но он только промычал невразумительно в ответ и продолжал целительно пребывать во сне. Еще какое-то время прошло, слышит уже совсем громкий голос какой-то женщины: «Слушайте, гражданин, вы что – хотите за десять копеек получить все черноморское солнце без остатка?» Открывает глаза, думает: какие еще десять копеек, и вдруг видит: батюшки, да это же одесский пляж, на него вход десять копеек! И над ним тетка-служительница стоит – вечер, мол, уже пляж закрывать пора. Встал он, извинился и пошел домой. Приходит, а домочадцы делают большие глаза: мы, говорят, тебя завтра только из Гаваны ждали. Господи, говорят, да ты краснее рака, ты же совсем сгорел, ужас просто. Глянул мой знакомый в зеркало – да, говорит, сгорел я.

Еще бы! Целый день пролежать под одесским солнцем. Кто угодно сгорит.

121

«Когда передо мной распахнулись ворота тюрьмы, было солнечное весеннее утро», – сказал Геннадий. А до этого он сказал: «Нам с вами, товарищ Верещагин, работать долго, и я хочу, чтоб вы знали мою жизнь.

«У вас найдется для меня тридцать минут?» – спросил он.

«Господи, хоть три часа! – ответил Верещагин. – Времени у меня много. У меня таланта нет».

«Вы издеваетесь над собой, – сказал Геннадий. – Вы искренний человек, поэтому я вам доверяю».

«У меня искренность от отчаянья», – объяснил Верещагин.

«Я вошел в продовольственный магазин и купил три килограмма трюфелей, – сказал Геннадий. – Было солнечное весеннее утро. Навстречу, смешно переваливаясь с ножки на ножку, шла девочка лет трех. «Возьми, – я протянул ей кулек, похожий на огромный букет пышных роз. – Это тебе. Не бойся! Дядя был наказан, но теперь он честный человек», – и ушел, не оглядываясь. Так началась моя свобода».

Ему тридцать три года, Геннадию. Он любит красоту, его речь изящна. Он называет Юрасика «Друг мой», о незнакомом человеке говорит: «Хомо сапиенс». Он входит в цех, опираясь на зонтик с длинной ручкой. Его шея всегда обмотана красным газовым платком «ввиду легкой воспаляемости шейных желез». Он подробно рассказывает Верещагину о своей жизни, и все рассказы начинаются с того момента, когда перед ним «распахнулись ворота действительности». «Что вы все ворота да ворота! – рассердился однажды Верещагин. – Лучше расскажите, почему они распахнулись». Геннадий с красивой грустью покачал головой. «Не надо об этом, – попросил он. – Вы старше меня и эрудированнее. Лучше я вас о чем-нибудь спрошу, вы позволите? Мне давно хотелось задать один вопрос…» – «Задавайте, – разрешил Верещагин. – Мне эта роль теперь подходит больше всего – отвечать и отвечать, а самому не спрашивать». – «Что такое экзистенциализм? – спросил Геннадий. – Подождите! – он схватил Верещагина за руку. – Я хотел бы сначала получить гарантию…» – «Все будет как в книжке», – пообещал Верещагин. «Никто не должен знать, что я вас об этом спрашивал», – сказал Геннадий. «Ах, вот оно что! – понял Верещагин. – Я буду молчать как рыба». – «Благодарю, – сказал Геннадий – он почти никогда не говорил «спасибо», а только «благодарю», считая, что так красивей. – Благодарю, – сказал он. – С максимальной абсолютностью я верю в этом мире только двоим…» – «А кто второй? – поинтересовался Верещагин. – В том что первый – это я, у меня нет никаких сомнений». Геннадий покачал головой с уже знакомой красивой грустью. «Вы – как раз и есть второй, – сказал он. – Я хотел бы услышать об экзистенциализме. Мне очень нравится это красивое слово».

Верещагин рассказал об экзистенциализме все, что знал, и еще кое-что довольно интересное прибавил от себя и ушел, а когда вечером вернулся в цех, к нему бросилась Альвина – она громко цокала и поправляла на бегу голубой парик. «Вы слышали? – спросила она, задыхаясь. – Оказывается, Геннадий экзистенциалист. Разве можно после этого удивляться, что я – вегетарианка?»

«Я попал в окружение замечательных людей, – подумал Верещагин. – С ними многое можно сделать. Мне не просто повезло. Это хороший знак, посланный свыше».

Теперь пора, совместно с читателем, разобраться в ни для кого не ясных вопросах: почему Верещагин не мог понять написанную в юности дипломную работу и что, собственно, означает это «не мог понять».

Не думает же читатель, что Верещагин смотрел на свою дипломную работу совершенно бессмысленным взглядом, как баран на новые ворота, то есть как профан, невежда, как совершенно некомпетентное в данных проблемах лицо? Не думает, конечно. И автор так не думает. Это мы с вами, не обладая научным складом мышления, бесконечно далекие от переднего края наступления на тайны природы, вооруженные игрушечными знаниями, почерпнутыми из популярных журнальчиков – это мы так смотрели бы на его дипломную работу. Верещагин же превосходно все понимал, а когда говорил: «Не понимаю», то имел в виду, что в пору написания дипломной работы, а также в дни ее защиты понимал ее как-то иначе, с какой-то другой стороны, – вот именно такое понимание он утратил и теперь только удивлялся: что же в этой работе представлялось мне значительным и даже гениальным? Сейчас он, как и те профессора, которых читатель, должно быть, помнит, – я имею в виду преподавателей университета, которые высказывались при защите Верещагиным дипломной работы – этот эпизод описан в двадцать третьей главе данной книги, – высказывались в том духе, что это, мол, «блестящий математический этюд», «очень красивая ошибка» и так далее, то есть хвалили за эффектную игру ума и таланта, признавая серьезное научное значение лишь за интересным методологическим приемом, который в дальнейшем может быть использован для решения важных народнохозяйственных проблем, – так вот теперь и Верещагин, вслед за вышеупомянутыми профессорами, готов был признать и блеск, и красоту, и оригинальность приема, но и только, не больше. Раньше он удивлялся тому, что остальные люди не видят в его работе прямого указания на то, как создать Кристалл, теперь же он сам этого не видел.

Вот такая метаморфоза произошла. Такая ситуация создалась. Что делать Верещагину? Решить, что тогда был самонадеянным глупцом? Успокоиться на том, что теперь глуп? Он думал и думал над этим.

122

С автором однажды произошло нечто похожее: о услышал в концерте песню про любовь, которая так ему понравилась, что он долгое время напевал ее про себя и напевал, но потом под влиянием некоторых обстоятельств сделал перерыв в напевании, а когда нашел время запеть снова, то обнаружил, что мелодия забыта, а помнятся одни только слова. И вот чем был поражен автор: эти слова, что-то вроде «Тоской любви наполнена душа… О, как небрежно ты сказала: «нет»!.. Я брел ночной аллеей не спеша… В ушах звучал жестокий твой ответ…»-эти слова, казавшиеся прежде возвышенными искренними и благородными, теперь, освобожденные от мелодии, выглядели обнаженно-пошлыми и фальшиво-сладкими, как шоколад для диабетиков. Автор испытал к этим словам такое отвращение, что даже плюнул в сердцах. Но через некоторое время он все-таки вспомни мелодию, после чего пошлые и сладкие слова снова зазвучали возвышенно, искренно и благородно.

Вот какую роль играет мелодия – и не только в песне, а в чем угодно, даже в научной работе, хотя большинство людей считает, что в научной работе ни о какой мелодии не может быть и речи: вот, дескать, формулы, вот формулировки, и больше ничего там нет – так считают почти все. И крепко ошибаются: мелодия присутствует в каждом мало-мальски значительном творении человеческого разума, в дипломной работе Верещагина она тоже наличествовала, да только забыл он ее, как я некогда песню, – забыл и удивлялся теперь: какие, мол, неинтересные слова, и в конце концов пришел к мысли, что в молодости обманулся, что все дело, наверное, в зубной боли, которая- читатель, надеюсь, помнит – воспалила его мозг, и вот в этот воспаленный мозг прокралась беспочвенная иллюзия такого рода: дескать, в этой моей работе указан путь к практическому созданию Кристалла.

Но несмотря на то, что он искренне поверил в иллюзорность своих прежних надежд, он продолжал сидьмя сидеть над дипломной работой, какая-то сила заставляла его безостановочно искать и искать тайну в совершенно ясном тексте, где – умом он верил в это – никакой тайны нет. Точно так же в свое время он продолжал расспрашивать девушку Бэллу, хотя умом полностью верил ее словам. Ух, как он верил ее словам!

Это очень интересная и плодотворная аналогия – между дипломной работой и девушкой Бэллой, но я не стану ее развивать, потому что Верещагин и так, знаю, будет очень недоволен, когда увидит, сколько места в книге я отвел этой особе. «Я прежде всего создатель Кристалла, не так ли? – недовольно скажет он мне. – Ну и писал бы об этом. А то развез на полкниги мою случайную любовную ошибку».

Конечно, я найду, что ему возразить. «Разве без этой случайной, как ты говоришь, любовной ошибки ты смог бы создать Кристалл? – спрошу я. – Смог бы попасть на Прекрасную Планету? Научиться останавливать мысли? Быть выгнанным из пореловского института и стать начальником печей? Ничего бы ты не смог. Ничего бы ты не сделал. Эта случайная любовная ошибка тебе на роду написана. С ее помощью твоя душа вышла из личиночной стадии…» Словом, я найду, конечно, чем оправдаться. Не было еще случая, чтоб мне не удалось убедить Верещагина.

…Итак, вопреки собственной убежденности, он продолжает копаться в своей дипломной – копается, копается, ничего интересного выкопать не может и тогда извлекает на свет божий черновики.

Это очень важный факт: у Верещагина сохранились черновики дипломной работы. Он не сжег их в свое время, не выбросил в помойное ведро, всю жизнь таскал их с собой, как дурень ступу. И недаром – теперь настал их черед: Верещагин зашвыривает в угол дипломную работу, раскладывает по всей комнате пожелтевшие, мятые листки черновиков и углубляется в их изучение. Труд это адский: листки исчерканы, испачканы, почерк – жуть, но Верещагин старается все понять, потому что помнит – в этих черновиках много такого, что в дипломную работу вставить он тогда не захотел, хотя и очень важного.

Почему не захотел – неизвестно. Ведь четверть века прошло. Поди догадайся, какими соображениями руководствовался когда-то двадцатилетний юнец.

Я мог бы сочинить оду черновикам. О том, что самое ценное остается в них: все недовоплощенное, недодуманное, смутно угаданное, невнятно сформулированное. Я знаю это на собственном опыте. Мои черновики богаче моих книг, и я когда-нибудь все-таки сочиню оду в их честь. Или лучше черновик оды – в целях более высокого уровня художественной глубины.

Итак, Верещагин ползает по комнате, рассматривает ветхие и подобно древним рукописям непонятно исписанные листки черновиков пристальным взором, причмокивает, курит и бормочет время от времени разные слова.

Автор не настолько сведущ в науках, чтоб дословно воспроизвести бормотание своего героя. Он берется передать лишь общий дух этой сцены. «Откуда здесь взялось «пи»?»- например, вот так бормочет, а может, какую другую букву, автор не знает какую именно, а не зная, не хочет утверждать категорически. Автору известны многие буквы греческого алфавита, например «ню» – этой буквой, кажется, обозначают очень важную в физике константу, характеризующую частоту колебаний. Так что вполне возможно, что Верещагин бормотал: «Откуда здесь взялось «ню»?» Для нас с вами важно не то, какую именно букву он бормотал, а то, что эти буквы появлялись в рукописи совершенно неожиданно, как чертики из табакерки, то есть без всякой связи с предыдущим, и это обескураживало Верещагина. Он хорошо помнил, хотя прошло уже двадцать пять лет, что когда писал эти черновики, то буквы имели большой смысл и были взаимосвязаны, но теперь эти связи забылись, и восстановить их Верещагин сейчас, изнуряя себя, тщился. Он половину ночи ползает среди листков – причмокивает, вздыхает и бормочет. Безрезультатно!

Снова и снова повторяет он уже известную читателю фразу: «Или я тогда был сумасшедшим, или сейчас – дурак».

Наконец он теряет к листкам интерес. «Хватит, – говорит он себе. – Займусь-ка более важным делом».

И быстро стелет постель. Каким же более важным делом он намеревается заняться? Может ли быть для него более важное дело, чем поиск смысла собственного давнего прозрения?

Он ложится в постель, гасит свет, закрывает глаза и крепко засыпает.

Ай да Верещагин!

123

Он переспрашивает: «Три килограмма трюфелей маленькой девочке? Это ужасно. В это трудно поверить». Геннадий говорит: «Я никогда не лгу, товарищ Верещагин. Допускаю, что в кульке было чуть меньше, так как не могу гарантировать абсолютную честность продавщицы, но разве это меняет дело?» – «Абсолютно не меняет!» – соглашается Верещагин. Вообще-то он слушает вполуха, у него сегодня большая радость, он ею отвлечен: утром, ползая среди разбросанных по комнате черновиков, он вдруг обнаружил, что смотрит на них уже не как баран на новые ворота, а с некоторым интересом, во всяком случае, без скуки вчитывается в непонятные строчки – они для него вдруг стали как страстная речь на незнакомом, но человеческом языке: смысл слов пусть и недоступен, но тоска в них звучит, радость или насмешке – это, слава богу, разобрать можно, – теперь, значит, уже есть за что ухватиться, это большой сдвиг, и Верещагин сегодня собой очень доволен.

«Я начал рассказывать вам изумительной красоты случай, – напоминает Геннадий. – Итак, советский инженер приезжает туристом в Австрию…» – «Три килограмма трюфелей – это, конечно, красиво, – говорит Верещагин, довольный собой. – Но только с одной стороны. A с другой – младенческий животик плюс детская неспособность остановиться». – «Что вы хотите этим сказать?» – спрашивает Геннадий. Верещагин говорит: «Хорошо, если мама отобрала у дочки кулек, похожий на букет распустившихся роз. Иначе – понос, температура; может быть, больница…» -«Вы смотрите на события с очень странной позиции, – удивляется Геннадий. – Речь идет о красивом поступке: в день обретения свободы я подарил маленькой девочке любимые сласти». – «Вы совершили преступление», – говорит Верещагин, и тут вдруг перед его глазами возникают листки черновиков. Он видит их так четко, что некоторые слова может даже прочесть – в одном замечает орфографическую ошибку и мысленно ее исправляет: в юношеские годы грамотности у него было поменьше, чем теперь, – он исправляет ошибку и начинает просматривать другие листки; никогда еще в жизни он не видел внутренним взором так отчетливо.

«Итак, советский инженер приезжает туристом в Австрию, – говорит, помолчав, Геннадий. – И к нему – вы, конечно, знаете, так бывает – обратились с просьбой дать интервью по Венскому телевидению». – «Не терзайтесь, – говорит Верещагин, очнувшись. – Мама, наверное, отобрала все-таки». – «О, это было бы ужасно!» – огорчается Геннадий и рассказывает свою историю несколько скомканно, так как боится, что Верещагин снова его перебьет: инженер, значит, соглашается, идет передача, вежливый и почтенный интервьюер задает разные вопросы и среди прочих такой: что вам больше всего понравилось в нашей стране?..

У инженера нет никакого желания в этой милой беседе касаться рискованных социальных тем, он опасается похвалить в капиталистической стране что-либо серьезное и поэтому решает отделаться шуткой. Он вынимает из кармана купленную накануне зажигалку, щелкает ею и говорит: «Эта зажигалка из ста попыток зажечь ее зажигается сто раз. Более совершенной зажигалки быть не может. Это самое лучшее из всего, что я видел в Австрии». Интервьюер улыбается, интервьюер все понимает, он благодарит, и интервью заканчивается. А вечером в гостиничном номере инженера раздается телефонный звонок. «С вами говорит представитель фирмы, выпускающей зажигалки,- звучат в трубке русские слова с легким приятным акцентом. – Вы, наверное, не знаете, что в тот момент, когда вы показывали телезрителям нашу зажигалку, подключилась система Евровидения… Ваши лестные отзывы о продукции нашей фирмы слышала вся Европа. Вы сделали нам замечательную рекламу, и фирма хотела бы как-нибудь отблагодарить вас за это. Какой бы вы желали получить подарок?»

Инженер смущен. Он скромно отказывается от вознаграждения, он говорит, что хвалил зажигалку искренне, без какой-либо корыстной цели, представитель фирмы замечает, что именно это и ценно, настаивает на подарке. «Ну что у вас попросить? – говорит тогда инженер и смеется. – Машину ведь вы мне не подарите? – шутит он. – Пожалуй, я не отказался бы от десятка зажигалок, чтоб подарить их друзьям в Москве, в качестве сувениров из Австрии».

Наутро инженеру звонят снова. Машина, говорят ему, стоит у подъезда гостиницы, документы выписаны на его имя, таможенная пошлина оплачена, в багажнике он найдет ящик с тысячью зажигалок…

«Как вам нравится эта история? – спрашивает Геннадий. – Не правда ли, красиво получилось?» – «А что было дальше?» – интересуется Верещагин, он гонит прочь с глаз листки черновиков и решает с этой минуты активно участвовать в разговоре. «Ничего, – говорит Геннадий. – Инженер сел в машину и приехал в Советский Союз». – «Он был инженером?» – спрашивает Верещагин. «Так рассказывали, – отвечает Геннадий. – Но, может быть, он был врачом, разве значение имеет это? Важно другое: человек приехал в Австрию с маленьким чемоданчиком, а уехал в роскошном автомобиле». – «Водительские права он имел?» – спрашивает Верещагин. «Вы совсем не на то обращаете внимание, – огорчается Геннадий. – Представьте на месте этого человека себя, и тогда вам откроется вся красота события. Вы приезжаете в чужую страну, и денег у вас только на одну зажигалку. И вы покупаете ее, даже не представляя всего, что из этого выйдет». – «А что, собственно, вышло?» – спрашивает Верещагин.

Геннадий начинает страдать. «О! – говорит он. – Вы не сумели постичь сущность явления. Еще раз попытайтесь представить – это же прекрасно! Буржуазное телевидение вынуждено чем-то развлекать зрителей, секс надоел, и вот они приглашают к экрану простого советского инженера…» – «Врача, – поправляет Верещагин. – Вы сами сказали, что он мог быть врачом». – «Это вряд ли изменит дело, – говорит Геннадий. – Они приглашают его к экрану не как инженера или врача, а как советского человека и спрашивают: что вам понравилось в нашей стране? Они думают, что человек начнет восхищаться их буржуазными свободами, а он неожиданно вынимает зажигалку и говорит: вот. Что – вот? Вот это, отвечает он, больше всего понравилось. Ему хотелось сделать комплимент австрийским труженикам: лучше, мол, ваших зажигалок нет на свете. И сто раз чиркнул. Представляете? Сидит телезритель и смотрит: советский человек чиркает зажигалкой. И в этот момент внезапно подключается Евровидение. Советский инженер этого, конечно, не знает, он чиркает и чиркает. И зажигалка ровно сто раз вспыхивает. Вся Европа считает: раз, два, три… Лично у меня симпатия к этому человеку, он красиво себя вел…» – «У него хватило сил сто раз чиркнуть? – спрашивает Верещагин. – Больше двадцати раз подряд без отдыха не чиркнешь…» – «У вас слишком аналитический ум, – сокрушается Геннадий. – Потому что вы – ученый. Но австрийских зажигалок вы не знаете: они работают так легко, что даже слабому человеку не составит труда чиркнуть сто раз… Однако не в этом дело. Мне больше всего нравится первый телефонный звонок. Это, по-моему, кульминация. Как вы считаете? Удивленный инженер – интересно, кто может мне звонить в Австрии? – снимает трубку и слышит русскую речь с легким акцентом: «Русские не так часто хвалят наши товары, мы бы хотели вас отблагодарить…» И дальше – я вам уже рассказывал, но вы не сумели почувствовать скромность советского инженера: «Машину вы же мне не подарите? – это еще юмор, а скромность дальше, вот она: – Дайте мне десяток зажигалок, я их раздарю друзьям в Москве…» Всего десяток, да и то – не себе, друзьям! Верите ли, когда я слушал эту историю, у меня наворачивались на глаза слезы…»

У него опять навернулись на глаза слезы, взгляд заблестел, как драгоценный камень. «Это безумно красивая история, товарищ Верещагин, – сказал он, – мне жаль, что вы не чувствуете… Истинная скромность всегда вознаграждается, вот какая поучительность вытекает отсюда. Истинное – вознаграждается! Замечательная мысль, правда? Три дня тому назад я прочитал ее у Канта… Кажется, у Канта, но, может быть, у Катулла? – вы не помните, какую книгу я носил с собой на прошлой неделе? Когда так интенсивно стремишься к начитанности, кое-что начинает иногда перемешиваться в голове… И вот такое совпадение: только прочитал, и еще как следует не задумался над прочитанным, как вдруг слышу в троллейбусе эту историю… Озаренно хлопаю себя по лбу: вот оно – вознаграждение истинного! Еще неизвестно, как бы все закончилось, если б инженер, в ответ на просьбу назвать желаемое вознаграждение, взял бы и брякнул: дайте мне миллион долларов! Не исключено, что ему показали бы фигу. Разумеется, не натурально, а фигурально: я много наслышан о воспитанности австрийцев и швейцарцев, – в особенности швейцарцев, но австрийцы если и уступают швейцарцам, то самый ничтожный минимум – минимум миниморум, как говорили древние римляне, так что я не думаю, чтоб представитель фирмы совал инженеру под нос грубую фигу из трех пальцев в ответ на его нахальное требование. Вероятнее всего, он сказал бы: «Извините, но это не в наших силах…» Или скорей «…не в наших правилах» – потому что в силах таки, в силах! – фирма баснословно богата, но – не в правилах, ведь речь идет о благодарности, а миллион долларов – какая же это благодарность, это грабеж! «Извините, это не в наших правилах», – сказав тик, представитель фирмы положил бы трубку. И все! Все! Вместо красоты – безобразие и, извините, пшик! Но советский инженер сказал: «Подарите десяток зажигалок», и воспитанный швейцарец…» – «Австриец», – Поправил Верещагин, слушавший теперь очень старательно. «Извините, австриец, – сказал Геннадий, – положил трубку, пожелав ему спокойной ночи… И вот наутро второй звонок – если первый был кульминацией, то этот, по-моему, уже апогей! – машина стоит у гостиницы, документы выписаны на ваше имя, таможенная пошлина оплачена – как замечательно все предусмотрено! – в багажнике вы найдете ящик с тысячей зажигалок – еще бы не найти! – «найдете» – это уже юмор, я обожаю юмор именно такого рода: тонкий и как бы ан пасан – такое выражение французы употребляют, когда хотят сказать: «между прочим»… Он, заметьте, не закричал еще вечером: да что там десяток, тысячу зажигалок дадим и машину впридачу! – эдакого купеческого «знай, мол, наших!» не было, подобной изящной воспитанности и благородной сдержанности нам еще учиться и учиться… Я очень много думал над этой историей, товарищ Верещагин, мне удалось извлечь из нее немало поучительных квинтэссенций, которые заняли надлежащее место в моей душе. Отчасти, можно сказать, благодаря этой истории я и решил стать экзистенциалистом…»

124

Я знал одного человека, который однажды сказал так: «На меня вдруг обрушились люди».

Две трети своей жизни он прожил совершенно незаметно для других, никем не привечаемый и одинокий, без друзей и писем: ни единой телеграммы не получил он за две трети своей жизни, а женщины если и приходили к нему, то лишь после того, как убеждались, что никто другой на них уже смотреть не хочет. Его никогда не звали в гости, не спрашивали, как он провел отпуск: в праздники он, надев шляпу, бродил по людному городу, как по пустыне, и даже соседи-доминошники – общительные кретины, весело стучавшие черными костяшками по грязному столу, врытому перед домом в землю, никогда не звали его составить им компанию.

Ни одна душа не радовалась при встрече с ним, кивок – единственное, на что он мог рассчитывать, не было случая, чтоб ему пришлось сказать мороженщице: «Пожалуйста, две порции», а кондукторша троллейбуса однажды, взяв у него гривенник, протянула билет и сдачу совсем другому пассажиру, который стоял в отдалении и в билете не нуждался, так как был Героем Советского Союза.

Вот такой жил человек. Он работал инженером, никто не говорил, что он плохой специалист, его, скорее, даже назвали б хорошим, но ни у кого почему-то не возникало желания думать, какой он.

Его внешность можно было бы назвать симпатичной, и голос его звучал скорее приятно, чем неприятно, но никому и в голову не приходило заинтересоваться его внешностью или голосом.

Так он прожил две трети жизни. И вдруг наступил день, когда все переменилось. Один знакомый, которого он встретил на улице, горячо пожал ему руку и спросил, как дела, другой, хлопнув по плечу, вдруг настойчиво позвал в гости, кондукторша троллейбуса рассказала ему о готовящейся свадьбе дочери, а гардеробщица в столовой, пока он обедал, пришила давно оборванную вешалку у пальто.

Но это еще не все. Зеленый попугай сел ему на плечо и громко прокричал адрес своей хозяйки, которая оказалась прелестной блондинкой и упросила его прийти к ней вечером отпраздновать возвращение заблудившейся птицы, секретарша его начальника воскликнула: «Не затрудняйтесь, я возьму и на вас!», когда он собрался стать в хвост длинной очереди за бразильскими шортами, в которой она первенствовала, а бездельники-доминошники у дома завопили: «Что это вы никогда не составите нам компании?» И даже маленькая соседская девочка, прежде встречавшая его криком: «Дядька-дурак!», пролепетала вдруг «Здравствуйте» и улыбнулась ему глазами прозрачными настолько, что казалось, и нет их.

Вечером в дверь его квартиры зазвонили-застучали сослуживцы, которые, оказывается, «шли мимо и решили заглянуть», а утром, поднявшись с побаливающей от коньяка сослуживцев головой, он нашел в почтовом ящике письмо от женщины, которую когда-то любил больше жизни, но она только смеялась тогда в ответ на его признания и брезгливо вздрогнула, когда он попытался коснуться ее, а теперь «Как ты живешь?» – спрашивала в письме эта женщина и дальше писала, что развелась с мужем, думает о нем и хочет его видеть.

«На меня вдруг обрушились люди», – сказал он сам небо. Я узнал об этом его высказывании в одну из встреч – он шел по другой стороне улицы, и я перебежал дорогу перед самым носом у быстро мчащихся машин из одного только желания поздороваться с ним, хотя прежде избегал общения. «Как живешь, старина?» – опросил я, энергично тряся ему руку и удивляясь внезапно возникшей во мне перемене. «Люди вдруг обрушились на меня», – сказал он.

Так я впервые услышал эту его фразу, ставшую знаменитой месяца через два-три, после появления в газетах сообщения о том, что гражданин N – так зовут моего знакомого, – нечаянно разбив дешевую статуэтку, оставшуюся ему после бабушки, вместе с осколками низкосортного фаянса подобрал с пола шестнадцать крупных бриллиантов чистой воды и два золотых перстня с изумрудами весом соответственно в семь с половиной и одиннадцать каратов.

125

«Теперь красивую историю расскажу я, – говорит Геннадию Верещагин. – Одна женщина хотела погладить кальсоны своего мужа… Вы знаете, чем гладят кальсоны?.. Правильно, утюгом. Слушайте, Геннадий, что вы вообще знаете об электричестве?.. Правильно, оно дает свет. Когда Господь Бог воскликнул: «Да будет свет!»… Вам известно, что Бог воскликнул именно так? Это был его первый крик. Я тоже боюсь, когда все выключено… Так вот, он закричал: «Да будет свет!», и, думаете, что появилось? Электрическая лампочка? Ночничок? Бра? Солнце? Нет. Появилась шаровая молния. Что вы знаете о шаровой молнии?»

«Я с вами затем и общаюсь, чтоб как можно больше узнать», – отвечает Геннадий.

И Верещагин рассказывает ему о шаровой молнии все.

126

Он не признает, говорит он, электрических звонков, он предпочитает первобытный, как вожделение, стук в дверь. «Взволнован я или спокоен, нахален или робок – это вы определите по моему стуку. А что вы определите по звонку?»

Он смотрит на Верещагина так хитро, будто хочет сказать, что раскусил его и что дальнейшее увиливание бесполезно, но Верещагин увиливать не намерен, он уже несколько раз сердито спрашивает, кто перед ним.

«Агонов, – представляется незнакомец. – Если помните, я звонил вам. Книгу о спиралях вы все еще держите? Зачем вам спирали?»

Верещагин вспоминает: примерно неделю тому назад действительно звонил какой-то странный субъект, задавал тот же вопрос: зачем Верещагину книга о спиралях, он, видите ли, сам хотел ее взять, но в городской библиотеке сказали, что книга на руках, он очень удивился: оказывается, в их унылом городе живет еще один дурак, – он так и сказал: еще один дурак, который интересуется спиралями, и вот звонит, узнал у библиотекарши номер телефона, – он считает, что два дурака-идеалиста, интересующиеся спиралями, обязательно должны встретиться, и хочет узнать, в какое время Верещагин соизволит быть дома. Верещагин ответил тогда довольно резко, что не знает, в какое время соизволит, что он вообще ничего наперед не знает, назойливый незнакомец ухватился было за тот факт, что Верещагин дома сейчас. «Нет, нет, я ухожу, мне некогда!» – закричал Верещагин, положил трубку, думал, отвязался, но вот явился-таки навязчивый любитель спиралей, – наверное, в библиотеке раздобыл адрес, нахальный тип. «Я навел о вас справки, – говорит он. – Вы научный сотрудник института искусственного минерального сырья. Вы – кандидат наук. А что это значит? Это значит, что вы карабкались в гору и уже доползли до какой-то вершины. Ученым, как и альпинистам, может стать только тот, кто карабкается. А я – летаю, – он декламирует стихи: – Орел, с отдаленной поднявшись вершины…- и до конца. – Я сажусь на вершины, – говорит он. – Я приношу оттуда огромный камень и говорю: это с недоступной вершины. А ученые вроде вас спрашивают: если с недоступной, то как ты достал, где след, который ты проелозил брюхом, пока полз на эту вершину? Но я не полз. Я – летел. Поэтому мне не верят. Я послал в Академию наук сто писем, и в каждом – по камню с вершины. А мне отвечают: покажи дорогу, по которой ты к нему дополз? А разве я дополз? Это вы все – пресмыкающиеся, улитки, ящерицы. Я же – птица. Я – Агонов! Я даю вам истину, а они требуют путь к ней. Членистоногие!»

Он идет по прихожей, нахально врывается в комнату. Верещагин кричит: «Что вы делаете!» – потому что гость усаживается прямо на разложенные по дивану листки. «Это ваша докторская диссертация?» – спрашивает Агонов и устраивается на листках поудобнее.

Ему не нужно много времени, чтоб освоиться в незнакомой обстановке. Едва усевшись, он сообщает: сегодня расшифровал древние надписи этрусков. Может быть, поэтому и возбужден чуть больше, чем следовало бы. Вы не обращайте на меня внимания, говорит он, – листки верещагинских черновиков шуршат, трещат и лопаются под мим. Агонов не толст, но массивен, ему за пятьдесят, это колоссальный труд – расшифровать этрусские надписи, говорит он, ровно две недели он не спал, не ел, но результаты налицо. Пришло время вплотную заняться спиралями, не отдаст ли Верещагин взятую в библиотеке книгу? Зачем она ему? Он же не специализируется по спиралям? Ученые всегда в чем-нибудь специализируются. Это он, Агонов, вольная птица, сегодня может заниматься этрусками, завтра спиралями, а послезавтра…

После спиралей он намерен заняться ночными бабочками. Он хочет выяснить, зачем им красивая и яркая раскраска, если они летают ночью, когда никто не видит их прелестей?

У него уже есть кое-какие идеи на этот счет. Нет, нет, пусть Верещагин не спрашивает; закончив работу, он сам расскажет, он надеется, что их знакомство продолжится. Но бабочки – после спиралей, а сейчас – не отдаст ли Верещагин библиотечную книгу? Когда будет закончено с бабочками, на очереди скульптурная группа, в центре которой – царь Крез. Не знает ли Верещагин, где здесь в окрестностях хорошая глина? Верещагин не знает царя Креза? «Богат как Крез» – это выражение ему, можно надеяться, известно? А сам Крез… Это интереснейшая фигура, если Верещагин перестанет бегать по комнате и сядет, он узнает, кто такой Крез. Последний лидийский царь. Десятый век до нашей эры. Был сказочно богат. Все считали его счастливейшим человеком на земле: отождествлять счастье с богатством – проклятие, тяготеющее над всеми развитыми цивилизациями… Верещагин не согласен с этой мыслью? Ах, он не согласен с тем, что Крез жил в десятом веке… В девятом? Значит, Верещагин знает Креза? Но это не имеет никакого значения, послушать, что расскажет о Крезе Агонов, ему все равно будет полезно… Итак, жил себе этот благополучный мидийский царь и не тужил, считал себя счастливейшим человеком, потому что богат, но тут вдруг появляется бродячий мудрец и говорит ему: «Не могу тебя, Крез, считать счастливым, ибо счастлив лишь тот, кто счастлив в конце. – И добавляет: – Окончательная судьба тех, кто удачлив, как правило, печальна». Крез, конечно, возмутился: все соседние царьки завидуют его благополучию и богатству, а этот оборванец воротит нос, – одним словом, он выгнал мудреца вон, а через несколько лет могучий ассирийский царь Кир одним махом захватывает все малоазиатские государства, в том числе и Лидию, все подчистую грабит, а захваченных владык велит сжечь скопом. То есть всех вместе. На одном костре. Навалили большую кучу дров, сверху поставили связанных пленников, царю Киру вынесли кресло, чтоб он мог созерцать красивое зрелище в удобстве… Дрова постепенно разгораются, бывшие монархи стоят понуро, их можно понять, но один из пленников улыбается. Это, как вы догадываетесь, Крез. Пламя вот-вот начнет лизать его ноги, а он улыбается себе и улыбается – странной улыбкой. Любопытный как ребенок Кир велит погасить костер и принести к нему этого весельчака. Так и сделали. «Чему ты улыбался?» – спросил Кир. И Крез рассказал ему все как было – и о своем богатстве, и о мудреце, которого выгнал, не поверив его словам. «А сейчас, – сказал Крез Киру, – жалкий и опозоренный, ожидая мучительного конца, я вспомнил свое прежнее спесивое самодовольство, И смешон стал мне тот прежний Крез, мнящий себя самым счастливым человеком на свете, ослепленный богатством и роскошью, одураченный собственной гордыней. Прав был мудрец: призрачно богатство и зыбка власть; сколько бы ни говорил человек в начале своей жизни и в середине: я счастлив, его слова – пустой звук, если он не сможет их повторить в последний свой час. И наоборот: как бы ни бедствовал человек, сколько бы горя ни посылала ему судьба, если конец его пути отмечен удачей и радостью, о нем можно сказать: счастливую жизнь прожил он». Киру эта мудрая речь понравилась настолько, что он велел развязать Креза. Всех остальных он сжег, а бывшего царя Лидии сделал своим советником, но это меня я уже не интересует. Я вылеплю Креза на костре: группа связанных властелинов, на всех лицах животный страх смерти, а на одном – улыбка. Ради этой улыбки я и вылеплю скульптуру. Это будет шедевр, но – сначала спирали! Идея спирали – вы знаете, что это такое? В ней тайна вселенной, я должен ее разгадать. Отдайте мне книгу! Сначала спирали, потом бабочки, а там вплотную займусь улыбкой Креза…

«На меня навалились люди», – подумал Верещагин, когда Агонов ушел.

И проследил за ним из окна: идет, размахивает библиотечной книгой, спорит сам с собой…

127

Геннадий рассказывает Альвине: «О, это изумительной красоты история. Женщине нужно было погладить кофточку, она собралась включить утюг, но стоило ей только поднести вилку к розетке, как вдруг произошло чудо: из розетки выпрыгнул ослепительно яркий огненный шар изумительно красивого размера. «Ах!» – вскричала женщина, а шар поплыл по комнате. Он мелодично потрескивал и излучал неземной красоты свет. От этой красоты и изумления женщина потеряла способность двигаться, но шар не причинил ей вреда. Полетав по комнате, он устремился к форточке и уже за пределами квартиры разорвался с оглушительным звуком. Никто не пострадал. Когда сбежались люди, женщина стояла посреди комнаты жива и невредима и только повторяла, как в беспамятстве: «Ах, какой шар! Боже, какой изумительный шар!» Я бы не поверил в эту историю, но мне рассказал ее сам товарищ Верещагин, он утверждает, что данный случай не только был описан в соответствующей литературе, но и повторялся многократно; разумеется, с разными женщинами, и не только с женщинами, то есть подобные факты имели место в истории человечества довольно часто, и в науке это явление носит название: «шаровая молния», однако физическая природа его еще до конца не разгадана. Товарищ Верещагин говорит, что он занимался теорией шаровых молний еще будучи студентом, им была выдвинута гипотеза, которую пока что, к сожалению, ему еще не удалось полностью обосновать математически, но если удастся, то на повестку дня будет поставлен вопрос практического изготовления кристаллов особого рода, состоящих не из атомов, а из элементарных частиц… Я понятно объясняю? Товарищ Верещагин бился со мной весь вечер, рассказывал и рисовал, чтоб я понял, – я его спросил, зачем вам так нужно, чтоб я понял? На что товарищ Верещагин дал удивительнейший ответ: если мне удастся создать математическую модель такого кристалла, сказал он, то я попытаюсь воплотить ее реально, и вы будете мне помогать. Я? – спросил я. Вы все, ответил он, все операторы, так что и вы, Альвина, тоже, но товарищ Верещагин просил хранить эту заманчивую перспективу в тайне, потому что весьма вероятно, что создавать кристалл придется в нарушение производственного плана; другими словами, весьма вероятно, что директор института не разрешит использовать оборудование для такого рискованного эксперимента, придется проводить его без ведома руководства, вы помните, Альвина, нашего прежнего начальника? Как мы помогали ему! Вряд ли наша помощь имела существенное научное значение, однако тайну мы хранили свято; думаю, что и товарища Верещагина не подведем; боюсь, что его постигнет та же судьба; впрочем, еще неизвестно, удастся ли ему математически обосновать свою гипотезу, я молю Бога, чтоб он послал товарищу Верещагину научное вдохновение, для нас всех было бы большим счастьем участвовать в подобном эксперименте, я не хочу плохо отзываться о нашем прежнем руководителе, но его эксперимент детская забава в сравнении с тем, что хочет сделать товарищ Верещагин – кристалл из элементарных частиц! Такое дерзновение! Если нужно было бы пожертвовать для удачи своей свободой, я б отдал ее не задумываясь, а как вы, Альвина? Только прошу, пока никому ни слова. Об этом должны знать только мы с вами, да еще Юрасик и Ия. Не знаю, что ощущаете, Альвина, вы, но моя жизнь после разговора с товарищем Верещагиным наполнилась особым смыслом, потому что я больше всего на свете люблю новое и рискованное, никем не пробованное, опасное, – увы, однажды мне уже пришлось поплатиться за это, но теперь, когда я стал экзистенциалистом…»

128

Тина и Вера быстро идут по лестнице, но на площадке четвертого этажа Тина останавливается. «Что мы ему скажем?» – спрашивает она. «Ты этим свою голову не занимай! – сердито отвечает Вера. – Я скажу. Можешь быть спокойна, я найду что сказать. Пусть он откроет, я уж с ним заговорю. А ты молчи, дурочка, не беспокойся». – «Что ты ему скажешь?» – спрашивает Тина. «От дурочка! – удивляется Вера. – «Здрасьте!» я ему скажу».

129

Верещагин отключил печь, снял давление, убрал магнитное поле – розовая продолговатая сосулька на серебряной ниточке, драгоценный камень, известный всему миру под названием «Воспаленная гортань Аэлиты», медленно остывал в струе раскаленного специальным феном инертного газа. Обработка раскаленным инертным газом придавала кристаллам «Гортани» рекордную отражательную способность, кроме того, им нельзя было остывать слишком быстро. При слишком быстром остывании в их полупрозрачных тельцах возникали внутренние, невидимые глазу, напряжения, и, когда впоследствии ювелир подносил такой кристалл к абразивному кругу, чтоб нанести нужные грани, он рассыпался в мелкий порошок белого цвета.

Верещагин и Геннадий стоят рядом. Они ждут, когда камень охладится, чтоб взвесить его с точностью до одной сотой доли карата, запереть в сейф и составить протокол.

«Я очень ранимый человек, – сказал Геннадий. – В моей душе экзальтация сочетается с пунктуальностью. На прошлой неделе вы спросили, не придумал ли я историю с девочкой и трюфелями, и теперь я буду переживать до тех пор, пока вы не возьмете свой вопрос обратно. Я никогда не лгу, товарищ Верещагин. Конечно, есть множество людей, говорящих: «Я никогда не лгу», имя им легион, они уверяют всех в своей правдивости и в то же время лгут с утра до ночи…» – «О! – воскликнул Верещагин. – Я знавал одну большую любительницу не делать перерывов даже на ночь». – «Но я в самом деле никогда не лгу, – сказал Геннадий. – Я не задумываюсь над тем, выгодно или не выгодно в данный конкретный момент говорить правду, ложь просто исключена из моей речи, так сказать декретированно, как, например, буква «ять» из русского алфавита. Ее просто нет, хотя, может быть, иногда в ней и возникает необходимость, но где ее взять? Моя правдивость, если хотите, аксиоматична. И, как ни парадоксально, я научился ей в малопочтенном обществе гнусных уголовников, без принципов и высоких порывов, обыкновенных хитрых хищников, однако неизмеримо более опасных, чем лесные, потому что, если у волка или пантеры в голове всего – соответственно – двести одиннадцать и двести семь граммов мозга, это документальные данные, я почерпнул их из соответствующей литературы, то негодяи, о которых идет речь, имели почти по два килограмма, если же говорить точней, то по тысяче семьсот – тысяче восемьсот граммов, благодаря чему они умели придумывать подлости, которые ни одному зверю в голову не придут. Общение с ними, конечно, не способствовало духовному развитию. Но был там один человек, по специальности взломщик, имеющий на своем счету несколько ограблений – человек высокого профессионализма и ясного ума. Я лишен иллюзий и не намерен идеализировать его, он причинил обществу большой вред, чем миллион мелких хулиганов. Но он всегда говорил правду. Это был кристалльной честности человек, хотя вы, конечно, не верите в кристаллы честности…» – «Я не верю? – удивился Верещагин. – Я их открыл!» – «Вы шутите, – сказал Геннадий. – Вы не можете верить в кристаллы честности, потому что вы физик, узкий специалист, – поверьте, я не хочу вас обидеть, говоря «узкий специалист», это даже комплимент, хотя и в специфическом смысле – чем уже лезвие, тем глубже оно входит в тело, извините за циничное сравнение, – я имел в виду, что узкий специалист имеет возможность очень глубоко проникать в сущность своей науки, но наша специальность – кристаллы углерода и прочих материальных субстанций, а этот человек носил в душе огромный кристалл честности. Он никогда не лгал. Не разрешал себе даже крупицы лжи. Причем делал это, исходя из принципа, а не из практических соображений. «Таиться, скрывать правду, – говорил он мне, – это как голому прикрываться ладошкой. Люди видят только ладошку, но прекрасно знают, что под нею». Он презрительно морщился, когда коллеги рассказывали, как на допросах отпирались, хитрили, ловчили, прикидывались, клялись и били себя кулаками в грудь… Ом считал такое поведение недостойным настоящего профессионала. «Работать надо так, чтоб никому и в голову не пришло тебя заподозрить», – говорил он… Казалось, этот человек после каждого преступления должен был обязательно садиться в тюрьму. Ведь достаточно выло подойти вечером к его столику в ресторане и спросить: «Скажите, это не вы ограбили вчера комиссионный магазин?», как он тут же сознался бы: «На улице Королева? В шесть утра? Да, это я». Но в том-то и дело, что никому не приходило в голову спрашивать именно его. «Если тебе задают вопрос, значит, ты уже каким-то образом на него ответил» – таков был его принцип. Всего лишь дважды за всю его жизнь к нему обращались с такими вопросами, и оба раза он сидел – минимальный срок, учитывая чистосердечное признание и симпатии следователей, которые после окончания его дела всегда получали или повышение, или благодарность за рекордные сроки расследования… Ежедневное, в течение нескольких лет общение с этим человеком сделали свое дело, товарищ Верещагин. Я обрек себя на правдивость. Это часто приводит к жизненным конфликтам, но все же я доволен. Потому что у меня есть теперь лазейка… Не понимаете? Ну, как вам объяснить… Например, раньше я часто говорил себе: «Кто ты есть? Ты ничтожество, недоучка, неудачник, жалкий отброс общества, ты недостоин носить гордое имя Хомо Сапиенс, в тебе нет ничего, за что тебя стоило бы любить…» Вы понимаете? Человек может нормально функционировать до тех пор, пока он знает, что в нем есть что-то, за что его можно любить… А я говорил себе: «Тебя не за что любить», и мне становилось так горько, что мысль о необходимости прервать свое существование насильственным способом появлялась не раз… Но теперь другое дело! Когда я теперь задаю себе – с провокационной целью – этот вопрос: «Кто ты? За что тебя любить?», то у меня готов ответ: «За правдивость! Да, я ничтожество, неудачник, отброс, но я человек редчайшей правдивости, я ношу в себе кристалл честности, который в других – умных, достойных, возвеличенных – что-то не часто встречается. Меня есть за что любить». И мысли о насильственном уходе из жизни не возникают больше. О каком самоубийстве может идти речь, если я горжусь собой. Да, я горжусь собой, в этом стыдно признаваться, но когда хочешь быть правдивым, стыд приходится отбрасывать. Извините меня, товарищ Верещагин, за откровенность, но я с презрением смотрю на женщин, которые меня не любят. Другими словами, я на всех женщин смотрю с презрением, потому что ни одна не любит… Что им в моей правдивости? Им прежде всего нужна внешность. Наверное, было б лучше, если б вместо правдивости я имел голубые как небо глаза?»

«Нет, – сказал Верещагин. – Правдивость нужна женщине больше голубых как небо глаз».

«Вы так думаете или вы это знаете?» – спросил Геннадий.

«От честных мужчин дети жизнеспособнее, – сказал Верещагин. – Лживые люди плодят дегенератов». – «Вы это прочитали? – с надеждой спросил Геннадий. – Побыстрей скажите, в достаточно ли солидной книге! Вы даже не представляете, как эта тема меня волнует. Кто автор? Философ? Биолог? Музыковед?.. Впрочем, постойте, постойте!.. – вскричал он, изумленно вытаращив глаза, и Верещагин вдруг увидел, что они голубые. – Прочь книги, я вспомнил! У моего друга, научившего меня честности, у него есть сын – жизнь подтверждает высказанную вами мысль! Он часто и с любовью рассказывал о своем сыне. Мальчику девять лет, а он уже учится в четвертом классе, круглый отличник, свободно владеет английским языком и увлекается астрономией. Кроме того, он ходит в плавательный бассейн и ставит там рекорды в стиле брасс. Да, да, я вспомнил! Он учится в третьем классе музыкальной школы и присылал отцу в тюрьму свои фортепианные сонаты, одна из которых исполнялась у нас в концерте художественной самодеятельности пианистом, сидевшим за гомосексуализм. К тому же он прекрасно выпиливает из фанеры разные фигурки… Да что говорить! Если б вы видели, какую сторублевку он нарисовал! Вылитый государственный казначейский билет!»

130

Геннадий растерян. «Чем больше я думаю над вашим предложением, – говорит он, – тем сильнее меня удивляет одно обстоятельство. Почему вы решили избрать для начала эксперимента именно мою смену? Это захватывающе, но ведь в физике я профан и ничем не смогу выть полезен. Я читал Канта, Брэма, Голсуорси, из наших – Эпштейна и Достоевского – каков человечище, а? до этого графа в русской литературе мужика не было, не правда ли? – но в науке я даже не дилетант, я просто абсолютно некомпетентен, я даже не знаю, чем грозит ваш эксперимент, печь, наверное, может сгореть… ах, взорваться даже? но почему обязательно в мою… Я, разумеется, польщен доверием, но чем я его заслужил?.. Я далек от желания плохо о вас подумать, но получается, согласитесь, странно: испечется блин – съедите вы, подгорит – синяки мне, то есть, если сказать то же самое, употребляя в своей речи метафор: вам это нужно, а зачем мне? тем более что – вы, конечно, знаете? – я давал подписку, в которой черным по белому сказано, что за нарушение режима работы печей я несу уголовную ответственность… По-моему, товарищ Верещагин, вы плохой психолог; извините, но что думаю, то и говорю, насчет своей правдивости я уже давал вам объяснения… Хороший психолог ни за что не стал бы делать ставку на человека, который находился в заключении, – вы знаете, как меня назовут, если я окажусь там во второй раз? Рецидивист – этого слова я боюсь больше всего на свете, оно мне снится по ночам большими печатными буквами, я знаю все другие слова, которые из него можно составить, это – свет, свитер, твид и еще одиннадцать…! Когда я представляю, как по цеху ходит следователь и, спотыкаясь о куски разорванной печи, спрашивает: а кто дежурил в день нарушения режима? Какие причины заставили его нарушить режим? – мне хочется бежать на край света от этого вашего эксперимента… И тем не менее я согласен, товарищ Верещагин, да, представьте, согласен – не столько из уважения к вам лично, хотя и этот фактор имеет альтернативное значение, сколько из-за необыкновенной красоты предложенного вами риска, именно этому обстоятельству принадлежит доминирующая роль, я согласен, товарищ Верещагин. Когда вы планируете эксперимент? »

Геннадий останавливает на Верещагине голубой взгляд.

«В пятницу, – говорит Верещагин. – Или в воскресенье. Только я не знаю, какой недели. И вообще, Геннадий, учтите, я большой выдумщик. Если бы вы знали, какие пакости мне приходится терпеть от странных существ с Прекрасной Планеты… Больше половины того, что произошло со мной в жизни, произошло не на самом деле. Понимаете, можно сфантазировать любые необыкновенные события, и это будет ничем не хуже, чем и жизни. Но чтоб от фантазий разорвало печь, такого, по-моему, еще не бывало… Впрочем, это теории, Геннадий. Если же говорить конкретно, то в одну из суббот…»

131

«Мы к вам уже в третий раз!» – закричала Вера, Тина же сказала: «Здравствуйте», – и больше в этот день не разговаривала. Они просидели у Верещагина до вечера. «Проходите, – сказал Верещагин. – Располагайтесь как дома, а я пойду умоюсь и вернусь». – «Чего это вы умываетесь посредине дня?» – спросила Вера. «Мы пришли к вам слушать дальше сказку», – сказала Тина – вот еще это сказала, но больше не произнесла ни слова. «Ага, – подтвердила Вера. – Мы пришли слушать дальше вашу галамитью». – «Ты хотела сказать галиматью», – поправил Верещагин. «Что хотела, то и сказала, – ответила Вера. – Галамитья – это совсем другое слово». «У меня в детстве тоже так было, – вспомнил Верещагин. – Я сказал исподболья, а когда меня поправили, я – из самолюбия – стал уверять, что это совсем другое слово». – «Какое же это, интересно, другое, ваше исподболья?»-спросила Вера. «Когда смотрят с болью и как бы украдкой, будто из подболья», – объяснил Верещагин. «Запутались вы, – сказала Вера. – Сами слов не знаете, а людей учите». – «Значит, вы пришли слушать сказку?» – спросил Верещагин у Тины. «Сказку? – переспросила Вера и с сарказмом хохотнула. – Это нескладуха, а не сказка. Разве бывают сказки про самого себя?» – «Разве это про меня?» – удивился Верещагин. «Что вы морочите голову? – закричала Вера. – Сами рассказывали: я пошел туда и сюда, а теперь говорите, что не про вас». – «Не про меня, – сказал Верещагин. – Это не я попал на Прекрасную Планету. Я там сроду не был». – «Вы, вы, – сказала Вера. – Я вас ни с кем не спутаю. Кто же еще?» – «Один негр, – объяснил Верещагин. – Только негр мог выдержать такую страшную жару. Вы помните – там все плавилось». – «Негр? – закричала Вера. – Что же вы сразу не сказали! Всё я да я, а про негра ни слова! Значит, он был черный?» – «Не совсем черный, – сказал Верещагин нерешительно. – Скорее всего, он был даже белый, но немножко негритянской крови в нем все же текло». – «Как это текло?» – удивилась Вера. – «А так, – сказал Верещагин. – Текло, и все. Мне надо умыться». – «С чего это вы умываетесь посредине дня? – опять спросила Вера. – Если запутались, так и скажите. А то – текло! Пошли, Тина! Я больше не могу слушать эту галиматью. Сил моих больше нет!»

«Галамитью, – поправил Верещагин. – Ты больше не можешь слушать галамитью». – «Это раньше – галамитью, – нашлась Вера. – А теперь вы порете настоящую галиматью. Что значит текло?» – «Этой Вере лишь бы поругаться, – обратился Верещагин к Тине. – Она злая, как двое». «Двое кого?» – спросила Вера. «Я должен сначала умыться, – сказал Верещагин. – Я спал». – «Вы спите днем, как маленький?» – спросила Тина – вот еще здесь она заговорила. «Вы меня разбудили, – сказал Верещагин, – Я и сейчас еще хочу спать». – «Вы объясните, что такое текло, или нет?» – закричала Вера.

Верещагин вернулся с полотенцем и мокрым лицом. «Одну минуту, – сказал он. – Я только вытрусь и тогда объясню вам, что значит текло».

132

Он бросает полотенце на диван и говорит: «Когда его мать была еще совсем юной девушкой, она любила одного негра. Этот негр жил где-то неподалеку и каждое утро проезжал мимо ее дома в дорогой машине – красной и сверкающей, как лакированный ноготь. Его знала вся Америка, он был ее гордостью. Он был певцом. Его называли: «Клокочущий Негр». Когда он пел свои знаменитые песни, в горле у него клокотало так, будто там бушевала расплавленная магма. Казалось, она вот-вот изольется из его раскрытого красного рта, как из кратера вулкана. Люди платили огромные деньги, чтоб попасть на концерт Клокочущего Негра. Девушка, о которой я рассказываю, огромных денег не имела и поэтому слушала знаменитого певца только с граммофонных пластинок. Зато видеть его она могла чаще других. Каждое утро она выходила к калитке и ждала. Негр проезжал мимо. Девушка смотрела вслед его машине, а потом шла домой и заводила граммофон. Так продолжалось ровно год. И вот однажды случилось невероятное: Клокочущий Негр затормозил у калитки, вышел из сверкающего ногтя и сказал, улыбаясь: «Что-то я не видел вас здесь вчера, мэм». Может, он ее не заметил, но не исключено, что просто выдумал предлог заговорить. «Я стояла здесь и вчера тоже», – ответила девушка, удивляясь, что у нее хватает сил произносить слова. «О, видно, я слепну!» – воскликнул певец и громко засмеялся своей шутке, при этом в горле его заклокотала расплавленная магма. Прежде девушка слушала это клокотание только с пластинок, услышав же наяву, испытала страх, восторг и стыд, ей казалось, будто она украла дорогой билет в первый ряд партера. Певец заметил это ее смущение – как бы от воровства. Это очень важно, что именно как от воровства. Он наклонился и поцеловал девушку… Вот и все. Больше она не видела Клокочущего Негра – он перестал ездить мимо ее дома. Куда-то исчез. Чувства к нему постепенно остыли, и года через два-три девушка вышла замуж. Мужу она ни слова не сказала о своей первой любви – странной и почти ни из чего не состоящей. И сын, родившийся в положенный срок, тоже, конечно, ничего не знал о девичьем чувстве матери и поэтому очень удивлялся, видя во сне кокосовые пальмы, тропические ливни и незнакомый цветок альхидемус, растущий только на самой линии экватора – метр в сторону, и ему уже холодно, он увядает. Еще снилось сыну, – но позже, когда он уже стал взрослым, – будто сидит у тростниковой хижины в окружении чернокожих людей и под аккомпанемент тамтама поет клокочущим голосом странную песню… Так что он все-таки немножечко был негром, – вот что, Вера, означает текло, – ему приснилось однажды, будто он расколол череп живому крокодилу и пятерней выгреб оттуда маленький крокодилий мозг, целиком вместившийся в ладони, и долго возился с этим тепленьким студнем, что-то шепча, чем-то посыпая, ставя в глиняном горшочке на огонь. А потом окунул в горшочек стрелу и ушел в джунгли, ища, кого бы убить этой стрелой, но не нашел. Так что чуть-чуть негритянской крови в нем все же текло…»

«Куда же он задевался ваш певец? – спросила Вера. – Почему это он больше не ездил мимо дома девушки? Стыдно стало, да? Не надо было целоваться!»

«Он купил вулкан, – объяснил Верещагин. – Да, да, настоящий вулкан, только потухший! И переехал в него жить.

Он и прежде был богат, но захотел разбогатеть еще больше. Купив вулкан, он выстроил в его бездействующем кратере небывало роскошный ресторан из бревен красного дерева без единого гвоздя. По вечерам в этот ресторан съезжались миллионеры-бездельники, и он пел им за очень большую плату. И еда в его ресторане была очень дорогой, бутылка обыкновенного лимонада, например, стоила столько же, сколько стоит хороший арабский скакун с серебряной уздечкой. Миллионеры, в повседневной жизни прижимистые и расчетливые, приезжая сюда, преображались. Они щедро и легкомысленно тратили деньги и вообще вели себя крайне неосмотрительно. Такое чудесное превращение они претерпевали от сознания, что под ними – вулкан. Особенно подстрекала их к веселью и расточительности песенка, которую наш негр пел им своим похожим на клокотание магмы голосом. Слова этой песенки в переводе на русский язык звучали примерно так: «Торопитесь опустошиться, ибо нет вулканов, погасших навсегда. В момент, обозначенный Роком, сейчас или секундой позже, а может быть, часом раньше, пламя охватит вас, и ваши карманы, набитые ассигнациями, превратятся в жаркие костры, обжигающие ваши бедра. Так не лучше ли прислушаться к голосу благоразумия и побыстрее все растратить, чтоб, когда поток кипящей магмы захлестнет и завертит вас, вы, барахтаясь в огненных волнах, могли весело горланить…» В этом месте посетители ресторана дружно подхватывали припев: «Мы повеселились, черт возьми! Наши карманы пусты, зато полны ликования несгораемые сейфы наших душ! Как удачно мы выбрали момент вышвырнуть свои денежки! Мы сделали хороший бизнес, и жаркое пламя не пожирает наши бедра!..» Конечно, эти миллионеры вовсе и не собирались погибать здесь, они были уверены, что вулкан потух навсегда, но песенка, сочиненная Клокочущим Негром, им нравилась, и они распевали ее от души. Вот это-то и привело к печальному исходу – песни небезопасны, когда их поют от души: в одну прекрасную ночь жители окрестных деревень увидели над черным кратером багровое зарево, огромные языки пламени взметнулись затем к небу.

Утренние газеты пестрели жирными заголовками: «Вулканы не гаснут!», «Костер из красного дерева!», «Конец Клокочущего Негра!» В статьях приводились астрономические цифры, обозначающие число миллионеров, сгоревших в кратере вулкана. Правительство страны забило тревогу, испугавшись, что придется отменять монополистический капитализм, но, к счастью, все обошлось: выяснилось, что нескольких миллионеров в тот вечер не отпустили в ресторан жены, и они остались живы, – успокоенное правительство объявило, что государственный строй остается прежним. Была создана специальная комиссия по расследованию причин пробуждения вулкана, и вывод, сделанный комиссией, поразил всех как гром среди ясного неба: вулкан, оказывается, и не думал оживать!

Катастрофа произошла по другой причине: от высокой клокочущей ноты, взятой в тот вечер певцом, детонировали на складе тысячи гектолитров фирменного джина под названием «Поцелуй у калитки»… Так закончилась жизнь Клокочущего Негра и вообще вся эта история.

Девушка, о которой шла речь вначале, в то время еще замужем не была, и сын у нее родился гораздо позже, он никогда не слышал ни о Клокочущем Негре, ни о его печальном конце, и то, что впоследствии он назвал свою ворону Вулканом – просто случайность и совпадение.

133

А вот что сказала Альвина.

«Я одинокая женщина, – сказала она. – У меня был муж, но, увы, подлец, и я даже не помню, как он выглядел, потому что сожгла в тазу все его фотографии. Да, да, в тазу – вам смешно, что ж, смейтесь, я вам разрешаю, терпеть не могу мужчин, которые делают серьезные лица, когда им хочется смеяться. Я подожгла их в тазу, а потом выхватывала по одной, рвала и бросала клочья обратно в огонь – вот как я его ненавидела. А теперь жалко, не осталось ни одного снимка. С годами злость проходит, и я думаю: интересно, как он выглядел? Даже симпатия к нему, и знаете отчего? Оттого, что мне вспоминаются только хорошие моменты нашей совместной жизни.

Например, я вспоминаю, как он… а! не хочу говорить! А лица не вижу. Это очень неприятно… Знаете, почему мне вспоминаются только хорошие моменты, хотя плохих было гораздо больше? Потому что у меня красивая душа – ну, что ж вы не смеетесь, ведь я вижу, как вас распирает смех! Да, правда, я очень подозрительная, мне всегда кажется, что надо мной смеются… Вы тоже можете узнать, хорошая ли у вас душа, вспомните кого-нибудь, с кем много лет назад часто общались, и посмотрите, что вам вспоминается – хорошее или плохое. Если плохое, значит, вы сам плохой – извините, что я так говорю, поверьте, я вас очень уважаю за ум и вижу, что мы тоже несчастный человек, хотя стараетесь казаться бодрым и делаете вид, будто довольны жизнью. На самом же деле вам не за что быть довольным ею, судьба у вас сложилась трудно, в ней почти не было счастливых минут, мы, женщины, хорошо это чувствуем, как бы вы там ни бодрились и ни корчили веселые рожицы… Так что и согласна, можете мне верить, я болтлива только когда речь идет о пустяках, никто и слова от меня не услышит, пока не закончится ваш опыт, я вижу, как много он для вас значит, и никогда себе не прощу, если не помогу вам; может, это последний ваш шанс, ведь вам уже за сорок, столько же, сколько и мне; если говорить откровенно, никто лучше меня не понимает, что такое последний шанс…

134

И снова Тина с Верой у Верещагина. Он совсем потерял чувство меры: мало ему истории о Прекрасной Планете и Клокочущем Негре, он показывает еще и свои листки с вычислениями. «Это буква ню, а это сигма», – говорит он. «Сигму каждый дурак знает, – заявляет Вера. – Она обозначает сумму». Верещагин, задетый, говорит: «Зато эту букву не знаешь. Это – эпсилон». Он дает гостьям чистый листок бумаги, предлагая поупражняться – вырывая друг у друга шариковую ручку, они пытаются нарисовать сложнейший эпсилон. «Совсем как китайский иероглиф», – говорит Тина; впрочем, у нее получается довольно сносно. «Будто вы все это понимаете», – сомневается Вера, кивая на листок, на котором одни буквы, буквы. Буквы и цифры. «Понимаю ли? – переспрашивает Верещагин. Он, оказывается, только и ждал этого удивления, чтоб похвастаться своим умом и образованностью. – Я все это сам сочинил!» – с гордостью восклицает он и смотрит на Веру победоносно.

И на Тину он смотрит победоносно.

Но они не замечают, что их уже солидных лет приятель ведет себя странно и смешно, они перелистывают мятые листки – рядком на диване, говоря друг другу: «Вот эту букву тебе ни за что не написать… А вот здесь, видишь, зачеркнуто…» – «Ха! – говорит Верещагин. – Зачеркнуто! Одна строчка, подумаешь. Вы гляньте дальше, – он выхватывает у них листки, ищет. – Вот! Вот! Раз, два, три, четыре!» – это он считает листки совсем, полностью, накрест перечеркнутые, целую дюжину насчитывает,- ошибками, неудачами, поражениями гордясь больше, чем победой или успехом.

Обладатели сокровищ всегда подчеркивают трудности, с которыми эти сокровища им достались. Один мой приятель, нашедший в песке алжирские плавки – по дороге на пляж, с полотенцем через плечо, – и тот потом жаловался: «Такая жарища была! Я изнемогал».

Как бы себя и других убеждая, что уже заплатил за свое счастье. Судьбу убеждая, что не в кредит взял удачу.

Извечен страх перед исполнительным листом!

Даже совершенно даровую ценность – наследство, случайный успех или льготу – люди силятся представить уже оплаченной. Я знавал дочь одного писателя, автора скучных романов, толстых, как кастрированные коты, так вот эта дочь, в кругу сверстников, обделенных именитыми родителями, любила повторять: «Трудно быть дочерью писателя», – и рассказывала в подтверждение, как однажды ночью папаша поднял ее с постели и, усадив сонную за стол, продиктовал десятистраничное пейзажное вступление к первой главе нового романа. Это ночное происшествие должно было дать понять сверстникам, что бремя, которое ей приходится нести в расплату за обладание знаменитым отцом, велико.

Значит, и отцы. И они достаются не даром.

«Вот сколько страниц я перечеркнул, – показывает Верещагин. – А вы думали, научные исследования даются легко?»

«Все, что получилось у меня из этих буковок, – говорит он, имея в виду сигмы, эпсилоны и дельты, – я заложу и печь», – и он объясняет девочкам, что из этого может получиться, а заодно и что это за такая чудо-печь. «Ох, вам и нагорит! Ох, как нагорит!» – кричит Вера в злорадном восторге, она вскакивает с дивана и бешено аплодирует верещагинским врагам, которые разорвут его в клочья и сожрут, когда опыт не удастся и печь взорвется, разорвется, разлетится на куски. Верещагин смеется и, нервно потирая руки, помогает Вере фантазировать насчет того, что с ним сделают, если опыт не удастся. «Конечно, не удастся, конечно, не удастся! – кричит Вера. – Это вы по этим записочкам будете делать? – она трясет его листками. – Вы откуда это списали? Сами придумали? Ха, я знаю, как вы придумываете, одни сплошные глупости; конечно, не выйдет, вас в тюрьму посадят!» И она хохочет радостным своим предвкушениям оглушительно и так долго, что Верещагин, заразившись весельем, начинает хохотать еще оглушительнее, он просто ревет, как пароходная сирена, представляя при этом, как соседи внизу, должно быть, слушают, ужасаются и приходят к убеждению, что над ними поселился сумасшедший.

Тина спокойно говорит: «Вам, конечно, удастся ваш опыт. И что получится?» – «Да, да, что получится, что?» – перестав хохотать, домогается Вера. – Представляю, что у вас может получиться! Какая-нибудь лягушка противная!»

«А разве плохо – лягушка? – спрашивает Верещагин. – Она ведь живая. Кому удавалось сделать живое? Ты даже не представляешь, как близко к истине упала стрела твоей глупой шутки!» – «Нет, правда, – настаивает Тина. – Вы закончите опыт, откроете печь и – что там будет лежать?» – «Он откроет автоклав, а оттуда – ква-ква!» – хохочет Вера. «Бриллиант?» – спрашивает Тина. «Бери выше, – говорит Верещагин. – Делать лучше то, что другие делают плохо, – не для меня. Для меня – это делать плохо то, что другие еще совсем не умеют делать. Таков я!» – хвастается он. «Так что же получится?»- не терпится узнать Тине. «Лягушка!» – упорствует Вера. А Верещагин говорит: «Кристалл!» – таким тоном, что ни у кого не остается сомнений в том, что это слово надо писать с большой буквы.

Он рассказывает Тине и Вере о своем Кристалле – популярно, в двух словах.

Это только так говорится: в двух словах, на самом же деле Верещагин тратит сто, двести, тыщу слов, он разглагольствует целый час, но его слушают внимательно, хотя и не понимают.

Верещагин и сам не понимает: с какой стати расхвастался? Радоваться ведь нечему. Он уже почти все расшифровал в своих черновиках – неинтересно. Галиматья какая-то.

«Галиматья какая-то!» – говорит Вера, выслушав верещагинскую речь. Она говорит, что из такой галиматьи даже лягушка не получится.

Верещагин удрученно соглашается: да, галиматья, ничего не поделаешь, – он-то думал, что, расшифровав свои записи, восхитится, воскликнет: «Ах, как гениально! » – ничего подобного, он вынужден констатировать, что написанное им четверть века назад содержит уйму натяжек, неточностей, идеи расплывчаты, необоснованны, нереальны…

Будто история, приснившаяся под утро. Еще в постели восхищаешься: как интересно и умно, как логично и как жизненно! А позавтракав, стараешься вспомнить: так что же там мне приснилось?.. Ах, да!.. Фу, как глупо, неестественно и сколько несуразиц!

Может быть, снова лечь в постель и попытаться исправить когда-то приснившийся сон? Верещагин закрывает глаза и видит огромные пульсирующие шары – то ли атомы, то ли частицы, они носятся друг вокруг друга по легким орбитам, выписывают восьмерки, круги, эллипсы… Он видит придуманный им когда-то Кристалл, в котором атомы не стоят по углам, как солдаты в карауле, в котором строгость и упорядоченность создаются не за счет жесткой неподвижности: в нем – движение, но – по жестким орбитам; не место свое знает каждый атом, а свой путь, имея больше свободы, но столько же дисциплины, подчиняясь не распорядку «немой сцены», в гармонии движения и жеста, где повторяемость положений не только в пространстве, но и во времени…

…Верещагин открывает глаза: Тина смотрит на него таким взглядом, будто и она видела все это.

135

Я мог бы сравнить женщин с гуннами, но допущу ли такую грубость? – я сравню их с летающими над лугом пчелами. Садится пчела на цветок и покидает его вскоре – нет больше у цветка сладости, и лепестки увядают. А пчела летит себе, летит – к улью, в дом свой, цветочный нектар, пыльцу цветочную несет, мед для потомков делать будет. Но что цветку в ее меде? Однако и лугу польза: опыляет пчела цветок, без ее содействия плод не появится. Но что цветку плод? Нет большего врага у цветка, чем плод…

Ах, как оплошал цветок, выдав свою наполненность нектаром! Зависает над ним пчела, готовит свой сосущий инструмент, садится, недолго сидит, вот и улетела уже – нет больше сладости в глубине, и лепестки увядают.

Плод зреет. Мед для потомков копится.

Мм так ли и женщины? Разве не умеют и они, осенив луг ласковым гудением крыл своих, точно распознать цветок, в котором нектар погуще? И вот – больше сладости в глубине, и лепестки увядают.

Плод зреет. Здоровенькое, медом напитанное потомство произрастает.

Ужасен луг без цветов! Одни овощи, овощи, овощи, ягоды, ягоды, стручки да коробочки с зернышками…

Он неспроста, этот древний обряд: убив цветок, преподнести любимой женщине его свежий благоухающий труп… Губительница цветов – вот кто такая женщина.

Но разве могу я винить ее в этом? Разве своей волей она действует, разве не божьей? Разве не мудрый замысел Вседержителя в каждом поступке даже худших из нас? Разве посмею святотатственно роптать?

Он создал род людской. А у всего, что создано, есть суетливое настоящее, есть капризное будущее. Стало быть, потребовались ответственные за то и за другое. Стало быть, потребовалось разделить человечество на мужчин и женщин, чтоб было кому за что отвечать. Иного пути Премудрый не нашел. Будущее – женщинам под опеку. Мужчинам же – текущий момент. Мечется с тех пор мужчина, крутится, вертится, ловчит, изворачивается, весь в шишках, ссадинах, инфарктах и слезах – созидает, разрушает, изобретает, догадывается, сомневается, тужится, пыжится, сегодняшним днем живет, а женщина смотрит вдумчивым взглядом в его душу и решает: что ей взять из содеянного в будущее, а что оставить в настоящем, то есть обречь на забвение. Такая у нее забота. Функция у нее такая.

Скажут мне: и вовсе не такая. И приведут примеры активного участия женщины в строительстве сегодняшнего дня: дескать, и среди ученых их нынче полно, и стихи они сочиняют, и в руководящих креслах порой, поерзывая, сидят, – а не только вдумчивым взглядом и сосущим инструментом в мужскую душу лезут. Но я отвечу: камуфляж все это, показуха, умелая для какой-то цели игра. На людях, напоказ они чем угодно заниматься станут. Но видели ли вы женщину в подвале, заваленном ретортами, колбами? В едком дыму, в лохмотьях, с обожженными пальцами, с безумно горящими огнем познания глазами? В дикой одинокой страсти переливающую из пробирки в пробирку разные жидкости, в надежде получить золото или философский камень? День и ночь листающую ветхие фолианты древних мудрецов с сумасшедшей надеждой постичь смысл жизни или тайну вселенной?

Мужчина и на необитаемом острове станет исследовать окружающий мир, женщина же не станет, потому что ее цель – не открыть истину, а взять ее у другого и передать дальше. Сосущий инструмент ей дан для этого и глаз, способный видеть то, что сокрыто: нектар на дне чашелистника, тайные грезы задумавшегося мужчины.

Мед и плод она творит. Не осуждаю я ее за это. Потому что мир из одних цветов красив, но недолговечен.

136

И вот увидела Тина грезы Верещагина, зависла пчела над цветком, сосущий инструмент наготове, – сядет, улетит, и нет в цветке сладости и лепестки увядают… Но не тут-то было! Верещагин не дурак, Верещагин тертый калач и крепкий орешек, Верещагина голыми руками не возьмешь, Верещагин голову в петлю не сунет, его на мякине не проведешь, за него двух небитых дадут, он собаку съел, обжегся на молоке, он теперь на куст – шалишь! – не сядет.

Одним словом, Верещагин – стреляный воробей.

А дальше события развивались так: Вера, по своему обыкновению, проворчала что-то злое, Верещагин в ответ повторил то, что уже однажды им было сказано: мол, не завидую твоему будущему мужу, Вера отреагировала так же, как и в прошлый раз: вы, мол, моего будущего мужа не троньте, не вы, мол, им станете. «Конечно, – ответил Верещагин. – Я бы тебя в жены не взял. – И шутливо прибавил: – Вот Тину взял бы, другое дело».

Жениться он никакого намерения не имел – ни на Тине, ни на ком-либо еще, но раз идет шутливый разговор, то почему бы не пошутить и так: Тину, мол, взял бы…

На что Вера ответила – Тина пока в разговоре не участвовала: «Давайте, давайте. Она пойдет. Она такая дура, что пойдет».

«Откуда ты знаешь, что пойдет?» – спросил Верещагин.

Это он продолжал шутить. Стоял посреди комнаты, улыбался и шутил, поглядывая то на Тину, то на Веру. «Что я, слепая? – сказала Вера. – Будто я не вижу, что пойдет».

«А Тина, как всегда, молчит, – заметил Верещагин. Он решил и ее втянуть в веселую беседу. И сказал: – Тина, пошли в загс».

«Она сейчас вам ответит, – сказала Вера. – Что я, не вижу, что ли, что ответит».

И точно, Тина ответила. «Идемте, – сказала. – Когда?»

Значит, так. Верещагин пошутил: пошли, мол, в загс, а Тина спросила: «Когда?»

«Сейчас», – пошутил Верещагин.

«Идемте», – снова сказала Тина и поднялась с дивана. Во весь рост встала. Готовая к ходьбе.

Верещагин хмыкнул, мотнул головой и сказал: «Разговорилась!» – в том смысле, что все эти дни из Тины слова невозможно было вытянуть, а тут она вдруг стала отвечать на каждый вопрос, хотя и односложно.

Вообще следует отметить странные зигзаги в поведении Тины. В день знакомства, когда они плавали на лодках, а потом ходили в театр, она была веселой и разговорчивой, но потом сильно переменилась. Может, на ее психику повлиял поступок Верещагина после спектакля, когда он внезапно ушел, не предложив встретиться снова, в результате чего она потеряла веру в себя и стала трусить, может, какая другая причина, – как бы там ни было, но в последующих встречах разговаривала почти одна Вера, Тина же робко молчала, вот только теперь, можно сказать, впервые между ею и Верещагиным возник связный, хотя и краткий, шутливый разговор.

Но тон у Тины был какой-то несоответствующий: когда человек шутит, он должен улыбаться, хихикать или подмигивать, а Тина как-то слишком всерьез, фактически даже по-деловому сказала это «Идемте», – правда, есть шутники, у которых специально такая манера: изрекают смешнейшие вещи с совершенно серьезным, даже мрачным лицом – это, можно сказать, остряки высшей квалификации, но Тине-то откуда было взять такую квалификацию!

Одним словом, Верещагина эта серьезность напугала, и он дал задний ход, заявив: «Сегодня мне некогда. Завтра сходим».

То есть он хоть и дал задний ход, но шутить продолжал. Отступал, отстреливаясь.

Тина в ответ сказала: «Хорошо», – опять в тоне шутника высшей квалификации, то есть без всякой улыбки.

Тут вмешалась Вера, и всю неловкость как рукой сняла. «Бросьте свои глупые шутки, – сказала она Верещагину. – Долго вы еще будете свои гадости предлагать Вы старый, а туда же, в загс. Как молодой».

Вот это был уже нормальный разговор. Какой нужен.

«Ты сама старая, – сказал Верещагин. – Ворчишь и ворчишь без конца, словно семидесятилетняя бабка».

«Представляю, – сказала Вера с нехорошим смехом. – Муж и жена – ха! Вы же не побежите!»

Верещагин поинтересовался, куда это он не побежит.

«На остановку, – объяснила Вера. – Тина будет вас умолять: родной муженек, наш троллейбус подошел, мы же опаздываем в театр, давай побежим… А вы не побежите».

«Куда мне, – согласился Верещагин сначала. – Я поплетусь. – А потом вдруг обиделся: – Интересно, почему это я не побегу?»

«Потому что из вас песок посыплется, – понятно объяснила Вера. – А Тина побежит. Помчится. Уедет в театр одна. Познакомится там с прекрасным молодым человеком… Конечно!»

Тина на эти слова никак не прореагировала. Она опять выключилась из разговора.

«А билеты у меня, – злорадно сказал Верещагин. – И плетусь себе и плетусь. А Тина с молодым человеком под дождем мокнут».

«Никакого дождя нету, – сердито сказала Вера. – Если каждый будет придумывать себе дождь, что же это получится? Мне ваши фантазии надоели – глупей не придумаешь. Помолчали бы немного, а то до такой глупости договорились – молодую девушку в загс звать. Постыдились бы».

Верещагин постыдился.

А Тина опять промолчала.

137

А на следующий день Верещагин подошел к окну. Ему вдруг вспомнился железобетонный столб, торчавший возле его дома в Порелово и описанный автором в тридцать девятой главе – он очень пожалел, что здесь нет такого, и подошел к окну посмотреть, что же здесь есть. И увидел такую красоту, что о столбе мгновенно забыл.

День близился к концу, и все предвечернее небо закрывала огромная сухая туча сизого цвета. Только у самого горизонта оставалась узкая голубая полоса, посередине которой висело солнце. Оно было не очень яркое, тяжелое, как ртуть, и светило в мир как в пещеру.

Верещагин стал любоваться этой картиной. Надежный сизый свод над головой и косые лучи солнца делали мир таким уютным и красивым, что Верещагин не мог припомнить: видел ли он еще когда-нибудь такие уют и красоту.

Словом, редкая минута. Одна из тех, когда хочется верить, что Земля действительно наилучшее место для процветания разумной жизни. Что выбор планеты кем-то когда-то был сделан правильно.

А то ведь иногда так паршиво бывает на нашей Земли что думаешь: ну, если уж на ней есть жизнь, то на других планетах и подавно.

Значит, такой момент: стоит Верещагин у окна, любуется красотой и уютом родного небесного тела, и состояние духа у него тоже великолепнейшее. «Постою еще немного и сяду за листки», – думает он. И как бы даже видит эти листки – за спиной, там, на диване, в безобразнейшем беспорядке лежащие, смятые задом Агонова, переворошенные Тиной и Верой, истрепанные им самим. «Сейчас сяду. Сегодня что-то получится», – думает он.

Между тем природа окрашивается в оранжевый цвет. Оранжевым становится асфальт, оранжево светятся стволы деревьев, даже листья обретают оранжевый оттенок, лишь самым молодым, поздно распустившимся листочкам удается сохранить салатную зеленоватость. И прохожие оранжевые – у кого спина, у кого лицо: кто в какую сторону идет. Веселейшим оранжевым пламенел полыхают окна домов. Мир становится таким прекрасным, что даже чересчур. С ума можно сойти.

«В такой день я горы сверну», – думает Верещагин

«Ишь как удачно выбрали планету!» – думает он с одобрением в чей-то неведомый адрес и вдруг видит Тину.

Он с большим трудом соглашается поверить, что это Тина. Сначала он думает: если бы это была Тина, то она шла бы с Верой. А раз без Веры, значит, не Тина.

Но потом его сознание подчиняется очевидности факта: это таки Тина. Она идет по направлению к его дому, и сердце у Верещагина вдруг подпрыгивает до самой глотки, потому что в голове возникает догадка: она выходить за него замуж идет, вчера ведь был такой разговор, – шутливый, но Тина ни разу не улыбнулась. И вот теперь идет.

Верещагин прячется за штору, боясь: Тина поднимет голову и посмотрит в его окно.

Но как все люди, имеющие четкую цель, Тина смотрит Прямо перед собой. Она идет по оранжевой улице среди Оранжевых прохожих. Верещагин не успевает заметить, оранжевая ли она сама.

«Боже! – говорит он себе. – Господи! Как я влип! Что мне делать?»

Он бросается надевать брюки, потому что до этого был в трусах, он вспоминает, что небрит, но бриться уже, конечно, поздно, он думает: сразу открывать дверь после ее иконка или выждать немного? Лучше выждать – никакой торопливости, никакой суеты, пусть все будет размеренно и солидно; главное, не выдать свой испуг…

Он ищет папиросы, закуривает, осматривает себя. Он готов к приему гостьи: все застегнуто, в левой руке дымящаяся папироса, в правую он берет журнал «Физический вестник».

Журнал попался февральский, давно прочитанный, но это не имеет значения. Важно нагрузить себя вещами, чтоб, когда откроет дверь, Тина увидела, как он занят.

Все получается замечательно: едва он успевает распределить папиросу и журнал между левой и правой рукой, как Тина резко и отрывисто звонит в дверь – впрочем, цепкость характеризует, скорее, свойства самого звонка, и Тину – только отрывистость.

Верещагин открывает не сразу – то есть он хочет сразу, он уже забыл о своих планах помедлить и бросается и прихожую сломя голову, но происходит заминка: от слишком поспешного рывка к двери у него слетает с ноги тапочка и уезжает под диван.

Встречать Тину с босой ногой, конечно, неудобно, Верещагин заползает под диван, там мрак, тапочка не видна, зато резко выделяется своей белизной лист бумаги, – это из черновика, догадывается Верещагин, вытаскивает его на свет божий и поражается: столбики формул, одна под другой, и каждая в рамочке, – что-то не припомнит он такого в своих черновиках, но почерк, без сомнения, его, верещагинский, – достаточно беглого взгляда, чтоб почувствовать значительность написанного, вот это да! Ценнейший листок! – только сейчас некогда праздновать находку, за дверью подозрительно молчат; может, Тина, не дождавшись, ушла, – Верещагин мчится к двери вдруг замечает: босая нога! где тапочка? Ах, осталась под диваном, он снова лезет под диван, – там кромешная тьма, прежде хоть листок освещал это мрачное подземелье – распластавшись в узком темном пространстве, Верещагин делает руками движения, словно плывет стилем брасс, наконец нашаривает тапочку и в обутых ногах бежит открывать дверь.

«Прошу!» – говорит он Тине. Ни папиросы, ни журнала в его руках, конечно, нет, эти атрибуты деловитости он в спешке растерял. «Прошу, – говорит он. – Входи».

Он усаживает Тину на диван, сам садится в кресло напротив, в его руках папироса и журнал, незаметно подобранные с пола. Он снова поджигает папиросу, поскольку та успела погаснуть, и спрашивает: «Как дела?» – иронически улыбаясь при этом, чтоб Тина, не дай бог, не подумала, будто он не знает, насколько банальны вопросы такого рода, – более интересного начала для разговора он придумать не сумел, так вот хотя бы ироническая улыбка.

«Вы сказали, что хотите на мне жениться, – говорит Тина с ужасающей деловитостью. У нее даже туповатый вид из-за этой деловитости. – Если правда хотите, то идемте быстрее».

«Куда?» – спрашивает Верещагин. Он сегодня дурак дураком. Несообразительный.

«В загс, – говорит Тина. – Я уже узнала адрес. Это недалеко».

Журнал в руках Верещагина вздрагивает, а в горле клокотнуло, как у умирающего. Он удивляется этому звуку не меньше Тины.

«Что с вами?» – спрашивает та.

«Идем!» – говорит Верещагин и поднимается. Он открывает ящик стола, берет оттуда деньги. Кроме того, он кладет в карман папиросы и зажигалку. Дойдя до двери, он говорит: «Я забыл паспорт», – и возвращается в комнату. Душа его дрожит и поет тоненьким-претоненьким голоском – то ли младенческим, то ли старческим. «Ты взяла паспорт?» – спрашивает он у Тины. «Взяла».

Они выходят на улицу.

Они окунаются в море оранжевости и идут по его дну медленно и молча. Только однажды Верещагин спросил: «Ты летала когда-нибудь в самолете?» – «Да, – сказала Тина. – Почему вы спрашиваете?» Он не ответил,

А спросил вот почему. Ему представилось, как они с Тиной гуляют по Крымскому берегу Черного моря, что-то вроде свадебного путешествия. Тина – в кремовой шерстяной юбке, Верещагин – в своем голубом костюме. А Черное море – зеленое.

А чтоб побыстрее туда добраться – самолетом.

Они подходят к новенькому красивому зданию, у входа и которое – табличка вишневого цвета. «ЗАГС» написано ми этой табличке. Золотыми буквами. Тина решительно направляется к этой табличке, то есть к входу в здание.

«Не пойду я туда», – вдруг говорит Верещагин и останавливается.

Тина тоже останавливается.

«Вы передумали?» – спрашивает она.

Точно, передумал. Вернее, опомнился. «Нет уж, дудки», – говорит он себе. Удивительное дело: он с детства знает это слово: «дудки», но никогда не было случая употребить, вот только теперь наконец выдался подходящий момент. «Нет уж, дудки», – он говорит про себя, а «Не пойду я туда» – уже вслух. «Вы передумали?» – спрашивает Тина. Верещагин врет: «Там работает одна моя знакомая, – он имеет в виду – в загсе. – Я только что вспомнил». – «Ну и что?» – удивляется Тина.

Ничего она не понимает. «А как ее зовут?» – спрашивает.

«Ира», – придумывает Верещагин.

«Я все поняла, – говорит Тина, поразмыслив. – Вы когда-то были в нее влюблены. Поэтому вам сейчас и неудобно», – это очень удачная с ее стороны гипотеза, Верещагин обрадованно поддерживает. «Твоя догадка где-то в окрестностях истины, – полусоглашается он. – Конечно, особенно влюбленным я не был. Но все-таки, что ни говори – роман».

«Вы целовались с нею?» – спрашивает Тина.

«Ого! – говорит Верещагин. – Еще как!»

Он даже хочет сказать «взасос», но не решается. К тому же он думает, что сказанного и так достаточно, чтоб отбить у Тины желание идти с ним в загс, но ошибается. Тина говорит: «Идемте», – и даже тянет его за рукав, – роман с работницей загса не произвел на нее должного впечатления, а Верещагин очень на это рассчитывал.

«Подожди, – просит он. – Постой. Вот какое дело: понимаешь, нас все равно сейчас не зарегистрируют. Там правило: сначала нужно подать заявление, а потом прийти через месяц. Одним словом, это такая волокита, просто голова кругом идет. Бюрократизм, просто ужас. Ты думаешь, можно вырвать из тетрадки листок и написать заявление на нем? Ошибаешься! У них есть специальные бланки. Кажется, розового цвета. Значит, сначала приходишь и просишь: дайте бланк розового цвета. А если разводиться – синего».

«Вы знаете все правила, – уныло констатирует Тина. – Вы это сейчас придумали – с бланками, или уже когда-то бывали?»

«А то, – говорит Верещагин. – Конечно, протоптал дорожку. Мне, слава богу, не восемнадцать».

Тина задумывается. Верещагин смотрит на нее с надеждой: девушки не любят женихов, уже побывавших в загсе: он надеется, что теперь-то Тина в нем хоть немножко все-таки разочаруется, но она снова тянет его за рукав: «Пойдемте возьмем бланк розового цвета».

Верещагин упирается. Он предлагает другой вариант: написать в загс письмо с просьбой выслать бланк на дом. «А вдруг не вышлют?» – сомневается Тина. «Вышлют, – убеждает Верещагин. – У них этих бланков тыщи. Им совсем не жалко, если один пропадет».

Однако Тина отвергает почту. Он говорит, что если Верещагин стесняется, то она одна пойдет в загс и попросит бланк. «А как ты скажешь? – интересуется Верещагин. – Вдруг тебя спросят: где ваш жених?» Тина ловко придумывает ответ: «Я скажу, что мой жених в командировке».

Верещагину крыть нечем, он готов уже сдаться, но тут сама судьба приходит ему на помощь. «Ничего ты уже не скажешь, – говорит он, облегченно смеясь. – Они уже закрывают. Посмотри».

Тина посмотрела и увидела двух женщин, которые запирали дверь загса, о чем-то разговаривая друг с другом.

«С какой из них у вас был роман?» – спросила она.

«Вот с той, черненькой, – соврал Верещагин. – Давай отойдем в сторону, сейчас они пойдут сюда».

«Красивая, – сказала Тина. – Ей нравилось, когда вы ее целовали? Она млела от ваших поцелуев?»

Верещагин подтвердил: «Млела. А что ей оставалось делать?» – он очень рад, что загс так вовремя закрылся.

«Я с вами никогда не буду млеть, – сказала Тина. – Мне противно, что у вас со всеми одинаково. Я даже не хочу больше выходить за вас замуж».

«Ну и чудненько, – согласился Верещагин. – Идем лучше погуляем».

«Нет, – сказала Тина. – Я буду смотреть на эту женщину, а вы рассказывайте, как с нею целовались. Я должна все это очень хорошо себе представить».

Верещагин спросил: «А ты ни с кем до меня не целовалась?» – и в душе у него что-то знакомо дрогнуло.

«С одним, – ответила Тина. – Но это было давно. Фу, даже вспомнить противно».

«Сейчас противно, а тогда млела?» – спросил Верещагин. Ему не хотелось становиться на этот опасный путь, и он не удержался от искушения.

«Нет, – ответила Тина. – И вообще, разве это поцелуи? Он меня в щеку поцеловал. Один раз».

«Зачем же ты сказала «поцелуи»?» – спросил Верещагин.

«А как надо было?» – спросила Тина.

«Коли он поцеловал тебя один раз, то это «поцелуй». А если «поцелуи», то, значит, уже не один. Он тебя не один раз целовал?»

Тина задумалась, как бы вспоминая.

«Ну, может быть, два», – сказала она и засмеялась.

«Два, не больше?» – спросил Верещагин.

Тина опять задумалась. Она молчала довольно долго – то ли вспоминала, то ли делала вид, что вспоминает.

«У тебя такое выражение лица, будто ты перемножаешь в уме трехзначные числа», – сказал Верещагин.

Тина сокрушенно покачала головой. «Кажется, он целовал меня один раз в губы», – сказала она.

События развивались по давно знакомой программе. Верещагину даже страшно стало.

«Черт возьми!» – почти прорычал он. «Здравствуйте» – неожиданно сказала ему черненькая женщина. Она проходила мимо и улыбнулась Верещагину улыбкой сообщницы. «Здравствуйте, – ответил он. – Конечно, мы в загс с тобой не пойдем никогда, – сказал он Тине. – Ты мне солгала. А у меня к лжи идиосинкразия. Брак с тобой мне противопоказан. Конечно, лучше всего разорвать сейчас и разойтись, как в море корабли. Но если хочешь, можем сначала покататься на лодке».

Тина спросила, что такое идиосинкразия. Верещагин объяснил.

«Нет, вы серьезно?» – спросила Тина. «Куда серьезней! – ответил Верещагин. – У меня от одного только запаха лжи сердечные припадки».

Тина отнеслась к этим словам очень вдумчиво. «Я не знала, – сказала она. – Я иногда немножко подвираю, но ведь никому правда особенно и не нужна. Зачем говорить правду, если в ней не нуждаются? Но вам я больше никогда не солгу, честное слово. Можете спрашивать о чем угодно, мне совсем не трудно говорить правду, это даже приятно, если вам нужно. Хотите, я чем-нибудь страшным поклянусь, что всегда буду говорить только правду?» Тут Верещагин руками замахал, громко закричал: «Ни в коем случае! Ни в коем случае! У меня к клятвам тоже идиосинкразия!» – и они пошли к реке. Уже садясь в лодку, Тина сказала: «А я, знаете, физику сдала на тройку. Противная наука. У меня к ней идиосинкразия» – вот как она хорошо усвоила это трудное новое слово, разговоры с Верещагиным пошли ей на пользу; я вообще не знаю ни одного человека, который поразговаривал бы с Верещагиным хоть одну минуту и чтоб это не пошло ему на пользу.

138

Ему позвонила по телефону женщина и сказала: «Говорит маматины», он никак не мог сообразить, что это за слово, несколько раз переспрашивал, но так и не понял до тех пор, пока женщина не сказала: «Мне стало известно, что моя дочь собирается выходить за вас замуж», – только тогда он разделил слово на две половинки, и все прояснилось, он даже подумал: какой замечательный метод – многие проблемы, наверно, кажутся неразрешимыми только оттого, что никому не приходит в голову разделить их пополам. Что же вы молчите?» – спросила мама Тины. «Да что вы, – сказал Верещагин. – Это она шутит».

«Шутит? – переспросила мама Тины насмешливым голосом. – Я нашла у нее бланк заявления в загс, заполненный на ваше имя». – «На мое имя?» – спросил Верещагин. «Интересно, откуда бы еще я могла узнать вашу фамилию?» – сказала мама Тины. Говорила она не громко и вежливо, но казалось, каждым словом желает оскорбить собеседника; Верещагин насторожился, беспокойно вслушался – нет, все нормально, спокойно, корректно, обращенная к нему речь даже чуть доверительна: это не тот брак, о котором она мечтает для дочери, говорила мама Тины, по ее глубочайшему убеждению ее дочь стала жертвой незрелой юной романтичности, что же касается чувств самого Верещагина, то, что бы там ни писали в стихах и романах, она отказывается признать их красивыми. «Вы слышите меня?» – спросила она и, Верещагин ответил, что слышит. «Никакого брака, конечно, не будет, – сказала мама Тины. – Об этом побеспокоюсь я сама. А от вас я хочу только одного: чтоб вы больше не встречались с моей дочерью. Она ведь к вам ходит?» – «Ходит», – сказал Верещагин. «Так вот, я хочу, чтоб больше не ходила». – «Интересно, кто ходит?» – спросил Верещагин. «Как кто? – не поняла мама Тины – Вы сами сейчас сказали, что она к вам ходит. Или вы хотите отказаться от своих слов?» – «Ни от чего я хочу отказываться», – сказал Верещагин. «Я требую от вас, чтоб она к вам больше не ходила», – сказала мама Тины уже несколько раздраженно. «Вы хотите, чтоб я передал ей ваши слова?» – спросил Верещагин. «Я хочу, чтоб она к вам больше не ходила!» – крикнула мама Тины. «Значит, я должен сказать ей, чтоб она не ходила? – спросил Верещагин. – Когда она придет, я ей так и скажу». – «Она к вам больше не придет», – сказала мама Тины. «А как же она узнает, что ко мне не надо ходить?» – опять спросил Верещагин. «Я ей сама скажу», – «Так зачем же вы звоните мне?» – спросил Верещагин и положил трубку.

И тут же услышал новый звонок – за дверью стояла Тина, радостная и оживленная, она не знала, что мама нашла взятый ею в загсе бланк, что на ее встречи с Верещагиным наложен незыблемый родительский запрет.

«Здрасьте, – сказала она. – Я принесла вам кусок мяса. Хотите, я сварю вам суп?»

139

Верещагин в кабинете директора. Директор разговаривает с ним. «На завод «Металлодеталь» прислали электронный микроскоп, а он им не нужен», – рассказывает директор. «А зачем тогда прислали?» – спрашивает Верещагин. «Я поясню», – говорит директор. «Хорошая вещь, – хвалит Верещагин. – Какого года модель?» – «Они просили что-то другое, а им прислали микроскоп, – отвечает директор. – Они предлагают его нам. Мы, говорят, – вам, а вы – нам». – «А мы им что?» – спрашивает Верещагин. Директор поднимается из-за стола, почти не становясь при этом выше, и раздраженно говорит: «Ты сначала выслушай, а потом задавай вопросы. С тобой совершенно невозможно разговаривать. Ты все перебиваешь и перебиваешь». – «Давай грузовик, – говорит Верещагин, – я привезу твой электронный микроскоп. Я люблю электронные микроскопы». – «Вот чудак! – удивляется директор. – Привезут и грузчики. Дело совсем в другом. Они, понимаешь, взамен алмазы просят. Они хотят сделать алмазные резцы, и тогда перевыполнение плана у них в кармане. Как думаешь, сможем дать несколько кристалликов?» – «Смотря сколько они попросят, – отвечает Верещагин. – Если много, то – фиг. У меня на каждую выплавку протокол. И вообще я кристально честный человек». – «Грузовик я тебе дам, – говорит директор. – Только ты сначала съезди и договорись».

Он объясняет, что разговаривать Верещагин должен с главным инженером. Он даже пишет на бумажке фамилию, имя и отчество этого инженера. «Сразу же и поезжай. Нечего откладывать в долгий ящик», – говорит он.

«Сейчас помчусь, – соглашается Верещагин. – Только сначала заеду домой и надену голубой костюм». – «Это еще для чего? – удивляется директор. – Ты и так выглядишь довольно прилично». – «Важные дела надо делать в хороших костюмах, – убежденно говорит Верещагин. – Ты никогда еще не видел меня в голубом костюме. Знаешь, как я в нем выгляжу?» – «В конце концов, это твое личное дело», – устраняется от дальнейших споров на костюмную тему директор. «Ты не хочешь знать, как я выгляжу в голубом костюме?» – выражает удивление Верещагин. «К старости у холостяков мания переодеваться», – говорит директор, и Верещагин уходит огорченный.

Он вдруг вспоминает профессора Красильникова, который тоже любил переодеваться, и удивляется, что так долго не вспоминал своего учителя, целых четверть века почти ни весточки, ни встреч, – надо будет написать ему, думает Верещагин.

Дома он надевает голубой костюм и стоит в нем перед зеркалом минут шесть. Затем берет перекидной календарь и зачеркивает на листочке завтрашнего дня два восклицательных знака – по обеим сторонам цифры, означающей число. Он уже месяца полтора каждую очередную субботу помечает восклицательными знаками, собираясь именно в субботу начать свой тайный эксперимент, о котором столько уже рассказывал операторам в цехе и даже Тине с Верой. По пятницам он зачеркивает восклицательные знаки на листке очередной субботы и старательно рисует их на следующем субботнем листке – через неделю.

Он наметил для начала эксперимента субботний день вовсе в пику Господу Богу, который, создав мир за шесть дней, в субботу как раз отдыхал, а потому, что в субботу отдыхал также и директор – в этот день он не являлся в институт, – начинать запретный опыт разумнее всего было, конечно, в его отсутствие. Правда, Верещагин знал, что никакого опыта он не начнет, – не с чем ему было еще начинать этот опыт, на разбросанных комнате листках пока что одна галиматья виделась ему, но субботние восклицательные знаки придавали предшествовавшим дням недели сладостный увертюрный смысл, наполняли их томящей страстью ожидания. Так ему приятней было жить – от субботы до субботы. Когда он дорисовывал на следующем субботнем листке второй восклицательный знак, зазвонил телефон. «Maматины», – пробормотал Верещагин и угадал: звонила мама Тины, она спрашивала, почему Верещагин не прекратил встреч с ее дочерью. «Здравствуйте, – сказал Верещагин. – А вы говорили ей, чтоб она не ходила ко мне?» – «Говорила», – ответила мама Тины. «Ну и что?» – спросил Верещагин. «Это я вас должна спросить: ну и что? – возмутилась мама Тины. – Слушайте, нам нужно поговорить серьезно. Вы бы могли зайти ко мне?» Верещагин ответил не сразу, был занят отделкой восклицательных знаков. Левый получился жирнее, приходилось утолщать бока правого. «Алло, вы меня слышите?» – спросила мама Тины. «Я могу прийти сегодня вечером», – сказал Верещагин. «Отлично. Я жду вас в семь часов», – сказала мама Тины и положила трубку. Но через минуту она позвонила снова и осведомилась, знает ли Верещагин адрес. «Нет», – ответил он и дунул на правый восклицательный знак, чтоб чернила на нем быстрее высохли. «Что же вы обещаете прийти, не зная адреса? – упрекнула мама Тины. – Я думала, Тина вам говорила». Верещагин подул еще раз и сказал: «Ничего она мне не говорила». – «Странно, – произнесла мама Тины. – Это у вас так шумит или телефонные помехи?» «Это я дую», – сказал Верещагин. «Странно», – повторила мама Тины и продиктовала Верещагину адрес.

Закончив разговор, Верещагин еще несколько минут постоял у зеркала. «На заводе я пробуду часа два, – прикинул он. – Два или три. А потом?»

Он решает: даже если разговор с главным инженером закончится в один час, он все равно не вернется домой, а будет гулять в голубом костюме до семи часов вечера.

«По парку», – решает он.

140

У главного инженера только один глаз, на втором – черная повязка из красивой бархатной ткани. Верещагин стоит с той стороны, где повязка. «Давайте выкатим его на середину комнаты», – предлагает главный инженер и наваливается плечом, но микроскоп не двигается. Верещагин прикладывает ладонь – микроскоп едет. «Поехал, – говорит главный. – Он на колесиках». – «Это хорошо, – одобряет Верещагин. – Удобно». Микроскоп величиной с русскую печь. «Японцы, – объясняет главный. – Вы можете мне не поверить, но японцы продумывают все детали лучше даже, чем американцы». – «Стоп! – говорит Верещагин и убирает с микроскопа руку, отчего тот сразу перестает катиться. – Где кресло? На фотографии еще и креслице. Я помню». – «Креслице? – удивляется главный. – Какое креслице? – Удивляться одним глазом гораздо легче, чем двумя, в одиночку вообще все легче. – На какой фотографии?» – «А вот тут», – Верещагин вытаскивает из кармана инструкцию, написанную на сербском, португальском, турецком, албанском, словацком и малийском языках. На глянцевой обложке цветная фотография: микроскоп и перед ним маленький стульчик-креслице. «Вот, – говорит Верещагин и тычет пальцем в рисунок, потом приседает и засовывает палец в отверстие на стальной станине микроскопа. – В этой дырке, – говорит он, – торчал винт, здесь было привинчено креслице». Главный инженер пытается повезти микроскоп в одиночку, но у него не получается. «Обойдетесь без креслица», – бурчит он. «Без креслица! – восклицает Верещагин. – А на чем сидеть? Я возьму микроскоп только в комплекте».

Некоторое время они напряженно молчат. Главный инженер смотрит на Верещагина пронизывающим карим глазом сверху вниз, а Верещагин сидит на корточках и не хочет вынимать палец из дыры в станине.

У меня был знакомый, который однажды тоже вел с неким гражданином подобную дуэль взглядами. Тот гражданин сидел в междугородном рейсовом автобусе на месте номер двадцать семь. А билет на место двадцать семь был у моего знакомого. Он подошел к сидящему гражданину, остановился и стал на него смотреть, шурша билетом. Ничего не говоря. Гражданин тоже стал смотреть, но билетом не шуршал, только сопел, – не было у него билета. Поэтому он в конце концов отвел взгляд и уступил место. Минуты полторы продолжалась эта дуэль.

Главный инженер выдерживает тоже минуты полторы, не больше. Наверное, это какой-то психологический порог. Через полторы минуты в нем пробуждается совесть, он говорит: «Ладно, идемте, я покажу», хватает Верещагина под локоть, выдергивает его из дыры и куда-то ведет. Они идут по коридору, по лестницам, по переходам, наконец оказываются в пустой приемной, у обитой черной кожей двери. «Ваше счастье, что наш директор отсутствует на обеденном перерыве, который длится у него три часа, так как он старый человек и должен после обеда поспать, – говорит главный инженер. – Зато он уходит с завода на два часа позже других, так что никаких нарушений трудового законодательства не допускает. Одним словом, вам повезло, я могу показать».

Он распахивает черную кожаную дверь, и Верещагин сразу же видит маленькое креслице, стоящее у массивного коричневого письменного стола. То, что креслице – японское, понял бы даже не осведомленный в науке и технике человек, потому что оно было характерного желто-оранжевого цвета, как лимон, апельсин или еще какой-нибудь заморский фрукт, и полыхало оно возле коричневого стола, как костер, в который насыпали соли.

Главный инженер не дает Верещагину подойти к креслицу вплотную, он только издали показывает и говорит: «Директор забрал креслице, и это, как вы должны понять, необратимо. Хотя он уже однажды с него упал. Расскажу, как это получилось. Видите ли, у креслица есть пульт электронного управления, с помощью которого можно регулировать наклон спинки и еще кое-что. Глядите провод. Он тянется от креслица к розетке. Этому проводу, должен вам сказать, цены нет: каждая фаза в нем состоит из трехсот пятидесяти семи жил, и хотя изоляция сверху очень тонкая, нежность провода обманчива. Его не перерубишь и топором. Одним словом, японцы… Представьте, пробовали, не топором, топора у нас нет, совком для собирания мусора. Даже вмятин не возникает… Так вот, можно регулировать наклон спинки, но до известного предела. Здесь японцы, скажем прямо, не доработали. А директор не знал. Как-то во время планерки он хотел расположиться поудобнее, передвинул ползунковый регулятор и, как видно, превысил допустимый предел. Спинка отвалилась, сиденье встало на дыбы, то есть приняло вертикальное положение, и пожилой человек рухнул на пол. Я рассказываю вам этот случай для того, чтоб вы поняли: если даже после такого происшествия он не вышвырнул креслице вон, то, значит, не расстанется с ним ни при каких обстоятельствах. Оно ему полюбилось».

«Полюбилось? – не понял Верещагин. – Ну и что?»

«Полюбилось и – ничего», – ответил главный.

«Тогда гоните табуретку, – сказал Верещагин. – Хоть табуретка у вас есть? Больше вы ничего не отвинчивали?»

«Не прикасались, – заверил главный инженер. – Табуретку я вам дам совершенно новую».

141

Мама Тины довольно симпатичная женщина. Она даже угощает Верещагина чаем. Она смотрит на него укоризненно и, надкусывая шоколадную конфету, говорит: «Мы же с вами ровесники». – «Вряд ли, – отвечает Верещагин. – Я, пожалуй, старше». – «Тем более, – говорит мама Тины. – Вы, наверное, даже помните первый день войны». – «Конечно, – соглашается Верещагин. – Еще бы. Война началась, когда мне было десять лет». – «Вот видите, – говорит мама Тины. – А знаете, что началось, когда десять лет было Тине?» – «Мода на длинные волосы? – спрашивает Верещагин. – Разрядка международной напряженности?» Мама Тины кивает: «И еще – люди полетели на Луну». – «Я понял, – говорит Верещагин. – В тот день, когда Тине исполнилось десять лет, два американца бегали по Луне и щелкали фотоаппаратами, а когда десять лет исполнилось мне, фотоаппарат еще назывался камерой обскурой, Америку не открыли, а Луны вообще не было. Так?» Мама Тины смеется. «Вы меня убедили, – говорит Верещагин. – Даю вам торжественное обещание: я на вашей дочери не женюсь». С этими словами он ставит чашку с недопитым чаем на стол и идет в прихожую. Он хочет побыстрее уйти, но осуществить этот замысел ему не удается – дверной замок открываться хочет. Верещагин открывает его и открывает, а он не открывается. Верещагин возится с ним так долго, что и мама Тины успевает неспешно выйти к нему в прихожую. Она говорит: «Вот видите, вы нервничаете», – очень спокойным голосом. «Ничего я не нервничаю, – отвечает Верещагин и, упершись в дверь коленом, крутит ручку, что внутри замка то всхлипывает, то звенит. – Просто английский замок для меня новинка, – говорит он. – Я родился в эпоху крючков». Мама Тины стоит рядом и могла бы оказать помощь, но не оказывает. «Мое детство пришлось на крючки и лучины, – говорит Верещагин, он устал бороться с замком и вот делает передышку, отдыхает, прислонившись к дверному косяку, ведет непринужденную) беседу. – Как сейчас помню, – говорит мама с утра уходит на барщину, а я запираю дверь крючок, лезу на полати и укрываюсь шкурой саблезубого тигра, которого накануне подстрелил из лука мой отец. Мама Тины улыбается. Со словами «А чем укрывается Тина?» – отдохнувший Верещагин снова набрасывается на замок, полный сил и остервенения. Наконец, дверь распахивается – похоже, Верещагин не открыл замок, а сломал его. Будто спасаясь от наказания, он выбегает из квартиры с не подобающей его возрасту скоростью.

142

Поскольку я уже не в первый раз заявляю о своей абсолютной некомпетентности в вопросах точных наук, то, боюсь, кое-какой читатель может подумать, что я специально выпячиваю свое незнание, похваляюсь им как достоинством – в манере тех отвратительных невежд, которые возводят свою неразвитость в принцип: я-де человек натуральный, книжной мудростью, наподобие прохиндеев-интеллигентов, не испорченный, бесхитростный и прямой, люблю резать правду-матку в глаза и вообще рубаха-парень. Я не из их числа. Я – не рубаха-парень. Я человек сложный и скрытный, к тому же уважающий умственную деятельность, и если провозглашаю свою неосведомленность в научных вопросах, то делаю это не из хвастовства, а по нужде и стыдясь. Нужда же вот какая: описывая жизнь Верещагина – человека, совершившего самое великое в нашей Галактике открытие, я о сути этого открытия ничего не говорю, и кое-какой непонятливый читатель, неправильно истолковав данное умолчание, может подумать, что я играю с ним в прятки, что из каких-то корыстных соображений не хочу набросать две-три формулы, чтоб все сразу прояснить. А я просто не знаю – не то что две-три, а вообще ни одной формулы. Некоторые когда-то знал, но уже забыл. Ну, конечно, такие, как: е равно эм цэ квадрат или эс равно корню квадратному из сигмы от эм и на эс и квадрат деленному на сигму эм и, где эс и – смещение и-элемента, а эм и – его масса, – такие я, конечно, еще помню, но ведь это вчерашний день физики. Формулы же, которыми пользовался Верещагин, я, честно говоря, не то чтоб забыл, а даже никогда и не знал.

Одним словом, приступая к описанию восторга Верещагина по поводу листка, найденного им под диваном, я хочу быть уверенным, что со стороны читателя не последует никаких упреков такого рода: мол, чувства героя автор доводит до нашего сведения, а что там на этом листке за формулы – умалчивает, скрывает: хитрец, мол, ишь какую государственную тайну из великого открытия сделал. Не бывают, мол, великие открытия государственными тайнами, а только мелкие. Претензий такого рода пусть читатель не предъявляет. Не осведомлен автор, и все тут. Ничего не поделаешь. Посочувствовать надо, а не упрекать.

Так вот… После всяческих сердечных мытарств: после стояния с Тиной перед загсом и посещения ее матери с ломкой замка выбрал наконец Верещагин время изучить найденный под диваном листок и прямо-таки ошалел, разобравшись в написанном, – стал бегать по комнате, выкрикивая непонятно что, но радостным голосом.

Об этом листке, приведшем Верещагина в такое состояние, я могу сказать лишь следующее: четверть века назад, заканчивая под зубную боль дипломную работу, Верещагин вдруг испытал божественное озарение, которое описано в двадцать первой главе: он увидел себя летящим посреди вселенной нагишом к какому-то красному кубику, и перед ним внезапно раскрылась широкая перспектива дальнейшего развития начатого им исследования, а также сияющие вершины великих научных истин, но продвигаться в глубь открывшихся перспектив по направлению к сияющим вершинам ему было некогда, так как до защиты диплома оставались считанные дни и нужно было не дальше двигаться, а уже сделанное переписать аккуратным почерком – пишущие машинки в то время еще не очень были в ходу. Лишь несколько минут он сумел выбрать, чтоб в самых общих чертах зафиксировать испытанное озарение: написал на листочке столбик кое-каких формул, то есть как бы наметил вехи дальнейшего пути в направлении к лучезарным вершинам, чтоб потом на досуге заняться этим делом вплотную. И, защищая дипломную работу, он держал весь дальнейший путь в голове, отчего, естественно, ощущал ее особую значительность, университетские же профессора, в том числе даже и Красильников, о листочке не знавшие, видели в верещагинской работе только что в ней было – оригинальный математический метод, и все, – Красильников, впрочем, видел немного больше, но на то он и Красильников. А остальные не видели, и сам Верещагин вскоре забыл о своем листочке – такой провал в памяти – и теперь, перечитывая дипломную работу с черновиками к ней, видел, как и все остальные, только оригинальный метод, за четверть века переставший быть оригинальным, и очень огорчался по этому поводу: помня свое прежнее отношение к написанному – ведь забываются только мысли, а чувства – нет,- он терзался мыслью: сумасшедшим ли был тогда, или дураком стал теперь. Читатель это помнит.

Понадобился резкий звонок Тины, решившей выйти за него муж, тапочке понадобилось залететь под диван, и многое, многое другое, чтоб позабытый листок был наконец вытащен на свет божий, чтоб лучезарные вершины великих истин снова открылись Верещагину – и вот он бегает по комнате, восторженно мычит-кричит, даже немного катается по полу – со спины на живот, с живота на спину, на какое-то время замирает, остановленный сомнением: на самом ли деле писал он когда-то все эти формулы, что-то не вспоминается ему такой факт: и почерк слишком аккуратный, хотя и его, и манера обводить каждую формулу кружочком, ему несвойственная, – однако он тут же прогоняет эту мысль, полный желания немедленно засесть за работу. Работать, работать! Шагать вдоль расставленных вех – в глубь открывшейся перспективы, к сияющим вершинам научной истины. «Все! – думает он. – Кристалл у меня в голове, теперь – побыстрей его на бумагу, а потом – в реальность, в жизнь, в вещество, в очевидность!»

От радости ему хочется продолжить катание по полу, но он заставляет себя приняться за дело – где чистые листки? где ручка? Писать! Писать! «Кристалл у меня в голове!» – бормочет он счастливо.

И растерянно озирается.

143

Мне рассказали об одном страшном случае – не знаю, правда ли, очень похоже на вранье.

Но тот, кто рассказывал, клялся всеми святыми и родственниками, что правда. Уверял: «С моим шурином было». Им, значит, тоже поклялся?

Вот такой случай. Этот человек, шурин, что ли, пошел в лес погулять – гуляет, гуляет, дышит свежим воздухом, тело свое городское рыхлое разминает, кругом благодать: деревья, травка, цветочки, птички из-под ног выпархивают…

Одним словом, это ему не понравилось, что выпархивают. Он, понимаете, увидев пичужку, бежит к ней, чтоб получше разглядеть это чудо природы – городские люди, они как дети малые, – бежит, а она – фррр! – улетает. Ему очень обидным это показалось: у него самые добрые намерения, душа раскрыта, а от него как от злодея. И вот он в сердцах, обиженный чуть ли не до слез, говорит – не вслух, конечно: «Господи, да чего ж это они удирают, да разве ж они не чувствуют? А еще везде пишут, будто у животных более обостренные, чем у человека, интуиция, телепатия и прочее. Было б у них все это, разве стали б удирать, почувствовали бы, что я к ним всей душой, как к братьям нашим меньшим!»

Только подумал это, как тут же ощутил на правом плече тяжесть. Даже не тяжесть, а легкое такое утяжеление плеча. Глянул – господи, боже мой! – малиновка видит, смотрит веселым взглядом: ну как, мол, нет у нас интуиции, да? Что, мол, съел?

По успел он изумиться как следует, а равновесие уже восстановилось: на левом плече зяблик примостился. Смотрит доверчивым взглядом. Совсем ошалел этот человек, когда увидел у своих ног зайчиху с целым выводком. Зайчата резвятся вовсю, а сама мать семейства что выдумала: передними лапами барабанит по импортному лакированному штиблету пришедшего в лес хомо сапиенса – изо всех сил лупит, но боли, конечно, не ощущается, потому что хомо сапиенс – мужик здоровый, хотя и по-городскому рыхлый, да и ботинок твердый, как бронированный – чешский.

Дальше – больше. Волк прискакал – подпрыгивает, норовит в щеку лизнуть, ядовитая гадюка вокруг вьетнамских джинсов ласково обвилась, неслышной походкой лось сзади подошел, меж лопаток рогами чешет, бобер здесь же – на спину свою перевернулся, беззащитное брюшко выставил, лапками игриво дрыгает; даже крот из-под земли вылез, сначала сослепу чуть мимо не пробежал, а потом – видно, нюхом учуял, свернул и – в середину общей компании.

И тут этот человек – хомо сапиенс, мужик здоровый, шурин – не выдержал: слезы у него из глаз вдруг брызнули и невидимая рука с души покрывало сдернула – и возопил он не своим голосом – уже вслух, конечно: «Господи, чудо-то какое! Вот оно счастье где! Нет, оказывается, большего блаженства, чем видеть к себе доверие! Счастье совсем рядом, протяни только руку, но не затем, чтоб схватить, а с раскрытой ладонью – для рукопожатия и ласки!»

Он еще много такого кричал, этот человек, в порыве чтившего его восторга от вдруг возникшего братства между ним и лесным зверьем. А когда закончил свою громкую речь и глянул окрест, то не увидел ни птичек, ни четвероногих, ни пресмыкающихся. Разбежались они. Не потому, что усомнились в доброте вышеназванного хомо сапиенса – шурина, ничуть не усомнились они в том, что у него великодушное сердце и добрые намерения, не поэтому разбежались. А потому что крика не любят. Не любят, когда кто-нибудь во всю глотку не своим голосом орет. Речей они не любят. Лишних децибеллов не переносят.

Если б могли они разговаривать на человеческом научном языке, то сказали бы об этом человеке: хороший парень, добрая душа, отзывчивая натура, только вокруг него зона дискомфорта.

А на не научном языке сказали бы так: сдернули у человека с души покрывало, так он сразу же устроил митинг по поводу открытия души.

Короче: обидно получилось. Такой редкий случай. Поверило было зверье человеку, но слишком уж много человеческого в нем было.

А ведь могла б на Земле с этого момента начаться эра глобальной коммуникативности. Но не началась.

Вторая сигнальная система, она ужас как вредит контактам.

Не так ли и я? Не распугаю ли длинными частыми рассуждениями читателей, собравшихся у ног моих?

144

У меня сын есть, сейчас ему уже одиннадцать и он молодцом, а в младенчестве болтливость тоже очень мешала ему быть счастливым.

Он тогда только-только овладел второй сигнальной системой и вот пользовался ею неумеренно.

Например, пойдем мы с ним гулять за город и увидим вертолет, низко над нами пролетающий. А мой сын ужасно в том возрасте любил воздухоплавание: увидит самолет, вертолет, даже змей бумажный – просто дрожит от счастья.

Так вот – летит вертолет, сыну бы смотреть и наслаждаться. Но – нет. Он только обнаружит этот вертолет так сразу поворачивается в мою сторону и вопит изо всех своих сил: «Папа, вертолет летит! Папа, смотри, вертолет, смотри, летит!» Мало того, увидев, что я уже задрал голову, он начинает оглядываться – кого бы еще приобщить к этому счастью. «Тетя! – кричит женщине, которой только голова видна на горизонте. – Тетя, смотри! Вертолет, тетя, смотри, летит!»

Ну и пока он все это во все стороны выкрикивает, всех окружающих приобщает – вертолет, конечно, скрывается за горизонтом.

Так мой сын за все свое детство эти вертолеты фактически и не рассмотрел.

С одной стороны, конечно, очень хорошая черта: жертвовать своим удовольствием ради того, чтоб другие могли им понаслаждаться, – так сказать, врожденный коллективизм, альтруизм, антиэгоизм и прочее. Но ведь с другой – что получается? Мне на этот вертолет глядеть не то чтобы скучно, а, прямо скажу, тошно. И той женщине у горизонта, от которой одна голова была видна, – тоже плевать на летящие аппараты с высокой колокольни, к тому же она не расслышала призывающего вопля моего сына, и всем остальным, кого он в это дело втягивал, – одно беспокойство, скука и отрыв от насущных интересных дел; разглядывать вертолет – кому он нужен.

И в результате получается вот что: и сам удовольствие пропустил, и другим его не доставил. Эти мои рассуждения кое-кто, надсмехаясь, может истолковать в том духе, что автор, мол, призывает хватать что подвернется и засовывать себе за пазуху, ни с кем не делясь. Но такой пересказ моей идеи – нечестное искажение. Мысль, которую я стараюсь втолковать читателю, звучит не так. Вот она: если хочешь, чтоб все вокруг были счастливыми, наслаждайся выпавшей на твою долю удачей сам, а не пичкай ею других.

А как же, спросит кто-нибудь, другие от этого станут счастливыми?

Отвечаю: от общения со счастливым человеком. То есть с тобой – не разменявшим золото своей удачи на медяки для нищих, не превратившим собственный Рай в общественный парк. Счастливыми становятся только от общения со счастливыми.

145

Человек постигает Великое только в периоды, когда плохо спит. Сбитый с толку из-за отсутствия указаний свыше, он сначала нервничает и хныкает, жалуется на плохое самочувствие, становится ипохондриком и занудой, его рассказы о собственных недомоганиях так длинны, скучны и подробны, что друзья бегут от него прочь. Но это только первая стадия: человек ждет указаний, не осмеливаясь действовать без них. Но вот сосуд с божественной влагой иссякает полностью, ждать больше нельзя, и человек отваживается – он совершает свой первый самостоятельный шаг. Он вглядывается в мир лихорадочно блестящими глазами и видит в нем то, что есть, а не то, что видеть было велено. Странные песни начинает он петь. Глядя в прошлое, он видит будущее. Он комкает время и ломает причинно-следственные связи с нервным смешком. Его энергичность приводит в смятение выспавшихся людей. Он способен преодолеть и горы, и море, и горе, и мор. Кончики пальцев у него дрожат.

Воистину богами становимся мы, отказавшись от ежедневной субботы ночного замирания! Не так ли и с Верещагиным?

Он не может заснуть. Он лежит на диване животом вниз, голова немного набок, чтоб легче дышать, и, поскольку ему не спится, он сочиняет сон. То есть это он так думает, будто сочиняет сон, на самом же деле вовсе не сон. Но и не явь, конечно. Только в языке Господи Бога, которым он разговаривает с самим собой, есть слово для обозначения того, что происходит с Верещагиным.

Он снова видит Прекрасную Планету, город желтых, то есть золотых, домов, и в самом большом из них, представьте, происходит Межгалактический Конгресс высокоорганизованных существ.

Зал полон. В креслах сидят головастики, толстобрюхие змеи, пульсирующие шары, барсуки с проницательными взглядами, летучие мыши-ушаны с четками в морщинистых лапах. От каждой цивилизации – по представителю. Он, Верещагин, не в счет. Земляне еще слишком низкоорганизованны, таких на Конгрессы не приглашают, но поскольку уж Верещагин волей случая оказался здесь, его используют в качестве лакея. Он открывает в зале форточки, если душно, закрывает их, если кому дует, вытирает тряпкой следы, которые оставляют после себя некоторые мокроходящие представители, меняет щелочь в стакане для выступающих на фтористоводородную кислоту, фтористоводородную кислоту на дезоксирибонуклеиновый сироп, дезоксирибонуклеиновый сироп на холодноплазменный бульон – каждому выступающему по вкусу, кому что надо.

Пользуясь правом лакея везде совать свой нос, Верещагин ухитряется передать в Президиум Конгресса записку, в которой слезно просит разрешить ему выступить. Президиум, поколебавшись, разрешает. Верещагин узнает, что сначала его просьба была категорически отвергнута, – дескать, времени и так в обрез, незачем тратить его на выслушивание жалкого лепета какой-то разросшейся инфузории, но потом члены Президиума смилостивились, так как не в правилах высшего разума обижать меньших братьев и бить их по голове. Из соображений гуманности они решили потерпеть и записали Верещагина выступающим на второй день.

И вот сегодня Верещагин выступает. Он страшно волнуется, но держит себя в руках. Чеканным шагом он по узкому проходу, поднимается на трибуну. В стакане – вода, он сам себе налил. «Товарищи!» – начинает он.

И тут видит, что спрут, сидящий в первом ряду, раздраженно шевелит сизыми щупальцами, а его единственный, похожий на автомобильную покрышку глаз зафосфоресцировал ядовитым зеленым светом.

Это Верещагина настораживает: сизый спрут – представитель одной из влиятельнейших цивилизаций вселенной, от его благосклонности многое зависит. «Может, ему не нравится слово «товарищи»?» – думает Верещагин и начинает сначала. «Коллеги!» – говорит он.

Ему кажется, что теперь все правильно. Здесь собрана на разных галактик ученые мужи, Верещагин тоже не лыком шит, все-таки кандидат наук, так что обращение «коллеги» вполне правомерно, но спрут недовольствует еще больше: по его скользкому телу проходят спазмы ярости, зеленый глаз начинает светиться ярко, как автомобильная фара.

Верещагин совсем теряется. «Не хочет признавать коллегой, – мелькает в его мозгу. – Их цивилизация старше нашей на шесть триллионов лет, это так, но что за мелочное самолюбие при таком уме!» Он решает попробовать еще один способ – сыграть на гуманистических чувствах, обязательных для всякого высокого разума… И начинает сначала, проникновенным тоном кричит в зал: «Друзья!»

Уж это-то должно понравиться.

Спрут окончательно свирепеет. Его щупальцы извиваются, как ужаленные змеи, кресло под ним скрипит, глаз полыхает, словно подожженный автомобиль, и уже не зеленым, багровым зловещим огнем.

У Верещагина холодеют конечности. Страшным усилием воли он собирает в кулак остатки самообладания… «Только не растеряться! Ни в коем случае!» – приказывает он себе и, подавшись телом вперед, смотрит на спрута вежливо, но требовательно, как ученый на ученого. «Вы что-то хотите сказать?» – спрашивает он.

Так лучше всего: не поддаваться панике, идти в открытую.

К спруту тотчас подлетает маленький кубик-микрофон – это такая автоматизация в зале, кубик усиливает голос и переводит с любого языка на любой. Он останавливается у мокрого губастого рта спрута, в зале тишина. «Ближе к делу, – говорит спрут. – Нельзя ли без демагогических преамбул»

«Ах, вот оно что? Спрут, оказывается, вообще против обращений, он считает этот ритуал напрасной тратой времени. Что ж, может быть, он и прав. Без демагогии так без демагогии».

«Без преамбул так без преамбул!» – говорит Верещагин сердито и тут же спохватывается: опять преамбула и немножко демагогии, но ничего, больше он не скажет ни одного лишнего слова… Он вообще – вот где выход! – больше ни одного слова не скажет!

Верещагин комкает листок с написанной речью, бросает его далеко в сторону и победно оглядывает зал: надеюсь, это не демагогия, господа! Он подбегает к большой черной доске, стоящей на сцене, хватает с полочки мел. Он рисует – легко и уверенно – ядро, оболочки гелия, водорода – надеюсь, вы не скажете, что водород демагогия, господа? – криптона, ксенона, аргона, в конце концов. Размашисто чертит траектории мезонов, гравитонов, кварков, пространственную решетку кристалла медного купороса. Затем, выждав две-три секунды, чтоб дать зрителям усвоить нарисованное, несколькими движениями тряпки стирает все. Он начинает писать формулы – одну за другой, изредка оглядываясь: надеюсь, всем понятно? А может быть, не всем? Он пишет и стирает, стирает и пишет, пишет, пишет, лоб его покрывается испариной, он снова стирает величественные нагромождения формул, будто сносит города и громоздит на их развалинах новые. Новые и новые! Мельком взглядывает на спрута – тот умеренно пульсирует, глаз у него голубой. Ага, уже не красный! Верещагин решительно сметает могучие небоскребы формул и возводит новые. Розово светится глаз спрута – хорошо это или плохо, Верещагин не знает, да и нет ему, черт возьми, дела до этой дурацкой иллюминации за спиной, – он возводит и разрушает, строит и сносит, пишет и стирает…

И вот – конец. Все, что нужно, нарисовано и написано. Верещагин швыряет в угол огрызок мела, вытирает испачканные руки полой пиджака. Он опустошен, силы израсходованы. «Вот плод моей сорокашестилетней жизни», – говорит он и готов плюнуть в сиреневый – да, теперь сиреневый! – глаз спрута, если тот скажет, что эти слова – демагогия.

Пошатываясь, Верещагин уходит за кулисы. Там почему-то уборная – не та, которая с унитазом, а артистическая – несколько стульев, зеркала, на столике тюбики с гримом, коробочки с пудрой, – когда-то Верещагину приходилось бывать за кулисами пореловского театра, здесь точно так же. Верещагин не удивлен сходством, он в изнеможении садится за столик, смотрит на себя в зеркало, салфеткой стирает со лба крупные гроздья пота, пуховкой пудрит бледное усталое лицо.

Входит костюмерша – или горничная, как они там называются в театре, – миловидная девушка с подведенными глазами, она говорит, что к Верещагину посетитель. «Пусть войдет», – устало говорит Верещагин.

И дверь распахивается. В уборную вползает спрут. Кряхтя, взбирается на стул, слишком тесный для такого крупного тела, края спрута свисают с сидения, как квашня, не вместившаяся в кастрюле. Спрут молчит. В каком ни настроении – определить невозможно, так как единственный его глаз закрыт массивной складчатой диафрагмой. Над мокрыми губами висит кубик-микрофон. «Чем могу быть полезен?» – холодно осведомляется Верещагин. Он не намерен подобострастничать перед этим толстяком только потому, что его цивилизация успела состариться раньше, чем верещагинская возникнуть.

Спрут медленно поднимает складчатое веко, под ним обыкновенный карий глаз, как у коровы. «Я слышал, что у вас все еще играют в шахматы? – говорит он. – Это правда?» – «Правда», – резко отвечает Верещагин, ему очень стыдно – за себя и своих соплеменников, за весь человеческий род, который не сумел, хотя позади тысячелетия эволюции и революций, создать для своей услады игру поинтересней и посложнее – ведь общий уровень развития определяется прежде всего уровнем развлечений: скажи, в какую игру ты играешь, и я скажу, кто ты – этот злобный толстяк не упустил, конечно, возможности таким способом уязвить Верещагина: «Я слышал, у вас все еще играют в шахматы?..» – «Играют», – говорит Верещагин и отворачивается. Ему хочется закурить, но он не смеет – не хватает еще нарваться на издевательский вопрос: «У вас все еще курят?»

Некоторое время спрут покряхтывает, пытаясь собрать свое скользкое тело на узкой площадке сидения, а потом говорит, что у них в шахматы не играют вот уже три с половиной миллиарда лет, даже название этой игры прочно забыто, но он, спрут, как-то рылся, по долгу службы, в супердревних архивах и случайно натолкнулся на ветхую книжонку-самоучитель – тут он начинает запинаться – ну, натолкнулся, прочитал и… «Признаюсь, я заинтересовался этой игрой, – говорит он. – Особенно меня увлекли дебюты, начинающиеся за черных ходом пешки цэ… Как у вас к ним относятся?» – «Некоторые положительно, – отвечает Верещагин нехотя, но уже поворачивается к спруту лицом: неприязнь неприязнью, но нельзя создавать у этого брата – ну и брат! – по разуму впечатления, будто земляне грубы и невоспитанны, не хватает еще такой репутации! – Эти дебюты, – говорит он, – носят у нас название сицилианских защит. Некоторые гроссмейстеры предпочитают их другим. Например, Спасский, особенно в молодости, Фишер тоже иногда применял…»

Спрут слушает внимательно. В его глазу начинает разгораться розовое пламя. «Любопытно, – произносит он. – Крайне любопытно. Я, знаете ли, тоже уважаю эти начала… Может, э-э-э… – спрут мнется, края его зада соскальзывают со стула, он щупальцами подтыкает их под себя, – может, э-э-э…- говорит он, – сыграем? Только я, чур, белыми». – «Пожалуйста, – соглашается Верещагин. – Но, извините, шахмат я с собой не захватил». – «У меня есть! – спрут подмигивает коровьим глазом, щупальцы его извлекают откуда-то кусок картона, кладут на стол. Картон разграфлен неаккуратно, фигурки тоже картонные, вырезанные неряшливо, неумело. «Я, знаете ли, сам их делал», – говорит спрут, и глаз его становится пунцовым. Он делает первый ход белой пешкой «с».

Верещагин отвечает е5, конь в1 – с3 – ходит спрут. «Мы играем один из вариантов антийского начала», – сообщает Верещагин. Спрут сопит. Верещагин уже в дебюте захватывает инициативу, несмотря на то, что играет черными, еще два-три хода, и спрут оказывается перед дилеммой: или отдавать пешку, или полностью сковать свою игру. Пожалев пешку, он выбирает второе, и через ход Верещагин ловит его на элементарную «вилку» – теперь белые должны отдать или слона или ферзя. Спрут взволнован. «У вас не найдется… э-э… закурить?»- вдруг говорит он и от смущения прикрывает глаз щупальцем. Верещагин протягивает пачку папирос, щелкает зажигалкой, переводит ладью на открытую линию. «Почему же вы не берете слона?» – спрашивает спрут. «Зачем? – отвечает Верещагин. – Вам через два хода мат».

Спрут жадно затягивается, нервно сминает папироску об стол. «Что ж, – говорит он и сползает со стула на пол. – Благодарю за доставленное удовольствие. Собственно, я зашел не за этим. Ваш доклад о Кристалле произвел очень приятное впечатление, никто не ожидал от Земли такого быстрого интеллектуального сдвига. И уполномочен сообщить, что Совет Древнейших большинством голосов принял решение о переводе вашей цивилизации в класс «эпсилон». Не скрою, некоторые предлагали воздержаться. Их аргументация: серьезный застой на вашей планете в области детской игрушки, а это, как вы понимаете, один из главных показателей. Однако доклад, повторяю, произвел впечатление. От имени Совета Древнейших поздравляю вас, и в вашем лице население Земли, с переводом в класс «эпсилон» с правом представительствовать впредь на Межгалактических Конгрессах».

…Верещагин мчался обратно на Землю не чуя ног: ура, нас перевели в класс «эпсилон»! Но директор института, этот несчастный Пеликан, недоволен: Верещагин не появлялся на работе целых два дня. «Мне приходилось самому ходить в цех и подписывать акты, – говорит он. – Где ты пропадал?»

Никто не знает, что они уже в классе «эпсилон». Никто не знает, что это благодаря его, Верещагина, заслугам они уже в классе «эпсилон».

Ура, мы в классе «эпсилон»!

146

Тина куда-то собирается. Она надевает юбку из шерстяной ткани. Эта шерстяная ткань очень дорогая, но юбка такая короткая, что стоит дешево. У Тины две таких юбки. Одну она надевает в важных случаях, а другая лежит про запас.

Мама Тины наблюдает за дочерью. Она видит, что Тина надевает ту юбку, которая про запас. Тина видит, что мама наблюдает за нею, но до поры до времени делает вид, что не видит. Когда она подходит к зеркалу, чтоб причесаться, то решает, что пора увидеть. «Что ты на меня так смотришь?» – спрашивает она маму.

«Характер, – думает мама. – Я знаю, куда она собирается».

«Куда ты собираешься?» – спрашивает она.

Тина пожимает плечами. При этом она продолжает расчесывать волосы. «Какие у нее хорошие волосы!» – думает мама, и в ней вспыхивает ненависть к Верещагину.

«Прогуляюсь», – отвечает Тина.

«Он скользкий, мерзкий тип! – внезапно кричит мама. – Он здесь так шутил, будто ничего не произошло. У него самообладание негодяя!»

Тина перестает расчесываться; впрочем, больше и не надо, волосы прекрасно уложены. «Он шутил? – спрашивает она, и глаза ее становятся круглыми от изумления. – Ты с ним разговаривала?»

«Никуда ты не пойдешь», – говорит мама.

«Ты с ним разговаривала?» – повторяет Тина.

«Я запру дверь!» – кричит мама.

«До свидания», – говорит Тина и уходит. Спина у нее неестественно прямая.

«Нельзя ей потакать, – думает мама Тины и вспоминает рассказ соседки об одной юной девушке, почти девочке, десятикласснице, чуть ли не из дома напротив. Мать ей потакала-потакала, а потом нашла в кармане белого школьного передничка пачку презервативов. «Зачем они тебе?» – спросила мать. «Я их надуваю», – ответила дочка и цинично усмехнулась.

«Господи!» – думает мама Тины. Она сидит на том стуле, на котором два дня назад сидел Верещагин, еще им выступавший на Межгалактическом Конгрессе. Она сидит на том же стуле, сложив на коленях руки, с горемычным лицом – задумалась. А на стене висит фотография ее матери, Тининой бабушки – тоже на стуле, точно тек же сложены на коленях темные крестьянские руки, и лицо горестное. «Если сейчас не пресеку, потом всю жизнь буду себя корить», – думает мама Тины.

147

Верещагин наклоняет ладонь, серые кристаллики сыплются на чистый листок писчей бумаги. Главный инженер прихлопывает их своей ладонью. «Они?» – спрашивает он, ликуя. «Три штуки, как и договорились», – говорит Верещагин. «Теперь план у меня в кармане, – говорит главный инженер и убирает ладонь, чтоб полюбоваться кристалликами. – Мы выполним его к середине декабря. – На листке бумаги только два кристаллика, главный инженер бледнеет. Он выгибает над листком ладонь, с нее отклеивается и падает третий. – Мы выполним план к середине ноября, – говорит он, розовея. – Сверла – наше узкое место, вам этого не понять». – «Понять, – не соглашается Верещагин. – Какую продукцию вы делаете? Что завод выпускает?» – «Мы делаем стальные кубики с дырочкой посередине, – говорит главный инженер. – Зачем – не спрашивайте, у нас засекреченный завод, это государственная тайна». – «Вы давали подписку? – спрашивает Верещагин. – Я знаю одного человека, он тоже давал подписку и молчит как рыба. Даже родному отцу…» – «Не давал я подписки, – перебивает главный инженер. – Я сам не знаю, для чего эти кубики. Знаю только, что деталь важная». – «Кубик с дырочкой – что же в нем важного?» – спрашивает Верещагин. «Сам кубик обычный, – отвечает главный. – Он деталь в сложной машине. Нам, понимаешь, присылают кубик, мы сверлим в нем дырочку и отсылаем дальше. А все остальное – дело не наше». – «Ага, – говорит Верещагин. – Теперь ясно. Такой огромный завод сверлит кубики и – все?» – «Могучая страна, – объясняет главный. – Масштаб. Этих кубиков – эшелоны. Нас, правда, ругают. Вы, говорят, хоть бы для блезиру делали какой-нибудь ширпотреб. Какие-нибудь сковородки или вешалки… Три сверла с алмазными наконечниками, я о таком я только во сне мечтал». – «Это не алмазы, – говорит Верещагин. – Это «Толоконный лоб». – «Какой лоб? – удивляется главный. – Мы же договаривались – алмазы». – «Толоконный лоб» – наше внутреннее наименование, – поясняет Верещагин. – Совершенно новая штука. В шесть с половиной раз тверже алмаза. По шкале Мооса». «С ума сойти! – восхищается главный. – О таком я даже во сне не мечтал». – «Разве во сне мечтают? – удивляется Верещагин. Он специалист по снам. – Во сне смотрят – и все. Разве вы мечтаете?» – «Документы на микроскоп я оформил, – говорит главный. – Деньги переведете на наш счет в банке. Не распить ли нам по такому случаю бутылочку?»

Он достает из кармана огромный сверкающий ключ и отпирает им сейф. «Первый бокал за досрочное выполнение плана, – говорит он, наливая. – Хорошо вам, ученым, вы умничаете, витаете в облаках, а я должен думать о плане. Я всю жизнь мечтал витать в облаках».

Они выпивают сначала за выполнение плана к середине ноября, потом – за перевыполнение к концу октября и в третий раз – за премию по итогам года. «Я с детства мечтал стать изобретателем, – говорит главный, – но меня подвела вот эта стерва», – он ткнул пальцем в бутылку, отчего та упала и покатилась через весь длинный деловой стол – по чистым и исписанным листкам, по приказам и договорам, инструкциям, указаниям, графикам, – ни главный инженер, ни Верещагин не остановили ее, не подхватили, не подняли, не проявили заботу – ни о ней, ни о бумагах на столе, так они поступили потому, что после трех тостов: за выполнение плана, за перевыполнение и премию, бутылка стала пустой и могла катиться теперь сколько угодно и куда угодно, и любой чертовой матери, тем более что главный инженер и в мыслях не держал отнести ее в пункт приема стеклянной тары и получить за это вознаграждение.

«Зато у меня внук изобретает, весь в деда, – говорит он. – То, что не удалось мне, удастся ему. В этом глубокий смысл преемственности поколений. Ему всего шесть лет, а он творит чудеса. Он, например, изобрел игрушку…»

Главный инженер хватает листок с кристалликами «Толоконного лба», неверной рукой рисует на нем чертеж, сует Верещагину под нос: «Соображаешь?» – кристаллики при этом катятся по столу врассыпную – кто куда. «Соображаешь?» – спрашивает он.

Верещагин кивает, не глядя. Он уже достаточно пьян, чтоб постичь смысл любого чертежа без визуального контакта с ним. «Соображаешь?» – допытывается главный. Верещагин снова кивает – с грустью. Он так пьян, что одного-двух кивков ему мало, он грустно кивает в третий, четвертый и в пятый раз. А главному инженеру мало трижды спросить: «Соображаешь?» – он спрашивает тоже в четвертый, а затем и в пятый раз: «Соображаешь?» Тогда Верещагин начинает кивать безостановочно, как китайский болванчик. «Еще наплачется, – говорит он, имея в виду внука главного инженера. Кивать он не перестает. – Еще как наплачется. В молодости я тоже изобретал детские игрушки. Это очень тернистый путь. Трудно найти другую область человеческой деятельности, где было бы столько консерватизма и застоя. Он еще наплачется».

Главный инженер сильно огорчен за внука. «Неужели и там консерватизм?» – удивляется он. «Невероятный! – говорит Верещагин. – Мне было девятнадцать лет, когда я изобрел замечательную детскую игрушку. Теперь мне за сорок, я кандидат наук, работаю в крупном исследовательском центре, но до сих пор считаю эту игрушку своим высшим научным достижением. Я храню ее чертежи как зеницу ока. Бумага пожелтела, чернила выцвели; правда, это были послевоенные чернила – очень низкого качества. Мне не удалось ее внедрить».

«Я не позволю, чтоб с внуком поступили так же, – говорит главный и ударяет кулаком по столу. – Что за игрушку изобрели вы, какой негодяй преградил вам путь?»

Верещагин вскакивает, в волнении прохаживается по кабинету. «Извольте, – говорит он, садясь на прежнее место», – Я расскажу вам о своей игрушке, я вам начерчу ее» И протягивает руку к листку бумаги, один из кристалликов лежит на нем, в свое время он был сброшен с этого листка главным инженером, но потом, когда тот, вскричав: «Не позволю!», стукнул по столу кулаком, кристаллик подпрыгнул, вернулся на прежнее место, теперь же Верещагин вознамерился его сбросить и, может быть даже совсем на пол, и тогда кристаллик потерялся бы навеки, однако судьба хранит его: едва Верещагин заносит над листком руку, как раздается громкий предупреждающий звук-взрыв, а может быть, выстрел. Beрещагин с главным инженером вздрагивают. «Что это?» – спрашивает Верещагин. «Выстрел», – говорит главный. «Скорее взрыв», – не соглашается Верещагин, и оба смотрят под ноги, так как выстрел этот или взрыв прозвучал снизу. «Подумаешь, – говорит главный, – бутылка, понимаешь, чертите, я весь внимание».

«Толоконный лоб»! – вдруг замечает Верещагин и тычет пальцем в лежащий на листке кристаллик. – Один». Они с главным инженером начинают шарить по столу и находят все три. «Я запру их в сейф, – говорит главный и запирает в сейф. – Чертите, я весь внимание». – «Я лучше расскажу на словах», – говорит Верещагин, грохот упавшей бутылки почему-то заставил его переменить решение.

Он рассказал главному о своем волчке, о разновеликих секторах в семь цветов радуги, о хитрых дырочках под сложнорассчитанными углами, о том, какая удивительная красота рождалась от сплетения цвета и звука; впрочем, сказал Верещагин, не в девятнадцать лет это было, ему уже тридцать тогда исполнилось, если не больше, но чернила все равно выцвели, высококачественные чернила фирмы «Радуга», ведь столько, черт возьми, лет прошло с тех пор, как он создал эту свою замечательную игрушку, которая могла бы оказать огромное эстетическое воздействие на подрастающее поколение, но, увы, чертежи желтеют и ветшают, он ходил с этим волчком на фабрику игрушек, – если бы только с чертежами, а то ведь именно с самим волчком. Да, да! Верещагиным был изготовлен действующий образец, против образца, казалось бы, не попрешь, если он действует, но директор фабрики игрушек попер, – ведь действует, как же отрицать? – но директор фабрики отрицал, посмеялся над верещагинским замыслом, цинично пренебрег интересами младенцев и вдохновением изобретателя. «О чем думал этот негодяй?» – закричал главный инженер. «О чем? – еще громче закричал Верещагин и захохотал сардоническим смехом. – О чем может думать начальствующая задница?» И совсем в раж вошел, руками размахался, вот, мол, какой тернистый у изобретателей детских игрушек путь, совсем опьянел, разбушевался Верещагин, а главный инженер, подавленный злоключениями собеседника, наоборот, приуныл – да так сильно, что, когда Верещагин, не замедляя словоизвержения, с юношеской гибкостью наклонился, схватил пустую бутылку, поставил ее на стол, а она не устояла, снова покатилась по разнообразным документам и, упав, произвела такой на этот раз оглушительный звук, какой слышит только самоубийца, стреляющий себе в ухо, – главный инженер даже не вздрогнул. Он тоскливо смотрел в предлежащее пространство, примеривал верещагинскую судьбу на своего малолетнего внука и бледнел от выпитой водки и протеста. «Это не должно повториться, – сказал он наконец. – Не должно! Иначе какой к черту прогресс, если все опять повторится».

148

У меня один знакомый есть, так он как-то в Париж ездил, ну и вздумал прихватить с собой шестилетнего сына: пусть, мол, посмотрит Нотр-Дам, Эйфеля, Гранд Опера, то-се; толчок, мол, к развитию, пусть с детства – одним словом, выхлопотал разрешение, свозил. С тех пор прошло десять лет, сыну теперь шестнадцать, ему о Париже и не заикайся, нос дерет, что вы, мол, мне по книжкам рассказываете, я сам там бывал, а ведь ничего помнит; что ты помнишь, спрашиваю, ничего же помнишь; помню, говорит, и мнется, наконец выдавливает – тетеньку с собачкой помнит, по улице шла, в тоненьких таких брючках, собачка, разумеется… Я ему говорю: эх ты, балда, разве Париж это тетенька с собачкой в брючках, а мать его вмешивается: это, говорит, ты в Симферополе видел тетеньку с собачкой в брючках, в следующее лето, все у тебя слилось, смешалось, так я ему говорю: слушай, ты, пацан, я книжку скоро заканчиваю – о Верещагине, так ты ее, пожалуйста, не читай сейчас, повремени пока, а то она у тебя сольется, спутается – с тетенькой, с собачкой, с розовенькими брючками, перечитывать потом не захочешь, скажешь: «Надоели вы мне со своим Верещагиным, да читал я уже, читал!»

149

Один человек мечтал найти миллион. Он так сильно вбил себе в голову этот миллион, что когда нашел кошелек с пятью тысячами, то даже плюнул с досады. Потому что думал, там, может быть, миллион.

Этому человеку вообще не везло всю жизнь. В другой раз, например, нашел на дороге золотой браслет, усыпанный крупными драгоценными камнями. Он сначала очень обрадовался, потому что подумал, вдруг это изумруды, а изумруды очень дорогие, как раз на миллион набралось бы, но оказалось – хризолиты. Он даже зубами заскрипел, когда ювелир сообщил ему об этом.

Буквально через день идет по улице, сапфир валяется. Но он даже поднимать его не стал. Ну, на сколько может потянуть сапфир, даже если с кулак величиной? Отошел человек подальше от сапфира и не выдержал, разрыдался. «Ну и невезучий я, – плачет, – человек!»

Что правда, то правда, в везении ему судьбой было отказано. И она ему об этом издевательским способом давала понять: то янтарное ожерелье бросит на его пути, то серебряную ложку. А бумажники – с тысячью или с тремя тысячами рублей, так очень часто. Однажды он три бумажника в один день нашел, и в каждом по тысяче двести. И все три раза сердце его сначала радостно вздрагивало: вот он, миллион.

Но увы!

Несчастный человек, одним словом. Я даже не знаю, зачем о нем написал. Ведь несчастных огромное множество. Счастливых – тех единицы, о них действительно стоит писать, так как счастливость – уникальное явление. А несчастных – большинство. Ходят они толпами по планете и, что ни найдут – плачут горькими слезами.

150

Между Тиной и ее мамой снова происходит разговор. Похожий на предыдущий, но не во всем. Вот такой.

«Больше встречаться ты с ним не будешь».

«Буду».

«Не будешь. Он мне не понравился».

«Он очень хороший».

«Он неприятный, скользкий».

«Просто он вспотел. Представляешь, как он волновался, когда шел к тебе?»

«Он старый стреляный воробей. Ничуть не волновался. Шуточки и ложь. Куда ты собираешься?»

«Сама знаешь куда».

Вечер обещает быть прохладным. Тина у зеркала – надевает свой самый красивый свитер.

«Никуда ты не пойдешь», – повторяет мама. Тина отвечает: «Я уже взрослая. Я уже сама знаю, что мне делать».

Мама выходит в соседнюю комнату и коротко плачет. «Глупости, – говорит она себе и вытирает слезы. – И ее спасу. Когда три года назад она заболела фолликулярной ангиной, я шесть ночей не отходила от нее. Соседи удивлялись моей выносливости. Когда нужно, я умею все».

Она тоже надевает свитер. Тоже красивый – только у Тины ярко-красный с синими полосками, а у мамы блекло-сиреневый и без полос, но тоже из чистой шерсти И даже, пожалуй, выше качеством.

«Я ухожу на дежурство, – говорит она, входя к Тине. – А тебя запру. Да, да, запру. Ты ведешь себя неприлично. Я вынуждена прибегнуть к крайней мере. Через месяц ты скажешь мне спасибо».

Она идет к двери. «Мамочка! – кричит Тина и бежит за нею. – Не надо! Не надо! – дверь захлопывается, дважды поворачивается ключ. – Я же обещала, он будет ждать! Не запирай меня! Не смей!»

151

Автор этих строк однажды прогуливался днем по парку и случайно услышал обрывок разговора двух тоже гуляющих мужчин средних, как и он, лет. «Погода нынче просто чудо. Такого голубого неба я с детства не видел», – это один мужчина произнес. А другой: «Я вчера в лес ходил, ягод набрал полный портфель». – «Да, – сказал первый, – лето замечательное. Но ты такая сволочь, что я не устану повторять это до конца своих дней». – «Не я сволочь, – возразил второй. – Это ты – дерьмо вонючее».

Значит, они и перед этим вели серьезный разговор с выяснением моральной стоимости каждого, и, видимо, так долго говорили на эту тему, что устали. И тогда один из них взял тайм-аут: погода, мол, нынче просто чудо, чтоб, передохнув, с новыми силами обличать собеседника.

Второй, видать, тоже обессилел: полный, говорит, портфель ягод набрал…

Автор уже неоднократно брал такого же рода тайм-ауты. Сейчас он расскажет еще одну притчу, прямого отношения к повествованию не имеющую.

152

Один дурак поднял на дороге кирпич, принес в дом и говорит: «Я нашел кирпич». – «Не нашел, а просто поднял», – возразили ему. «А почему нельзя сказать нашел?» – спросил дурак.

«Потому что то, чего много, не может считаться найденным», – ответили ему.

Дурак учел это и на следующий день принес в дом хрустальную вазу. «Я нашел хрустальную вазу», – сказал он и объяснил, что ваза стояла в чьем-то открытом окне и таких больше нигде нет. «Не нашел ты ее, а украл», – возразили дураку. «А почему нельзя сказать нашел?» – спросил он.

«Потому что то, что принадлежит другому, не может считаться найденным», – ответили ему.

Дурак учел и это. На следующий день он принес в дом бабочку. Она била крыльями об его пальцы, но дурак держал ее крепко. «Я нашел ее на лугу, – объяснил он. – Не украл и не поднял». – «Ты ее поймал», – возразили дураку. «А почему нельзя сказать нашел?» – спросил он.

«Потому что то, что рвется из рук, не может считаться найденным», – ответили ему.

Дурак надел свои лучшие одежды и ушел из дому. Он вернулся через три недели с девушкой, прекрасней которой нет на свете. Она влюбленно смотрела дураку в глаза, и ресницы ее вздрагивали от восторга. «Наконец-то я нашел, – сказал дурак. – Не украл, не поднял, не поймал. Я нашел ее». – «Ты обольстил ее», – возразили дураку. «А почему нельзя сказать нашел?» – спросил он.

«Потому что то, чего добиваешься в лучших одеждах, не может считаться найденным», – ответили ему.

Дурак надулся от умственных усилий и покраснел от досады. Он был упрям и смел, поэтому, пристегнув к поясу меч и взяв в руки копье, отправился в путь, оставив дома родственников, друзей – у дураков тоже есть друзья – и красавицу. Он не вернулся ни через месяц, ни через год. Ни через два, ни через три. Красавица сидела в углу, смежив веки, так как не на кого ей было влюбленно смотреть. На четвертый год обеспокоенные родственники и друзья – у дураков их даже больше, чем у остальных людей, – отправились на поиски. Они прошли шесть континентов и переплыли двенадцать морей, побывали в тридцати семи государствах и семидесяти трех городах. И вот на краю огромной пустыни, посреди красных песков они увидели лежащего дурака. Из груди его торчала черная стрела.

«О! – вскричали родственники и друзья. – Ты поднимал, воровал, ловил, обольщал, и вот – о, горе нам! – наконец, нашел! Смерть!»

Дурак лежал бездыханный, недвижный и немой.

«Он никогда больше не раскроет свои уста, – рыдали родственники и друзья. – Он даже не спросит нас, почему о смерти можно сказать нашел!»

«Почему о смерти можно сказать нашел?» – спросил дурак.

Родственники и друзья обрадовались, подняли дурака, отвели его домой и все началось сначала.

153

Тина распахивает окно и смотрит вниз. Внизу – лужа. Июльское солнце бросает в нее столько лучей, что отражать всех их обратно для лужи изнурительный, напряженный труд, на пределе. Лужа сверкает неистово, зло; кажется, вот-вот не выдержит, закатит истерику, будет взрыв.

Рядом с нею, на ее краю – мальчик лет двенадцати. Сверкание захлестывает его, он почти невидим. «Мальчик, – говорит Тина. – Если я попрошу тебя позвонить – позвонишь?»

Вера уехала в пионерский лагерь, Тина заперта и одинока. Больше попросить некого.

Мальчик смотрит вверх: солнце стоит над головой, Тину он не видит. Они невидимы друг для друга и разговаривают как в темноте. «Куда тебе? В «Скорую помощь?» – «В одно место. Я тебе выброшу бумажку с номером». – «И двушку выбрось. У меня нет».

Тина бросает – двушку, завернутую в листочек с номером телефона. «Подожди, – говорит она. – Я еще две выброшу, на всякий случай». – «Бросай одну», – советует мальчик.

Она думает так: случай – это то, что бывает один раз. Значит, и монета для случая должна быть одна. «Я брошу все-таки две, – говорит Тина. – Мало ли что». Она бросает две двушки. Одну мальчик ловит из темноты солнечного сверкания на лету и потом целый день испытывает от этой нечаянной ловкости горделивое чувство, другая падает в мокрую и мягкую землю возле лужи, не катится, не подпрыгивает, а издает короткий сочный звук умелой пощечины и тут же принимается неистово сверкать – как лужа и как солнце. Теперь их трое.

Мальчик выковыривает монету из грязи, обтирает о штаны и идет к телефонной будке. «Скажи, что я не смогу прийти!» – кричит вслед Тина. «Кому сказать? – мальчик останавливается. – Как его фамилия? Вдруг не тому скажу». – «Тому, тому», – говорит Тина, и мальчик продолжает свой путь.

При этом он насвистывает песенку, услышанную час назад из транзисторного приемника, который нес мимо дома какой-то парень. А может, и девушка – мальчик не смотрел, он слушал. Это была третья новая песенка за сегодняшний день. Две предыдущие он услышал из открытых окон чужих квартир. И все три насвистывал. Стоило ему услышать какую-нибудь мелодию, как он тут же принимался ее насвистывать. Такой уж был мальчик. А если только обрывок мелодии, то начало и конец он сочинял сам.

На редкость способный в музыкальном отношении был мальчик.

Он шел к телефонной будке и насвистывал. У него но было никаких других дел, кроме как выполнять чужие поручения и сочинять песни.

154

Верещагин решает: сначала он вырежет мундштук, он давно собирался. Быстренько вырежет мундштук, а потом сядет за повторные расчеты, от которых его тошнит. Правда, должна прийти Тина, но он не даст ей сидеть больше получаса, выпроводит и сядет за повторные расчеты, без которых, хоть и тошнит, обойтись нельзя. Все, что можно проверить предварительно, нужно проверить предварительно. Семь раз отмерь, один – отрежь. У него один патрон в патроннике, один шанс в жизни, все, что можно проверить предварительно, нужно проверить предварительно.

Но сначала он вырежет мундштук. Он может это себе позволить, потому что давно мечтал. У него с незапамятных времен приготовлена палка кизилового дерева, вчера в мастерской института он просверлил в ней сквозную дыру и обточил поверхность. Теперь остается нанести ножичком разные красивые узоры – своей фантазией, на свой вкус! – и можно засесть за повторные расчеты, от одной мысли о которых тошнит. Если бы Верещагина подпустили к – хоть плохонькому! – компьютеру, он за час все сделал бы. Но к компьютеру не подпускают, что ж, значит, вручную, авторучечкой, с помощью таблицы умножения, таблицы логарифмов, таблицы Вейбула, таблицы Лопиталя. Бухгалтерская работа! Причем второй раз. Верещагина всегда тошнит от всего, что второй раз. Если б он делал второй мундштук, его тоже тошнило бы. Но мундштук он делает впервые в жизни.

Быстренько вырежет разные красивые узорчики и примется за повторные расчеты, от которых тошнит.

Но узорчики вырезаются медленно. Нет, нож не тупой, – как бритва, волос режет на лету, но, во-первых, пришлось потратить полчаса, чтоб так его наточить, а во-вторых, проклятое кизиловое дерево. Впрочем, это, конечно, очень хорошо, что оно такое твердое, зачем Верещагину мягкий мундштук? – но работа продвигается страшно медленно.

Верещагин прикидывает, что возиться ему с этим до позднего вечера, а с расчетами не успеть.

Поэтому он бросает мундштук. Он доделает его в другой раз, сейчас нужно какое-нибудь легкое кратковременное развлечение, лучше всего такое, чтобы не просто отдохнуть, но и возбудить мозг перед важным делом повторных расчетов – хоть Верещагина от них и тошнит, но все же это творческая работа, ни один бухгалтер, конечно, не справится, да что бухгалтер, не всякий кандидат наук, здесь нужно быть хорошим математиком, с острым умом, а чтоб ум был острый – необходимо соответственным образом его подготовить, – точно так же, как час тому назад Верещагин точил нож, теперь он должен заточить свой ум – на оселке какого-нибудь приятного развлечения.

Одним словом, он должен посидеть у приемника и попытаться выловить из эфира какую-нибудь хорошую мелодию. Это всегда приятно возбуждает.

Большущая высококачественная «Эстония-стерео», после того как Верещагин грохнул ею об пол, все еще в ремонте, но в запасе есть маленький, тоже вполне приличный, во многих отношениях даже лучше, транзисторный приемничек рижского завода. Вот за него и надо сесть.

Конечно, жаль, что мундштук, как средство затачивания ума, отпадает из соображений нехватки времени. Верещагин ставит на колени транзисторный приемничек. При этом он вспоминает, что в последние дни что-то не слышно передач на длинных волнах – молчат длинные волны, будто вымерли все станции, какой-то пустяковый дефект, Верещагин нутром чует, что пустяковый; он, к сожалению, не всегда верит нутру, и, между прочим, себе во вред, – нутру надо верить: предчувствиям, ощущениям, беспочвенным догадкам, он говорит себе так обычно постфактум, после того как не поверил, а потом, задним числом, убедился, что поверить надо было бы.

На этот раз он не позволяет сомнениям взять верх: нутро подсказывает, что дефект пустяковый, устранение его займет не больше часа – вот он сейчас и проверит свое нутро.

Он кладет приемничек на колени шкалой вниз, отвинчивает два, три, четыре винта, снимает крышку. Ну-с, с чем мы имеем дело? Красные, синие, желтые провода, транзисторы, резисторы, конденсаторы – с первого взгляда кажется, что во всем этом хозяйстве вовек не разобраться. Но уже через минуту туман рассеивается, каждая деталь обретает свой смысл в общей причинно-следственной системе… Так и есть – пустячок! Не подвело нутро, проводок отпаялся – магнитная антенна сама по себе, длинноволновой контур сам по себе, связь между ними нарушилась. Припаять – и все дело.

Верещагин смотрит на часы: десять минут – всего-то! Здорово он!

Но толстым жалом паяльника трудно пролезть к нарушенному контакту, надо отвинтить вот эту панельку, что Верещагин и делает… Все в порядке: проводок припаян, контакт восстановлен, радиостанция «Юность» вовсю горланит свои бодрые песни, остается только привинтить на старое место панельку, крышку – жалко даже, что вес кончилось так быстро и теперь не отвертишься от повторных расчетов, от которых тошнит.

Верещагин завинчивает один винтик, второй… Нет, второй соскальзывает с резьбы и падает внутрь. Верещагин переворачивает приемник полностью вниз, сдвигает колени, иначе винтик может упасть на пол, закатиться и какую-нибудь щель между половицами, потом его год ищи,- Верещагин хитер, его не проведешь, он колени вдвинул, на них винтик и валится…

Но – не вываливается. Верещагин внимательно осматривает колени, нет винтика, да и смотреть нечего, слышно, как он там внутри приемника болтается, перекатывается, громыхает, а выпадать не хочет. Верещагин начинает прозревать размеры несчастья, перед его глазами встает та ночная история с «Эстонией-стерео», опять винтик, это рок какой-то, а не винтик, – Верещагин рычит на приемник, стучит по нему, вскакивает и трясет изо всей силы, ему наплевать уже, что винтик упадет на пол, лишь бы вывалился, проклятый!

Но винтик издевается над Верещагиным. Он грохочет внутри транзисторной коробки, не дает усомниться в своем существовании. «А я вот где!» – как бы дразнится, затеял с Верещагиным унизительную для того игру в прятки.

Верещагин устал трясти приемник, вырезывание замысловатых узоров на мундштуке кажется ему теперь легким и не таким уж времеемким делом, он бросает приемник на диван, хватает нож – не для того, чтобы вспороть брюхо ненавистному аппарату, собирается продолжить вырезывание узоров на мундштуке, ему даже привиделся – внутреннему взору – довольно симпатичный орнамент.

Он вонзает в жесткую плоть кизилового дерева нож, но смотрит при этом на приемник: придется отвинтить плату, извлечь из коробки часть внутренностей, до проклятого винтика иначе не добраться, но это потом; может быть завтра, пока же он повырезает с полчасика узоры и сядет за повторные расчеты, от которых уже не тошнит.

Но все-таки винтик надо извлечь! Верещагин должен сделать это немедленно, иначе он тряпка, отступала, пораженец, валенок, беспринципная душа! Бросается нож, хватается отвертка, отвинчивается плата: чего четыре – опять четыре! – винтика, но того, злополучного, не видно. Верещагин снова трясет коробку: громыхает, негодяй, хохочет над ним, спрятался за второй платой, есть там такой укромный уголок, нужно вторую отвинчивать.

«Это же на сутки!» – прикидывает Верещагин и убеждает себя, что никакой беспринципности не будет, если отложить расправу с винтиком на завтра. Он снова принимается за узоры на кизиловом дереве, приемник лежит на подушке, разноцветные его кишки тянутся по всему дивану.

А кизиловое дерево как железо. В Древнем Шумере из него делали лемехи для плугов, Верещагин где-то читал об этом, приходится констатировать, что с тех времен древесина не помягчела – нож все время соскальзывает, норовит вонзиться в руку, один раз даже немножечко вонзается, выступившую капельку крови Верещагин слизывает молниеносным движением языка, как хамелеон божью коровку, ему некогда, он вырезает узенькую канавочку, сам еще не зная, началом какого рисунка эта канавочка будет, он попозже придумает, само придет в голову, как пить дать придет…

В этот момент он вдруг обнаруживает, что у него изо всей силы сосет под ложечкой, он, оказывается, давно уже голоден, а дома – надо же! – ничего нет, только хлеб да пачка овсяных хлопьев, придется варить кашу, причем начинать надо немедленно, потому что через четверть часа станет невтерпеж, он взвоет от голода, он себя знает – еще как взвоет.

Верещагин бросает на диван мундштук, но нож не бросает, он пригодится ему на кухне, чтоб отрезать кусок масла для каши – вот и масло есть да еще сыр, черт возьми, полон дом еды, а он было приуныл, только времени мало, в этом вся беда, – он ставит на газ кастрюлю с водой и, пока она закипает, лихорадочно отвинчивает вторую плату, но там, оказывается, еще винт под ключ, а такого ключа у Верещагина нет, он бросает в воду овсяные хлопья, берет в рот мундштук – пожалуй, можно вывернуть зубы и челюсть, если не придерживать его руками, метровой почти длины – это кизиловое дерево как свинец, надо бы сточить больше, потоньше сделать; стенки мундштука, из кухни доносится громкий треск Верещагин мчится туда с мундштуком в наполовину вывороченных зубах, – это закипевшая вода с хлопьями вспенилась и побежала через край – огонь залит, газ с шипением рвется из мокрой форсунки, дым, вонь. Верещагин бежит к газовой заглушке, при этом его метровый мундштук натыкается на стену, хотя Верещагин чудовищно далек от нее, кизиловое дерево всаживается в глотку. «Что за проклятая жизнь!» – кричит Верещагин, и в этот момент в дверь звонят.

«Тину черт принес!» – догадывается Верещагин, – когда еще должна была прийти, он уже и ждать забыл (не пришла – и слава богу, без нее дел по горло), на тебе, явилась, как некстати, – он выдергивает из глотки мундштук бросает на пол, закрывает газовую заглушку, широким драчливым шагом идет в прихожую. Сейчас он задаст Тине трепку, наорет на нее как следует – не сумела прийти вовремя, значит, не приходи совсем, когда-нибудь в другой раз, конечно, он ее не впустит, ни секунды у него лишней, пусть обижается сколько ей угодно, – но не Тина, это Агонов пришел, нелегкая принесла, ведь сто раз говорилось ему: никаких посещений без предварительной телефонной договоренности, тысячу раз говорилось, но этот эгоист, себялюбец этот, Нарцисс престарелый, является когда взбредет в голову, по собственному соизволению, только со своими желаниями считается. «Я занят!»- кричит Верещагин. «Ерунда, – заявляет Агонов. – Я по важному делу, все ваши дела – тьфу по сравнению с тем, с которым пришел я».

Верещагин устал. К тому же он взвинчен. Садиться за повторные расчеты, которые он уже начинает любить сладкой и нежной любовью, в таком состоянии опасно. В таком состоянии любую ошибку не то что пропустишь – удвоишь! Нужно сбить темп, вернуть уму трезвость, остыть за отвлеченной беседой. «Входите», – говорит Верещагин без дружелюбия. Он вводит Агонова в комнату, комкает кишки приемника, запихивает их в коробку, – паяльник пышет жаром, Верещагин его выключает и усаживает Агонова на диван.

«Итак! – говорит тот. – Вы, должно быть, слышали: сегодня ночью я создал новую теорию брака». – «Когда это, интересно, я мог слышать, если вы – сегодня ночью?» -замечает Верещагин. Он так устал, что руки его висят как плети. Он сидит в кресле, руки висят, голова покоится на плече, он готов слушать любую дребедень, у него не достанет сил перебить. «Я утром уже кое-кому рассказал, – говорит Агонов. – Но вы, конечно, не выходили на улицу. Вы уже старик, домосед, мне шестьдесят два, но я моложе вас. Все лучшие идеи явились мне на улице. Правда, эта, как я ее называю, теория нового супружеского взаимодействия, родилась в четырех стенах, ночью».

Он смотрит на Верещагина в ожидании, что тот заинтересованно вскинет голову, начнет спрашивать: новое взаимодействие? ах, как любопытно! побыстрее рассказывайте! Может, даже вскочит и в нетерпении забегает по комнате – этот непризнанный гений шестидесяти двух лет чувствует себя в жизни как футболист на поле: каждый его шаг должен быть отмечен, вызывать восторг или улюлюканье трибун, на которых сидит остальное человечество. Но Верещагин не только не вскакивает, он взгляда не поднимает, с чем Агонов мгновенно смиряется – способность безболезненно переходить от непомерных претензий к удовлетворению малым выработана в нем многолетней неудачливостью.

«Брак! Брак! Брак! – кричит он; если Верещагин не проявляет восторга, то проявлять восторг будет он сам, он сам себе будет и игроком и трибунами. – Что вы знаете о браке? Парень полюбил девушку, девушка полюбила парня – а полюбила ли? – ладно, это потом, сейчас, допустим, ей кажется, что полюбила, он ведет ее в загс, они плодят детей, но что это за дети? Вы видели этих детей?»

«Видел», – отвечает Верещагин. Он немного уже пришел в себя и берет в руки мундштук. Пока Агонов будет разглагольствовать, он прорежет свою канавку дальше, может быть, даже придумает, в какой узор она вплетется, не исключено, что успеет покрыть узорами половину мундштука: Агонов способен говорить страшно долго, это Верещагин знает по опыту предыдущих встреч и вот вонзает в каменную древесину нож, внезапно ощущая сильное желание немедленно засесть за повторные расчеты.

«Это очень плохие дети, – говорит Агонов, – потому что брак, принятый у людей, противоестествен, – в определенный момент развития, в трудную, так сказать, минуту истории человечество вынуждено было изобрести такую форму отношений, оно думало: на сто лет, нет, от силы на триста; временная, вынужденная мера, но идут тысячелетия, человечество увлеклось суетой и спешкой, оно позабыло о главном, и вот наступил критический срок – если форму брака срочно не изменить, человечество выродится в ближайшее столетие, это говорю вам я, Агонов, я это понял и первый бью в колокол, – бум, бум! тревога! – посмотрите на своих детей, это же ублюдки, срочно меняйте форму брака!»

«Минуточку», – говорит Верещагин. Агонов вскидывает голову, он готов опровергнуть любое возражение, победная улыбка уже играет на его губах, но Верещагин бежит на кухню. Там он снова ставит на газ кастрюлю с недоваренной кашей, пламя над горелкой делает коротким, теперь варево не сбежит, вот так будет хорошо, он возвращается в комнату, мог бы и не возвращаться, Агонов излагает свою теорию громким криком; видно, хочет, чтоб слышали и соседи – с каждой своей новой теорией он стремится познакомить как можно больше людей; не имея возможности опубликовать, он старается хотя бы устно размножить ее, но это первый этап, второй же – Агонов начинает терзаться: его идеи знакомы слишком многим, кто-нибудь обязательно украдет, выдаст за свои.

Идея нового взаимодействия совсем свеженькая. Агонов кричит, еще не беспокоясь о возможном плагиате.

«Зачем нам дети, вы думали об этом? – кричит он. – Затем, чтоб они были лучше нас. Иначе – стоп! Зачем! К чертовой матери! Обязательно чтоб лучше, иначе никакого прогресса, все, что совершенствуется, – умирает, человечество не хочет совершенствоваться, оно но выстругать себе гроб…»

Не сколотить, а выстругать, – говорит Агонов, потому что сидящий перед ним Верещагин выстругивает мундштук, это Агонов видит своими выпученными на собеседника желтыми склеротическими белками, но что выстругивает Верещагин и зачем – об этом Агонов никогда не спросит, его интересуют только собственные идеи, – начни Верещагин сейчас откусывать от мундштука большие куски и жевать, Агонов не удивится, не остановит ход своих мыслей, он хоть и выпучил глаза, но, практически, Верещагина не видит, только сам процесс строгания как-то случайно проскользнул в его мозг, поэтому он и требует от человечества, чтоб оно выстругало себе гроб, если не намерено совершенствоваться, а не сколотило.

Он кричит, что по его в тиши ночей выношенной, точно рассчитанной, продуманной, не говоря уже о том, что явившейся в результате гениального озарения теории, любовь юных девушек к столь же юным юношам противоестественна, природа требует совсем другого, а именно: чтоб юные девушки влюблялись в пожилых мужчин. Выразив эту мысль, Агонов приосанивается, так как именно он и есть пожилой мужчина, и смотрит на Верещагина выжидательно, но Верещагин молчит, он строгает, работа продвигается медленно. «Мало того, что природа требует, они и сами этого хотят!» – убежденно кричит Агонов, – можно подумать, что у него отбою нет от юных прелестниц, что именно на основе личного опыта он и создал свою теорию. Правда, дальше он идет немного на попятный, говоря, что хотя да, они, эти юные девушки, испытывают инстинктивное влечение к людям пожилого возраста, но сами же, однако, и подавляют этот природный зов, ибо традиция – противоестественная, разумеется – считает подобную любовь постыдной, в результат чего лишенные возможности свободно любить пожилых мужчин, юные девушки любят их подсознательно, в сознательной своей практике заставляют себя влюбляться в постылых ровесников.

А Верещагин орудует ножом. Он решил вырезать змею, которая кольцами обовьет весь мундштук, а голову положит на тот конец, где вставляется сигарета. Только вот какая беда: в области изобразительных искусств Верещагин ничего не умеет, змея наверняка получится – он знает это – неуклюжей и непохожей; кроме того, время идет, пора бы бросить все к черту и засесть за повторные расчеты, любовь к которым на Верещагина уже накатывает волнами.

А Агонов все кричит. Он кричит, что когда юная девушка рожает ребенка от ровесника, то никакого усовершенствования не происходит (у него удивительная способность: взяв вначале определенный тон крика, держать его до конца без малейших изменений; постепенно привыкающему уху кажется, что речь звучит все тише и тише, в конце концов приходится даже напрягать слух, чтоб различать слова, хотя Агонов по-прежнему орет), по тому что в генах у юного самца, – орет он, – хранится лишь то богатство, которое получено от родителей, он передает это наследство дальше, своему сыну, ничего не имея прибавить, в результате: что взял, то и дал, никакого обогащения, топтание на месте, за которое природа по головке не погладит, она сурово наказывает тех, кто не хочет или не может бежать вперед – «Беги, беги! – кричит она. – Вперед, вперед! Не твоего ума дело – куда, прибежишь – сам увидишь, а пока беги, не задумывайся!», а кто не бежит, того она вычеркивает из списка, – тогда как пожилой мужчина к хранящемуся в генах опыту предков прибавляет опыт собственных страданий и мытарств. «А радостей?» – спрашивает Верещагин, кромсая мундштук. «И радостей», – соглашается Агонов неохотно, потому что опыта радостей в свои гены он не очень много добавил, в основном страданий и мытарств, так уж был устроен, что имел в жизни одни страдания и мытарства. И ребенок, – говорит он, – родившийся от пожилого мужчины, гораздо богаче, а следовательно, не только лучше приспособлен к современной ему жизни, но – и это главное – делает шаг вперед, так как начинает с того места, где отец заканчивает. «Ребенок всегда начинает с того места, где отец заканчивает, – кричит Агонов. – Но, спрашивается, где заканчивает отец-молокосос, если он еще и не начинал?»

Прокричав это, он вдруг умолкает и смотрит на Верещагина просительно. «Вам что-нибудь нужно?» – осведомляется Верещагин. «Вы мне совсем не возражаете, – жалобно говорит Агонов. – Я дальше так не могу». Его энергия иссякла, возражения нужны ему как бензин двигателю внутреннего сгорания. Он не станет вдумываться в контрдоводы собеседника, не станет их последовательно опровергать, но темперамент его воскреснет, он снова сможет кричать.

Верещагин творит ножом тело змеи. У него нет никакого желания возражать. Но делать нечего: раз пустил человека в дом, приходится с ним спорить – по отношению к Агонову долг гостеприимства выглядит именно так.

«Нынешнюю форму брака человечество совершенствовало веками, – говорит Верещагин унылым голосом. – Думаете, оно так охотно откажется?»

Агонов воскресает. На устах – улыбка, в глазах – огонь. «Совершенствовало? – кричит он. – Ха-ха! Оно стоймя стояло, ваше человечество! В области техники – да! В области науки – тоже да! Да! Да! Да! Где движение поощряется, там оно совершается! Изобрел человек машину – честь ему, хвала, ура, медали, премии! Машины ездят по нашим дорогам, воняют своим газом. Но – человек изобрел новый механизм общества? Затолкают, засмеют, заколотят! В струганный гроб! Никому, оказывается, не нужно. То есть как это не нужно? Сколько лет семье? В том виде, в каком она сейчас существует? Пять тысяч! Может, шесть! Это же чудовищно! Что еще продержалось шесть тысяч лет? Вы поедете по улице на слоне или в колеснице? Ага, нет! Но вы пойдете в загс…»- «Это еще неизвестно, – сказал Верещагин. – Может, пойду, может, и нет». – «Пойдете, пойдете, конечно, пойдете, – завопил Агонов очень уверенно, – как ходили в него древние аккадцы, и произнесете там слова, которые Библии древнее, и никто вас не остановит, не засмеет, а если вы разобьете посреди улицы шатер или взберетесь на слона, вас схватит за руку милиционер и скажет: «Не хулиганьте»; в загсе же вас никто не остановит, хотя, если быть последовательным, в загс надо ехать на слоне и из шатра. Да! На слоне и из шатра!»

«На слоне и из шатра!» – кричит Агонов, но уже не Верещагину, а в телефонную трубку, так как зазвонил телефон. Агонов к нему ближе, он ведет себя по-хамски – срывает с чужого аппарата трубку, кричит: «На слоне и из шатра! Але, кто звонит?» – будто это его телефон, его квартира, в его кресле сидит его Верещагин с его мундштуком – он везде у себя дома: у Верещагина, на улице, на планете, во вселенной, это ему звонят все телефоны и галактики для него закручивают свои спирали.

Верещагин злится, но замечаний Агонову не делает: не впервые тот срывает с рычагов его телефонную трубку, он еще и плюнуть на пол может – в сердцах, если ему возразить пообиднее, поэтому Верещагин только хмурится, тем более что дела с мундштуком идут из рук вон плохо, змея получается кривой и некрасивой, хотя в общем то ему на все наплевать, ему бы сесть за повторные расчеты… Одним словом, Агонов кричит в трубку «Але, кто звонит?», а Верещагин ему не препятствует: воспользовавшись секундной паузой, он язвительно вворачивает: «Все ваши теории высосаны из пальца» – и ждет, что Агонов в ответ плюнет на пол.

«Вам какой-то мальчик звонит», – говорит Агонов. «Какой мальчик?» – спрашивает Верещагин, и Агонов тут же, стократно усилив громкость вопроса, «Какой мальчик!» – ревет в трубку и, повернув к Верещагину свирепое лицо, объясняет: «Коля. Вам нужен Коля?»

Коля Верещагину не нужен. «Там ошиблись номером, – говорит он. – Формы брака создаются социальными условиями, а не фантазией изобретателей». – «Условиями?! – кричит Агонов и швыряет трубку на рычаг с такой силой, что дальнейшая исправность аппарата делает честь заводу-изготовителю. – Потребность создается социальными условиями! Потребность, а не формы? Формы же создаются все-таки фантазией изобретателей! Социальные условия не способны создать даже бульдозер! Они только требуют! Так не будем же обожествлять то, что только требует, а само ничего не может!»

«Мне иногда становится скучно от вашей умственной деятельности, – говорит Верещагин. Он решает: сейчас оскорблю Агонова, он плюнет, хлопнет дверью, а я сяду за повторные расчеты. – Вы – разговорный жанр, – говорит он и строгает мундштук так, чтоб стружки летели в Агонова. – А человек должен совершать поступки. Вы когда-нибудь совершили хоть один поступок?»

«Плевал я на поступки, – отвечает Агонов. Тон Верещагина ему не нравится, но он пока не плюет, зато начинает выгребать внутренности из транзисторного приемника, который рядом с ним на диване. – Вы видели роденовского «Мыслителя»? Он тоже не совершает поступков. Он даже не оделся. Он мыслит. Поступки – это следствия и пустяк. Шахматист сидит за доской и – что делает? Мыслит! Целый час! А на ход сколько тратит? Пол-секунды. Вот что такое ваш поступок. Передвинуть пешку может и дурак…»

«Оставьте в покое внутренности!» – кричит Верещагин. «Какие внутренности? – удивляется Агонов, а сам играет проводами, наматывает их на ладонь – красные, синие, желтые, некоторые, кажется, уже оборвались. – А-а, – говорит он; увидев, что Верещагин смотрит на его руки, отбрасывает провода и сердито повторяет: – Главное в игре – мысль, а не ход».

«Нет, ход, – говорит Верещагин. – Глупая мысль в голове шахматиста еще не проигрыш. А глупый ход – конец. И время, тикающее в шахматных часах, можно остановить только ходом, а не мыслью. Сколько ни думай, часы будут тикать. Только совершив поступок, имеешь право нажать кнопку».

«Что толку с вами спорить, – говорит сердитый Агонов. – У вас практический ум».

Но Верещагин гнет свое. «Так как же? – спрашивает он. – Вам приходилось нажимать кнопку?»

Агонов задумывается секунд на пять. Это очень долго, он успевает снова накрутить на ладонь все провода из приемника, Верещагин во второй раз кричит: «Оставьте в покое внутренности!»- и даже замахивается ножом. Наконец Агонов находит выход. Он говорит: «Я шахматный тренер, – и тут же хватает трубку, потому что телефон звонит опять. – Кажется, вас, – говорит он, пожимая плечами, он нашел бы более естественным, если б все телефоны мира звонили только ему. – А кто это?» – кричит он, Верещагин после некоторой борьбы вырывает у него трубку; запыхавшись, произносит: «Слушаю». Нахал Агонов прикладывает ухо к тыльной стороне трубки и тоже слушает – мальчик на другом конце провода объясняет, что звонит по поручению девушки с третьего этажа, которая не может прийти. «Куда не может?» – кричат Верещагин и Агонов вместе. «Она сказала, что к вам не может», – повторяет мальчик, голос у него растерянный, он сбит с толку звучащим по телефону дуэтом. «Зачем ей ко мне?» – удивляется Верещагин, – он все еще не понимает, что речь идет о Тине, в правой руке у него нож, но Агонов не пугается, тесней жмется к трубке: все разговоры мира для него. «Я не знаю, – говорит мальчик. – Не может, и все. Она мне в форточку сказала». – «В какую форточку?» – кричит Агонов. «В какую, в какую! – сердится Верещагин и замахивается на Агонова ножом, уже во второй раз. – В обыкновенную! В какую форточку?» – спрашивает он. «В обыкновенную», – отвечает мальчик и вешает трубку.

«Ничего не понимаю», – говорит Верещагин и смотрит на Агонова, у того на лице хищный интерес. Верещагин ждет расспросов: что за девушка с третьего- этажа, что за мальчик? – но Агонов говорит: «Я – шахматный тренер», он возвращается к прерванному спору, хищный интерес у него, оказывается, не к телефонному звонку, он занят только собой, чужие заботы с него как с гуся вода.

Пожалуйста, Верещагин тоже может вернуться к старой беседе. «Нет ни одного тренера, который раньше не играл бы сам, – говорит он. – Вот я и спрашиваю: вам приходилось нажимать кнопку? Двигать ладью, слона, ферзя? Хотя бы пешку?»

Агонов встает. Он надменен и величествен. Уже в прихожей он говорит: «Все, что я считал нужным сказать, я сказал, не дожидаясь дурацких вопросов. Вы ведете себя неприлично. Я вам дам – меня допрашивать!»

Но не уходит. Хотя открывает дверь. Громко, в надежде быть услышанным всеми соседями, сообщает, что скульптурную группу с Крезом посередине пока отложил, зато окончательно расшифровал все дошедшие до нас этрусские тексты; впрочем, подробно об этом он говорить не станет, потому что вокруг воры и плагиаторы и сколько уже было случаев, когда он, Агонов, делал открытия, а слава и ученые степени доставались другим. «Я слишком верил в человеческую порядочность, – говорит он. – Мне уже за шестьдесят, и я наконец избавился от иллюзий». При этом он смотрит на Верещагина так, будто именно благодаря знакомству с Верещагиным он избавился иллюзий такого рода.

Верещагин сердито толкает его в дверь. Агонов с достоинством выходит. «Прощайте», – говорит он.

155

«Хорошо, что ты дала три двушки», – сказал мальчик. «Что он тебе ответил? Ты дозвонился?» – спрашивает Тина, теперь ее хорошо видно, солнце ушло за крышу, мальчик смотрит в окно третьего этажа даже не щурясь. Одна двушка упала в щель, объясняет он, она выпала, выронилась, едва он вошел в телефонную будку, там в полу большие щели, вторая тоже пропала даром: с ним не стали разговаривать, положили трубку, и лишь с третьей двушки, то есть когда позвонил во второй раз, удалось передать все, что велено. «Что он ответил?» – спрашивает Тина. Он разговаривал очень бестолково, сообщает мальчик, он больше интересовался форточкой, и еще один человек интересовался форточкой, они вдвоем спрашивали о форточке наперебой. «Ты, наверное, не туда попал, – говорит Тина. – Господи, что делать, ты не смог бы отнести записку?» – «Тебе нужна помощь? – спрашивает мальчик. – Если хочешь, я тебе помогу». Тина просит: «Отнеси записку. Сегодня уже поздно, завтра ты сможешь? Как тебя зовут?» – «Коля, – говорит мальчик. – Я выхожу гулять в девять. Ты приготовь записку и опустишь ее на веревке». Тина удивляется: «На веревке? Я просто ее брошу». – «Ее может подхватить ветер, – предупреждает Коля. – Спусти на нитке». «Я лучше заверну в камешек», – говорит Тина. Коля удивляется: «У тебя дома есть камень? Зачем?» – «У меня есть тяжелый гвоздь, – говорит Тина. – Я заверну в него». – «Завтра что-нибудь придумаем, – Коля откладывает это дело. – Утро вечера мудренее». Тина беспокоится: «Так ты не забудешь? В девять утра». – «Если б у меня были силы, я б опрокинул телефонную будку, – говорит Коля. – Но я отдам. Запомни, я должен тебе двушку, Тина недовольствует: «Ничего ты мне не должен». «Как же не должен? – говорит Коля. – Я завтра отдам. В девять утра».

156

Нужную улицу и нужный дом он отыскал легко, поднявшись на пятый этаж, остановился перед нужной дверью, но кнопку звонка найти никак не мог.

Такая странность. На всех остальных дверях кнопки имелись – разной формы и цвета, а на этой – хоть шаром покати, – Коля обыскал дверь взглядом и удивился: в наш просвещенный век, полагал он, не осталось ни одной двери без звонка на всем свете, кроме разве что Южной Америки – у одного маленького племени, название которого Коля сейчас вспомнить не мог.

Он смотрел телевизионную передачу об этом племени, живущем посреди дремучих джунглей совсем еще дико, голо, питаясь отвратительными маленькими гусеницами и танцуя в свободное время под барабан странный танец, в котором совсем не было мелодии, один только ритм – просвистеть такой танец невозможно, только простучать, например, по этой двери без звонка. Танец не понравился Коле.

Но сейчас, стоя под верещагинской дверью, он вдруг представил себе такую картину: размахивая кривым копьем, к нему подходит вождь племени и спрашивает: «Ну-с, как тебе наша музыка?» У Коли даже мурашки пробежали по спине, – еще бы, в положение он попал очень затруднительное: сказать, что музыка не понравилась – бестактно и опасно: некрасиво обижать братьев наших меньших, да еще вот это кривое копье… Сказать же, что музыка ему нравится, Коля тоже не мог, поскольку боялся лжи тем страхом, каким боятся многие дети ночной темноты и помещений с выключенным светом.

Выход из затруднительного положения нашелся сам собой: улыбнувшись голому южноамериканцу, Коля засвистел этот дикарский танец, но с мелодией, которую придумывал на ходу, стараясь, чтоб она красиво вкладывалась в стук дикарских барабанов: получилась вполне приличная песня, Коля свистел ее и свистел, а потом сказал: «Да». – «Что – да?» – спросил вождь. «Нравится», – ответил Коля.

И увидел кнопку звонка. Она была врезана в толщу дверного косяка, нисколько не выступая над поверхностью, и закрашена такой же краской, как все вокруг, – одним словом, замаскирована на славу, обнаружить ее было делом очень трудным, Коле просто повезло.

«Видно, к нему много ходят, а он не хочет», – подумав так, Коля не стал нажимать кнопку: хозяин мог решить, что к нему пришел какой-нибудь его друг, и обрадоваться – опять дело склонялось ко лжи, перед которой Коля испытывал страх, так как имел выдающиеся музыкальные способности и даже некоторое представление о высшей гармонии. «Нет уж, – сказал он себе. – Пусть знает, что пришел чужой». И постучал в дверь кулаком. В ритме танца южноамериканских дикарей.

157

Один царь спросил у другого: «Когда ты сидишь на троне, то о чем думаешь?» – «Я думаю о том, как велика земля и сколько на ней еще непокоренных мною народов – «И я об этом, – сказал первый царь. – А когда принимаешь иноземных послов и у тебя вдруг зачешется ягодица, ты что делаешь?» – «Терплю, – ответил второй царь. – Я напускаю на себя важный вид и жду не дождусь, когда послы уйдут, чтоб можно было почесать всласть. А ты?» – «А я чешусь», – сказал первый царь.

Вскоре он покорил все народы земли и те, которыми правил второй царь, тоже, и обложил всех тяжелой данью.

158

Верещагин читает записку, мальчик Коля не отрывает глаз от магнитофона, Верещагин возмущенно кричит: «Совершеннолетнюю девушку – под замок! Ненормальная мама! Да не женюсь я на ее дочери, напрасно она, дура, боится!» Мальчик Коля промалчивает, не желая вмешиваться в дела взрослых. Он смотрит на магнитофон. Верещагин замечает это, спрашивает: «Включить?», Коля благодарно кивает, Верещагин идет к магнитофону.

Музыка появляется неизвестно откуда, будто только что родилась, она повисает в воздухе, чуть колышась, как цветок экельхинорум в аквариуме, прекрасная с первого же звука: мужественный человек со сдержанностью и достоинством запел на немецком языке о том, как подло и унизительно с ним обошлись, – Верещагин мог поклясться, что именно об этом поет певец, хотя, конечно, ни слова не понимал. Это была одна из любимейших его песен, он когда-то случайно поймал ее на коротких волнах и, слушая, всегда искренне сочувствовал этому человеку и даже желал познакомиться с ним, подружиться, чтоб вместе тянуть лямку жизни, подбадривая друг друга.

Когда мужественный человек закончил излагать свою неприятность, мальчик Коля сказал: «Я знаю эту песню».

Верещагин в ответ хмыкает в том смысле, что, мол, хвастунишка ты, парень, а может, даже и лжец, он собирается сказать это вслух, но не успевает, – начинается новая песня. Теперь поет англичанин, тоже очень хороший человек, из тех, которые не любят жаловаться, но ему так допекло, что он не выдержал, и вот, пожалуйста, жалуется, хотя это не в его принципах – по всему видать, по мелодии и голосу, что душа у этого человека – кремень, не так-то просто заставить ее плакаться, а вот нате – заставили. Верещагин всегда слушал эту песню с большим уважением и сочувствием к человеку, которого допекли-таки.

Песня заканчивается, и мальчик Коля опять говорит: «Эту песню я знаю». Совершенно обнаглел ребенок, Верещагин никак не реагирует на вызывающее детское нахальство, – уже звучит третья песня, от которой Верещагина прямо корчит, он недавно ее записал, ну буквально на днях, не больше недели назад ночью выловил из эфира. Поразительная песня: певец вроде бы веселится, местами даже совершенно натурально хохочет, но слушаешь его, и тянет разрыдаться – вот как странно. Слушая эту песню, Верещагин каждый раз вспоминал один и тот же случай, рассказанный ему кем-то когда-то – как некий отдыхающий на Черном море захотел выкупаться: в шестибалльный шторм. Но войти в будущее море так же, трудно, как и выйти из него – этот отдыхающий бросился с берега в воду, а могучая волна вышвырнула его обратно, проволочив по гальке, и вот он встает – море шумит, на берегу люди, он смеется им: мол, видели, как меня, а? – прямо-таки хохочет…

«И эту песню я знаю», – говорит вдруг мальчик Коля.

«Это уже слишком! – возмущается, наконец, Верещагин. – Ты, брат, я вижу, хвастун», но мальчик Коля с обидой возражает: нет, он не хвастун, тогда Верещагин говорит: «Не хвастун? А ну-ка, повтори мелодию. Ты же знаешь! Спой!»

Мальчик Коля предложением Верещагина нисколько не смущается, он только просит разрешения не спеть, а просвистать мелодию. «Пожалуйста», – говорит Верещагин и выключает магнитофон, чтоб наступила тишина, мальчик Коля начинает свистеть – Верещагин обмирает: точь-в-точь! нота в ноту! да еще как! с каким чувством! даже лучше, чем певец, выловленный из эфира, еще жутче это веселье, – совсем такое же, как у того отдыхающего, которого волна проволочила по гальке, он не знает, что от того волочения у него скальп сорван, висит с волосами на плече, он еще не почувствовал боли и хохочет, глядя на столпившихся в отдалении людей: вот, мол, как смешно волна меня выбросила, а море шумит, смеха не слышно, беззвучно хохочет: мол, как меня! – всех приглашая посмеяться вместе с ним, а в глазах людей ужас, ведь они видят: голова окровавлена и кожа с волосами висит у этого человека на плече…

«Ну и ну! – изумляется Верещагин. – Откуда ты эту песню знаешь?» Коля объясняет: весной у соседей играли свадьбу и трое суток подряд весь дом сотрясался от разных музыкальных произведений, в том числе и от этого: то ли на пластинке оно было, то ли по радио исполнили, магнитофон у них сломался на вторые сутки, а от этой песни дом содрогнулся на третьи… «И ты ее – раз, и готово?» – спрашивает Верещагин. Мальчик Коля кивает. «Ты меня поражаешь», – говорит Верещагин и снова включает магнитофон. Он хочет еще раз проверить музыкальные способности мальчика, прежде чем с полной уверенностью сказать себе, что перед ним – выдающийся человек. Звучит новая песня. «Знаешь?» – спрашивает Верещагин. Коля кивает и, не дожидаясь приглашения, начинает свистеть так громко, что Верещагин вынужден отойти подальше. «Ну, ты даешь!» – говорит он.

Но тут мальчик Коля умолкает, лицо его каменеет. Из магнитофона звучит песня, которую он не знает. «Не знаешь? – теперь Верещагин уже удивляется тому, что Коля не знает. – Неужели не знаешь? – Но вопрос задан слишком поздно. «Уже знаю», – говорит Коля и не дожидается конца песни, начинает ей подсвистывать – сначала неуверенно и тихо, потом все решительней и решительней. Его свист красиво вплетается в общее звучание – музыканты как бы подвигают свои стулья и дают мальчику место рядом. И вот он уже полноправный член коллектива – вместе с трубой, гитарой, клавесином и другими инструментами, аккомпанирует певцу свистом.

«Приходи еще», – говорит Верещагин на прощание. Коля так ему понравился, что подружиться с ним он хочет еще сильней, чем с певцом, которого подло унизили. «Приходи когда вздумается, – говорит он. – Только в следующий раз не стучи кулаком, у меня звонок есть». И Верещагин хочет показать, где звонок. «Знаю, знаю, – опережает Коля. – Я его и без вас обнаружил. Вот он, – жмет на кнопку. – От меня не скроешь!» – говорит он, и Верещагин хохочет: все-таки хвастун!

159

Он отправляется в институт. Но прежде чем спуститься к себе в подвал, в цех, идет в химическую лабораторию и спрашивает: «Нет ли у вас хромокалиевых квасцов?» Ему отвечают, что нет, что квасцов они не держат, без надобности они им, – Верещагин поворачивается уходить. «А зачем вам?» – кричит вслед начальник лаборатории, человек незнакомый Верещагину, впрочем на каких-то совещаниях, планерках встречались, так что в лицо оба друг друга знают. «Сын», – отвечает Верещагин останавливаясь. Сын, объясняет он, растет любознательный, пострел эдакий, десять лет, а уже увлекся химией. «Занимательную кристаллографию» читает взахлеб и вот, негодяй, сам хочет вырастить кристалл покрасивее. Так говорит Верещагин и призывно хохочет. Начальник откликается – тоже хохочет, переспрашивает: «Покрасивее?» – он одних лет с Верещагиным, но поспортивней, в теннис, наверное, играет, в бассейн ходит, или, по крайней мере, в утренней гимнастике регулярен. Отхохотав, он говорит: «Там у меня медный купорос есть. Устроит?» – и пока достает из шкафа банку с голубым порошком, рассказывает веселым тоном балагура, как однажды с двумя местными писателями – как их фамилии? – забыл – ага, одного, кажется, Сидоров, а другого… нет, не вспомнит, ну да ладно, не такая уж потеря, допустим, Иванов или Петров, – так вот, с этими двумя был в гостях у третьего – вечеринка, одним словом, у которого имелся красивый ангорский кот – или кошка? – он точно не знает, не переворачивал, – теперь призывно хохочет начальник лаборатории, а Верещагин охотно вторит, берет банку, говорит: «Спасибо», – да, так этот, который Сидоров, сажает кота-кошку на колени и подпускает хозяину такую лесть: «У меня, – говорит, тоже красивый кот есть, но этот, – говорит, – красивше…»- нет, нет, пусть Верещагин не смеется пока, потому что дальше еще смешнее: второй писатель, фамилию которого вспомнить никак не удается, хотя в местных кругах он большая знаменитость, толстый такой писатель, багрового цвета; может, Верещагину приходилось встречать, с тремя подбородками он, – нет? Ну так вот, этот писатель нахмуривается, надувается и сердитым тоном поправляет коллегу: «Не красивше, – говорит, – а красивее», – каковы хранители родного языка, а?

Оба они хохочут наперегонки, вволю, после чего Верещагин мчится домой, где быстренько кипятит в чайнике воду, засыпает в литровую банку медный купорос, заливает горячей водой, мешает, взбалтывает, перемешивает, подсыпает купоросу, снова перемешивает: раствор должен быть не просто концентрированный, он должен быть перенасыщенным, вот уж и готов – маленький кристаллик находит Верещагин в порошке, ниточкой обвязывает, на ниточке в раствор спускает, потирает руки, улыбается, – раствор остывает медленно, время идет прямо-таки черепашьими шагами, весь в нетерпении Верещагин – поперек банки ложка лежит, один конец нитки к ней привязан, на другом конце – кристаллик; потирает руки Верещагин, раствор охлаждается и вот… внимание… Начинается чудо: бесплотная тень возникает справа от кристаллика и слева тоже, обе сгущаются, материализуются, нежные грани кристаллика увеличиваются, удлиняются справа и слева, сверху и снизу, – еще, … Растет кристалл, разрастается; жаль, нет времени любоваться, пора в цех бежать, к вечеру полбанки займет кристаллик, – Верещагин знает, кто-кто, а уж он-то знает – полбанки! Какой там кристаллик – кристаллище! – вот что будет!

Бежит Верещагин на работу…

Зачем ему понадобилось вдруг заняться таким примитивным делом – выращивать кристалл обыкновенной растворимой соли? Глупое чудачество! Делать ему нечего? Может быть, он впадает в детство?

Отнюдь.

Читатель еще не знает: Верещагин уже назначил День Творения – день создания Кристалла. Того самого, о котором писал когда-то в дипломной работе, который выращивал в голове всю жизнь, доклад о котором произвел впечатление даже на мрачноватого спрута и послужил причиной перевода земли в класс «эпсилон». Верещагин уже назначил День! Он исподволь и тайно готовится к нему. Он уже облюбовал автоклав – под номером семь, уже кое-какое оборудование собственноручно сделал, – например, мощнейший соленоид, который сумеет дать такое магнитное поле, что ого-го! – только держись, – соленоид, конечно, тотчас же перегорит, но на мгновенье нужное поле даст, а много ли Верещагину надо? – одно мгновенье, да и всем нам – признайтесь, положа руку на сердце: что нам всем надо? – одно ведь мгновенье, не правда ли?..

И вот в канун Дня Творения такая исполненная высокого смысла блажь нашла на Верещагина: вернуться в детство и сделать то, с чего все начиналось. Читатель должен помнить: война, голод, эвакуированный подросток растит кристаллы – это описано в пятой главе… Так вот, накануне конца Верещагину захотелось воспроизвести начало, побаловаться началом, воскресить начало, поставить начало рядом с концом.

И это закономерно. Ведь и мы, остальные люди, – все чем кончаем? Признайтесь, положа руку на сердце, чем мы все кончаем? Началом. Хотим мы того или не хотим, но конец пути всегда оказывается рядом с началом, сколько бы мы ни шли.

Из праха, так сказать, возникли, в прах, так сказать, и возвращаемся.

Кто уйдет, все равно вернется, – сказал поэт.

Только ноги будут в пыли – так он закончил свою мысль.

160

У седьмой печи сидит на корточках электрик Петя. Он говорит Верещагину: «Чего это вы придумали нагреватель менять? Ведь работает, чего вам еще?» У Верещагина с ним отношения замечательные, почти дружеские, поэтому такой тон. Другого Петя матом послал бы за то, что без дела вызывает, он здесь в институте человек независимый и всеми нарасхват. Но Верещагин с первых же дней постарался подружиться с ним, – все силы положил, потому что подготовка к Дню Творения без Пети – немыслима. «Смени, друг! – умоляет Верещагин и делает безумные глаза: Петя любит Верещагина за чудаковатость и еще кое за что. – Не ровен час, перегорит, – говорит Верещагин, – а ты, Петя, на вес золота, ты, Петя, как валюта, тебя не всегда можно иметь, план напряженный, в другой раз тебя и не докличешься, замени, друг, на всякий случай, я тебе за это из личных фондов – премию в виде бутылочки «Экстры». За чудаковатость и еще вот за это любит Петя Верещагина. «Только для вас, – соглашается он и улыбается Верещагину, подмигивает, еще на какие-нибудь чудаковатости провоцирует, – пожалуйста, Верещагин готов на все: наклоняется и со старанием целует Петю в плешь, – хоть и молод Петя, а волосы вокруг темечка все повылезли, – противно Верещагину, но – чего не сделаешь, чтоб земную цивилизацию перевели из класса «эпсилон» еще куда-нибудь повыше. Целует он Петю в плешь.

Петя польщенно улыбается и начинает менять нагреватель, хотя и старый еще хорош, но: я – тебе, ты – мне. «Чудак ты, а сообразительный», – это Петя о Верещагине – не говорит, а думает. «Ну, все, теперь смогу киловатт сто дать, выдержит», – это уже Верещагин – тоже не говорит, а думает (господи, как мало люди говорят из того, думают!), – это о будущем опыте думает Верещагин, о Дне Творения.

«Вам звонят», – говорит Геннадий, подходит, – сегодня он дежурит, он и Альвина. «Вам звонят, товарищ Верещагин!» – кричит Альвина: издалека протягивает трубку, у нее игривый вид, из чего Верещагин выводит, что звонит женщина, не исключено, что мама Тины – и сюда добралась! – но голос мужской, следовательно, Альвина на просто по личной женской симпатии к Верещагину улыбалась игриво, звонит главный инженер «Металлодетали». «Я насчет игрушки», – говорит он. «А мы деньги уже перевели, – отвечает Верещагин. – На ваш счет в банк. Можете справиться у своего бухгалтера», – он думает, «игрушкой» главный инженер фамильярно называет электронный микроскоп. «При чем тут бухгалтер? – удивляется главный инженер. – Я рассказал вашу идею внуку, он в восторге, пытался сделать – со звуком не выходит. Все получается великолепно, но воет, как голодный волк. Вы говорили, должна быть красивая мелодия…» – «Мало, что красивая, – отвечает Верещагин, он уже понял, о чем речь, – она должна еще и меняться в зависимости от скорости вращения». – «Так почему же воет? – спрашивает главный инженер. – Внук проковырял добавочные дырки, все равно воет. Только теперь как волчья стая. В зимнюю ночь». – «Дырки должны иметь строго определенные диаметры и просверлены под строго определенными углами, – отвечает Верещагин. – У меня где-то валяются расчеты. Может быть, я их найду». – «Может быть? – возмущается главный. – Не стыдно ли вам? Обязательно нужно найти! Вечером я позвоню вам домой». – «Лучше завтра утром», – просит Верещагин. «Хорошо, утром, – уступает главный. – Хотя внук не любит волокиты. Он воет от нетерпения, как сирена». Верещагин кладет трубку.

«Нагреватель я вам ставлю импортный, – говорит Петя, когда Верещагин возвращается. – Он вам хоть четыре тыщи градусов даст, если, конечно, захотите». Петя сидит у печи на корточках и подмигивает Верещагину, тот понимает зачем. «Ты мне нагреватель импортный, а я тебе бутылку экспортной», – шепчет он, наклоняясь к Петиной лысине. «Не достанете, – говорит Петя громко. – Деньги у вас есть, а связей нету». – «Связей нету? – восклицает обиженный Верещагин. – Да ты знаешь, какие у меня связи?» – и рассказывает о своих связях, которые так протяженны, что даже на бесконечно далекой Прекрасной Планете есть у него свои люди; например, сизый спрут с глазом, похожим на автомобильную покрышку. Петя хохочет, – вот за это он и любит Верещагина, – за чудаковатость и остроумие, хотя бутылку экспортной, конечно, не достанет.

Отсмеявшись, он отправляется к себе, в мастерскую, за импортным нагревателем.

А Верещагин, сделав различные дела, мчится домой. «О, боже!» – стонет он, ворвавшись на кухню: кристаллик, подвешенный на ниточке для затравки, исчез – слишком теплым оказался раствор, ниточка свободно болтается в банке с голубой жидкостью, на конце пустой узелок. Верещагин созерцает эту картину с горестной миной: какие кристаллы получались у него в детстве! Неужели разучился? Да нет, он найдет сейчас новую крупиночку медного купороса и, конечно, все-таки вырастит кристалл, огромный – как в детстве, двадцативосьмиугольный, но факт остается фактом: в детстве он был лучшим специалистом по этой части, осечек у него не случалось.

Он находит на кухонном столе голубой кристаллик, хочет привязать его к ниточке, но в это время начинает звонить телефон. Верещагин бежит в комнату. «Нашли? – спрашивает главный инженер. – Может, продиктуете параметры?» – «Утром! – кричит Верещагин. – Мы же договорились: утром!»

Надо искать расчеты к игрушке. Верещагин лезет на антресоли и сбрасывает оттуда дюжину раздутых папок. Он наползает в стенной шкаф и выползает оттуда тоже с дюжиной. Он весь в пыли. Это его архив. Перевязанное тесемочками прошлое. Он раскладывает папки на полу, развязывает тесемки, бечевки, шнурки: папки распахиваются скрипуче, как старые ворота. Верещагин вываливает пожелтевшие, мятые листки и ползает по ним – большое старое насекомое на уже изъеденных листьях.

Вот черновики его первой научной работы – Всесоюзный конкурс юных техников: «Вы ошиблись в миллиард раз!!!»; студенческие курсовые – зачем он их хранит? любительская фотография: Верещагин с девушкой – как же, вспоминает: десятый класс, трехмесячная первая любовь казалась долей божества, а теперь…- как же раньше не видел: эолова арфа, доступная всем ветрам – старательная распахнутость глаз, никчемный рот, нахальные груди, с башку каждая – тугая девка, хитрюга, угрюмый, тусклый огонь желанья, теперь Верещагин все понимает… А вот еще, групповая фотография, третий курс, в центре он сам – смеющийся, что-то кричащий, туманные полосы вместо рук – это он размахивал ими, жестикулировал, крича (что?), доказывая (кому?), а рядом Людочка Иваненко – красавица, отличница, развратница, Верещагин отлично помнит их минутную любовь на крепостном валу в вечер выпускного торжества… А это кто? – с краю, чуть боком, будто собирается шагнуть за обрез фотографии, – как ее звали… ага, Тоня, кажется, Тоня, ну да, точно, Тоня, не девушка, а сплошное очарование – тихое очарование, слабая улыбка, как крепостная стена – сколько сокурсников, софакультетчиков пытались сквозь нее пробиться. Как-то шли по улице большой компанией, Верещагин взял Тоню под руку – словно бы между прочим, что-то громко рассказывая всем, шагов двадцать прошагали, а на двадцать первом Тоня, под предлогом платок достать или еще что там, освободилась, тактично и необидно, казалось бы, но Верещагин оскорбился неописуемо, возненавидел эту Тоню – таким он был уже в те годы, один сокурсник как-то сказал ему – в споре, при большом стечении народа: «Ты весь соткан из злости и самолюбия», на что Верещагин со злостью и самолюбием ответил: «Не соткан, а отлит», дав таким образом понять сокурснику и остальным, что его верещагинские злость и самолюбие не ткань, не тряпка, а металл. Больше на Тоню он и смотреть не позволял себе, игнорировал до абсолюта, ну а через какое-то время она уехала в другой город – родителям что-то не сиделось на месте. Год еще прошел, Верещагин уже на последнем курсе был, если читатель помнит, он только на нечетных и учился, на первом, третьем и пятом, – во время какой-то студенческой вечеринки заговорили с чего-то о любви, и вот тут одна девушка, бывшая сокурсница Верещагина, вздохнув, сказала, что все, происходящее в их сердцах, это не любовь, что единственным ей известным человеком, умевшим любить по-настоящему, была Тоня. «Больше тебя никто так любить не будет», – сказала она, вдруг повернувшись к Верещагину. «Меня? – не понял Верещагин. – Она меня любила? Что-то не замечал». – «Дурак ты, – сказала бывшая сокурсница.- Надо было заметить». – «Что же, с микроскопом ходить?» – съязвил Верещагин: самолюбие, самолюбие, из которого он был то ли соткан то ли отлит, не позволило ему тогда обнаружить охватившее его волнение. С неделю после этого разговора ему казалось, что он тоже любит Тоню, он все собирался спросить бывшую сокурсницу, назвавшую его дураком, не знает ли она Тониного адреса, но все то же самолюбие – ткань или металл? – удержало его тогда от расспросов.

А сейчас, глядя на девушку, пытающуюся сойти с пожелтевшей фотографии, он на мгновенье погружается в холодные волны предстарческого страха одиночества и думает: «Упустил?»

Из этих волн высвобождает его телефонный звонок. Мама Тины, голос которой он уже легко распознает, говорит: «Больше встреч с моей дочерью не ищите. Она уехала». – «Это хорошо, – говорит Верещагин. – А куда? Он еще держит в руках старую групповую фотографию третьего курса. «Вы хотите, чтоб я продиктовала вам адрес? – насмешливо спрашивает мама Тины. – Запомните: для вас она больше не существует. Я вынуждена была услать ее из города, чтоб она не сделала той отвратительной ошибки, к которой вы ее склоняли». – «Я ее склонял? – удивляется Верещагин. – Вы просто дура!» – кричит он, но поздно, в трубке уже гудки.

Слишком много для одного вечера: фотография, звонок – Тоня, Тина… Верещагин выбит из колеи, он громко ругается, бегает по комнате, стонет, тоскует, жалуется, срывает с себя одежду. Спать, спать, спать! – все, конец, ночь! Уже лежа в постели, он прислушивается к своему сердцу – оно бьется так сильно и часто, будто весь день он бежал, бежал и вот – свалился.

161

Под стук собственного сердца вспоминает Верещагин случай.

Порелово. Лето. День. Верещагин сидит у приемника. Вдруг за спиной странный треск, будто рывком разодрали плотную ткань, затем удар об стенку – мягкий, глухой звук. Верещагин вскакивает. На полу лежит ласточка. Крылья ее неряшливо растопырены.

Верещагин быстро соображает: открытая форточка, вот в чем дело! Он делает к ласточке шаг, чтоб взять ее, но та бьет крыльями об пол, взлетает – удар об оконное стекло, падение, снова взлет, удар, снова падение… Верещагин мечется по комнате, еще удар и еще. Верещагин болезненно морщится после каждого, наконец ласточка запуталась в оконной шторе. Верещагин ловит ее.

Ом держит нежное тельце в слабо сжатом кулаке – никогда прежде не прикасался к ласточке, это, если разобраться, большая удача, крылатый ободряющий знак свыше, поэтому Верещагин не торопится дать ласточке свободу – конечно, он ее выпустит, но сначала полюбуется вольной небесной пташкой, он намерен хорошенько ее рассмотреть, не каждый день падают ласточки в наши руки и не в каждые, не в каждые. Верещагин подносит и пленницу к глазам, но вдруг начинает ощущать судорожное истерическое биение птичьего сердца, – удар, еще удар, о ладонь, как о стену телом, каждый раз как в последний раз, – господи, это же не просто ласточка – чужое сердце! разорвется, не выдержит – шаровая молния в кулаке – скорей, пока еще не лопнуло, не взорвалось, каждый удар как последний, куда там рассматривать, побыстрей к окну, руку в форточку, разжать кулак…

Все. Слава богу, успел…

Будто скользкая абрикосовая косточка, выпрыскивает птица из кулака в небо стремглав; слава богу, жива – по прямой, все дальше и дальше, превращается в точку… Исчезла.

«Фу!» – Верещагин вздыхает облегченно, но и не без разочарования. Похоже, он ждал, что ласточка обернется на лету и скажет: «Спасибо».

…Дальше бы и не надо вспоминать, но справедливости ради следует отметить величайшее душевное расстройство, охватившее Верещагина на следующее утро. Ему вдруг пришла в голову такая мысль: ласточка, наверное, думает, что вырвалась из его рук сама. Откуда ей знать о великодушии Верещагина? Разве птице доступно разумение бескорыстия и доброты? «В лапы такому недотепе попалась, что не смог меня удержать», вот что, наверное, думает ласточка.

Не маленький уже был Верещагин, за тридцать, а расстроился, представив, как дурно, может быть, истолкует ласточка благородство его поступка.

162

«Вам звонят по телефону», – говорит краснеющий оператор Юрасик, щеки его приобретают цвет лака для ногтей, из чего Верещагин опять безошибочно выводит, что звонит женщина, Ия, тревожно глядя иноземными глазами, уже трубку протягивает – это директор звонит, просит зайти, говорит: «Срочно», – Верещагин идет к нему. Он встревожен: почему «срочно»? уж не пронюхал ли Пеликан о Дне Творения? Быть этого не может, – убеждает себя Верещагин, – неоткуда Пеликану узнать, но – вдруг операторы нечаянно выболтали, Петя выдал… Поднимаясь по лестнице, Верещагин терзает себя сомнениями, и сердце с каждой ступенькой стучит все сильнее и сильнее, когда он добирается до приемной, оно уже как ласточкино в кулаке – каждый удар как последний.

В кабинете директора такая жара, что Верещагин сразу же расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. «Жарко!» – объясняет он, чтоб директор не подумал, что это он от волнения расстегивается, – в одном недавнем теле фильме Верещагин видел очень смешной похожий эпизод: допрашивают уголовника, тот держится нагло и снисходительно, на устах насмешливая улыбка, он убежден в своей неуязвимости, улик нет, следы преступления заметены на славу, ему даже по-человечески жаль бедного следователя, который, кстати, задает совсем не те вопросы ищет не там, где надо, но, как выясняется в дальнейшем делает это для притупления у преступника бдительности на самом же деле ему все известно, и в конце концов он вдруг бьет не в бровь, а в глаз: «Кстати, не знакома ли ним буфетчица по имени Тамара?» – на что допрашиваемый, переменившись в лице и потеряв всю уверенность, говорит, задыхаясь: «Можно я сниму рубашку?»- так сильно его бросило в жар от испуга.

«Хорошо тебе в твоем холодильнике, – отвечает директор. Он имеет в виду верещагинский подвал. – А я целый день сижу в этой духотище, – несмотря на жару, он пьет чай и читает газету. – Где ты такой мундштучок достал?» – спрашивает он Верещагина и шуршит пересохший газетой, складывает. «Сам сделал», – отвечает Верещагин и садится – эпизод из телефильма не идет у него из головы. «Неужели сам? – удивляется директор. – Чем вырезал? А выточил где?» Верещагин отвечает: вырезал ножичком, выточил в мастерской… «Золотые у тебя руки!» – говорит директор и смотрит на мундштук как бы с завистью – прикидывается, главный козырь в кармане, сейчас выложит. «Кстати, не знакома ли вам буфетчица по имени Тамара?»

«Кстати, зачем ты брал в лаборатории медный купорос?» – спрашивает директор. Верещагин, вмиг раскрасневшись, говорит: «Можно я сниму рубашку?», чем очень удивляет директора, который, наверное, не видел телефильма… Нет, пожалуй, все же видел, отвечает точно как следователь: «Если это необходимо» – события развиваются с неумолимой детерминированностью.

Верещагин снимает рубашку, остается в белой чистой майке – вчера из прачечной. «Ну, как? Легче? – спрашивает директор-следователь, нисколько не отклоняясь от сценария. – Эх, вы, жители подземелий, не выносите нашего поверхностного климата!» От этих слов Верещагин немного приободряется, потому что в телефильме дальше шел другой текст, но, надо признать, директор сочиняет не хуже: «Кстати, – говорит он, – чего это ты разогнался менять нагреватель у седьмой печи?» «Все, крышка!» – думает Верещагин. Он вскакивает и начинает быстро ходить по кабинету – тоже резко отклоняясь от сценария, преступник вскакивать себе не позволял. «Чего это ты?» – удивляется директор. «Можно я сниму майку?» – спрашивает Верещагин. «Ну, это уже слишком, – возражает директор. – Могут войти…»

И действительно входит: секретарша. На ее лице удивленно, но не тем вызванное, что Верещагин голый, свое удивление она принесла из приемной: некто набирает номер директорского телефона и спрашивает – кого бы вы думали? – Верещагина. Так она говорит. «Кого бы вы думали?» – она не говорит, ловко изображает, используя минимум мимических средств: работают только брови: кого бы вы думали? и уголки рта: просто безобразие! глаза же бесстрастны и великолепны, заглянув в них, Beрещагин бросается к рубашке. «Так соедините», – говорит директор небрежно и легко, будто нет ничего удивительного в том, что звонят директору, а спрашивают человека из подвала. «Бери трубку», – говорит он Верещагину, тот бормочет: «Подожди», – запутался в рубашке: пытается просунуть в рукав голову, которая, естественно, лезть не желает, узковато для нее, у Верещагина голова – ого-го! Он задыхается, ослеплен. «Я вам помогу», – слышит голос, нежные руки касаются тела – мгновенье, и голова водворена на место, проскальзывает в для нее созданное отверстие, тьма сменяется светом, совсем близко – глаза секретарши, ласковый, теплый взгляд, пробужденная верещагинскими муками материнская доброта. «Не знакома ли вам буфетчица по имени Тамара?» – спрашивает Верещагин. «Буфетчица? – секретарша оскорблена, смеется коротким ледяным смешком. – Таких знакомых не имею. А что?» – «Вы на нее похожи», – объясняет Верещагин, если уж он начал запутываться, остановить этот процесс ни в чьих силах: его голову куда надо направят, так он выпроставшейся головой дурацкий вопрос задает. «Какие глупости!» – говорит секретарша, ее глаза снова холодны и недоступны, как северное сияние. «Ей-богу!»- настаивает на сходстве Верещагин. «Ты возьмешь трубку или нет?» – спрашивает директор, Верещагин берет и оглушает присутствующих внезапным воплем: «Алло! Да! Я слушаю!» Он кричит без всякого повода, углышком сознания отмечая, что повода нет, но ведь углышком сознания только и умеют что отмечать, влиять на поступки они не способны, поэтому Верещагин кричит еще громче «Да! Я! Не нашел! Нет бумажки – пропала, пропала! Я поищу! Хорошо! Позвоните через неделю! Все! Все!» И вдруг он истошно орет совсем другие слова: «Берите, берите карандаш, быстрее! Записывайте! Диаметр отверстия… Угол сверления… Расстояние между центрами…»

Он начинает выкрикивать цифры: «Двадцать восемь!.. Одиннадцать и девять!.. Тридцать семь и три!.. – речь его ускоряется, голос крепчает, как у хоккейного комментатора в момент, когда у ворот назревает голевая ситуация. – Ноль девять!.. Два и две!.. Тридцать пять и семь!.. Один и шесть!.. Четыре и одна!.. Шесть и четыре!.. Три и четыре!..»

Он кладет трубку и ошарашенно оглядывается. «Вспомнил, – говорит он. – Это черт знает что! Значит, теперь уже сомнений нет…» Директор осведомляется, что он вспомнил, в чем нет сомнений. «Я вспомнил параметры детской игрушки», – отвечает Верещагин, но в чем нет сомнений, не говорит. Он закуривает, сжимает зубами мундштук так, что будь это не кизиловое дерево, а сосна или даже дуб, щепки полетели бы в разные стороны. Верещагин счастлив и торжествен. Десять лет тому назад, если не больше, сделал он расчеты своей игрушки, этого замечательного волчка, десять, пятнадцать лет в глаза их не видел, мыслью ни разу не возвращался к ним, и вдруг – такое чудо! – вспомнил все цифры, до единой, до последний запятой, отделяющей целые от десятых, – нет, не вспомнил, а снова рассчитал – мгновенно, вот в чем дело! Он гений – вот в чем теперь уже нет сомнений, он величайший гений всех времен и народов, а раз так, то никто не сумеет помешать ему осуществить День Творения!

«Я поменял нагреватель, потому что старый вот-вот выйдет из строя, – говорит он четко, уверенно и твердо, Потому что он – гений, кого хочешь обманет. – Если печь перегорит во время плавки, кто будет отвечать? Ты? Нет, я».

Вот так уверенно говорит Верещагин, он не какой-нибудь мелкий уголовничек из телефильма, его, Верещагина, не так легко запутать и расколоть. «Это называется профилактическим ремонтом», – говорит он.

Директор кивает – он согласен. Пожалуй, он кивает чуть энергичнее, чем требует ситуация, это Верещагин опять отмечает краешком мозга, – у него весь мозг гениальный, сомнений уже нет, особенно краешки, Верещагин с повышенным вниманием относится теперь к тому, о чем сигнализируют краешки, и опять начинает беспокоиться. Но директор говорит: «Правильно сделал», – это он, откивав, говорит «правильно сделал» и произносит задушевным голосом длинную речь о том, что печи надо беречь как зеницу ока, потому что на них, как мир на китах, держится весь институт, на тех вшивых драгоценностях, которые этими печами испекаются, поскольку за них дают валюту, а министерство хлебом не корми, дай валюту, поэтому, пока печи работают и фальшивые драгоценности отгружаются по высокопоставленным адресам, институт может делать что хочет, на все его проделки смотрят сквозь пальцы, – например, электронный микроскоп куплен вне плана, другой организации за такую вольность уши оторвали бы, а институту даже пальцем не погрозили, поскольку драгоценности идут полным ходом, но если вдруг в цехе что-нибудь сломается и выпуск всей этой бижутерии уменьшится хоть на чуть-чуть, сразу примчится комиссия спрашивать: чем вы тут занимаетесь, мать вашу так эт цетэра, – так что Верещагин должен иметь в виду, что вся наука стоит на его плечах, и гордиться должен…

Верещагин почти доволен, но краешек мозга продолжает беспокоиться. «Зачем ты меня вызывал?»- спрашивает Верещагин. «Просто поболтать захотелось», – отвечает директор, звучит это не очень убедительно. «А почему сказал: срочно?»- продолжает допытываться Верещагин. Директор смеется и отшучивается: мол, какой же он директор, если не будет вызывать подчиненных срочно? «Это тряпка, а не директор, его гнать надо», – смеется он.

А потом как бы между прочим говорит: «Я в отпуск собрался. На черноморском песочке надо поваляться» – и объясняет, что сердце пошаливает, утомился в хлопотах, но Верещагин почти не слышит, он глохнет от радости – в День Творения директора не будет! Никто не сможет помешать! Лучше и выдумать невозможно! «Когда? – спрашивает он. – Когда едешь?» – он не верит своей удаче, может быть, он ослышался? «Завтра, – отвечает директор. – Уже билет в кармане». «Ну и жарища у тебя здесь! – кричит Верещагин. – Больше не могу! В подвал, в подвал! Ты на песочек, а я в подвал!»

И бежит к двери, заправляя на ходу рубашку в брюки. «Больше всего я боялся, что ты обрадуешься моему отъезду», – говорит вслед директор, и углышки сознания снова начинают бить тревогу.

163

И был еще случай, когда Верещагин выпустил из рук птичку.

В сквере под большим деревом мальчишка держал в руках воробья. Приятели смотрели, как он держит. Иногда они гладили перышки на воробьиной головке, а тот, который держал, подносил иногда птичку ко рту и целовал в клюв.

Верещагин проходил мимо. Он остановился и засмеялся. А когда увидел, что птичка, проявляя взаимность, клюнула мальчишку в губы, то даже умилился. Мальчишке понравилось, что взрослый человек умиляется, и он еще раз сделал так, чтобы воробей клюнул его в губы. Верещагин снова умилился. Тогда мальчишка сказал: «Хотите подержать?» – и передал Верещагину воробья, демонстрируя этим актом возникшее к взрослому человеку доверие. В кулаке у мальчишки птица вела себя спокойно, а у Верещагина почему-то стала делать решительные попытки освободиться, у нее оказалось очень сильное тельце и крылья, как пружины. Верещагину пришлось посильнее сжать кулак, чтоб она не вырвалась. От этого дополнительного сжатия птичка затрепыхалась еще отчаянней, Верещагин сжал кулак еще крепче… Так они – Верещагин и воробей – попеременно усиливали оное действие, и в конце концов наступил момент, когда Верещагин почувствовал: еще немного, и рвущаяся птица будет раздавлена, тогда он испуганно разжал кулак, воробей упорхнул в поднебесье, и все это было очень похоже ни историю с королем, пожелавшим взять в услужение гордых людей, которую автор расскажет чуть попозже, Страниц через десять.

Мальчишки не поняли причин верещагинского поступка, они закричали: «Что вы сделали? Она же не ваша!», а хозяин птички вдруг разревелся по всем правилам детского плача: с обильными слезами, соплями и громкими всхлипами, хотя это был уже довольно большой мальчик, лет десяти.

164

С криком: «Я – гений! Я – гений!» Верещагин ворвался в квартиру, промчался через прихожую, вбежал в комнату и пнул ногой лежащую на полу папку с воспоминаниями о прежней жизни, – сначала одну, потом другую, третью, четвертую, пятую, а соседи первого, второго, третьего, четвертого, а также пятого этажей пооткрывали двери своих квартир, чтоб узнать, чей это вопль пронесся по лестнице – верещагинский крик достиг их ушей, отразившись эхом от потолка, стен, оконных стекол, половиц; тысячекратно повторенный каждой ступенькой, всеми изгибами лестничного хода, этажных площадок, дверных щелей, он разложился и размножился миллионом восклицаний – беспорядочная толпа бессмысленных звуков вломилась в квартиры соседей; не крик: «Я – гений!» услышали они, а нечеловеческий вой, похожий на сирену военного времени, извещающую о приближении вражеских бомбардировщиков, и даже еще больше на вой уже падающих вражеских бомб и вот соседи стали выходить из дверей, чтоб посмотреть, что же это, а Верещагин тем временем азартно пинал папки с воспоминаниями и надеждами, с фотографиями и заблуждениями, с детской каллиграфией, взрослыми каракулями, юношеским честолюбием, забытыми девушками, поздравительными открытками, студенческими курсовыми – ибо гению прошлое ни к чему. Он допинался до дивана, двигаясь к нему как ледокол в белых льдах, он вперил безумный взор в измятые желтые листки, разбросанные по его поверхности, и хищно сказал: «Ага!»

Сказав: «Ага!», он совершил странное внутреннее усилие – может быть, воли, а может, ума, напряг немую божественную мышцу, – и то, что, с одной стороны, написано на листках, и то, что, с другой, увидел вдруг одновременно, разом, со стереоскопической отчетливостью каким-то незрячим доселе зрительным органом, и каким-то глухим прежде ухом услышал свои расчеты, как прекрасную песню… «Боже мой! – вскричал он. – Век бы смотреть и слушать!»

165

Что произошло с Верещагиным, я объяснить не всилах. Могу сказать только следующее: способу напрягать в себе некую божественную мышцу Верещагин научился случайно, в тот момент, когда стоял посреди директорского кабинета с телефонной трубкой в руке. Получилось очень странно: он нечаянно сделал какое-то внутреннее усилие, и его мозг вдруг с абсолютной точностью вспоминал – или заново в одно мгновенье рассчитал? – все параметры позабытого волчка: ширину отверстий, угол их наклона и прочее… Это нечаянное усилие чем-то напоминало то, каким Верещагин когда-то остановил мысли, – данное событие описано в семьдесят восьмой главе. Но тогда он не воспользовался открытым умением, тотчас же и забыл о нем, теперь же не стал упускать удачу. Мчась с воем домой, пиная папки с прошлым, пробираясь к дивану, он думал только об одном: побыстрее к листкам, побыстрее, пока случайно открытое умение обострять работу мозга не забылось, пока еще помнится, как делать это странное внутреннее усилие, как напрягать эту божественную мышцу.

И вот наконец он добрался до листков, глядя на них, напряг божественную мышцу, со стереоскопической отчетливостью увидел все, на них написанное, услышал свои расчеты, как прекрасную песню, вскричал: «Век бы смотреть и слушать» и тут вдруг…

Вдруг он содрогнулся. В прекрасной песне неожиданно прозвучало несколько фальшивых звуков – глухое доселе ухо их услышало, а незрячий прежде глаз мгновенно засек те места в партитуре, где неверные ноты находились. «О боже, – вскричал Верещагин. – Здесь же колоссальнейшая и грубейшая ошибка! Теперь я понял, почему Красильников воротил нос и предостерегал! Тут работы еще и работы! На сто лет!»

Вот так все происходило. Я описал реальный исторический факт, хотя, понимаю, найдется читатель, которому вся эта история с божественной мышцей покажется белибердой и вымыслом. Но неужели он, этот читатель, думает, что если б я захотел встать на безответственный путь вымысла, то не смог бы придумать чего-нибудь эффектнее? Я придерживаюсь фактов, поэтому пишу: Верещагин напряг божественную мышцу и, охватив разумом всю работу как единое целое, обнаружил в ней ошибку. Если же выдумывал бы, то написал бы иначе, – такое, что у читателя голова кругом пошла бы.

Например, вот что написал бы я. Верещагин ошибку не замечает, – так бы я сделал. Он ставит эксперимент, исходя из неверных расчетов, в результате чего возникает уродливая субстанция, которую я не могу назвать иначе, как кРИСТАЛЛ, то есть веществом с маленькой буквы, потому что оно – плод ошибочной мысли; элементарные частицы, из которых состоит этот кРИСТАЛЛ, только считанные мгновенья могут находиться во взаимосвязи и гармонии. А затем начинают разлетаться в разные стороны.

Правда, так интереснее?

Это страшный разлет. Удержать частицу некому.

Неуклюже пошатываясь, здание института отрывается от фундамента и улетает в небо, разваливаясь там на куски, форма которых прекрасна своей случайностью.

Лицо города искажается предсмертной гримасой: улицы взгромождаются на улицы, площади на переулки, и вот уже только красная кирпичная пыль несется над безжизненной равниной.

Несется красное облако, и все, что встречается на пути: птицы, деревья, столбы, села и животные – все падает, окрашиваясь в красный цвет – кто навзничь, кто ничком.

Несутся по воздуху, обгоняя друг друга, телефонные будки. Посреди безжизненной равнины бешено сверкает новенькая двушка, отштампованная на Монетном дворе для того, чтобы с ее помощью мальчик Коля позвонил Верещагину.

Не отдаст мальчик Коля свой долг Тине. Не засвистит больше свои песни.

Тина увезена далеко, но и там ее настигает стихия всеобщего распада, вызванная верещагинской ошибкой.

Девочки Веры больше нет. Она успевает лишь произнести в адрес Верещагина последний упрек: «Все у вас не как у людей!» Это она всегда успевает. И, как всегда, права.

Спрут взволнован. Багровым пламенем пылает автомобильная покрышка посреди его лба. «Коллеги, – говорит он, – я пришел сообщить вам пренеприятнейшее известие: единственная цивилизация, еще играющая в шахматы, исчезла».

«Это Верещагин доигрался? – спрашивает мокрица весом пуда в два. – Мне с самого начала что-то не нравилось в его расчетах».

Краснеющий оператор Юрасик красен от макушки до пят. Красный ветер шевелит волосы на лежащем рядом голубом парике Альбины.

Пепел Геннадия изящен, как тополиный пух.

Душа инопланетянки Ии на полпути к родному краю.

«Не надо было торопиться с переводом в класс «эпсилон», – ворчит существо, похожее на коленчатый вал. Теперь попробуйте вычеркнуть. Из класса «эпсилон» не так просто вычеркнуть. Нужен акт списания».

166

Он не помнит, сколько прошло дней: три? четыре? Наверное, пять. А может, и шесть.

Четверть века он пребывал в уверенности, что на его листках вычислен путь к вершине, которая только и делает, что сверкает в солнечных лучах. Он думал, что эта вершина самая высокая, выше ее ничего уже – так ни думал – не возвышается, а значит, и тень ничья на нее пасть не может, потому что тень всегда от того, что сверху. Нет ничего выше вершины, путь к которой он вычислил, поэтому сверкает она в солнечных лучах беспрерывно. Так он все время думал.

А когда в счастливую минуту прозрения, поднапрягши божественную мышцу, он мысленно взобрался на эту свою вершину, то был поражен прохладным сумраком, царившим на ней. Он глянул окрест и увидел, откуда тень. Над его вершиной вздымалась ВЕЛИКАЯ СКАЛА. Та, которую необходимо писать большими буквами, иначе она не вместится в слово.

Верещагин не огорчился, не зарыдал от разочаровании. Восторг овладел им. Потому что видеть ВЕЛИКУЮ СКАЛУ – само по себе огромное счастье и не каждому дано. Из равнины ее не заметишь. Нужно совершить УЖАСНУЮ ОШИБКУ, лишь с ее высоты открывается вид на ВЕЛИКУЮ СКАЛУ.

Не огорчился Верещагин нисколько. Запрокинул голову и потер от возбуждения руки. Лицезреть тайну еще радостней, чем владеть ею.

Однако недолго пребывал он в бездеятельном созерцании. Бормоча: «Ты – СКАЛА, а я – гений», он подошел к ней и попытался ступить ногой на ее крутое подножье.

Но путь вверх был отвесен, а камень гладок. СКАЛА вздымалась в небо, как гигантский Феллос на вакхических праздниках в Афинах.

Она не показывала Верещагину своих выступов, трещин, зазубрин, за которые можно было бы ухватиться, уцепиться, чтоб лезть вверх. Она не играла с Верещагиным в поддавки.

Он перестал спать. Совсем. Выходил из дому, только чтоб сбегать в цех, вынуть из печи очередные драгоценности и торопливо расписаться в протоколе. Он приобрел странную мимику и необыкновенное выражение глаз. Заботливый оператор Геннадий сказал о своем начальнике заботливые слова: «Боюсь, что наш товарищ Верещагин скоро ляжет в психиатрическую лечебницу». Альвина возразила ему: «По-моему, у товарища Верещагина что-то с сердцем. Он так часто дышит».

Часто дышал Верещагин потому, что на работу бегал бегом. Экономил время.

На какой-то там день у него закружилась голова, судорогой свело плечо. Он вынужден был прилечь.

Задремав не более чем на полчаса, он успел увидеть сон, будто у него разболелся зуб, и проснулся, мыча от боли. Но когда пришел в себя, то оказалось, что все это сонный бред и фантазия. Зуб нисколько не болел.

Впрочем, если хорошо прислушаться, можно было уловить, что какая-то боль все-таки наличествует.

Верещагин залез в рот пальцем и нащупал в зубе дупло. Он знал об этом дупле и раньше, но не обращал внимания, а теперь в нем свила гнездо маленькая-премаленькая птичка-боль. Боль-колибри.

Верещагин палец изо рта вынул, лег на пол и почувствовал, что его восприятие стало острее и цепче.

Раньше подножие неприступной СКАЛЫ казалось совсем гладким, теперь же верещагинская душа стала различать на нем едва заметные трещинки, шероховатости, а самые маленькие верещагинские мысли стали даже цепляться за них своими крохотными ручонками и ножками, но, взобравшись на метр-другой, все же срывались.

Благодаря ничтожности своих размеров и легковесности, падая, они ушибались не сильно, не в кровь и, потерев ушибленное место, повторяли свои попытки – однако с тем же результатом. Впрочем, одной, наиболее ловкой и энергичной, удалось взобраться довольно высоко и поэтому, сорвавшись в конце концов, она разбилась насмерть.

После такого трагического исхода маленькие мысли уже не отваживались рисковать. Они теперь только ходили вокруг подножья, шлепали по нему ручонками, говоря: «Да, конечно, выступ – вот он, но дальше-то – гладкость». И не лезли.

В это же время Верещагин обнаружил, что зуб у него больше не болит.

Тогда, уловив связь явлений, он взял из своей коллекции длинный тонкий гвоздь, принадлежавший когда-то ветеринару македонского царя Александра, вставил его на ощупь в дупло и стукнул по шляпке молоточком, на деревянной рукоятке которого он в свое время тоже вырезал змею. Вообще что бы ни вырезал Верещагин, у него всегда получалась в конце концов змея. Откололась половина зуба, но в первое мгновенье Верещагину показалось, что откололось полголовы. Боль от этого пустячного разрушения была такой сильной, такой мутной и гадкой, что Верещагин подумал: «Если она продлится больше минуты, не стерплю, зарежусь», – и уже стал смотреть слезящимися глазами на здоровенный нож, лежащий в невымытой тарелке – на кухне он вбивал в себя гвоздь ветеринара великого царя Александра.

Но истечении минуты боль ослабела втрое или вчетверо, грязным кухонным полотенцем Верещагин стер со щек слезы и вернулся в комнату. Он снова лег на пол, нарисовал на чистом листке человека, у которого вместо лба был рот, а вместо подбородка переносица, и вдруг почувствовал, что начинается самое главное.

Он стал работать с безумием, азартом и хитрым расчетом.

Маленькие мысли уже не помнили о погибшем товарище. «Ай-яй-яй!» – истерично закричали они тоненькими голосами и бросились на штурм неприступной скалы. Крохотными ручонками вцепились они в трещинки, мелкими зубками впились в шероховатости камня – не оторвешь. «Ого-го!» – могучими басами загорланили тяжелые крупные мысли, – и ринулись вверх, хватаясь ручищами за тщедушные тельца мелких мыслишек, однако срывались, падали обратно, к подножью, потому что слабая плоть младших собратьев не выдержала их тяжести, рвалась, все начиналось сначала: кровь, брань, крик, стон, вопль – все слилось в единый шум битвы, которой руководила Зубная Верещагинская Боль.

Спокойствия в пылу сражения Верещагин не терял и сумел заметить, что когда наклоняет голову к листкам пониже, то зубная боль усиливается, он стал пользоваться этим в тех случаях, когда штурм неприступной СКАЛЫ ослабевал, для чего, в конце концов, взобрался на диван и продолжал писать, свесившись оттуда головой вниз, – ломая перо, рвя бумагу и мыча от зубной боли.

«Как хорошо, что у меня много мелких мыслишек!» – думал он, видя, сколько их гибнет в каждой новой попытке овладеть СКАЛОЙ.

167

Пока Верещагин писал, свесившись с дивана, человечество продолжало жить как бы ничего не замечая. Такую моду оно взяло себе в последнее столетие: делать вид, будто ему ничего не известно о важнейших событиях, происходящих во Вселенной. Хорошо налаженная служба космической связи регулярно поставляет людям полную и свежую информацию любого рода, ничего в мире не происходит без повсеместного широкого анонсирования, однако человечество почему-то предпочитает жить так, будто не видит и не слышит.

Пока Верещагин трудился вниз головой, на ночном небосклоне появилась новая комета, особенно хорошо наблюдаемая в северном полушарии. Астрономы и математики быстренько вычислили направление ее полета – что другое, а это они умеют – и успокоили переполошившиеся народные массы, которым показалось сначала, будто комета пикирует прямехонько в середину родной планеты. Уже распространялись зловещие слухи: по одним выходило, что в ближайшие недели всем – верная хана, другие с некоторым оптимизмом утверждали, что человечество, пожалуй, все-таки выживет, но, упав, комета поднимет столько пыли, что солнечный свет до поверхности Земли будет доходить крайне ослабленным, в результате чего различные злаки произрастать не смогут и придется лет на десять, если не больше, потуже затянуть ремень, а также надеть на себя все шерстяные вещи, какие есть, ввиду неизбежного холода и глада. Кое-кто запаниковал. Возникали религиозные секты и очереди за свитерами, спичками и мукой; одним словом, народонаселение испытывало сильнейшее беспокойство, которое объясняли приближением кометы, а не тем, что Верещагин свесился с дивана и покрывает листки какими-то закорючками, хотя дело было именно в этом.

Потом астрономы и математики заверили народы, что небесное тело пролетит мимо, люди успокоились, – как раз к этому времени и Верещагин закончил свою писанину.

И еще было несколько знамений. Например, в течение этой самой недели газеты опубликовали в общей сложности тридцать сообщений о тридцати очевидцах, своими глазами видевших в тридцати озерах чудища, подобные лохнесскому. Конечно, очевидцы не лгали, это исключено, но и чудищ никаких, разумеется, в тех озерах не было. Просто волнение, охватившее людей из-за того, что Верещагин сочиняет вверх ногами черт знает что, отразилось на состоянии нервной системы, а людям, у которых не в порядке нервы, еще не то может почудиться.

Ведь почудилось же одному французу, отдыхавшему на знаменитом австралийском курорте Айрон-Рейндж, будто он встретил Наполеона Бонапарта, прогуливавшейся по пляжу в половине шестого утра. Наполеон церемонно приподнял треуголку, пописал в море, а затем приложил палец к губам, как бы приказывая этому человеку не трепаться о виденном. И об этом случае сообщали газеты как раз в те дни, когда Верещагин, сносившись с дивана, гнал страницу за страницей.

И в более близком окружении, среди людей, знавших Верещагина лично, наблюдалась заметная нервозность и повышение активности. Так, например, пока он писал, к нему трижды пытался вломиться непризнанный гений Агонов, якобы затем, чтоб сообщить о своей новой теории насчет генов, на самом же деле он просто хотел помешать Верещагину сделать открытие, движимый завистью, которая часто единовластно управляет поступками гениев-неудачников. Верещагин на этот трюк с генной теорией не поддался, просто не впустил Агонова в квартиру, а когда тот стал кричать с улицы на верещагинский пятый этаж, что он купил школьный микроскоп и с помощью им же открытого нового способа окрашивания биологических срезов сумел увидеть внутри клетки «такое, что волосы встают дыбом», например, сумел измерить шаг спирали ДНК, и он оказался таким же, как у кумранских свитков, из чего неопровержимо следует вывод, что ДНК не что иное, как свиток, папирус, на котором ее писаны мемуары данной личности и ее предков, так что он, Агонов, не удивится, если с помощью разрабатываемого им сейчас метода освещения биологических срезов ему удастся обнаружить в конце дезоксирибонуклеинового свитка подпись самого Господа Бога и оттиск круглой небесной печати, – когда он стал кричать все это снизу, Верещагин просто-напросто сполз с дивана и захлопнул окно, а потом снова вполз на диван. Вообще он и эти дни стал немного похож на спрута, ходил неохотно, больше ползал, – может, неосознанно подражал, а может, интенсивно работая мозгом, ускоренно преодолевал эволюционную пропасть, разделявшую оба вида.

И директор института не отдыхал на курорте, а странно томился. В одну из влажных кавказско-черноморских ночей ему вдруг показалось, что в дверь стучат, он спросил: «Кто там?, а потом вышел в коридор в чем был – в нижнем белье, и стал разыскивать ночную няню, та сказала, что ни она, ни кто другой в дверь его палаты не стучал, тогда директор, странно посмотрев на женщину, вдруг спросил – ни с того ни с сего: «А телеграммы мне не было?», чем возбудил у няни нехорошие подозрения, и она позвала дежурного врача санатория. Тот явился незамедлительно, громко протопав по санаторному паркету с явной торопливостью, и оказался не дежурным врачом, а молодой дежурной врачихой, которая сказала директору, что очень хорошо понимает его состояние, «в наше время у всех нервы», – сказала она, стрессы и тому подобное, поэтому нужно стараться покрепче спать, чтобы избавиться от различных вредных последствий цивилизации, а потом строго спросила, почему директор в кальсонах. «Извините, – пробормотал в смущении директор. – Я так встревожился, что забыл одеться». – «Я не в том смысле, – сказала дежурная врачиха. – Нас, медицинских работников, раздетостью не удивишь, я спрашиваю, почему вы летом ходите в кальсонах», и хотя, оправдываясь, директор объяснил, что это лечебное белье, она категорически, – «как врач, понимаете?», – велела ему немедленно сбросить кальсоны и впредь – с мая по сентябрь – носить трусы, что директор и сделал, однако это не смогло уменьшить его беспокойство, и он почти всю ночь в трусах не спал.

Так что не в одной природе, но и в человеческом обществе наблюдалось множество знамений, по которым люди, если бы относились к знамениям с должной серьезностью, давно бы могли понять, чем занимается Верещагин, свесив с дивана голову и вознеся над диваном зад.

Даже электрик Петя – на что уж бесчувственный человек – и тот ворвался однажды в подвал с криком: «Где же этот Верещагин?» А когда операторы объяснили ему, что Верещагин в последнее время плохо себя чувствует и приходит в цех на очень короткое время, электрик Петя закричал совсем уж истерично: «Какое мне дело, что плохо чувствует! Раз обещал, так пусть дает!» – и на глазах у изумленных операторов стал дергать себя за волосы на затылке и показывать затем выдернутые пучки, – мало того что волосы вылезли спереди, кричал он при этом, они уже и сзади вылазят, и если Верещагин в ближайшие три дня – именно такой срок определил ему Петя – не принесет обещанной жидкости для питания волосяного покрова, то он, Петя, не только не даст ему импульсный магнитный излучатель, который Верещагин слезно вымаливал, хотя никому не понятно, зачем он нужен цеху, но и вытащит из печи номер семь импортный нагреватель и поставит нагреватель криворожского завода. «Новенький поставлю! – кричал Петя. – Новенький, ха! Он знает, что такое нагреватель криворожского завода, наплачется, а не придерется – новенький поставлю! »

Вот такое бурление в умах и душах людей происходило в эти дни.

И, конечно, не в последнюю очередь поддалась носящемуся в воздухе беспокойству Тина. Казалось, она уже обрела сердечное равновесие, вняла резонам матери, и та, видя, что любовный кризис миновал, стала даже выпускать ее на улицу, а Верещагину, позвонив, соврала, будто Тина уехала, – чтоб он не вздумал искать встреч с ее успокоившейся дочерью, как вдруг внезапно Тина заявила – кажется, это было на четвертый день свисания Верещагина с дивана, – что Верещагин такой умный человек, что после встреч с ним она видит, какие все вокруг дураки, а жить в окружении одних только дураков просто невозможно – «Пойми это, мама!» -и поэтому она все-таки выйдет за Верещагина замуж, чтоб отдохнуть от дурацкого окружения.

Мать на эти Тинины слова решительнейше прокричала, что если дочь посмеет хоть раз еще переступить порог жилища, в котором обитает «этот скользкий и хитрый человек», то она незамедлительно вызовет дядю Валю. «Ах, дядю Валю?» – воскликнула дочь и со словами: «Я уже взрослая!» побежала из дома прямехонько к будке телефона-автомата, откуда позвонила Верещагину и без обиняков спросила, нельзя ли к нему сейчас прийти. Верещагин оглушил нежное девичье ухо немедленным воплем: «Нет! Нет! Какого черта! Я занят!», еще что-то проорал насчет предварительной договоренности, но не раньше, чем через неделю, и закончил совсем уж бессмысленным каким-то бормотанием – он слишком резко распрямился, бросившись к телефону, да и вообще отвык так высоко держать голову, поэтому находился в полуобморочном состоянии: перед глазами плавали черные круги, а в ушах звенело так сильно, что он принял этот звон за очередную осаду Агоновым дверей и, бросив трубку на рычаг, побежал в прихожую ругаться и прогонять Агонова, но за дверью никого не было.

Тина же, услышав малоосмысленные грубости, а потом короткие гудки, решила, что недружелюбное поведение Верещагина – результат маминого вмешательства, и, вернувшись домой, устроила родительнице такой скандал, что та вскоре выбежала из квартиры плача, помчалась на почту и там, вытирая слезы, отбила дяде Вале телеграмму такого содержания: «Срочно приезжай речь идет судьбе Тины».

168

Дядя Валя был младшим братом Тининой мамы.

Когда в третий год войны немцы убили их отца, дядя Валя, одиннадцатилетний в ту пору парнишка, всплакнул и бросил школу.

Он стал трудиться в родном колхозе, сначала пастухом, потом возчиком, дояркой, сторожем, он работал на нескольких работах одновременно, чтоб заработать на прокорм семьи, состоявшей из больной матери и старшей сестры – умницы и отличницы.

Он трудился за троих взрослых мужиков, и соседские бабы, глядя, как он вышагивает по деревенской грязи в драных сапогах – сумрачный, худой и деловитый, качали головами и говорили: «Дитя еще! Долго не протянет. Не по плечам ноша».

Мать умерла через год после окончания войны, а еще зиму спустя получила аттестат зрелости и золотую медаль сестра – умница и отличница.

«Учись дальше, – сказал ей дядя Валя. – Я тут за тебя поработаю».

В те годы учиться, живя на стипендию, девушке было невозможно: помощь требовалась больше хлебом, чем деньгами.

«Что ж я тебя объедать буду?»- спросила сестра.

«А будешь, – ответил дядя Валя. – Здоровье угроблю, а тебя выучу».

И с этого дня стал старшим в семье.

Сестра зажила студенческой жизнью в большом областном центре, дядя Валя регулярно посылал ей посылки с мукой, салом и медом, а летом встречал ее, приезжавшую на каникулы, и требовал отчета.

«Учишься как?» – спрашивал он, худой больше прежнего, темный с лица, как старик.

«На одни пятерки», – отвечала сестра.

«Знаю, что на одни, – дядя Валя недовольно вышагивал по комнате. – Если б не на одни, я б тебя кормить не стал. Я не для того здесь здоровье гроблю, чтоб ты там баклуши била».

Постороннему человеку могло показаться, что дядя Валя попрекает сестру, на самом деле он просто подчеркивал, что гробить здоровье целесообразно лишь в том случае, если сестра учится на пятерки.

Желая не очень отставать от нее в развитии, он в редко выпадавшие свободные минуты читал газеты, где и встретил однажды красивое словцо «целесообразно».

«Не о том спрашиваю, – говорил он. – Трудно ли – вот что меня интересует. Дела ведь бывают разные – одни трудные, другие легкие. Я просто удивляюсь, до чего разные у людей дела. Тут один приезжал речку нашу рисовать. Сидит на берегу и посвистывает. Два раза мазнет, полчаса свистит. Я спрашиваю: вы от какой организации имеете такое поручение – речку срисовывать. А он: ни от какой, сам захотел. Сам, видишь ли! Что хочет, то и рисует. Разная работа у людей».

«Трудно», – ответила сестра.

«А то, если легко, переходи в другой институт. Тут к Перфильевым родственник приезжал, тоже студент, рассказывал истории из древней старины по этой специальности и учится. Что ж, спрашиваю его, неужели государству столько специалистов по этим байкам нужно, что отдельный институт построили? А он: я, мол, об этом не думал, сколько их нужно. Учусь и все, потому что, мол, нравится. Мне, может, дрыхнуть до утра нравится, я ж себе не позволяю! А он себе – позволяет учиться, где нравится. Не о пользе думает, а об удовольствии. Целесообразности от такой учебы – никакой».

Сестра дивилась сумрачной зрелости младшего брата, робко рассказывала: учеба трудная, одних названий человеческих костей – две сотни с лишним, и все надо запомнить, а, кроме того, еще и мышцы – их тоже у человека ни много ни мало, а одних только поперечнополосатых около шестисот.

«Это хорошо, – удовлетворялся дядя Валя – не сложностью своего строения, а тем, что сестра при серьезном деле. – А то, если легко, переходи в другой, где трудно. Ты не заботься, что год-два потеряешь, я потерплю, лишь бы человеком стала. За это своим здоровьем расплачиваюсь. В десять ложусь, в три встаю».

«Не надо мне, Валя, помогать, – ответила как-то сестра. – Я и на стипендию проживу. Теперь уж полегче стало, ухитрюсь как-нибудь. Другие же ухитряются».

«Ухитряются! – дядя Валя усмехнулся. – Ухитряются и за живот хватаются. – Этой своей шутке он смеялся долго, редко у него шутки получались. – Агрономша у нас новая, прошлый год приехала. Молодая специалистка, тоже на стипендию жила. Зимой приехала, а к весне язва желудка открылась, врачи говорят: недоедание в молодые годы дало себя знать на желудке. Какой теперь от этой агрономши толк, когда она не об урожае думает, а за живот хватается, – он посмеялся опять. – Так что я тебя без помощи не оставлю, хотя свое здоровье и загроблю, это как пить дать», – так закончил он свою речь.

Все люди имеют врожденную потребность жертвовать чем-либо ради блага ближнего, и вот дядя Валя, не имея, по бедности, ничего больше, жертвовал здоровьем. А поскольку других радостей, кроме как жертвовать ради сестры здоровьем, у него в жизни не было, то и любил он при случае похвастать этой единственной. Так что упрека сестре в его словах не было. Скорее, гордость.

«У меня врачи малокровие обнаружили, – сообщил он ей в следующий приезд. – А еще говорят – слабые легкие. На учет взяли».

Последнюю фразу он произнес с особым удовольствием, так как в ней была приятная строгость военкоматовского термина, что-то от армейской службы, на которую дядю Валю не взяли по слабости здоровья, – от этих слов «на учет взяли» веяло дисциплиной, порядком и целесообразностью.

«Все! – решительно сказала сестра – она училась уже на третьем курсе, была совсем взрослая. – Я бросаю институт! Не хочу строить свое благополучие на твоих костях!» Это высказывание очень понравилось дяде Вале, впоследствии он не раз говорил соседкам о сестре: «Она построила свое благополучие на моих костях», но опять также без упрека, а ради только одной красоты выражения, ну и, конечно, с гордостью за свои жертвы и кости, крепость которых позволила возвести солидное здание сестринского благополучия, не какую-нибудь развалюшку.

«Я те дам – брошу!» – сказал он кратко.

А когда сестра объявила, что решение ее окончательное, что здоровье брата она ставит выше дипломированности своего будущего, то дядя Валя – хотя и это высказывание понравилось ему городской закрученностью центрального слова – ответил:

«Бросишь – повешусь».

И так обыденно это прозвучало, что у сестры захватило дух. «Валечка, миленький, не могу я видеть, как ты чахнешь, пойду в колхоз, почему не разрешаешь бросить этот институт проклятущий!»- закричала она совсем по-бабьи, что дяде Вале не понравилось, поэтому он ответил по-городскому, как бы в поучение сестре:

«Потому что не целесообразно».

Это самое красивое на свете слово – целесообразность – придавало дяде Вале силы в тяжелые минуты жизни, он любил его за красоту звучания, за непомерную длину, а главное, за смысл, на редкость богатый. Существовали в этом слове, дополняя и усиливая друг друга, и цель, и безобразность ее отсутствия, могильная пропасть бесцельности в виде двух зияющих «о» подряд, и образ, понимаемый дядей Валей как икона, то есть нечто святое, а также темный лес – символ бездорожья, и осуждающее бр, – в адрес тех, кто с дороги сошел. Замечательное слово, украшение родного языка.

Черпая силы в глубоких недрах этого богатейшего звукосочетания, дядя Валя все-таки выучил сестру – стала она врачом, как он и наметил. И насчет здоровья не ошибся – к сорока годам выглядел почти старцем, страдал гипертонией, печенью, ревматизмом, желудком, лечил слабые легкие собачьим салом и таблетками, которые присылала сестра.

Но болезни не поставили предел его трудолюбию, он по-прежнему ложился в десять, вставал в три, и, хотя не имел почти никакого образования, все знал и все умел: колхозное начальство относилось к нему с большой серьезностью. За свою долгую, рано начавшуюся трудовую жизнь дядя Валя побывал и полеводом, и конюхом, каменщиком на колхозных стройках, бригадиром на лесоповале, грузчиком в сельпо, заведовал фермой, и множество других работ переработал дядя Валя, извлекая из каждой ее внутренний смысл, определяя ее место в общей целесообразности, так что председатель колхоза даже робел немного перед этим сосредоточенным человеком и бросал его на те участки, где работа почему-либо не ладилась, зная, что в добросовестности и умении равных ему нет, а если прибавить еще и неукоснительное следование закону целесообразности, то более ценного человека в колхозе вообще не было, любое дело под его руководством всегда выполнялось успешно и в срок.

Личную жизнь дядя Валя начал поздно, в двадцать семь лет. Свадьбу сыграл скромную, но по правилам: целовал невесту, когда кричали: «Горько!», не забывал почтительно чокаться с ее отцом, сплясал даже под гармошку русского, а когда гости разошлись, сказал невесте, то есть теперь жене: «Сегодня будем спать просто так. И завтра тоже».

Жена его, девушка хоть и юная, а смелая, хмыкнула: «Чего ж так?» Дядя Валя ответил, скрывать не стал, объяснил: наблюдениями веков замечено, это старики знают и говорят: что самые успешные дети зачинаются в новолуние, а ему нужно зачать такого сына, чтоб потом, когда тот вырастет, не краснеть за него перед народом. «Так уж сразу и зачать», – во второй раз хмыкнула жена и высказалась в таком роде: с первого, мол, раза, может, и не зачнем. «А вдруг зачнем?» – строго спросил дядя Валя и не захотел легкомысленно рисковать, целую неделю спал с женой смирно. На шестой вечер подобной супружеской жизни жена посмотрела на звездное небо и сказала, не выдержав: «Уже новолуние». – «Какое же? – возразил дядя Валя, к небу лица не поднимая.- Еще серпик видно». – «Углядел, – разозлилась жена. – Наградил меня господь глазастым мужем!» – «Хорошее зрение одно только и осталось у меня от здоровья», – ответил дядя Валя, а на следующий вечер сам сказал: «Вот теперь полное новолуние».

Когда родился сын, дядя Валя долго всматривался в его морщинистое красное личико с как бы заклеенными веками и наконец сказал: «Я его на экономиста выучу». – «Почему это на экономиста? – удивилась жена. – Или опять что углядел?» – «Трудная, но полезная обществу профессия», – объяснил дядя Валя и больше на эту тему не заговаривал очень долго. Лишь когда сын уже заканчивал последний класс сельской десятилетки, как-то однажды вдруг сказал ему в присутствии жены:

«Летом подашь документы в экономический институт». – «Почему это – в экономический?» – спросила жена, успевшая уже забыть короткий разговор шестнадцатилетней давности. «Трудная, но полезная обществу профессия», – ответил дядя Валя.

А сын промолчал. Учился он неплохо, особенно успевал по математике, но больше всего на свете любил смотреть телевизор и играть роли в спектаклях колхозного драмкружка. Он так хорошо пел со сцены песни советских композиторов, что в один прекрасный день нежданно-негаданно получил диплом победителя на районном смотре самодеятельных талантов.

«Молодой и есть молодой, – прокомментировал случившееся отец – дядя Валя. – Разбрасывается нецелесообразно».

Сын отцу не перечил, студентом экономического института в областном центре стал, но, проучившись всего один семестр, вдруг коротким, на тетрадном листке письмом известил родителей, что институт бросил и работает в данный момент по творческой линии, в областном театре оперетты, где поет пока в хоре.

Это письмо дядя Валя аккуратно разорвал на четыре части, предварительно отрезав ножницами чистую часть листка, кинул в помойное ведро, а на чистой отрезанной бумажке написал сыну ответ следующего содержания: «Пока не бросишь свою филармонию, чтоб твоей ноги дома не было».

В семейном же кругу, то есть жене, сказал: «Молодой и есть молодой, силы тратит, а сосредоточиться не умеет. Я про Наполеона, который Москву сжег, в «Огоньке» читал, что он если над каким своим делом, бывало, задумается, так у него зенки стекленели, и ничего вокруг себя видеть он уже не мог, его хоть колом по голове лупи – не почувствует, так сосредотачивался. А еще в другом журнале было про иголку – когда ее во что-нибудь втыкаешь, то на кончике получается давление в очень много тонн, хотя и не сильно жмешь, потому что острие и есть острие, легко лезет на глубину, а если распыляться в свое удовольствие, то это как ладонью бревно рубить, толку от такого человека нет. В жизни надо делу следовать, а не удовольствиям, иначе потом сам покаешься, в одном рассказе описано про молодую девку, которая любовь для удовольствия все искала и искала, так ее замуж после никто не взял».

К той поре дядя Валя был уже очень начитан, таскал домой без разбору все журналы, которые приходили в разбогатевшую колхозную библиотеку, где ему выдавали их даже не записывая в формуляр, опасаясь подобным бюрократическим действием выказать – ненароком – сомнение в дяди Валиной всем известной честности.

Сын, зная отцовскую непоколебимость, под родительский кров с тех пор не являлся, присылал лишь к праздникам поздравительные открытки, которые дядя Валя аккуратно рвал на те же четыре части, что и письма, оставляя, разумеется, без ответа.

Вот такая неудача постигла дядю Валю с сыном, зачатым в новолуние. Может, он что не так сделал, спутал новолуние с полнолунием, может, это в полнолуние родятся славные дети, а в новолуние наоборот – любители бить баклуши и жить в собственное удовольствие, или старики запамятовали и народную мудрость пересказали превратно, как бы там ни было, а поступил сын артистом в оперетку, и, что удивительно, стал делать в ней большие успехи: то в хоре подтягивал, а через короткое время его однажды вдруг по телевизору показали уже солистом, но что он пел и какой танец под песню на сцене выплясывал – оперетка, она ведь такая, поют и пляшут вперемежку с простым говорением – осталось неизвестным, так как дядя Валя хищным зверем к телевизору подпрыгнул и выключил его, а жена на этот поступок никак не прореагировала, хотя к изображению сына совсем близко была, рукой подать, она только успела радостно воскликнуть: «Батюшки, наш!», но тут же, вздохнув на погашенный экран, пошла делать разные хозяйственные дела: давно минуло время, когда она бросалась спорить с дядей Валей – зачинать или не зачинать, совместная жизнь приучила ее к благоразумному уважению мужниной воли.

И еще одна неудача была у дяди Вали в биографии, но гораздо раньше, и не с кем-нибудь, а с родной старшей сестрой, ради которой загробил он здоровье всех органов, кроме глаз – ими он все видел, все понимал.

Началась эта неудача, когда сестра училась еще на четвертом курсе – или на пятом уже? – нет, все-таки на четвертом, – конечно, как всегда отличница и вообще активистка, член даже институтского студенческого совета и, кажется, староста группы, или, может, это ее потом уже избрали.

Одним словом, получил дядя Валя внезапно от сестры длинное послание, а до этого получал только короткие писульки, и было это длинное послание как гром среди ясного неба, однако дядя Валя его не порвал, как впоследствии сыновнее, а, наоборот, спрятал в комод, в тот ящик, где у него теперь красные рубашки лежали, – всю жизнь любил дядя Валя красные рубашки, как благосостояние стало получше, он ими обзавелся в полном комплекте – и розовые, и бордовые, и морковного цвета, а тогда в том ящике одно дранье лежало, так он под это дранье и сунул сестрино письмо, до сих пор оно там лежит, теперь под красными рубашками, не вынимал его дядя Валя ни разу, не перечитывал – зачем душу бередить?

Сообщала сестра в том письме, что полюбила она на всю жизнь одного человека, который ровно вдвое дольше прожил на свете, то есть почти уже пожилой, но такой хороший, такой умный, благородный и красивый, что существования в отдельности от него она себе теперь представить не может. Однако, чтоб брат не думал, будто его в ближайшие дни собираются пригласить на свадьбу, она сообщает сразу же, что свадьба, как таковая, не состоится, по причинам, которые дяде Вале, живущему в деревне и не общающемуся с умными развитыми передовыми людьми, не понять, а если в двух словах, то дело в том, что любовь – это чувство высокопоэтичное и могучее, но, обладая огромной окрыляющей силой, однако, быстро чахнет и легко гибнет, если его сразу же, едва оно родилось, заключить в неволю, именуемую браком, и если – брат это, несмотря на молодость, конечно, замечал – большинство мужей и жен по прошествии нескольких лет супружеской жизни уже не любят друг друга, а в лучшем случае только уважают, то причина этого прискорбного явления кроется именно в том, что их любовь, едва возникнув, сразу же была лишена свободы и получила смертельный ушиб, стукнутая загсовой печатью. Поэтому, писала сестра, первые годы она со своим пожилым возлюбленным проживет, не заточая любовь-птицу в клетку, и лишь когда их чувство, вскормленное свободой, со временем окончательно возмужает, настолько, что никакие удары печатью его здоровью не будут уже вредны, вот тогда они пойдут в загс, и эта теория правильная, хотя дядя Валя ее не поймет, но пусть не печалится, есть в городе люди гораздо более образованные и то не понимают, передовые идеи всегда побиваются каменьями, которые бросает в них консервативно настроенное большинство; единственное, о чем она просит брата, так это чтоб он не присоединялся к упомянутому большинству, если желает сестре счастья.

Нет, все же на пятом курсе это было, потому что дядя Валя хорошо помнит: ровно два года продолжалась эта любовь на вольных пастбищах, – пятый, значит, и шестой курс, – у медиков шесть лет учатся, – а как сдала сестра госэкзамены, так сразу опять обширное письмо прислала – с двойным ликованием: во-первых, по поводу окончания института и получения диплома с отличием, а во-вторых – свадьба не за горами, недели через две, о точной дате дядя Валя будет извещен особо и, конечно, обязательно приедет, пусть только попробует не приехать, сестре будет большая обида, она так благодарна брату за все, что без него просто не мыслит этого торжества, – и, естественно, без своего пожилого жениха, – эти два человека сделали ее жизнь прекрасной, и она будет счастлива познакомить их наконец и подружить.

Вместо извещения о дне свадьбы дядя Валя получил – буквально на следующее утро- второе письмо, которое фактически ждал с большим внутренним болезненным напряжением уже два года со дня на день и ровно сутки, как наконец перестал ждать – словно камень с души свалился, – а вот на тебе, пришло все-таки.

В нем сестра писала, что этот любимый ее человек вдруг уехал – не по каким-либо срочным временным делам, а совсем вон из города, она ни за что не поверила бы, что совсем, но, уезжая, он передал через одно знакомое лицо устно, чтоб его обратно не ждали, и если хотят, пусть считают как угодно, подлецом и даже негодяем. Да, он согласен, что подлец – да, и что негодяй – тоже да, так что если его любимой угодно, то вот ей две подушечки – из негодяя и подлеца, пусть она приземлится на них, не так больно ударится, что же до него лично, то он навсегда останется теперь в несчастном пребывании, как бы его ни называли, а каковы истинные причины, побудившие к срочному отъезду, то любимая их понять не сможет, так как она не способна еще подниматься в те заоблачные высоты, или, наоборот, опускаться в те бездонные глубины, где только и возможны правильные размышления об истинных причинах человеческого счастья или несчастья. Сестра писала, что она все равно случившемуся не верит, даже с подозрением стала взглядывать на это знакомое лицо, передавшее прощальные слова, так как известны случаи, когда человек уезжает, скажем, в командировку, а какой-нибудь садист говорит друзьям, что тот уехал якобы насовсем, или человек уходит в отпуск, а кто-то зло шутит, будто его уволили, и так далее. Много таких случаев.

Но потом, конечно, слова знакомого лица подтвердились. То есть просто прошла неделя, месяц, год, а любимый человек о себе знать не давал, и это молчание убедительнее переданных через знакомое лицо объяснений свидетельствовало, что любовь, вскормленная на вольных пастбищах, оперилась и улетела, так как ей вовремя не были подрезаны крылья.

Сестра, с кровоточащей раной в сердце, уехала по направлению института работать куда-то на Дальний Север и к дяде Вале наведывалась в положенные каждому взрослому трудящемуся гражданину отпускные недели, но говорить об исчезнувшем пожилом возлюбленном в хулительном тоне запрещала. Дядя Валя несколько раз пытался высказаться о нем в том непреложном духе, что, мол, дескать, прощелыга он, подлюга и вор, но сестра каждый раз решительно пресекала подобные мыслеизъявления, говоря, что имя этого человека остается для нее священным и раз он так поступил, то, значит, были у него веские благородные основания, и если не сообщил, какие именно, то, значит, и на это имел веские основания. Однажды она высказала дяде Вале предположение, что, возможно, этот благородный человек заболел неизлечимой и быстро сводящей в могилу болезнью, как врач она могла назвать поименно не меньше десятка таких болезней, которые чаще всего прилипают именно к пожилым людям, – и вот, зная, что обречен, он не захотел связывать любимую женщину, портить ей будущее – она бы, конечно, пошла за него замуж несмотря ни на что, поэтому-то он и не сказал ей о причине, уехал молчком, не пожелав оставить ее через год-два вдовой, а может, и матерью одиночкой.

«Скорее всего, так оно и есть!» – воскликнула сестра и побледнела от страха, а со временем, окончательно уверовав в свое предположение, привыкла думать о возлюбленном как об ушедшем не только от нее, но и вообще из скорбной земной юдоли, как о человеке, который был, которого уже нет, и вдруг – просторен мир для законов, но тесен для случайностей! – столкнулась с ним, со своим возлюбленным, лицом к лицу, вернее сказать – грудью в грудь, в тесноте и толчее московского елисеевского магазина. Как раз за минуту до этого ею был куплен большой круг копченой колбасы, и вот она несла его в красной шелковой сеточке у ног, а он – постаревший, конечно, но все еще резкий в движениях – нес купленную тоже за минуту до встречи бутылку французского коньяка «Мартини» над головой. Рука его прямо-таки задрожала, и коричневый коньяк во французской бутылке заплескался, когда он увидел, с кем столкнулся. «Гром небесный!» – закричал он и вывел дяди Валину сестру из тесного магазина на улицу, рука у него уже не дрожала, он весело размахивал бутылкой, смеялся, заглядывал в глаза, говорил: «Смотри, судьба! Ты не вышла замуж? Да, это судьба! Ни о чем пока не спрашивай, прошу! Теперь мы будем вместе! Какое счастье, что я тебя встретил!»

Счастье, помимо прочего, заключалось еще и в красной шелковой сеточке, так как у его приятеля, к которому они, не мешкая, отправились, помимо принесенного «Мартини» в пузатой таре, на столе стояло еще несколько длинногорлых, как лебеди, бутылок, но никакой закуски не было, и все гости – одни мужчины, почти старики, спортивно одетые, человек пять – радостно, по-молодежному закричали «Ура!», когда она смущенно предложила: «У меня тут колбаса…»

Эту колбасу немедленно нарезали миллионом тончайших полупрозрачных кружочков, и этот мальчишник с единственной дамой продолжался несколько часов, в течение которых он, захмелевший, не раз шептал ей в ухо: «Только ни о чем не спрашивай, ладно?», а друзья; его пили и веселились, рассказывали смешные истории и анекдоты, не задавая никаких вопросов, не выражая удивления и любопытства по поводу внезапно появившейся молодой особы, с которой их приятель так привычно нежен, на «ты», которой часто говорит: «Помнишь?»

Вот так они отпраздновали негаданную встречу, а часа в два ночи на такси, вдвоем, помчались через всю столицу, к самым центральным улицам, к импозантнейшей гостинице, одноименной городу – третьему Риму, а там – лифт в небо, коридор в коврах, дежурная за столиком под уютной зеленой лампой, – кровь ударила в лицо: кому же не известно, что в такой поздний час посторонним в гостинице пребывать запрещено, сейчас выгонит, вот стыд-то! – но дежурная склонилась над книжкой, как бы не заметила посторонней, – неслышными шагами по ковру – в номер, такой непохожий на те, в которых приходилось ночевать разъездному северному врачу, затаившийся в углу слепой телевизор, приземистая кровать, светлынь, хотя свет выключен, круженье ярких пятен по потолку, шепот: «Ни о чем не спрашивай!», рука по телу: «Я тебя всю помню!», утро: «У тебя дела? И у меня, представь, но не позже семи освобожусь, буду ждать в вестибюле, как удивительно, что мы встретились, Москва ведь… четыре миллиона? – нет, милая, устарели твои сведения – семь».

С половины седьмого до половины десятого – в вестибюле, потом – лифт в небо, – другое лицо под зеленой лампой: «Оставить записку? Пожалуйста. В какой номер?.. Ну, хоть фамилию знаете? – желтая карточка в зеленых от лампы руках. – Выбыл жилец… Как выбыл? – уехал, стало быть… Вот этого сказать не могу и, знала бы, не сказала, права не имею, но и не знаю, нам жильцы не докладывают».

Вот тут-то дядя Валя и оторопел, и даже поперхнулся – за обедом дело было, сестра только приехала – темная лицом, губы четкие, тоже темные, сжатые – вдруг ударила ладонью по столу – чашки-ложки весело запрыгали, да как закричит длинно-предлинно: «Подлец, сволочь, рухлядь, подонок, старый самец бездомный! Все они такие! На красоту уже не надеются, словами, клятвами заговорят, запутают, совести давно нет, одни теории, болтают, мудрецы, а сами под юбку, стрелять их надо, кастрировать, я бы лично, ах, с каким удовольствием!..» Дядя Валя только в начале этой речи поперхнулся, оправился он быстро, медленно прожевал пищу и сказал: «То и я тебе говорил». Речь сестры ему понравилась; правда, неясно было, с чего это она вдруг так разошлась, о столичной встрече дядя Валя не знал, но слова – те, которые он понял, были правильные, а которые не понял – красивые. Союз и единство этих слов производили впечатление большой прелести.

Сестра прожила у дяди Вали с месяц, ни разу больше на эту тему не заговаривала, только перед отъездом вернулась к ней, осветив ситуацию с совершенно неожиданной стороны. Она обняла брата, поплакала у него на плече, а потом, жестоко терзая лицо платком, сказала: «Аборт я делать не стану».

169

А Верещагин вдруг прекращает писанину. Он еще в позе утки, нырнувшей за лягушкой, – только хвост торчит над водой, но лягушек в темной глубине теплой реки что-то не стало видно, обеднела река лягушками, пусто – хвост снаружи, авторучка замерла в руке, как клюв, чуть дрожит, Верещагин ерзает коленями по дивану, ждет: когда же она, рука, снова набросится на бумагу, клюнет когда? – но та и не думает, тут Верещагин решает, что, наверное, опять зашел в тупик, возможно в ничтожный, неопасный, в смехотворно пустяковый тупик, но голова свисает с дивана совершенно пустая, ни одной мысли в ней, – пришло, стало быть, время снова вколотить в зуб гвоздь.

Но прежде чем отправиться на кухню за молотком, Верещагин еще раз взглядывает на недописанную страницу, несколько секунд изучает черные закорючки красными от прилившей крови глазами и вдруг понимает, что лягушек нет потому, что уже все проглочены. Все уже сделано. Работа завершена.

Верещагин ошарашен. Он сползает с дивана, беспомощно шевелит щупальцами и думает: «Надо крикнуть «ура!»? Конечно, надо». «Ура», – говорит он, но получается тихо, без радости. Может, он что-то не так написал, опять ошибка и поэтому не кричится? Нет, теперь все правильно, никакой ошибки, но радости нет. Восторга нет, вот что удивительно. Хоть плачь.

Он поднимается, встает на ослабевшие ноги, потягивается, разминает затекшие члены. За окном – сумерки. Утро? Вечер?

Он озирается: где-то должны висеть часы, забыл уже где. Ага, вот, над столом. Три часа пятнадцать минут… Значит, утро. Утро, черт возьми! Раннее, прекрасное!

Но радости нет.

Восторга нет, вот что обидно.

Он осматривает поле боя. Пол усеян листками бумаги. Невозможно шагу ступить, чтоб не зашуршать. Черт знает что.

«С сегодняшнего дня здесь будет порядок», – решает Верещагин и принимается не торопясь собирать листки, складывать их в нужной последовательности, некоторые плотно комкает, делает из них что-то вроде снежков и швыряет в угол, стараясь попасть в стоящий там телефон. Пол постепенно очищается. А за окном все светлее и светлее, можно уже выключать свет, но Верещагину некогда, он вошел в азарт уборки, однако радости в душе никакой, просто диву даешься, до чего скупы вознаграждения за творческий труд, Верещагин берет с дивана полуразобранный запыленный приемничек, несет его к подоконнику, прекрасно понимая, что там ему не место, однако на диване ему, полуразобранному, тем более нечего делать, он несет его к подоконнику, думая: «Временно», и вдруг слышит негромкий стук от падения чего-то маленького, совсем ничтожного, смотрит под ноги – господи, что он видит! – он видит винтик, тот самый, проклятый, до которого он добраться никак не мог, винтик-хитрец, несносный шалун, молодчага, вывалился наконец-то из приемника – сам! Ура!

«Ура!» – кричит Верещагин, долгожданная радость закипает в нем, восторг обжигает грудь, он хватает отвертку, он включает паяльник, он напевает хорошенькую песенку и очень изумляется, когда вдруг слышит из налаженного приемника ту же мелодию. «Мы с тобой заодно! » – говорит он и проникается любовью к приемнику, к далекой станции на коротких волнах, к еле различимому голосу – за тысячу километров отсюда, днем, вечером или ночью кто-то поет ту же песню, что и он, Верещагин, на рассвете – Верещагин безумно влюбляется в этого замечательного человека, он готов троекратно расцеловать его. «Господи, узнать бы его фамилию!»-думает он.

Песенка кончается, но радость продолжает клокотать в груди, Верещагин бьет по ней кулаком – раз! два! три! – подобно некоторым негодяям, бьющим кулаком по троллейбусному автомату, хотя тот вполне исправен и готов выдать билет, однако почему ж не ударить, если это не опасно, если есть предлог – для верности, для острастки, для самовозвеличения, на всякий случай, авансом, из любви к насилию, от сознания безнаказанности, с восторгом вседозволенности, чтоб трусливым способом доказать себе, что не трус, – «Подавляй того, кто слабей!» – требует инстинкт, и некоторые бьют по безответному автомату, потому что все остальные – сильней. Ничтожества бьют по троллейбусным автоматам – установив это, следует отказаться от сравнения с Верещагиным, – он бьет себя в грудь совсем по другим мотивам, сходство здесь чисто внешнее, – Верещагин бьет самого себя, чтоб острее почувствовать собственное существование, чтоб сильнее ощутить обжигающую радость в груди – три раза бьет Верещагин по ней, но этого, конечно, мало.

Этого, конечно, мало, и вот Верещагин оглядывается, озирается: чего бы еще сделать? Ему необходимо что-то совершить, произвести поступок, потому что какая же это радость, если она не завершена поступком?

И тут в поле зрения попадает телефон, заваленный снежками, которых он налепил целую уйму из ненужных теперь листков. «Ага!» – говорит Верещагин себе, но так громко, что нижние соседи слышат тоже, они просыпаются, пялят друг на друга обессмысленные сновидениями глаза и спрашивают хриплыми спросонья голосами: «Ты что-то сказал?..» – «Нет, это ты сказала…» – «Не делай из меня дурочку, это ты сказал: «Ага!»…» – «Я прекрасно слышал, сказала ты…» – «Не делай из меня дурочку, это был мужской голос…» – «Может, Алешка?» – «Не делай из меня дурочку, Алешке полтора года, у него не мужской голос, наверное, верхний сосед сказал…» – «Он разговаривает каждую ночь, по-моему, он кого-то приводит…» – «Женщину? В какой ситуации женщина может сказать ночью: «Ага!»?..» – «Есть такие ситуации…» – «Тебе виднее, ты ничем не лучше его…» – «Перестань ругаться, я же не вожу в дом женщин, которые басом кричат «Ага!»…» – «Еще не хватало, чтобы ты приводил их в дом…» – «Надо пожаловаться в домоуправление…» – «Ты в сотый раз собираешься…» – «Все некогда, руки не доходят до этого идиота…» – «Какой ты мужчина, если у тебя ни до чего не доходят руки?..» – «Кое до чего у меня руки доходят…» – «Перестань, с ума сошел; кажется, проснулся Алешка…» – «Слышишь, чем он орет? Он орет настоящим басом…» – «Неужели все-таки он сказал: «Ага!»?»

«Ага!» – говорит Верещагин и подходит к телефону. Он дует на бумажные шарики с такой силой, что они разлетаются и весело скачут по всей комнате, он крутит диск, не глядя на цифры – наконец он кому-то скажет, поделится радостью, а то все один и один. «А то все один и один», – говорит он в трубку, хотя откликается мужской голос, а об одиночестве лучше всего разговаривать с женщиной, Верещагин знает это не хуже кого другого – фразу об одиночестве он для женщины и приготовил, но куда денешься, если трубку вдруг снимает мужчина, разве придумаешь что-нибудь путное в спешке, а Верещагин спешит, хотя и закончил работу, он сейчас на большом подъеме, он сейчас горы может свернуть: когда человек может свернуть горы, он всегда спешит сделать это, но попадается мужчина и приходится разговаривать с ним как с женщиной. «Я все один и один, – жалуется Верещагин (надо же, мужчине жалуется!). – Все один и один, – говорит он, – и не с кем поделиться радостью». Но мужчина попадается как баба – вместо того чтоб послать Верещагина подальше, он интересуется: «Какая радость?» Едва проснулся человек, а уже готов разделить чужую радость, не эгоист, видно, а следовательно, не мужчина вовсе, хотя и говорит низким голосом, но это, должно быть, из-за того, что спросонья, – автор, например, знал одну женщину, которая спросонья рокотала таким басом-профундо, что с ней страшно было просыпаться вместе, а днем у нее была писклявая, как у соловья, колоратура. «Последнюю лягушку проглотил, – сообщает Верещагин о своем успехе в несколько закамуфлированном виде. – Совершенно пустая теперь река. Я даже в квартире немного убрал». – «Мне бы добраться до твоего уха, подлец, – говорит мужчина – неплохой все же, видать, малый. – Так бы звезданул!» – в трубке гудки, Верещагин, разочарованный краткостью разговора, снова набирает какой-то номер, на этот раз ему везет: в трубке девичий голос – такой веселый, громкий, ясный, будто и не рассвет в природе, а полдень. «Вы не спали?» – удивляется Верещагин шепотом: с таким юным существом он опасается говорить в полную громкость, по той же, наверное, причине, по которой Господь Бог поостерегся показать Моисею свое лицо. «Какое там – спали! – кричат в трубке. – Я в институт поступаю, к экзаменам готовлюсь, понимаете?» Везет Верещагину на девушек, готовящихся к экзамену. «Везет мне на девушек, готовящихся к экзамену», – шепчет он. «Вам везет на девушек? – смеются в трубке. – Ха-ха! Кто вы такой? Почему вы говорите шепотом? Сколько вам лет?» – «Я тот, кого никто не любит и все живущее клянет», – шепчет Верещагин, ему очень нравится голос, он в восторге от своей удачи: позвонил куда надо. «Ха-ха! – смеется голос. – Как интересно! Сколько вам лет?» – «Несколько», – уклончиво шепчет Верещагин. «Это очень хорошо, что вы позвонили! – кричит голос. – А то все занимаюсь и занимаюсь, понимаете? Я очень рада, что вы позвонили. Вы не повесите трубку?» – Верещагин в сильнейшем умилении, он влюбляется в говорящую с ним девушку так же нежно, как и в певца, который поет то ли днем, то ли вечером, то ли ночью, а девушка тем временем в третий раз спрашивает, сколько ему лет. «Сто девятнадцать», – шепчет Верещагин первое пришедшее в голову число и чувствует, что теперь будет любить всех вместе: певца, девушку и число сто девятнадцать. «Ха-ха-ха! – смеется шутке девушка. – Не так уж много, да? Лишь бы сердце молодое, правда?» – «Ага, – шепчет Верещагин. – Лишь бы». – «Слушайте, – кричит девушка. – Вы в физике разбираетесь? Какое у вас образование?» – «Я вас люблю», – шепчет Верещагин. «И я вас, – говорит девушка. – Вот послушайте задачу! Колесо скатывается с плоскости под углом в тридцать семь градусов. Ускорение – одно «же». Каким должен быть диаметр колеса, чтоб за двенадцать секунд оно сделало двадцать четыре оборота… Вы поняли условие?» – «Вы подарили мне высокое счастье взаимности, – шепчет Верещагин. – Тридцать шесть и одна десятая сантиметра». – «Как вы узнали? – кричит голос. – Вы сумели угадать? В задачнике такой же ответ! Вы за одну секунду вычислили? Этому просто невозможно поверить! Вы – гений? Что надо сделать?» – «Желаю вам сдать на «отлично», – шепчет Верещагин, кладет трубку и чувствует, что у него опять болит зуб.

Он болит не больше прежнего, но теперь, когда работа закончена и эта боль уже не нужна, она раздражает Верещагина, как любовь женщины после рождения ребенка. Верещагин выбегает на улицу, идет в поликлинику.

Но утро слишком раннее – поликлиника закрыта – на дверях табличка, на которой написано, что врачи придут в восемь, сейчас только пять, целых три часа ждать – может, прогуляться? Верещагин идет прочь от поликлиники – по переулку, вдыхает свежую утреннюю прохладу – как приятно; кажется, что это совсем новый воздух, а не просто остывший вчерашний.

А зуб болит все сильнее – то есть так же, но все сильнее ощущается бесполезность этой боли. Верещагин уже мучается и временами мычит.

Он доходит до конца переулка, сворачивает влево, – в последнее время ему доставляет удовольствие сворачивать в левую сторону, – не из каких-либо политических или философских соображений, а просто так, – прихоть или биологическая потребность – непонятно, но если приходится сворачивать вправо – он огорчается. Он идет влево, но, пройдя квартал, другой, натыкается на толстый канат, преграждающий улицу. Тут оживление, несмотря на ранний час, кипит работа – известка, кирпичи, строители. «Куда прешь? – говорят они Верещагину. – Не видишь, ремонтируется дом, он в опасном состоянии, проезд и проход закрыты, ходить запрещено, не велено, поворачивай обратно».

«А что привело его в опасное состояние?» – спрашивает Верещагин о доме и мычит от зубной боли. Строители смотрят на него с удивлением, они предполагают, что Верещагин надумал с ними шутить шутки, а у них – во-первых, много работы; во-вторых, никакого желания шутить в пять утра, даже природа в это время лишена чувства юмора, отчего и предпочитают утренние часы всем остальным серьезные деловые люди, тогда как различные шалопаи и авантюристы-мыслители, наоборот – как рыба в воде вечером и ночью (я, например, так даже пишу ночью – когда Земля погружена во мрак, во мне смелости и остроумия хоть отбавляй). Верещагина же зубная боль принудила шутить в пять утра, строители, конечно, такого отношения к жизни в столь ранний час не приняли и резонно ответили на его шутку серьезным неприличным словом и предложением убраться подальше. Верещагин вынужден идти обратно, то есть если до сих пор шел влево, то теперь, значит, вправо, – а что делать, если левый путь прегражден канатом? – но Верещагин человек упрямый: вправо? – пожалуйста, он подчиняется обстоятельствам, пойдет вправо, но зато по левой стороне улицы – человека смирить невозможно, он всегда возьмет свое: заставят идти вправо, он пойдет вправо по левой стороне, запретят идти по левой стороне, он заскачет на левой ноге, вырвут ногу – поползет на левом боку, он будет смотреть на дорогу одним левым глазом, дышать левой ноздрей, заставит сердце сокращаться одним левым желудочком: возможности неисчерпаемы, человек непобедим, он всегда найдет способ удовлетворить свое желание – вот только что непонятно: зачем Верещагину обязательно нужно именно левое?

170

А вот и притча. Идут Лев и Заяц. Видят, лежит пирожок. «Он с капустой, – говорит Заяц. – Значит, его должен съесть я». – «Нет, с мясом, – возразил Лев. – Я его съем».

Решили: кто окажется прав, тот пусть и съест.

Разломили пирожок – он с капустой. Лев взял и съел.

«Несправедливо! – закричал Заяц. – Ведь прав оказался я!»

«Ты прав, – согласился Лев. – А я – Лев».

171

Только возлюбленные и дантисты – кто еще так близко наклоняет к нам свое лицо?

Только дантисты и возлюбленные – кто еще так внимательно смотрит нам в рот?

Только возлюбленные, только дантисты способны причинить нам такую боль.

Верещагин говорит все это зубной врачихе. Он что-то с утра сегодня настроился шутить. Наверное, потому, что ночью не спал. Сон у кого угодно отобьет охоту шутить.

Конечно, пребывание в зубоврачебном кресле тоже у кого угодно отобьет охоту шутить, но Верещагин шутит еще до того, как садится в кресло.

Он открывает рот широко, как бегемот. «Это зуб мудрости, – говорит зубная врачиха. – Они очень нестойкие. У большинства людей приходится удалять еще в молодости». – «Мне – сорок шесть», – сообщает Верещагин. После бессонной недели он выглядит на все сто сорок шесть. Ужасно он выглядит. А туда же – шутит.

Зубная врачиха ищет нужный инструмент. Берет одни щипцы – кладет обратно. Берет другие, рассматривает – тоже обратно. Берет третьи.

А может, они и не щипцы называются. Клещи.

Верещагину нравятся эти щипцы-клещи. Потому что они никелированные и блестят. Он решает, что купит себе какие-нибудь. Повешенные на стенку, они оживят интерьер любой квартиры. Будут блестеть красиво и опасно.

Зуб скрипит, как ржавая дверная петля. Он трещит, как сухой хворост – в костре или когда его об колено. Раздается звон, будто выбили стекло. Боль. Треск… Внезапно посреди боли в мозгу начинает метаться слово «вереск». Это растение из рода вересковых, растет в лесу и образует заросли, которые называются верещанники. Когда вереск цветет, опьяняющий аромат его цветов так силен, что пчелы, прилетающие за нектаром, падают в обморок. Однако Верещагину удается совладать с собой, он в обморок не падает, он даже улыбается. Зуб мудрости – в клещах, извлечен на свет божий. Он желтоват, в складках желтизна сгущается, бок отколот гвоздем придворного ветеринара Александра Македонского, – зубная врачиха подносит клещи к глазам Верещагина – слишком близко. «Можете взять себе, – говорит она о зубе. И смеется: – На память от возлюбленной». – «Спасибо, – отвечает Верещагин. – У вас есть бумажка?» Зубная врачиха, улыбаясь, заворачивает зуб в кусочек ваты, Верещагин берет, благодарит, выбирается из кресла. «Есть необратимые потери», – говорит он неразборчиво, потому что за щекой, на развороченной кровоточащей десне кляп из ваты, но врачиха понимает его слова. «Бывают исключения, – отвечает она. – Хотя и редко. У Ивана Грозного, например, в старости стали прорезаться новые зубы». – «А я знаю про слонов, – говорит Верещагин. – У них зубы меняются шесть раз за жизнь».

Его усталую невыспавшуюся голову осеняет зубоврачебная идея, и он тут же, выплюнув в раковину кумачового цвета вату, торопится изложить ее зубной врачихе. «Слушайте! – говорит он. – Это же замечательная тема для докторской диссертации! Да что докторской! Вы станете академиком». И предлагает методику: нужно исследовать кровь младенцев в тот период, когда у них сменяются зубы – дело, конечно, в каком-то гормоне! Этот гормон нужно выделить, изучить, синтезировать и – пожалуйста! У вас гнилые зубы? Минуточку, впрыснем вам гормон – через неделю гнилушки выпадают, а через месяц вырастают новые, свежие, крепкие, блестящие клыки! Эпохальное открытие! Избавителю человечества от гнилозубых улыбок и вываливающихся искусственных челюстей гарантирована шумная слава при жизни и тихая благодарность потомков. Почему бы этим не заняться?

Пока Верещагин говорит, медсестра успевает зазвать следующего пациента, так что конец верещагинской речи слушает уже довольно значительная аудитория: что-то пишущая зубная врачиха, сестра, иронически приподнявшая брови, и новый пациент – он сидит уже в кресле, повернув к Верещагину голову, и шея его устала.

«Вы слишком рано выплюнули вату, – говорит зубная врачиха, закончив писать, и засовывает в рот Верещагину новый комок. – Идея, конечно, интересная, но я практик, мне такие исследования не по зубам, так что вы уж лучше сами». Медсестра смеется каламбуру «не по зубам», пациент кладет затылок на подставку, – Верещагин вдруг понимает, что все просто ждут, когда он уберется отсюда, никто к его идее не отнесся серьезно, он сердито бормочет: «Таким зубам – все не по зубам» и уходит, недовольный собой, сердитый на зубную врачиху, на строителей, перегородивших улицу, еще на кого-то, – в безуспешных попытках вспомнить, на кого именно, он доходит до своего дома, поднимается по лестнице и видит мужчину, который деликатно стучит в его дверь согнутым пальцем, так как не сумел найти звонок.

Этот человек пришел, оказывается, для серьезного разговора, он пожимает Верещагину руку и представляется: «Приехавший дядя Валя, брат мамы Тины», – изо рта Верещагина торчит окровавленная вата, дядя Валя смотрит на нее без одобрения, Верещагин невнятно говорит: «Верещагин» и вводит дядю Валю в квартиру.

172

«Проходите, – говорит он гостю. – Разуваться не надо, пол у меня немытый, грязный, ничего».

Однако дядя Валя разувается. Ботинки у него тяжелые, не летние, шнуровка высокая, так что времени процедура занимает много, дядя Валя на корточках, лицо недовольное: пол здесь, вишь ли, грязный, какое дяде Вале до того дело, чистый он или грязный: один раз не разуешься – грязный, другой, а в третий – пол чистый, а все равно не разуешься, потому что привык.

Дядя Валя разувается из уважения к предстоящим чистым полам. Порядок должен быть во всем – раз и навсегда. Один.

Верещагин предлагает кресло, но дядя Валя садится на диван. Тогда в кресло садится Верещагин. Предлагает закурить, протягивает папиросы. Дядя Валя закуривает из своей пачки. Но огонек верещагинской зажигалки милостиво принимает.

«Мимо шел, – объясняет он. – Решил заглянуть».

Деревенский обиход у дяди Вали. Тина живет в одном конце города, Верещагин – в другом. «Мимо шел», – так врать можно в деревне, там куда ни идешь – мимо всех.

Но Верещагин кивает – мимо так мимо. Он напряжен, ждет, что будет дальше. Однако гость не торопится переходить к главному. «Что это за штука?» – спрашивает он и тычет в сторону магнитофона пальцем – толстым и крепким, несоразмерным с остальным телом дяди Вали – хилым и щуплым.

«Магнитофон, – отвечает Верещагин. – Музыку слушать». – «Не только музыку, – разъясняет дядя Валя назначение магнитофона. – Можно и разговор на нем записать. Наш или заграничный?» – «Японский», – отвечает Верещагин. «С острова Хоккайдо, значит, – конкретизирует начитанный дядя Валя и продолжает этот разговор. – Красивая игрушка, сколько отдал?»

Верещагин прекрасно понимает, что если назовет действительную стоимость японского магнитофона, то немедленно будет зачислен в разряд легкомысленных несерьезных людей, но ему вдруг этого и хочется. «Две тысячи девятьсот рублей», – говорит он, хотя магнитофон стоит две семьсот.

Так и есть – дядя Валя мгновенно составляет о нем мнение.

«Красивая игрушка, – еще раз говорит он, явно напирая на слово «игрушка», и сминает в пепельнице папиросу движением человека, у которого сомнений больше нет. – Вот что, – говорит он. – Побеседовать нам надо. Один раз, и чтоб больше никаких разговоров не требовалось. Я так понимаю: бабы – те разговаривают бесполезно, а два мужика за один раз могут договориться. А ты как понимаешь?»

«И я так, – отвечает Верещагин. – Только, по-моему, и без разговора все ясно».

«Подожди, – говорит дядя Валя. – Ты так не поворачивай: все ясно. Что – ясно? Ничего не ясно. Может, тебе ясно, а мне – нет. И тебе не ясно, а если думаешь, что ясно, то очень ошибаешься. Я одну историю про миллионера расскажу, может, ты поймешь, к чему она. Я много газет и журналов читаю, из них выводы делаю, а ты послушай. Только не перебивай. Я, когда о главном говорю, не люблю, чтоб перебивали».

«О каком миллионере? – спрашивает Верещагин. – Как его фамилия?»

«Фамилию его умолчим, – отводит верещагинский вопрос дядя Валя. – Слишком большая ему честь, если мы его по фамилии величать станем. Может, мы его еще «сэр» назовем?» – спрашивает он и скупо, саркастически улыбается.

Верещагин молчит. Он совершенно подавлен предложением называть миллионера «сэр», дядя Валя видит это и, удовлетворенный, начинает свой рассказ. «Женился, старый хрыч, на восемнадцатилетней, – говорит он о миллионере. – А самому – восемьдесят. Там и фотография помещена – хитрющая девка, даром что молодая, я ее насквозь увидел: на деньги польстилась. Думает: муж долго не протянет, весь его банк, мол, мне достанется. Все эти мечтания у нее прямо на роже написаны. Ну, ладно, ее хоть понять можно. А он-то, дурак, он о чем думал? Как ты понимаешь, о чем?»

«Не знаю», – отвечает Верещагин и берет с подоконника недомотанный дроссель. Все, что нужно для Дня Творения, Верещагину дает электрик Петя, но такого дросселя у него нет, – пустяк, а не стандартный, на складе не имеется, в схеме же установки для создания Кристалла такая дополнительная индуктивность необходима позарез, Верещагин еще вчера начал мотать, а сегодня в ранний час, гуляя по левой стороне улицы, рассчитал, что поскольку у него провод – ноль целых пятнадцать сотых диаметра, то витков должно быть тысяча девятьсот тридцать, – накануне он намотал ровно тысячу, а теперь берет с подоконника этот недоделанный дроссель и начинает мотать, считая сначала: один, два, три…- а тысячу держит в уме – четыре, пять, шесть… не может он сидеть без дела, а это явно без дела – слушать дурацкую сказку о богатом старике по фамилии Сэр.

«А я знаю, – веско говорит дядя Валя. – И тебе доложу. Видно, капиталы этому миллионеру от папаши достались. Сам он их нажить не мог, потому что по всему видать – дурак».

«Зачем вы все это рассказываете?» – спрашивает Верещагин, продолжая считать: тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять… На виток уходит примерно секунда, так что если мотать четверть часа без перерыва, то через полчаса делу конец.

«А затем, что о другом говорить нам нечего! – резко бросает дядя Валя: процедура предварительного ознакомления с противником закончена, теперь можно переходить в наступление. – У нас с тобой все ясно. Молодая девушка должна выйти за молодого – это закон жизни. А ты напрасно тут вертишься, кур давишь. И ей горе, и тебе во вред».

«Девяносто три!» – говорит Верещагин про себя. А вслух говорит: «Думаете, я хочу на ней жениться? Ошибаетесь. У меня совсем другие планы. Если хотите, могу немножко рассказать…»

«Нам твои планы известны, – перебивает дядя Валя и смотрит на Верещагина так, что даже дурак понял бы: финтить тут нечего, не на того напал, вокруг пальца не обведешь, не лыком шит. – Я ее увезу, ясно? – продолжает дядя Валя. – На все лето. Она перебесится и выйдет замуж, придет срок, за кого положено. Если старые с молодыми начнут путаться, вся целесообразность жизни перевернется шиворот навыворот, не разберешь, где вчера, а где сегодня. У нее своя жизнь, у тебя – своя. Как ты будешь жить – меня не касаемо. Хочешь, игрушки за три тысячи покупай, хочешь, на какой-нибудь разжене женись, это забота не моя. Ты мне никто, а Тина – племянница. Я на ее мать, чтоб выучилась, все здоровье угробил, она мне знаешь во что встала? В туберкулез легких, вот во что! И все ж недоглядел, проморгал в конце, пустил на самотек, это моя вина, что у сестры жизнь не сложилась. Так я хоть за племянницу постою, остаток здоровья угроблю, а спасу. Поживет в деревне, вольным воздухом надышится, вернется – тебя и не вспомнит. Ты не обижайся, что не вспомнит, – это закон природы. В ней просто соки играют, в любой девице весной соки играют. Ты меня прости за малокультурное выражение, но я тебе скажу: у каждой сучки весной течка. Закон природы. Я свою Машку весной на улицу не выпускаю, так она, тварь, что делает? Она пузом по полу елозит, стонет, урчит, жалко смотреть, но я жене твердо приказываю: не пускай, и все. К осени проходит. Веселая становится. Все проходит, дорогой товарищ».

Верещагин чуть не сбивается со счета. «Странная у вас дочь», – говорит он.

«Кошка это, – поправляет дядя Валя. – Я тебе про кошку рассказывал, не хочу, чтоб котята были, хлопоты с ними – никто не берет, а топить жалко».

«Извините, – извиняется Верещагин – со смущением, но счет не прерывает: сто девятнадцать, сто двадцать, сто двадцать один… – Маша – человеческое имя, – объясняет он свою ошибку. – Извините, что я плохо подумал о вашей дочери».

«Нет у меня дочки, – отвечает на это дядя Валя. – Сын есть. Но такой, что как плохо о нем ни подумай, все мало будет».

«Ага! – Верещагин внезапно оживляется. Он улавливает закономерность, а его хлебом не корми, дай только уловить закономерность. Он говорит: – Вы сестру воспитывали, и, сами признаете, неудачно. Сына, как я понимаю, тоже… Теперь беретесь за Тину?»

Дядя Валя поднимается с дивана, всем своим видом показывая, что такое направление разговора он отвергает решительнейшим образом. «Я все сказал, – говорит он. – Тину ты, значит, не разыскивай. Где живу, тебе неизвестно, а узнаешь и письма писать станешь, так Тина их не получит. Порву на четыре части». – «С какой стати письма? – оскорбляется Верещагин. – Вы со своей сестрой ведете себя странно. То она звонит: Тина уже уехала, то вы являетесь: оказывается, только собираетесь увозить… Зачем вы ставите меня в известность? Почему считаете нужным? Я вам говорил: у меня другие заботы. Вашей племяннице брак с моей стороны не грозит. Так что можете даже не увозить ».

Всю эту тираду дядя Валя пропускает мимо ушей. «В сентябре она вернется, – говорит он. – Будешь к ней приставать, я в твою организацию подам заявление, на самотек не пущу. Я таких, как ты, знаю, с одним уже в жизни встречался, хоть и заочно. Так что темнить нечего, давай расстанемся по-хорошему, я тебя обо всем предупредил».

И с этими словами дядя Валя идет к выходу, Верещагин за ним, в руках у него дроссель, от дросселя – проволока к катушке, которая вслед за дядей Валей и Верещагиным выкатывается в прихожую.

«Все, с чем я к тебе шел, я тебе сказал», – подводит окончательный итог разговору дядя Валя и начинает надевать ботинки – наклоняется, пыхтит.

«А говорили – мимо шли», – уязвляет Верещагин.

Провод он пока не наматывает, остановился на сто сорок четвертом витке, держит эту цифру в уме.

Дядя Валя верещагинскую иронию пропускает мимо ушей – обувается.

«Лучше б не снимали ботинок, – говорит Верещагин. – Насколько быстрее смогли бы уйти».

И опять дядя Валя иронии не замечает. Он вообще замечал в жизни только то, что могло пригодиться в практической деятельности. А что не могло – на то он и не смотрел. Незачем.

Он строил свою жизненную философию из истин, имевших сходство с обрывками бечевки, болтиком, гвоздем. За истинами другого рода он не наклонялся, идя по дороге жизни.

Так поступает большинство людей. А кто иначе, тот беспрестанно страдает.

Дверь захлопнулась, Верещагин целиком отдается счету: сто сорок пять, сто сорок шесть, сто сорок семь, сто сорок восемь, сто сорок девять, сто пятьдесят, сто пятьдесят один, сто пятьдесят два, сто пятьдесят три, сто пятьдесят четыре…

…Триста пятьдесят семь!

173

…Тысяча девятьсот тридцать!

174

Все у Верещагина готово. Все!

175

А вот история о короле и гордых людях, которую автор обещал рассказать. О ней упоминается в главе, где описан случай, как Верещагин выпустил из рук птичку, боясь задушить ее.

В некотором царстве, в некотором государстве жил король. В свободное от королевских дел время он садился на любимого арабского скакуна и ездил по никому не подвластным степям, окружавшим его могучее королевство. Ему нравилось оглядывать ничье пространство; запрокинув голову, смотреть в ничье небо с ослепительным ничьим солнцем посередине. «Как горделивы легкие облака, – думал он. – Но они проплывают мимо… Как величествен горизонт! Но до него не доскачешь и в три жизни… Как прекрасен, должно быть, полет жаворонка, но его даже не видно, лишь гордая песня доносится из поднебесья…» Встречая нищего, король бросал ему золотую монету и брезгливо отворачивался, когда тот в порыве благодарности целовал его пыльный сапог. «Как надоело видеть подобострастные лица!» – тоскливо думал король. Он имел все – и золото, и серебро, бриллианты, сапфиры, могучих воинов и прекрасных женщин, даже меч из божественного металла орихалк и тот был у короля. Не было только – во всем его королевстве – гордого человеческого лица. То есть, может быть, подданные и гордились друг перед другом своим богатством или заслугами, но в присутствии короля их лица выражали лишь униженность и покорность. А королю очень хотелось видеть вокруг не только роскошь, но и гордость. Он задыхался от раболепия подданных.

Поэтому и ездил в ничьи степи смотреть на гордые облака, на ускользающую линию горизонта, слушать поднебесную песню жаворонка. Он тосковал по гордости, которая прекраснее золота, власти и даже женской красоты.

И вот однажды ему встретился в степи юноша с очень гордым лицом. Король бросил этому юноше золотую монету, но тот, подняв ее, протянул королю обратно со словами: «Ты уронил монету, король». – «Благодарю тебя», – удивленно произнес король и услышал в ответ: «Мой поступок не стоит благодарности. Молодость обязана оказывать почтение старости».

Сказав это, юноша пошел своей дорогой. «Ишь ты! – подумал король. – Выходит, он услужил мне не потому, что я – король, а потому, что старше. Он горд и почтителен. Приятный парень. Возьму-ка я его к себе в услужение. По крайней мере хоть одно гордое лицо будет радовать мой взор. Впрочем, сначала узнаю, куда он направляется».

И король тронул поводья. Впереди шел гордый юноша, за ним ехал на арабском скакуне всесильный король.

После долгого пути на горизонте возник, а затем и приблизился город, окруженный белокаменной стеной. Юноша вошел в него. «Что за люди здесь живут?» – спросил король у нищего, гревшегося у ворот на солнце. «Ты видел одного из них, о господин»,- ответил старик, вскакивая и протягивая руку за милостыней. «Но ведь только одного, – возразил король, бросая старику золотую монету. – А кто остальные, живущие в этом городе?» – «Они такие же, как тот, которого ты видел», – ответил нищий и несколько раз благодарно поцеловал хвост скакуна.

«Вот так удача! – подумал король. – Их, оказывается, много, таких, как этот юноша. Всех возьму себе в подданные. Поселю в своем королевстве, они станут служить мне, а я буду получать удовольствие, глядя на их гордые лица».

Он вернулся домой, собрал своих могучих воинов, привесил к поясу меч из орихалка и отправился завоевывать город. Возле белокаменной стены он велел поставить шатер, махнул рукой в знак того, что осаду можно начинать, а сам удалился под сень шатра, где до вечера коротал время, лениво поглядывая на танцующих перед ним прекрасных рабынь.

Вечером он велел маршалам доложить о ходе военных действий. «Они успешны! – отрапортовали маршалы. – Крепостные стены взломаны в трех местах, бои идут уже на улицах города». – «Каковы потери?» – осведомился король. «Немалые, – признались маршалы, подобострастно потупив глаза. – Но у жителей города еще большие. Там, где стояло десять, теперь пять лежат».

«Они лишают меня добычи, – подумал король, с отвращением глядя на лакейские лица маршалов. – Я хочу захватить гордых людей, а эти остолопы их убивают».

«Они отчаянно сопротивляются, – докладывали тем временем маршалы. – Они стоят насмерть. Мы продвигаемся, лишь убивая их».

«Предложите им сдаться, – сказал король. – Пусть самые горластые из вас прокричат мои великолепные условия. Расскажите, какая хорошая жизнь их ожидает, и объясните, что сопротивление бесполезно, так как моя армия вдесятеро сильней. Прокричите мои великодушные условия двенадцать раз и не жалейте при этом ни глоток, ни красивых слов».

«Мы уже кричали несчетное число раз, – признались маршалы. – Мы кричим им о вашем великодушии с утра. Однако они стоят насмерть».

«Ну, ладно, – подумав, сказал король. – Кто-то погибнет, но кто-то и останется».

На следующий день ему сообщили, что город взят уже больше чем наполовину. «Молодцы, – похвалил король. – А как насчет потерь?» – «Без них не обойдешься, – вздохнули маршалы. – Но у противника еще большие. Там, где стояло пятеро, уже стоит только один». «Захватывайте побыстрее», – нервно сказал король.

Наутро маршалы – их распирала верноподданническая радость – доложили: город взят! Лишь дворец на центральной площади еще в руках жителей. Полной победы ждать осталось уже недолго.

«А пленных много?»- спросил король. «Увы! – ответили маршалы, радость на их верноподданнических лицах сменилась огорчением. – Увы и отнюдь! Это странные люди, Ваше Величество. Они погибают, но не сдаются. Все, кто еще жив, сидят во дворце. Часть – в первом зале, часть – во втором, а остальные – в третьем». – «Так это же совсем маленький дворец! – вскричал король. – Их же там всего горстка осталась!» – «Вот именно! – сказали маршалы. – Ваше Величество как всегда право. Еще несколько часов, и город окончательно станет нашим».

«Нужен мне ваш город, – сердито подумал король. – Эка невидаль – город. Будто у меня своих нету. У меня своих полно. Мне не город, мне гордые люди нужны».

«Поторопитесь, – сказал он маршалам. – Не рассусоливайте. Одна нога здесь, другая там. Побыстрей врывайтесь во дворец».

«Все-таки в трех залах народу наберется изрядно, – подумал он себе в утешение. – Полсотни хоть бы, и то слава богу. Одни будут чистить мне сапоги, другие – подавать кушанье, а третьих я поставлю возле трона, чтоб обмахивали меня веерами в жару. Полсотни гордых лиц – вполне достаточно для любования».

В полдень маршалы доложили, что дворец с божьей помощью захвачен доблестными войсками Его Величества, и только подвалы еще в руках непокорных жителей. «Сколько их там примерно? – спросил король. – Полсотни будет?» – «Что вы, Ваше Величество, дюжина, не больше, – радостно ответили маршалы. – Так что с минуты на минуту ждите звука победной трубы».

«Немедленно прекратить осаду! – заорал король, охваченный страхом. – Ни единого выстрела больше! Трубите отбой! Скорее! Мы отступаем!»

В мрачном беззвучии двигалось по ночной дороге доблестное войско. Как степные озера поблескивали в лунном свете щиты воинов, как звезды сверкали острия копий. Впереди ехал король в окружении маршалов. «И что это на него нашло? – гадали маршалы, даже взглядом не смея потревожить молчание короля. – Ведь события развивались наилучшим образом! Как странно он себя повел! Стареет. Отступить, когда победа уже в руках!»

«Нужна мне ваша победа, – думал король, из брезгливости не глядя на своих маршалов. – Мне нужна добыча из гордых людей, а не победа. По-прежнему мне будут прислуживать эти холуйские хари. Не могу думать об этом без содрогания. А как хорошо было бы видеть в услужении приятные гордые лица».

Утром армия вернулась в королевство. К вечеру король выспался, принял ванну и чуть взбодрился. «Правильно я сделал, что снял осаду, – похвалил он себя. – Их там осталась целая дюжина. Они размножатся – найдется же среди них хоть одна женщина – и я снова осажу город. Может быть, во второй раз мне повезет захватить богатую добычу из гордых людей».

И, окончательно развеселившись, король вытерся мохнатым полотенцем, сел на арабского скакуна и поскакал в ничьи степи наслаждаться проплывающими облаками, ускользающей линией горизонта и песней птицы, чей полет незрим.

176

А вот и притча. Может, кто из читателей ее уже слышал где-нибудь. Шли Лев и Заяц. Видят: лежит пирожок. Лев говорит: «Он с мясом, я его съем, я мясом питаюсь». А Заяц: «Нет, с капустой, с капустой! Капустой питаюсь я. Я его съем».

Решили: кто прав, тот и съест.» Разломили: с капустой. И Заяц пирожок съел.

А Лев съел Зайца. Сказано ведь: питается мясом, а не капустой.

«Я вам все расскажу, – говорит Альвина, – все. Это ужасно, но необходимо, государственные интересы ведь выше, да? Я никогда бы не рассказала, но – боже мой, какой ужас, почему у этой стены? Я давно его люблю, вы понимаете, речь идет о Юре… Это возмутительно, что все называют его Юрасик, просто фамильярность какая-то, он совсем уже не мальчик. Я не знала, что и он меня любит, он-то знал, что я его, потому что я не выдала одну его тайну, только любящая женщина не выдаст тайны, ведь правда? Женщины болтливы, они ужасные сплетницы, но если женщина любит, она вынесет любые пытки молча, так что он знал, что я его люблю, и я знала, что он знает, но считала свою любовь неразделенной, я привыкла к этому и носила неразделенное чувство в душе как сокровище, – бывало, лежу ночью и думаю: какая несчастная у меня жизнь, а потом вдруг вспомню: да ведь есть любовь, как же так – несчастная, если это со мной случилось, и рада, сладко засыпаю…»

«Короче! – кричит Верещагин. – Что произошло? Как?!»

«Он сказал, что любит меня, и я отшатнулась к распределительному щиту, потому что не поверила… Нет, я не подумала, что он лжет, я своим ушам не поверила, – я схожу с ума? вот что я подумала и отшатнулась к распределительному щиту; со мной уже случались слуховые галлюцинации, однажды я явственно слышала, как меня зовет мой бывший муж: «Альвина! Альвина!» – это через год после того, как мы разошлись, он уехал в Анадырь, и вдруг: «Альвина! Альвина!»- я бросилась к окну, но никого нет, ночь только, фонарь светит, и в небе огромная Большая Медведица, с тех пор я больше не могу видеть ни звезд, ни медведей, даже в цирке плачу, когда они, бедные, катаются на детских велосипедиках, но теперь все уже забыто, все, и в цирк уже не хожу, не потому что жалею медведей, просто уже стара для цирка, в моем возрасте в цирк ходят только с маленькими детьми, а я, вы знаете, одинока, никого у меня нет, и соседские дети меня не любят, смеются надо мной, когда я с ними заговариваю…»

Верещагин стонет. Он говорит Альвине, что если она немедленно не скажет, что ее заставило выключить седьмую печь раньше срока и этим испортить расплав, то он за себя не ручается.

«Товарищ Верещагин, теперь минуты не спасут, – отвечает Альвина. – Все равно все погибло, меня уволят, а вам будет выговор, я не могу объяснить случившееся двумя словами, так что выслушайте до конца… Я отступила к распределительному щиту, я хочу, чтоб вы знали все подробности, хотя мне очень стыдно о них рассказывать, но то, что я совершила, ужасней стыда, поэтому я расскажу все, как было. Я отступила к распределительному щиту, он шагнул вслед за мной и снова сказал, что любит меня. Я лишилась всякой силы сопротивления, и он поцеловал меня. Товарищ Верещагин, меня не целовали двадцать лет! Вас когда-нибудь не целовали двадцать лет? Вы не подумайте, что я за эти двадцать лет не могла кого-нибудь соблазнить на поцелуй, но мне всегда хотелось, чтоб меня поцеловал человек, который меня любит. Я хотела, чтоб меня поцеловал человек, который лишит меня силы сопротивления. Он сказал: «Как жаль, что мы не встретились двадцать лет назад», о, наивный мальчик, двадцать лет назад он был маленьким ребенком, а я счастливой любимой женщиной. Он сказал: «Как жаль, что не я снял пыльцу с твоих губ», – это стихи известного поэта, и он продекламировал их, поцеловал меня во второй раз. Я вам говорила, что я потеряла силы к сопротивлению, вы запомнили это? Теперь же я потеряла силы даже стоять. Я прислонилась к распределительному щиту, чтоб не упасть, и слышала, как там что-то щелкнуло. Я вам скажу честно, товарищ Верещагин, я поняла, что случилось, что я спиной выключила рубильник какой-то печи, но если вы когда-нибудь любили, вы поймете, что в такой момент не до фальшивых драгоценностей, которые мы делаем, которыми мы завалили весь мир, за которые нам дают валюту, я вообще удивляюсь, кому они нужны? Я была как во сне. Нет, нет, во сне – это когда хочется спать, мне же совсем не хотелось спать, я была в чудесном сновидении, когда человеку совершенно безразлично, что у него за спиной там щелкает… И он поцеловал меня в третий раз, сказав: «Вы белый ландыш моей жизни», – я понимаю, этим красивым словам он научился у Геннадия, я рада, что окружающие так хорошо влияют на него, он каждый раз что-нибудь говорил перед каждым поцелуем, что-нибудь возвышенное и поэтическое, но в этот раз он впервые назвал меня на «вы» – вы понимаете, что это значит, когда человек всю жизнь называл вас на «ты» и вдруг назвал на «вы»? – это значит, что он испытал к вам возвышенные чувства, я совсем ослабла, ноги у меня стали подгибаться, и я сползла по стене на пол, он сказал: «Ты, кажется, что-то выключила», я ответила: «Меня двадцать лет не целовали», – я не жаловалась, поверьте, этим я хотела сказать, что двадцать лет – это такой срок, что все предыдущее забыто… мне стыдно вам разъяснять, товарищ Верещагин, но этим я хотела сказать, что двадцать лет целомудренной жизни кое-что да значат, так что он может считать, что он у меня фактически первый, это был мой ответ на его сожаление, что не он снял пыльцу с моих губ – как же не он; конечно он, именно он!.. Он ответил: «Что ты выключила, Альвина? Ты, кажется, выключила седьмую печь». Я с трудом поднялась и увидела, что действительно седьмая печь выключена, рубильник опущен вниз. Я сказала: «Пустяки», – и подняла рубильник вверх, снова включила и стала бегать по цеху, как маленькая, а он за мной гонялся, и мы смеялись громко, как дети. Потом мы пошли в ваш кабинет, ведь вы разрешаете нам заходить в него, вы никогда не запираете дверь, так что я не считала, что мы делаем что-то предосудительное… Он сел на диван и сказал: «Нам надо торопиться, через сорок минут придет товарищ Верещагин», – раньше вы всегда приходили задолго до срока выемки изделий, а в последнее время минута в минуту: видно, у вас много других важных дел, поэтому Юрий правильно сказал: «Он раньше не придет, сорок минут в нашем распоряжении»… Что было дальше, я вам не расскажу, товарищ Верещагин, но не потому, что вас не уважаю, я даже перед Верховным судом этого не рассказала бы, все-таки превозмочь женскую стыдливость выше моих сил, тем более что у меня двадцать лет уже не было таких сорока минут. А потом пришли вы, и вы выключили печь. Дальше вы видели уже сами: эта ужасная тусклая масса вместо восхитительных кристаллов «Воспаленной Гортани Аэлиты», товарищ Верещагин, я очень враждебно отношусь ко всем искусственным драгоценностям, но наша «коран Аэлиты» – божественна, она прекрасней любимых естественных камней, один вид ее исторгает из моих глаз слезы, да, да, товарищ Верещагин, не смейтесь, не смейтесь, пожалуйста…»

«Идиотка! – сказал Верещагин. – С какой стати мне смеяться? Вы загубили изделие, разве это смешно?»

«Разве я могла подумать, что каких-то две минуты, – сказала Альвина. – Даже одна! Не больше, товарищ Верещагин, печь была выключена всего одну минуту, и вдруг такие последствия, даже не розового цвета, какая-то красноватая бурда, как свекла, сваренная для свиней.

И почему именно седьмую печь я выключила спиной? Я, товарищ Верещагин, проклинаю свою спину, не думайте, что я не чувствую вины, у меня сейчас все в душе перемешалось – и счастье и горе; столько рубильников, а я именно седьмую, почему?»

«Да, – сказал Верещагин. – Почему?»

«Именно седьмую? – переспросил он вдруг, и его глаза расширились так сильно, что стали огромными, как у Ии. – Это судьба!» – прошептал он.

«Судьба? – переспросила Альвина. – Чья?»

«Моя! – заорал Верещагин. – Человечества!!.. Где Юрасик?! Куда он делся? Альвина! Сюда! Ах, и Геннадий? Зачем ты пришел не в свою смену? Ия, ты тоже здесь? Все в сборе!.. Возлюбленные, подойдите ближе! Ближе! Ближе! Еще! Акт Творения начинаем сегодня!»

177

Он вдруг обнаруживает, что у него все готово. У него есть расчеты, у него в кармане дроссель, у него есть отключенная печь и преданные влюбленные помощники.

У него нет ошибок, нет сомнений, нет причины откладывать.

Он бросается к телефону.

«Петя! – кричит он в трубку. – Здравствуй, Петенька, я тебя разбудил? Извини, Петенька, но час пробил».

Часы бьют час ночи.

У Пети дома телефон. Петя – маленький человек, но он так часто бывает нужен большим людям, что ему поставили телефон раньше других. Петя гордится своим преимуществом, хотя иногда звонки будят его по ночам, но это случается крайне редко, так что Петя удивлен, недоволен, он сердито моргает и морщится, хотя Верещагин не может этого видеть, но ведь не все же на свете мы делаем для того, чтоб видели другие. «Петя, – говорит в трубку Верещагин. – Ты мне очень нужен. Ты сейчас придешь в институт и сделаешь мне личное одолжение. И за это сегодня же – сейчас, ночью- получишь возродитель волос. Ты получишь целую бутылку. Она у меня с собой, – говорит он. – Конечно, поллитровая. Тебе хватит и еще детям останется. Ваш род не будет постыдно сверкать лысинами на протяжении веков. Петя, я прошу серьезно, – говорит он. – Да, честное слово… Нет, только сейчас. Сейчас или никогда. Если через час тебя не будет в институте, я разобью бутылку о собственную голову».

Геннадий стоит рядом и всем видом показывает, как он переживает за Верещагина. Он страдает от Петиной неуступчивости. Когда Верещагин говорит, что разобьет бутылку о свою голову, Геннадий вытягивает шею, как бы предлагая для этой цели свою.

«Сейчас Петя придет», – говорит Верещагин, кладя трубку, и достает из ящика стола банки-склянки, двенадцать штук. Он серьезен уже, сдержан, и взгляд его горит холодным синим огнем. Он похож на полковника перед боем. Он похож также на хирурга перед операцией, на спортсмена перед рекордным прыжком, на клоуна перед ответственным выступлением с новой программой. Через минуту он выбежит на арену и закричит: «Здравствуйте, а вот и я, ха-ха-ха!» Сейчас же он проверяет, все ли готово для тех трюков, которые намерен показать публике, и глаза его светятся холодным административным огнем, как лампы радиоприемника в момент важного государственного сообщения. «Альвина, – говорит он. – Нет, лучше Ия… Нет, все-таки Альвина, поскольку ты влюблена, а это немаловажный фактор… Альвина, – говорит он, – я вернусь через полчаса, за это время ты тщательно перемешаешь содержимое всех банок и капнешь в образовавшуюся смесь двадцать одну каплю, если недокапаешь, больше тебя никто никогда не поцелует: я оболью твое лицо серной кислотой».

«Лучше азотной», – тихо говорит Юрасик, хихикает, краснеет, опускает глаза, и, мельком взглянув на все это, Верещагин получает достаточное подтверждение своим подозрениям: Юрасик не любит Альвину, он просто алчно похотлив, сексуально неразборчив, постельно всеяден, в нем грубо настроен механизм генетической избирательности, но какое мне сейчас до всего этого дело, думает Верещагин, вот Альвина, та действительно влюблена, хотя ее чувство тоже результат генетической неразборчивости, нечистоплотности – возрастная и от несчастий извращенность функций, таким людям через сто лет будут запрещать иметь потомство, но какое мне сейчас до этого дело, опять думает Верещагин; впрочем, это хорошо, что Альвина любит искренне; надо, чтоб она держалась к печи поближе, особенно в начале кристаллизации: поле любви, окружающее ее, может повлиять благотворно, пренебрегать нельзя ничем. «Я вернусь через полчаса», – говорит Верещагин и уходит домой за бутылкой изобретенного им когда-то возродителя волос.

Он возвращается минут через сорок, почти одновременно с ним приходит и заспанный Петя. «Петя, – говорит Верещагин, – пойми, друг, что рост волос сродни спонтанному наращиванию кристаллов, и геометрическая энтропия решетки ведет к потере блеска, эластичности, а затем и к глобальной ликвидации всего волосяного благополучия» – он знает как разговаривать с Петей, какие слова нужно употреблять, чтоб Петя сломился душой и дал все, что нужно.

Но на Петю (возможно, оттого, что он спросонья) умные слова не действуют. «Гоните бутылку», – говорит он и протягивает руку, наивный человек.

«Не сразу, – отвечает Верещагин и кладет ладонь на карман пиджака, из которого торчит горлышко – бутылка там, Петя видит это. – Не сразу, – повторяет Верещагин и начинает перечислять: – Автотрансформатор на пятьсот киловатт, высокочастотный осциллограф, магнитная пушка…» – и еще около десятка предметов перечисляет Верещагин, а в конце говорит: «На шесть дней».

«Где я все это возьму? – сердито спрашивает Петя. – Трансформатор, ладно, дам, – и еще два-три прибора называет в том смысле, что одарит ими Верещагина на шесть дней. – А высокочастотного осциллографа, например, у меня нет». – «Есть, – мягко говорит Верещагин. – Он стоит у тебя на второй полке слева». – «Так он же испорченный», – находится Петя, но Верещагин, оказывается, вооружен контраргументами до зубов. «У тебя испорченные приборы лежат на правых стеллажах, – говорит он. – Ты, Петенька, порядок очень любишь, не мог ты поставить испорченный осциллограф слева». Петя смотрит на Верещагина с крайним изумлением: этот человек всегда, а в последнее время до крайности, был чудаковатым дурачком, по нему временами психиатричка скучала, и вдруг – на тебе! – улыбается проницательно и сдержанно, в глазах – холодный огонь, а в словах – смысл. «Ладно, – говорит Петя, – осциллограф я, так и быть, дам, хотя он и импортный, – импортное оборудование Петя считал как бы принадлежащим другому государству и поэтому давать не любил, – а уж магнитной пушки у меня сроду не было. Я даже не знаю, что это такое». – «Это то, что лежит у тебя в ведре», – вкрадчиво объясняет Верещагин. «В каком ведре? – кричит Петя, окончательно пробуждаясь. – В ведре! Я вам что – водовоз? Какое еще ведро!» – «Эмалированное, – отвечает Верещагин. – Его не видно. Ты на него рентгеновские передники набросал».

Недаром захаживал Верещагин к Пете поболтать. Все изучил, все выискал. Петя смотрит на него как на шпиона.

«Пушку не дам, – говорит он твердо. – Она единственная на весь институт. Меня под суд отправят, если с ней что случится. Нельзя, импортная она».

И тут сдержанный, корректный Верещагин, с глазами, полыхающими голубым холодным огнем, вдруг превращается в прежнего сумасброда, которого Петя снисходительно любил.

«Все! Конец! – кричит этот сумасброд, выхватывает из кармана бутылку и начинает опасно размахивать ею в воздухе. – Мне без пушки – не жизнь! – Он замахивается бутылкой, но целит не в Петю, что бы еще куда ни шло, а в стену. – Будешь на моих похоронах сверкать лысиной!» – кричит он, и Петя зажмуривается. «Нет! – это теперь Петя вопит. – Не разбивайте!»

Он согласен дать магнитную пушку, и все остальное он тоже согласен дать, он объявляет об этом Верещагину, но требует бутылку вперед, на что Верещагин, опять став спокойным и вдумчивым, отвечает, что при всем уважении к Пете он не может полностью полагаться на словесные гарантии; другими словами, сначала пушка и все остальное, а бутылка – когда приборы будут здесь, в цехе. «Они тяжелые», – неизобретательно придумывает последнее препятствие Петя.

Верещагин подталкивает вперед тут же краснеющего Юрасика и демонстрирует его Пете как на невольничьем рынке – закатывает рукава рубашки, чтоб Петя мог увидеть могучие бицепсы, с размаха бьет в упругий живот и даже, забывшись, пытается задрать Юрасику верхнюю губу, желая произвести впечатление наличием и крепким видом белоснежных резцов. «Он все принесет за один раз, – уверяет Верещагин Петю. – Ты только нагрузи на него. Он даже не вспотеет».

Он строго и несколько раз спрашивает Юрасика, вспотеет ли тот, Юрасик несколько раз отвечает, что нет, не вспотеет, краснея при этом настолько, что начинает потеть не сходя с места. Альвина нежным движением стирает этот пот – со лба и под носом. «Ладно», – бурчит Петя и уводит Юрасика.

Через десять минут они возвращаются. Пушка и все остальное – на Юрасике. Он и впрямь не потеет. Побледнел даже. «Вы все ж заявку напишите», – хмуро говорит Петя, и Верещагин пишет, торопясь. «Не имею права удовлетворить такую», – вдруг строго говорит Петя и заявку, которую сам просил написать, почему-то не берет. Верещагин догадывается, выхватывает из кармана бутылку, заявку обворачивает вокруг, и в таком виде Петя документ принимает. Уходит.

Остаются Верещагин, Альвина, Юрасик, Ия и Геннадий.

«Ну-ка, руби этот кабель и присоединяй сюда», – приказывает Верещагин Юрасику. «Его за это не посадят? » – вопрошает, мучается Альвина, ей очень страшно снова остаться одинокой. «Посадят меня», – успокаивает ее Верещагин.

Она становится рядом с печью, она облокачивается на нее, она даже обнимает эту бочковатую машину, она не знает, зачем это делает, так велел Верещагин, у него некоторые соображения насчет флюидов любви, он не очень серьезно относится к этим соображениям, но все ж не хочет пренебрегать даже суеверием, он использует каждый шанс.

178

Шесть раз должна обернуться Земля вокруг самой себя – таков срок Акта Творения. Время от времени постреливает силовыми линиями магнитная пушка, непрестанно и во всю мощь греет импортный обогреватель, давление выше всяких допустимых норм, операторы испуганно косятся на стрелки приборов и время от времени спрашивают, говорят:

«Вы уверены, что печь выдержит?» – Альвина.

«Разлетится вдребезги или – хи-хи – прорвется дырочка?» – Юрасик.

Это одна смена операторов. А вот другая:

«Я не боюсь, мне это нравится», – Ия.

«Если эксперимент удастся, я первый преподнесу вам букет пышных роз», – Геннадий.

«Смерть от взрыва – без боли?» – опять первая смена : Альвина.

…И так далее.

Верещагин отвечает, говорит:

«Не уверен. Просто надеюсь», – Альвине.

«Мне бы твои заботы», – Юрасику.

«Я сообщу в твою галактику, что на Земле ты вела себя молодцом», – Ие.

«Лучше килограмм трюфелей», – Геннадию.

«Смерть всегда без боли. С болью только жизнь», – опять Альвине.

И так далее.

Почти все время он проводит в цехе. Выходит из него только затем, чтоб пробежаться по улице и, задыхаясь, подумать: «Боже! Что я творю?» Он совсем не ест. Ия заставила его взять бутерброд с колбасой, Верещагин, откусив кусочек, побежал в туалет и выплюнул в унитаз: ему показалось, что во рту – глина. Голода он не чувствует. Он всю жизнь любил поесть. К пятому десятку он оброс изрядным слоем жира. Он запасался, запасался. Теперь он тратит. Он не ест. Он ощущает каждое мгновенье физически. Прежде чем оно проходит, Верещагин успевает подержать его кругленькое тельце в ладонях и, выпуская, радостно смотрит вслед. Прошло! Еще одно! Еще! И еще! «Музыка!» – вдруг кричит он, бежит домой, возвращается с магнитофоном – это черт знает что! – пляшет посреди цеха, стыдно так вести себя на людях, но что ему, – вытворяет различные придуманные им па, руки ходят вверх-вниз, в стороны, то плавно, то рывками, музыка хорошая, лицо серьезное.

А операторы? Любопытно им, тревожно и смешно – пляшет Верещагин, какой чудаковатый человек! – кто-то прыскает: Юрасик; кто-то тактично отворачивается: Геннадий; «Вам, наверное, страшно?» – говорит Альвина; «В каком вы нетерпении!» – понимает Ия.

Помахав руками, Верещагин бежит на улицу, не выключив магнитофон – ах, какая музыка несется вслед, зачем же он перестал танцевать, такая песня! – будто человек заплыл в море и не хочет возвращаться. Будто – поныряю, думает, порезвлюсь и потону. Ложится он спиной на изумрудные волны, смотрит на коралл – солнце в бирюзовом небе, и горько ему оттого, что жизнь заканчивается, и радостно оттого, что она еще длится, и глаза у него плачут, а рот – смеется.

Верещагин слышит эту песню, хотя и далеко уже, он мчится по улице, перекатывает в ладонях мгновенья, отправляет их в вечность, бормоча вслед неясные напутствия на мотив замечательной песни, пальцы его дрожат, еще быстрее мчится по улице Верещагин, и вдруг один парень говорит ему: «Здравствуйте».

«Здравствуйте», – отвечает Верещагин, тоже на «вы», хотя парню лет восемнадцать, такого можно бы и на «ты», но бог с ним, ну его, пусть проходит своей дорогой, обласканный множественной формой личного местоимения.

Но парень увязывается за Верещагиным, трусит рядом. «Я вас знаю, – говорит он. – Мы с вами встречались». – «В этой жизни или в той?» – спрашивает Верещагин, чувствующий себя пришедшим в мир вторично. «В театре, – отвечает парень. – Когда спектакль шел, забыл какой. Я к вам тогда в антракте подходил».

«Допускаю, – говорит Верещагин, вглядывается в парня и узнает. – Как же, помню, помню, – говорит он и ускоряет шаг. – Это ты от кого передавал Тине привет?» – в общем-то ему теперь такие события безразличны, но если задавать вопросы, мгновенья скользят быстрее, а этого только и надо Верещагину.

«Ни от кого, – отвечает парень, едва поспевая идти. – Просто такая шутка. Не скажу зачем, но шутка. Я ее и знать не знаю».

«Шутку?»- спрашивает Верещагин опять. Он так настроен, что будет спрашивать. Спасу никакого теперь от его вопросов парню не будет – мгновенья скользят быстрей.

«Нет, Тину», – отвечает парень.

«Ага! – говорит Верещагин. – Понятно. То есть непонятно. Почему ты ее знать не знаешь, а называешь Тиной!»

«Вот здорово! – восклицает парень. – Получается, вроде я поймался: говорю – не знаю, а сам – по имени, выходит, знаю. Так вы же сами назвали ее Тиной! Бывают случаи, когда не знаешь, а доказать, что не знаешь, – трудно».

«Может, наоборот? – спрашивает Верещагин. – Может, трудно доказать, что знаешь? – он идет все быстрее и быстрее. – Но это уже не имеет никакого значения», – говорит он.

«Усек, – понимает парень и сам спрашивает: – Вас та девчонка уже не интересует, да? А вы мужик что надо, хоть и в годах».

Тут Верещагин еще прибавил ходу, почти взлетел, так разогнался. Но парень не отстает, летит грудь в грудь. «Так и надо, – говорит он. – Раз-два, и готово. С этими девчонками одни неприятности. Им замуж хочется, а нам удовольствие. Правильно?»

«Правильно», – говорит Верещагин, задыхаясь.

«А любовь – это – ха! – говорит парень. – Одна выдумка. Любви на свете нету».

Верещагин останавливается так внезапно, что парень пробегает еще метров пять, ему приходится идти обратно. Даже подошвы взвизгнули об асфальт, так остановился Верещагин, может, даже задымились они, это неизвестным осталось, никто вниз не посмотрел. Во всяком случае, Верещагин вниз не смотрит, он вдруг к небу голову задрал.

«Это ты брось».

Так говорит.

«А чего бросать, – не соглашается вернувшийся парень. – Любви нет, это точно. Проверено. Одна физиология».

«Это тебе так кажется, – говорит Верещагин, все еще глядя в небо. Он ничего в этом небе не видит – ни облаков, которых, кстати, сегодня ужас сколько, ни птиц, хотя пролетают они, ни серпика луны, довольно, между прочим, четкого, хотя и бледного, – не видит, а смотрит. У его глаз – потребность пообщаться с верхними этажами мироздания. Эта потребность возникает время от времени, и тогда – будь вверху потолок или дождевая хлябь, что угодно – голова Верещагина запрокидывается, и все тут. – А знаешь, почему тебе так кажется? – спрашивает он. – Потому что физиологию ты в школе изучал, а любовь- нет. Ты знаешь только то, что изучал».

«У меня по физиологии тройка была», – говорит парень, отметая подозрения, будто он отличник в области физиологии.

Они стоят и никуда не идут. Парень смотрит на Верещагина и удивляется: чего тот не видел в небе?

Осмотрев мироздание целиком до последнего, седьмого, этажа, Верещагин опускает голову, взглядывает на часы, видит только секундную стрелку, несколько раз вздрагивает в такт ей и вдруг садится – оказывается, рядом скамейка, прямо посреди улицы, троллейбусная остановка в этом месте, и для ожидающих транспорт пассажиров поставлена скамейка, но – середина дня, никого нет, троллейбусы подходят и уходят пустые, только Верещагин сидит на скамейке, и парень присаживается рядом, они отдыхают от быстрого бега, вернее, Верещагин отдыхает, он тяжело еще дышит, а парень совсем не запыхался, говорит ровным убежденным голосом: «В основе всего лежит физиология», – прочитал такое утверждение или кто-нибудь ему сказал об этом.

Конечно, отвечает Верещагин, в основе всего лежит физиология, но мало ли что лежит в основе – в основе дома, например, лежит фундамент, но никто из жильцов не говорит же, что живет в фундаменте; так и любовь – совсем не физиология, хотя в основе ее лежит именно эта наука, по которой у парня была тройка – совсем непонятно, почему, будучи троечником, он так за эту физиологию цепляется.

Высказавшись подобным образом, Верещагин достает из кармана свой красивый мундштук, вставляет в него папиросу, но парень не замечает, какой у Верещагина красивый мундштук, он ждет продолжения разговора, а Верещагину хотелось бы, чтоб он спросил: «Где вы взяли такой красивый мундштук?» – и тогда Верещагин ответил бы: «Сам сделал».

Огорченный равнодушием парня к красоте мундштука, Верещагин сердито произносит: «Конечно, все начинается с физиологии – очень просто: самец ищет самку, чтоб продлить свой род», но с этим парнем нельзя объясняться такими общими категориями, он тут же мрачнеет и говорит: «Ничего я не хочу продлевать», на что сбитый с мысли Верещагин свирепо кричит: «Ну и правильно! Ну и не надо! А чего тебе продлевать? Тебе же совершенно нечего продлевать! Ты дикарь, с тобой даже отвлеченно разговаривать невозможно, ты троглодит, нет, я не буду объяснять тебе, что такое троглодит (это парень спрашивает: «Что такое троглодит?»), – мне некогда».

Прокричав: «Мне некогда!», Верещагин усаживается на скамейке поудобнее – никуда он, в общем-то, не торопится, времени у него хоть отбавляй: Кристалл создается, мгновенья исправно бегут в вечность – Верещагин смотрит на часы, чтоб убедиться, действительно ли бегут мгновенья, – да, точно, бегут: секундная стрелка старается изо всех сил, посылая золотые мгновения – блики именно в вечность, Верещагин удовлетворен, но в душе все же беспокойство: не сходить ли в цех, береженого бог бережет… Он зажмуривается и представляет! как мчится в пустом троллейбусе, сбегает в подвал института и видит вырванную взрывом дверь: всему конец Акт Творения не удался, на полу лежат операторы: Альвина и Юрасик – эти валетом, а Ия и Геннадий – в противоположных углах цеха, у Ии печальное лицо, глаза закрыты, так что хорошо видны ее красивые длинные ресницы, а у Геннадия, наоборот, один глаз приоткрыт, будто хочет посмотреть, какое впечатление на Верещагина производит вся эта эффектная картина. «Ерунда, – говорит себе Верещагин, – если бы печь взорвалась, я бы отсюда услышал, она бы так взорвалась, что этот парень улетел бы вместе со своей физиологией черт знает куда, и я бы тоже – к звездам, на седьмое небо».

Значит, все в порядке, решает он, печь не взорвалась, Кристалл внутри ее растет – от этой мысли, от сознания того, что с каждой секундой Кристалл вызревает все больше и больше, наливается тугим соком, из усилия души превращаясь в вещь, – от этой мысли Верещагин снова начинает ощущать в ладонях теплые ласковые мгновения, а в груди становится совсем горячо, он смеется тихим счастливым смехом, открывает глаза и видит, что парень смотрит на него испуганно.

«Ты не бойся, – успокаивает его Верещагин. – Давай разговаривать дальше». – «Давайте», – соглашается парень, и тогда Верещагин, ласково поглаживая приплывающие в ладони мгновения, начинает говорить о том, что ни одному человеку не должно быть безразлично, с кем продлевать свой род; о художнике, который охотно смешивает зеленую краску с желтой, чтоб получить чудесный оливковый цвет, но никогда не смешает эту зеленую с коричневой, например, потому что знает: получится просто грязь, он никогда не мазнет на зеленое коричневым, он, скорее, руку себе отрубит. «А вы, – закричал Верещагин голосом певца, который пробивал лбом стену, не пробил и после этого сердито запел обиженным голосом, потирая шишку – есть у Верещагина такая песня, ее очень xopoшо исполняет на турецком языке замечательный певец, лучший заочный друг Верещагина, и вот он закричал на парня сердитым и обиженным голосом этого своего лучшего друга. – А вы, – закричал он, – мешаете свои прекрасные гены, не слушаясь законов гармонии, вы женитесь на первой так себе девушке, вы спите с женщиной, с которой должно спать другому, оттого так много рождается гнусных людей с грязным пятном вместо души, вы не слушаетесь инстинктов, которые вам подсказывают: не смешивай свои гены с этой, выйдет грязное пятно, с ней лучше пусть вон тот тип смешается, у них получится красота, а тебе нужно вот с этой, твое зеленое с ее голубым, беги за нею на край света, – голос инстинкта и есть любовь, ей нужно подчиняться и бежать за кем следует, но нет, вы ленивы и предпочитаете тех, кто ближе, вы нетерпеливы и пожираете ту пищу, возле которой застиг вас ваш голод, вы потом страдаете желудком, но говорите: «Зато я сыт», вы рождаете паршивых детей, но говорите: «Зато у меня семья», вы говорите: «Все физиология», – и тискаетесь в подъездах – год, два, три, а потом: «Пора взяться за ум», – говорите и женитесь на девушке, которая ближе других стояла к вам в танцевальном зале, вы плодите грязные пятна, и вот – вырождается род человеческий, потому что вы говорите: «Любви нет, одна физиология».

Верещагин заканчивает свою речь. «Ух ты!» – говорит сильно потрясенный парень. Он смотрит на Верещагина с огромным щенячьим вниманием, не перебивает, вот только «Ух ты!» сказал и уж теперь, конечно, совсем не способен заметить красоту мундштука, которым Верещагин специально вертит перед его носом в большой надежде.

«В какой книжке об этом можно прочитать? – спрашивает он, когда Верещагин разочарованно встает и прячет в карман мундштук. – Я бы такую книжку купил».

«Ишь читатель нашелся! – говорит недовольный Верещагин и идет к остановившемуся пустому троллейбусу. – Прощай, парень. До свидания».

«До свидания, – отвечает парень. – С вами разговаривать, много почерпнешь. А с той девушкой вы уже не встречаетесь? Гены не подошли, да?»

«Еще как подошли, – говорит Верещагин и вздыхает – глубоко и искренне. Он уже стоит на подножке троллейбуса. – Только она меня бросила, парень. – Он снова вздыхает, уже менее натурально. – Во как вышло. Здорово, да? Пока».

«Пока, – кивает парень, но не уходит, наоборот, приближается к троллейбусу вплотную, почти влазит в него, глаза у него удивленные – надо же, как близко к сердцу принял верещагинскую речь. – Это почему же – бросила? – спрашивает он. – Ваши, значит, гены к ее подошли, а ее к вашим – нет? Разве так бывает?»

«У матери ее не подошли гены, – объясняет Верещагин. Он уже внутри троллейбуса и разговаривает с парнем высунув наружу голову. – Матерям, знаешь, наплевать на дочкины гены. Им лишь бы порядок был. Зять почему-то всегда интересует их больше, чем внуки».

Он едва успевает убрать голову – гильотина троллейбусных дверей смыкается. Поехали.

Большую муху, которая уцепилась в тамбурное стекло, другой раздавил бы или, по крайней мере, согнал – ни для чего, просто чтоб утвердить свое право сильнейшего на этом участке пространства, а Верещагин – нет. Он смотрит на муху дружески, почти с любовью и несколько вопросительно, как бы ожидая каких-то разъяснений. Но муха не чувствует себя обязанной исповедоваться перед Верещагиным. Она вообще никому и ничем не обязана, и ей никто ничем не обязан – она на редкость свободна. Она даже не вздрагивает крылышками, когда троллейбус трогается, не испытывает ни волнения, ни тревоги, хотя уезжает из родных мест навсегда. На какой-то остановке она вылетит и будет жить вдали от своих братьев и сестер, не замечая их отсутствия, не обнаружив перемены, ностальгия ее не замучит, привязанностей у нее нет, воспоминаний тоже – эх, до чего же свободная муха!

Дружеская симпатия к ней сменяется у Верещагина неприязненным чувством, он уже не любит муху; может быть, отчасти из зависти к ее свободе, даже замахивается – и не убивает, конечно, но все-таки сгоняет, – теперь стекло совершенно свободно от чьего-либо присутствия и сквозь него можно беспрепятственно смотреть, – Верещагин смотрит и видит: тот самый, только что оставленный парень мчится вдогонку за троллейбусом. Он скачет по асфальту, делает Верещагину знаки – то правой, то левой рукой, и не отстает. Троллейбус набирает скорость, парень тоже набирает. Он бежит даже чуть быстрее троллейбуса, он даже приближается, у него даже хватает сил что-то кричать Верещагину – какой здоровый парень! – но что он кричит? Верещагин показывает пальцами на свои уши, отрицательно мотает головой в том смысле, что не слышит, и тогда парень еще прибавляет ходу, – удивительно, сколько у него резервов! «Ну и резервов у тебя!» – говорит Верещагин вслух.

Никто не слышит. Троллейбус пустой.

А водитель, будто заметил, что за ним гонятся, будто испугался – жмет на газ изо всех сил, троллейбус внезапно ускоряет ход так, будто срывается с места, но и парень, недаром Верещагин хвалил его резервы, тоже как бы с места срывается, он, видать, могучей породы, только теперь не кричит, не машет руками, голову наклонил, чтоб лучше рассекать воздух, и – не отстает, не отстает, даже приближается.

Наконец троллейбус сдается, подошел его предел – остановка, Верещагин выскакивает из раскрывшихся дверей, парень уже здесь – тут как тут. «В чем дело? – спрашивает Верещагин. – Ты чего, сумасшедший?»

«Девушка у меня, – говорит парень. – Хочу посоветоваться», – и на время замолкает: другой пал бы к ногам Верещагина и издох, а парню – здоровущий какой! – только секунд десять надо, чтоб отдышаться. «Я с девушкой встречаюсь, – говорит он через десять секунд совсем ровным голосом. – Она мне по ночам снится, раньше я думал, что это просто придурь, а после разговора с вами засомневался. Как вы считаете, если девушка по ночам снится – это значит, подходят гены и на ней надо жениться, да?»

«Мало ли что кому снится, – уклончиво отвечает Верещагин. – Мне, например, по ночам спрут-шахматист снится. Что ж, мне его в загс вести?»

«Да я не в том смысле – снится! – восклицает парень. – Мне тоже много разной дребедени снится. Но я по этой девушке вообще сохну! Только раньше я думал, что это физиология, а теперь – как мне думать теперь?»

«Нет, парень, – отвечает Верещагин. – Ты меня от этого дела уволь. Такие вещи ты сам должен решать. Сам в себе разберись».

«Точно! – соглашается парень. – Я так и подумал: нужно самому в этом деле разобраться. Тут душой надо почувствовать, а не советчиков искать, правильно?»

«Вот видишь, какой ты умный, – хвалит Верещагин. – А зачем тогда бежал за моим троллейбусом?»

«С вами поговорить – много почерпнешь», – ответил парень.

179

Верещагин вскакивает в другой троллейбус, – такой же, не лучше и не хуже, все пустые троллейбусы одинаковы, и муха на стекле, – конечно, не та же, но тоже муха, Верещагин всматривается в нее, – зачем она здесь, куда едет? – ну да, думает он, просто лето, мухи везде, их сезон, им велено жить, а это не так-то просто, жизнь все время норовит иссякнуть, и вот они путешествуют в поисках всего, что продлевает ее и поддерживает, – продуктовых ларьков, вонючих свалок, открытых окон, тухлой рыбьей головы, пролитого на асфальт молока, перепачканных вареньем щек, раздавленных автомобилями кошек, потных лбов, недовысохшей лужицы мочи, распоротых консервных банок, спящих под заборами забулдыг, кастрюль со снятыми крышками, сортиров, которые обработают хлоркой только завтра, слюны целующихся влюбленных, выпавших из младенческих рук «эскимо» – «не смей поднимать! фи! я тебе куплю другое!», выброшенной из окна окровавленной ваты, потерянного носового платка, прокисших щей, домовых кухонь; просвирок, не удержанных трясущимися губами беззубых богомолок; яичных желтков, лошадиных задниц, плевков, конфет, разверстых промежностей загорающих на пляже девушек, блевотины, гниющей сливы из консервированного компота; газетного листа, пропитанного маргарином; голубиного помета, использованных гигиенических пакетов, ссадин, сахара, сопливых носов, свиного сала, – у них своя, полная особых забот жизнь, узкая, как луч света сквозь игольное ушко, и Верещагину в нее не влезть, не понять, не посочувствовать, не пособить, так что бессмысленно это – смотреть на муху вопросительным взглядом, не будет никаких объяснений и невозможно никакое участие – глупо даже ждать, возле института Верещагин выскакивает из троллейбуса и бежит в цех.

180

«Там что-то случилось! – кричит Альвина. Почему-то она здесь, хотя дежурят Ия и Геннадий; впрочем, и они здесь. – Там что-то случилось! Что-то случилось!»

«Стрелка почему-то упала на нуль», – объясняет Геннадий.

«Это хорошо или плохо?» – спрашивает Ия.

«Это значит, никакого давления уже нет и мы не взорвемся», – говорит Юрасик. Почему-то и он здесь.

«Почему вы все здесь?»- спрашивает Верещагин. Он хочет прислушаться к себе – такой момент! – но не может прислушаться. Он на людях не умеет, никогда не умел, они мешают, выгнать бы их всех.

Он не сердит, не грозен, не хмурит бровей, когда спрашивает: «Почему вы все здесь?»

Он спрашивает об этом таким тоном, будто в далекой заморской стране на него наехал прекрасный автомобиль: удар, боль – он испуганно открывает глаза и вдруг видит склонившихся над ним близких людей, которых оставил за морем – откуда они тут взялись?

«Почему вы здесь? – спрашивает он. – Откуда?»

Должен быть только он и прекрасный автомобиль.

Такой замечательный автомобиль с обрубленными крыльями!

Он не знает, что пролежал без сознания долгие-предолгие месяцы, они для него как единое мгновение, он открывает глаза, думая, что увидит все тот же наезжающий прекрасный автомобиль, а картина, оказывается, совсем другая: низко склонившиеся различные родственники и приятели.

«Где прекрасный автомобиль?»- спрашивает он с недоумением и беспокойством.

Нет, совершенно не безразлично человеку, под какими колесами он заканчивает жизнь!

Автор этих строк в далекой своей юности был однажды сбит с ног детским велосипедом, мчавшимся на огромной скорости, – он ободрал в кровь локти и колени, но над ним смеялись, никто не сочувствовал.

Как исказилось его лицо!

Есть такое животное – тарбаган… Вот вы поезжайте в Среднюю Азию, найдите его нору, затаитесь в кустах, дождитесь, когда тарбаган выйдет погулять, тихонько подкрадитесь к его пустой норе, сядьте перед нею и свистните, засунув в рот два пальца. Или закричите, если не умеете свистеть, принесите с собой рожок, саксофон, флейту и дуньте в нее, или пальните в воздух из ружья, – знаете, что будет?

Конечно, тарбаган испугается. Вы думаете, он побежит от вас прочь?

Нет, он помчится прямо на вас. За короткую пробежку он разовьет такую скорость, что, если вы не отпрыгнете со своей флейтой в сторону, он продырявит вас собой насквозь. Он продырявит вас или не продырявит, если вы, бросив саксофон, отпрыгнете – в любом случае он юркнет в свою нору.

Когда тарбаган напуган, он бежит в свою нору. И если на прямом пути к ней стоит тот, что его напугал, он пронзит его своим телом, убьет и, хотя после этого ему некого уже бояться, скроется в норе, где с взволнованным сердцем будет ждать, не заиграете ли вы, пронзенный, снова на своем дурацком рожке.

Он даже не поймет, что вас убил. Он, поверьте, не хотел вам зла. Он просто стремился попасть в нору кратчайшим путем. Он очень пуглив, тарбаган, но не труслив – это совсем не одно и то же; впрочем, к чему весь этот разговор?

«Вон!» – произнес Верещагин и показал рукой на дверь. Очень театрально это у него получилось.

Может быть, из-за этой театральности никто и не пошевелился. Альвина закатила глаза, Геннадий возмечтал о букете алых роз, Ия восхищенно улыбнулась, Юрасик покраснел – каждый сделал свое дело.

Наверно, им показалось, что это актер на сцене произнес «Вон!» и выбросил в сторону двери белую взволнованную руку, и вот: Альвина закатила глаза, Геннадий держит в уме букет алых роз, Ия улыбается, восхищенная мастерством актера, а Юрасик краснеет, подумав о толстеньких женщинах: кому из нас во время хорошего спектакля не приходили в голову посторонние мысли?

«Во-он!» – заорал Верещагин, и, хотя на этот раз не указал рукой на дверь, все помчались именно к ней, на мгновенье в дверях возникла маленькая пробка, которая тут же рассосалась.

Верещагин остался один. Он подошел к печи номер семь и нажал сначала на никелированный рычаг. Внутри печи что-то щелкнуло. Тогда Верещагин дотронулся до оранжевой кнопки на панели, и в печи опять щелкнуло. Он еще много всяких действий производил, и каждый раз в печи что-то щелкало.

Наконец Верещагин снова взялся за никелированный рычаг и вернул его в прежнее положение. И тогда верх печи раскрылся и изнутри выдвинулся белый керамический сосуд.

Он был холодный. Верещагин не стал даже проверять, холодный ли он, хотя любой другой человек подумал бы, что он горячий, потому что еще совсем недавно печь с импортным обогревателем раскаляла этот сосуд до неисчислимых тысяч градусов, но Верещагин знал, что к чему.

Он смело взял керамический сосуд в руки и развинтил его.

И тотчас Джинн выплыл из сосуда. «Спасибо, что ты меня создал», – сказал он Верещагину.

Обычно Джинны говорят: «Спасибо, что ты меня освободил».

«Открываем заключительное заседание Межгалактического Конгресса, – сказал председатель цивилизации Пхра-Нтру. – Сегодня председательствовать поручено мне. Рассаживайтесь поживее».

Все занимают свои места организованно и без суетливости. Правда, между представителями эн-херамической культуры и планеты Эйлейвмирвой возник маленький конфликт, оба утверждали, что накануне сидели на двенадцатом кресле четвертого ряда, и, пытаясь занять это место, немножко подталкивали друг друга, однако благодаря вмешательству соседей дело быстро уладилось, соперники пошли на компромисс и заняли спорное кресло вдвоем: представитель планеты Эйлейвмирвой разместил на нем свою левую ромбовидную ягодицу, выполнявшую также роль инверсионного желудка, а эн-херамист устроился на спиралевидном волоске восемьдесят четвертой фаланги автономного уха эйлейвмирвойца.

В зале воцарилась тишина.

«Я что-то не вижу представителя Земли,- сказал председательствующий пхра-нтруец, зорко всматриваясь. – Где Верещагин?»

«Он совсем перестал спать!» – выкрикнул с места автомат-телепат, делегированный на Конгресс сообществом тугоплавких Железяк-Сверхтекучек, владеющих южным полушарием ядра коллапсирующей нейтронной звезды Бюстгальтгейзер. – Он по горло в делах и как раз сегодня пытается создать Праматерный Кристалл».

«О! – сказал председательствующий. – Если ему это удастся, мы сможем поставить на Совете вопрос о переводе земной цивилизации в класс «ню» с предоставлением почетного права бесполого размножения».

181

Один художник сидел перед холстом и рисовал картину. В правой руке он держал кисть, в левой – палитру с разными красками: синей, зеленой, желтой, голубой, черной, фиолетовой, коричневой, белой, оранжевой и красной.

И тут к нему в мастерскую вошла одна знакомая дамочка и спросила: «Что вы сегодня рисуете?»

«Я рисую негра», – ответил художник и обмакнул кисть в голубую краску.

Эта дамочка часто приходила к художнику, главным образом по вечерам, и, ожидая, когда он кончит рисовать, чтоб заняться ею, задавала ему различные вопросы, касающиеся искусства.

«Но зачем вам столько разных красок, если вы рисуете негра?» – спросила она на этот раз.

«Как просто было бы рисовать негра, если б вся задача заключалась только в том, чтоб сделать его черным», – ответил художник знакомой дамочке и мазнул ей по роже кистью, чтоб она не задавала дурацких вопросов. «Ха-ха-ха!»- захохотала дамочка. Она обрадовалась, что художник отвлекся от картины и занимается уже ею.

182

Он выплывает из керамического сосуда и, сразу же приобретя форму шара, висит в воздухе, слегка пульсируя.

Он вздрагивает от верещагинского вздоха и пытается отплыть в сторону, Верещагин ладонью преграждает ему путь, ласково возвращает на прежнее место, он чуть тепловат на ощупь, почти невесом, упруг и податлив, но разорвать его невозможно, он пульсирует, как сердце, но прозрачен и бесцветен, он похож на медузу, висящую посреди океанской глубины, но прозрачнее медузы, он имеет форму шара, но это когда его не трогают, от прикосновения он меняет форму, становится мячом для регби, диском, веретеном, но разорвать его невозможно.

Он так прозрачен, что почти невидим, и если кто-нибудь вошел бы в цех, то обязательно бы спросил: «С кем это ты здесь разговариваешь, Верещагин?»

Потому что Верещагин разговаривает с кристаллом.

«Какой же это кристалл? – может усомниться кто-нибудь. – Кристалл имеет строгие четкие грани, а эта: штука медузоподобна, кристалл тверд и хрупок, а эта штука податлива».

Ну и что же? Не всем кристаллам быть одинаковыми. Вы видели твердые и хрупкие? А Верещагин создал совсем другой. Зачем же так сразу и кричать: «Не кристалл это!» Если вам попалось горячее молоко, совсем не обязательно дуть потом на все жидкости подряд. И если вас напугали, не следует шарахаться от каждого куста на дороге. Маленький сын одной моей знакомой, возившей его отдыхать к морю, вернувшись, говорил: «Теперь я знаю, что такое курорт. Это когда песок, и на нем лежит моя голая мама». Чем беднее опыт наблюдений, тем легче случайные признаки принимаются за главные: теперь этому мальчику трудно будет поверить в существование курортов без песка и без мамы. Вы похожи на него, на этого самоуверенного младенца, если говорите: «Кристалл – обязательно твердый, с гранями и хрупкий». Любовь к преждевременным обобщениям, на малом количестве фактов – это от вашей ограниченности. Увидев англичанина, ковыряющего в носу, вы станете утверждать что ковыряние в носу – национальная английская привычка? Боюсь, что станете. Но это от вашей недалекости. Мало ли какие кристаллы вы видели. Это особый кристалл. Кристалл кристаллов. Если алмаз – королевский кристалл, то этот – божественный. Богу совсем не нужно, чтоб его кристалл был тверд и сверкающ, он не собирается отдавать его ювелиру для огранки, не думает вставлять его в перстень.

Это божественный кристалл, и даже Верещагин его не увидел бы, если бы не знал, что он есть. Что он здесь. Тут.

Все божественное невидимо, если не знать, что оно есть.

Он отвинтил бы у сосуда крышку и сказал бы: «А сосуд-то пустой!»

Так любой сказал бы, если б ему дали в руки этот сосуд и предложили: «Ну-ка, отвинти крышку».

То есть если бы ему заранее не описали бы подробно всю верещагинскую жизнь – как он еще в детстве устраивал взрывы, как защищал диплом-диссертацию, долбил зуб, плакал от женской лжи, какие видел сны и терпел унижения, как низко свисала его голова по сравнению с вздымающимся задом, как спас Пете шевелюру, как сидьмя сидел на Межгалактическом Конгрессе рядом с излучающим инфракрасную вонь представителем цивилизации Ге, как ударялся лбом о стенку, бегал с воем по лестнице, и прочее, прочее – если б какому-нибудь человеку не объяснили всего этого, а просто дали в руки сосуд и сказали: «Развинти-ка», то он, развинтив, конечно, произнес бы разочарованным голосом любителя крепких напитков: «Да в нем же пусто».

Верещагин видит Кристалл. Мало того, он гладит рукой его бесцветное тепловатое тело, движения его спокойны и обессиленны, как у женщины, только что разрешившейся от бремени долгожданным ребенком, он разговаривает с ним, Кристаллом, как с ребенком, – «Вот и ты! – говорит он ласково и тихо. – Сколько лет я ждал тебя! Думаешь, я собираюсь ругать тебя, что ты заставил так долго ждать? Ничуть. Я не испытывал нетерпения. Все, что было до тебя, – это как до моего рождения. Разве еще не рожденный испытывает нетерпение родиться?»

«Можно уже войти?» – голос звучит сзади, Верещагин вздрагивает, будто его этим голосом ударили промеж лопаток. «Нет! – кричит он. – Еще нельзя!»- и придерживает кристалл ладонью, чтоб он не отпрянул от крика. У входа все: Альвина, Юрасик, Ия, Геннадий – они испуганно отступают за порог, но дверь держат приоткрытой и видят, как Верещагин гладит воздух и что-то говорит, слов они расслышать не могут, потому что кристалл у самого лица Верещагина, зачем ему кричать. «Понимаешь, – почти шепчет он, – я знал, что ты будешь прозрачный и невесомый. Но почему ты тепловатый? Я не знал этого. Я думал, у тебя не будет собственной температуры. Я тебя так представлял: на морозе ты холодный, а в тепле теплый. А ты теплей окружающего воздуха, потому что ты живешь, а никакая жизнь не бывает без трудностей, а трудности не преодолеваются без расхода энергии, и какая-то часть обязательно переходит в тепловую, это очень старый закон, можешь не беспокоиться, не думай, что я тебя не понимаю. Я собирался дать тебе имя, но теперь решил: не надо, зачем? Имя дают тем, кого много, чтоб не перепутать их и отличить. Мне бы тоже можно было не давать имени, но когда я родился, то думали, что я – из многих, и ошиблись, нас с тобой только двое, и можно было бы обойтись без имени, потому что мы отличаемся по форме, вот ты, а вот – я, нас никто не спутает, а на других мы не похожи».

«Подожди, – говорит он Кристаллу, – я тебя спрячу. А то какой-нибудь дурак с именем чихнет или засмеется, и ты исчезнешь, тебя унесет. Я ждал тебя без нетерпения, но теперь, когда ты есть, когда ты возник, я без тебя не смогу. Я тебя спрячу».

Верещагин прижимает Кристалл рукой к груди и медленно идет через зал в свой кабинетик, свободной рукой вынимает из кармана ключ, отпирает сейф и – раз! – все алмазы, сапфиры, изумруды, хризолиты, аметисты, все «Глаза Достоевского», «Ногти развратника», «Соловьиные гнездышки», «Толоконные лбы» и даже «Воспаленная гортань Аэлиты» – все летит на пол, сейф свободен и пуст, Верещагин подталкивает в него Кристалл – внутрь, осторожно – оборачиваясь, он громко кричит: «Входите. Теперь можно! Что же вы не входите?»

Альвина, Юрасик, Геннадий и Ия входят – на цыпочках, осторожно, по одному, сначала в цех, потом в кабинетик, они смотрят на разбросанные по полу драгоценности и с ужасом спрашивают: «Что вы сделали?» – «К черту! – отвечает им Верещагин. – Кому теперь все это нужно? – он делает широкий жест в сторону сейфа и говорит: – Он там, – имея в виду Кристалл. – А был здесь». Ии, Альвине, Геннадию и Юрасику становится страшно, потому что Верещагин, распрямив ладонь, начинает водить ею перед их лицами поочередно, делает эдакие пассы, восторженно улыбаясь при этом. Они, конечно, надеялись увидеть сам Кристалл, у них на это все права, ведь кто помогал Верещагину? кто рисковал жизнью и хранил его тайну? – однако прямо сказать: «Покажите нам Кристалл, а не пустую ладонь, в котором он был», – ни у кого не набирается смелости, все старательно рассматривают верещагинскую руку, с преувеличенным вниманием, со слишком большим интересом, с избыточным усердием, с подозрительной пристальностью – у них не хватает мужества смотреть в глаза Верещагину, поэтому они смотрят на его ладонь.

«Юрасик, – говорит Верещагин. – Нет, Геннадий, лучше ты…- взгляды операторов остаются без спасательного круга и беспомощно барахтаются: Верещагин убрал ладонь. – Лучше ты, Геннадий, – говорит он, – сходишь». – «Куда я схожу? – спрашивает Геннадий. Сначала он откашливается, а потом произносит эти слова: – «Куда я схожу?» – «На почту, – объясняет Верещагин. – Ты пошлешь телеграмму, причем немедленно, как это говорится… ага! чтоб одна нога была там, другая здесь. Или наоборот? Одним словом, ты помчишься на почту во весь дух… Что же ты стоишь?» – «Какую телеграмму?»- спрашивает Геннадий, в глазах у него растерянность, а в голосе – хрипота того рода, какая бывает у людей, когда они напуганы, смущены, не уверены в себе или лгут, – впрочем, все это одно и то же. «Ах, да! Я забыл дать тебе текст, – говорит Верещагин и смеется – заливисто, хотя и очень тихо, редчайшее сочетание, мало кому из людей приходилось слышать, чтоб кто-то смеялся так заливисто и вместе с тем так тихо, – этим операторам, можно сказать, повезло в жизни. – Я забыл дать тебе текст», – повторяет Верещагин, отсмеявшись.

И лезет в карман – все понимают: за авторучкой, за чем же еще? – ведь дело срочное, отлагательства не терпит, нужно побыстрее составить текст телеграммы, – одна нога здесь, другая там… – но вместо авторучки Верещагин вынимает из кармана мундштук и, что удивительно, ужасно рад тому, что это мундштук, а не авторучка, хотя, ясное дело, хотел достать авторучку; он радуется мундштуку, как подарку судьбы, и снова смеется редко слышимым тихим заливистым смехом, после чего решительно лезет в другой карман – тут уж все готовы отдать свои головы на отсечение, что теперь-то будет вынута авторучка; все думают так: он вспомнил, где у него лежит авторучка, и поэтому сунул вторую руку в карман так решительно. Но Верещагин вынимает пачку папирос, – от неожиданности у всех дух захватывает, как в цирке на выступлении ловкого иллюзиониста, талантливого мастера своего дела, тем более что, оказывается, Верещагин и не думал искать авторучку, у него на лице написано, что ему на эту авторучку плевать с высочайшей в мире колокольни, например с колокольни храма святого Петра в Риме, которая, кстати, и есть высочайшая, он ловко вставляет в мундштук папиросу, а сам мундштук – в рот, снова лезет в карман – теперь уж сомнений нет ни у кого, дело ясное: он полез за спичками, однако Верещагин извлекает из кармана авторучку, оскаленно озираясь – в зубах мундштук! – он грозно спрашивает: «Куда подевалась бумага?» На столе перед ним высокая пачка чистых листов, – уж коль он так быстро мундштук и папиросы с авторучкой отыскал, то мог бы, конечно, и бумагу обнаружить самостоятельно, увидеть ее на столе такому ловкому человеку- простой пустяк, но он спрашивает, ощерясь: «Куда подевалась бумага?»- и листок ему дают; кажется, Ия дает.

«Так, – говорит Верещагин и садится за стол. – Значит, текст телеграммы будет такой…» После этих слов он вскакивает и начинает снова рыться в карманах, теперь все догадываются, что текст телеграммы у Верещагина набросан заранее и он ищет бумажку с этим текстом, все карманы перерыл, никак не находится бумажка, Верещагин приходит в злое возбуждение и громко кричит- но не о бумажке, а: «Где спички?» Никто ему их не подает и даже не ищет, потому что на всех от такого поворота дела нападает столбняк и оцепенение.

Первой приходит в себя Альвина. «Дай спички, у тебя же есть», – говорит она Юрасику и смотрит на него сердитым, совсем не любящим взглядом: разве она может любить мужчину, когда вокруг такое творится?

Но у Юрасика, с трудом выходящего из столбняка и оцепенения, такие замедленные движения, что, когда он наконец достает спички и протягивает их Верещагину, тот даже не замечает этого – он сидит за столом, в зубах мундштук с незажженной папиросой, и пишет текст телеграммы печатными буквами.

«Вот! – говорит он спустя минуту. – Я написал печатными буквами, – и зачитывает текст телеграммы вслух: – «Срочно вылетай институт чрезвычайные события создан кристалл значение переоценить трудно да что там невозможно Верещагин». Здесь и адрес написан, – объясняет он Геннадию и опускает руку в карман, бормоча: – Сейчас дам деньги на телеграмму – срочную, обязательно срочную! – но вынимает коробку спичек и, прикурив, с наслаждением разваливается на стуле. – А? – говорит он. – А?»

Он раз тридцать повторяет это «А?», а может, и тридцать два, никто, к сожалению, не считал и ни один биограф теперь установить истину не сумеет, но мне хочется думать, что именно тридцать два – ровно столько раз, сколько в русском языке букв, из которых создаются все стихи, романы, ругательства и речи, какие только могут быть; подобные совпадения – в характере Верещагина; пожалуй, так оно и было: тридцать два раза произнес Верещагин звук «А», как бы конспективно продекламировал все стихи, романы, ругательства и речи с помощью одного-единственного звука, поставив таким образом беспримерный рекорд, который никто побить не сможет, отчего пришел, естественно, в крайне веселое расположение духа. «А? – говорит он в тридцать третий раз, слишком уже. – Ну, как вам все это нравится?»

Геннадий в ответ кивает, хрустнув шеей, Ия громко сглатывает, Альвина шумно хлопает наклеенными ресницами, а Юрасик краснеет так, что начинает сочиться кровью уже заживший порез от бритья на щеке.

«Лично мне – очень! – говорит Верещагин. Он ослепительно красив в своем восторге и держит мундштук с папиросой как бокал с шампанским: чуть на отлете с двумя пальцами. – Быть нам теперь в классе «ню».

Геннадий, Ия, Альвина и Юрасик опускают глаза. На Верещагина не решаются смотреть, как на японского императора.

Верещагин по-своему толкует поведение окружающих, он бормочет: «Ах, да, понимаю, вы ждете текст телеграммы. Это действительно очень срочно, будьте добры», – и вручает Геннадию листок, а также деньги, после чего встает и уходит на улицу, ни на кого больше не посмотрев.

«Что делать? Отправлять?»- спрашивает Геннадий.

«Отправляй, – отвечают остальные. – То, что случилось с товарищем Верещагиным, очень серьезно. Пусть директор приезжает. Отдохнет в другой раз».

183

А вот и притча. Идут туристы по Аравийской пустыне и вдруг видят: лежит на песке гранитная плита, обработанная резцом древнего мастера. Туристы окружают ее и кто что – одни восхищаются: «Ах, какая красота! Как замечательно владели древние искусством орнамента!», другие, наоборот, пожимают плечами: «Никакой особой красоты нет, довольно примитивный орнамент, у нынешних художников мастерство гораздо выше». Тут подходит еще один – ученый, специалист по древним вымершим культурам. Посмотрел и говорит: «Никакой это не орнамент, а шумерская надпись. И гласит она: «Эх, какие вы все дураки!»

Мораль этой притчи такая: не ищи красоту там, где есть смысл.

184

Верещагин вышел из института четким шагом. Казалось ему: держит он в руках гладкое толстое тело древка, а над головой развевается алый стяг. Он даже собрался было исполнить Гимн Межгалактического Конгресса, но не смог вспомнить начало. А с середины петь не захотел.

У входа в институт стоял парень. «Я так и знал, что вы когда-нибудь выйдете, – сказал он. – У меня уже началась свадьба. Я прибежал за вами».

Верещагин прислонил древко к плечу, чтоб легче было держать. «Какая свадьба?»- спросил он. «А та, – ответил парень. – Вы мне растолковали, и я понял. Раньше я думал, что у меня просто девушка, как у всех – и все. Она, понимаете, мне снилась, а я, дурак, думал, что это физиология».

Родители, сказал он, были против такой спешки, им хотелось, чтоб все как у людей, то есть сначала зарегистрироваться в загсе, но он не согласился ждать и быстро уломал, причем всех четверых сразу – и своих, и невестиных – «Не было еще случая, чтоб я кого-нибудь не уломал, если захотел», – сообщил он Верещагину с гордостью; впрочем, признался, уламывать сразу четверых ему еще не приходилось, однако – опять с гордостью – и с этой задачей он справился легко.

Теперь он уламывал Верещагина – с уверенностью опытного уламывателя: «Свадьба без вас – это не свадьба, потому что она благодаря вам».

«Пошли!» – сказал Верещагин, и на душе у него стало совсем хорошо – его и уламывать-то не надо было, единственное, чего ему недоставало сейчас для полноты счастья, так это именно свадьбы, и вот, пожалуйста, – как все хорошо складывается.

«Пошли», – сказал он и вскинул над головой алый флаг.

Так они и двигались по улице – Верещагин с флагом и парень, презревший физиологию. «А долго идти?» – спросил Верещагин, хотя ему было все равно, он и час, и два, и три мог бы прошагать, он и сутки пер бы навстречу этой свадьбе, хотя, конечно, нелегко знаменосцу – и древко массивное, и алое полотнище, плещущее на ветру, из толстого натурального шелка, получаемого путем обкрадывания маленьких желтеньких гусениц, называемых, в виде компенсации за грабеж, довольно красиво, по-латыни: Платисамия цекропия – рвется из рук.

185

А теперь притча о гусенице. Или, скорее, басня.

Полз червяк, а навстречу ему – гусеница. Посмотрел червяк на нее и говорит: «Ты мне подходишь. Давай жить вместе». – «Давай», – сказала гусеница, и стали они жить вместе. Вместе играть, вместе ползать, вместе вести разговоры о жизни. «Как хорошо я ползаю! – похвалялся червяк перед гусеницей. – Не правда ли?» – «Правда, – соглашалась гусеница. – И я тоже хорошо ползаю, разве не так?» – «Хорошо, – подтверждал червяк. – Недаром я тебя выбрал в спутницы жизни. Мы оба с тобой рождены очень хорошо ползать, поэтому и подходим друг другу».

Но иногда червяк заползал в землю, и гусеница, скучая, ждала, когда он выползет обратно. «Мне тоже очень хочется куда-нибудь заползти, – жаловалась она червяку, когда тот возвращался к ней. – Только в землю я не умею».

«А куда ты умеешь?» – спрашивает червяк. «Не знаю, – вздыхала гусеница. – Чувствую, что умею, но куда – не знаю». – «Может, ты в небо заползать умеешь? – шутил червяк и громко хохотал: мужчины любят высмеивать тех, кто уступает им в хитрости, силе или уме. – Если не умеешь заползать в землю, как я, то, может, в небо?» – повторял он полюбившуюся шутку и хохотал еще громче, гордясь собой и даже однажды высказавшись в том духе, что он-де сделал гусенице большое одолжение, взяв ее в спутницы жизни, то есть осчастливил, и что она должна ежесекундно помнить, кто он – умеющий заползать в землю, и кто она – не умеющая, и ценить его дружбу, как большой, незаслуженный и даже расточительно-несправедливый подарок судьбы – выше всего ценится, полагал он, то, что досталось несправедливо.

Гусеница очень переживала от этих упреков и старалась во всем угодить своему червяку, а тот, возгордясь еще больше, стал заползать в землю все чаще, чтоб унизить подругу демонстрацией умения ей недоступного. Однажды он заполз в землю на всю ночь, а когда утром выполз, гусеница ему сказала: «Пока я спала, дожидаясь тебя, мне снился сон, будто я умею заползать, и теперь я знаю куда». – «Куда же? – спросил червяк. – В землю ты не умеешь, значит, выходит, все-таки в небо?» – и он снова захохотал этой своей постоянной шутке. Он так привык хохотать над нею, что уже смеялся даже одному только выражению: «В небо». Оно действовало на червяка так, как если бы его щекотали в пятку, которой у него не было. «Нет, не в небо», – ответила гусеница. «Так куда же?» – спросил червяк. «В саму себя», – ответила гусеница. «В саму себя? – переспросил червяк и прямо-таки покатился со смеху – если от выражения «в небо» он хохотал, словно его щекотали в пятку, то от выражения «в саму себя» – будто под мышкой, которой у него тоже не было. – В саму себя даже Великий Король Всего Ползающего не умеет заползать, – сказал он. – Он однажды попытался, но, проглотив только кончик хвоста, выплюнул его обратно».

«А мне приснилось, будто я могу», – виновато сказала гусеница и с этого дня стала молчаливой, задумчивой, меньше восхищалась умением червяка заползать в землю, меньше играла и совсем перестала есть. «Баба и есть баба, – отреагировал на эту перемену червяк. – Дурью мается».

Но вот однажды утром он подполз к гусенице и увидел, что она плетет вокруг себя сеть из тонких блестящих нитей, которые неизвестно откуда взяла. «Что ты плетешь вокруг себя?»- спросил он удивленно. «Не знаю», – ответила гусеница и продолжала плести – сеть становилась все толще и непрозрачнее. Увидев это, червяк беспокойно закричал: «Прекрати! Зачем ты это делаешь? Ну-ка марш обратно, пойдем играть, я буду заползать в землю, а ты восхищаться моим умением». – «Не могу, – грустно ответила гусеница, она сама испугалась своих действий. – Видно, мне так на роду написано». – «На роду? – закричал червяк. – Написано? Какие глупости ты плетешь!» – «Это не глупости, – ответила гусеница, голос ее звучал теперь еле слышно, так как она совсем заплелась. – Я плету кокон, вот как это называется».

И все. Больше она не разговаривала, превратилась в куколку, замерла – будто и нет ее. «Ну и подружка у меня, – недовольно подумал червяк. – С придурью и капризами. Ушла, видите ли, в себя». Но никого другого поблизости не было, и червяк решил ждать свою подругу. «Ведь когда-нибудь она вылезет обратно, – думал он. – Станет по-прежнему угождать мне и восхищаться моим умением заползать в землю». Думал он так, думал и вдруг видит: лопается кокон. «Слава богу, – обрадовался он. – Образумилась наконец-то, обратно, назад рвется». И подполз поближе, подумав еще: «Соскучилась, небось. Не может без меня, ха-ха!» А кокон тем временем совсем развалился, и гусеница вышла на свет божий. «То-то, – сказал ей червяк. – Говорил тебе, никакого толку заползать в себя нету. Идем, лучше я покажу, как научился за это время по-новому заползать в землю. Еще быстрее, чем раньше… Только что это у тебя за гадость на спине?»

«Прощай, – сказала гусеница. – Больше мы с тобой никогда не будем вместе, и даже пути наши не пересекутся».

И тут вдруг червяк увидел, как за спиной у подруги распрямились два огромных крыла, взмахнув ими, она стала подниматься все выше и выше. «Уползла-таки в небо, – изумился червяк. – Вот тебе и на!»

А говорят еще, будто рожденный ползать летать не может.

Вот такая притча о гусенице. Или, вернее, басня. А еще точнее: о бабочке.

186

«Куда это ты меня привел?» – спрашивает Верещагин у парня. Они стоят перед дверью, на которой написано, что там внутри – диетическая столовая, обслуживающая посетителей с девяти утра до шести вечера. А сейчас уже почти семь. «Куда ты меня привел?» – спрашивает Верещагин и смотрит на парня подозрительно-подозрительно.

Им вдруг овладевает мания величия. Он думает о том, что неплохо бы обзавестись парочкой телохранителей – пора бы уже соответствующим органам позаботиться, проявить расторопность, прикрепить к нему двух дюжих преданных молодцов, смотрящих в оба, когда его, Верещагина, заводят в разные подозрительные места.

Парень торопливо, обидчиво, оправдываясь как бы, разъясняет, что свадьба у него масштабная, народу – тьма: родственники, друзья – разве в квартиру они влезут? – поэтому сняли на вечер столовую, не он первый, не он последний, так всегда делают, такая традиция укоренилась за последнее десятилетие; например, сестра выходила замуж семь лет назад и тоже снимала предприятие общественного питания, только не диетическую столовую, а кафе «Березка» – это в кого из нынешних молодых супругов ни ткни, все они сочетались или в диетической столовой, или в кафе «Березка»; правда, некоторые еще в «Ветерке».

Верещагин сосредоточенно слушает, согласно кивает: это верно, о такой традиции он слышал, аргументация у парня довольно убедительная, но Верещагин стреляный воробей, его на мякине не проведешь – «Свадьба, значит? – говорит он и разоблачительно усмехается. – Когда ж это ты успел? Еще днем бежал за моим троллейбусом, чтоб спросить – жениться тебе или нет, а вечером уже свадьба, да?» – «Это же не сегодня я бежал! – восклицает парень, сильно удивленный. – Это же четыре дня тому назад было! Вы вспомните получше!»

Получше вспомнить Верещагин не может, но парню верит, потому что «четыре дня» звучат очень убедительно, – куда убедительнее, чем, скажем, три, пять или даже один день, что-то очень подкупающее есть в цифре четыре, Верещагин доверчиво улыбается парню, подозрительность он отбрасывает, свой победный флаг складывает, как японский зонтик, и – входит в столовую. Столы стоят крестом. Дым стоит коромыслом. Хохот, крик, шум, звон. Свадьба уже идет.

Верещагина знакомят с ближайшими родственниками, усаживают на почетное место, отец жениха наливает в рюмку водку, тетка невесты накладывает салат, полную тарелку, Верещагин мгновенно салат съедает, опрокидывает в рот рюмку, – эх, перепутал последовательность, но ничего, это только в первый раз – ему снова наливают, снова накладывают закуску, теперь уж он не ошибается – залпом выпивает водку, мгновенно съедает все, что наложено на тарелку. В третий раз он расправляется с водкой и закуской еще быстрее, мастерство его вырастает настолько, что в четвертый раз вся процедура выглядит уже как цирковой номер, была водка – и нету, была закуска, но – где она?

Ему наливают, накладывают в пятый раз, но прикоснуться к рюмке, к закуске он не успевает: музыка грянула, все повскакивали, Верещагина кружат, дергают, обнимают – кто же это, интересно? – ах, невестина тетка, вот кто, прыгает, смеется, и Верещагин с нею прыгает, но не смеется, не понимает: почему тетка? почему не девушка какая-нибудь, их здесь много, их – куча, тьма-тьмущая, рой, а Верещагина – тетка; вот еще танец, и опять Верещагин в объятиях – ух ты, каким пользуется успехом! – впрочем, это опять тетка, но, пожалуй, не та, другая, все перемешалось, поди догадайся, кто тебя обнимает, а вот уже никто не обнимает, сидит Верещагин неизвестно где, то есть за столом, но – где салат, где подливающая рука жениховского папаши? – неизвестно, где сидит Верещагин.

Сидит он и думает – над тем, где сидит, но какой вид со стороны! Будто человек проникает разумом в заоблачную высь, будто с Господом Богом напряженный интеллектуальный разговор ведет, самый умный у Верещагина вид из всех, кто присутствует на свадьбе. Во какое лицо у Верещагина: над пустяком думает, а выражение как у выдающегося философа какого-нибудь, Владимира Соловьева, например, или Жана-Поля Сартра, а временами на Врубеля смахивает, то есть не на самого Врубеля, а на его картину, где изображен сидящий на корточках демон.

Думает Верещагин о пустяке: где, мол, я сижу, а вид вон какой. Это потому, что мысль – она всегда мысль, о чем бы ни была, это всегда величайшее достижение, тайна, гордость человеческая, божественное прикосновение – вот что такое мысль, неважно, о чем она.

Думает Верещагин, и странное какое-то у него, непонятное настроение. Хорошо ему? Вообще-то да, хорошо, замечательно хорошо, даже изумительно и прекрасно хорошо, но – не очень. Может, ему плохо?

Ох, как плохо ему, ужасно и отвратительно плохо, из рук вон плохо! Но – тоже не очень.

Стряхивает Верещагин с себя это овладевающее им оцепенение и видит девушку. Рядом сидит. Взгляд у нее яростно счастливый – то на новобрачных метнет она этот взгляд, то на гостей, а вот и в Верещагина ударила им. «Хорошо!»- произносит, – то ли спрашивает, то ли утверждает, вообще-то утверждает, но немного и спрашивает. «Что – хорошо?» – спрашивает и Верещагин. Впрочем, отчасти и утверждает, что нет, мол, не очень уж хорошо.

«Все хорошо!» – говорит девушка – счастливая-пресчастливая, а сама, дура, не знает, что именно хорошо, Верещагин пытается уточнить. «Закуска?» – спрашивает, но тут, привлеченная разговором, а может, видом демона, сидящего на корточках, подходит вторая девушка. «О чем у вас разговор?» – кокетничая, интересуется. «О закуске», – объясняет Верещагин. «О том, что хорошо, – поправляет первая девушка. – Все такие счастливые-пресчастливые». – «Нет, о закуске», – гнет свое Верещагин, далась ему эта закуска, первая девушка уже начинает хмуриться: нет, мол, не закуска, а вторая, только что подошедшая, спрашивает: «Вы кто? Чей родственник?» – и в этот момент сразу еще несколько девушек нагрянуло, штук шесть в общей сложности стало, окружили Верещагина кольцом, он о таком изобилии и мечтать не смел, – смотрят, смеются, вопросы задают, нестерпимый интерес к его личности проявляют: «А почему вы один?.. А где ваша жена?» – вот такого рода интерес.

А с девушками надо шутить. Конечно, если тебе двадцать, то можно и не шутить, можно изображать на лице и грусть, и тоску, и печаль, – все сойдет, но человеку за сорок грусть-тоску на лицо выпускать нельзя, ее примут за следствие язвы желудка, сердечной недостаточности, холецистита, простатита, атеросклероза, геморроя, облитерирующего эндоартрита – мужчина за сорок должен шутить, хохотать, подмигивать, взбрыкивать, хлопать себя по ляжкам, чтоб все видели, как он здоров, он должен иметь в кармане блокнотик со свежими анекдотами, громко рассказывать их сочным голосом, тогда на него клюнут, еще как клюнут, хорошо, если он еще и на гитаре умеет, совсем замечательно, если он новомодные танцы освоил – клади тогда под язык таблетку валидола и пляши, на зависть двадцатилетним, притопни, прихлопни, анекдот выкричи, левым глазом подмигни, тогда не просто клюнут – проглотят, со всеми твоими язвами, геморроями, эндоартритами; пой, шути и смейся, брызжи энергией, чтоб все видели, что ее у тебя – ого-го! – но петь Верещагин не умеет, плясать тоже, анекдоты записывать все недосуг было, – так хоть шути, черт возьми, раз уж вокруг тебя столько девушек собралось, и вот Верещагин шутит: «В самом деле где? – это он так отвечает на вопрос о жене. Оглядывается. – По-моему, была, – говорит – шутит, стало быть, таким оригинальным образом. – Скажите, – обращается он к незнакомому бородачу, ровеснику, в одиночестве пьющему по другую сторону стола рюмку за рюмкой, – вы не помните, я с женой пришел или без?»

Девушки смеются, Верещагин хохочет, но вдруг умолкает: он слышит громкий всплеск в груди: волна какая-то растет – в душе ли, в сердце, вверх взмыла, в голову ударила, но еще выше вздымается – в небо, на седьмой этаж, к Господу Богу, – и вот наладилась связь, законтачило, словно током забило Верещагина, он счастлив, счастлив. Господи, в сейфе Кристалл, вокруг девушки, тайна окружает его, он порождает тайны, он в центре тайны, он ее сердцевина, родитель он ей…

Кристалл в сейфе. Девушки вокруг. Какая прелесть в их обилии. Какая истинная мужественность просыпается в мужчине, когда с ним не одна, а несколько, когда ему нравится не одна, а все, любовь к множеству – вот истинно мужское предназначение. Сосредоточенность в точку, свет – клином, – это любовь женского типа; когда мужчина любит одну, он чувствует себя бабой. И ведет себя как баба.

«Выходите за меня замуж все, кто тут есть, – говорит он. – Нет, я серьезно». Он действительно не шутит, но девушки смеются. Одна спрашивает, как же он будет на свадьбе под крики «Горько!» целоваться со всеми сразу, на что Верещагин отвечает, что ему не нравится, когда кричат «Горько!». Тогда другая девушка спрашивает, что он предлагает взамен. Оказывается, Верещагин предлагает взамен разбивать о новобрачных флаконы с духами, как бутылки с шампанским о борт спускаемых на воду кораблей.

Девушки смеются. Они спрашивают, верит ли Верещагин в любовь, они говорят, что любви, наверное, нет, а есть одна привычка, но при этом смотрят выжидающе, надеясь, что Верещагин их опровергнет. «А как лучше выходить замуж? – спрашивают они. – По любви или по расчету?»

«В зависимости от цели замужества», – важно отвечает Верещагин и вынимает из кармана мундштук, папиросы и спички. Он кладет мундштук на край стола и ждет, когда девушки заинтересуются этим произведением искусства. Но девушкам замужество важнее искусства, они ждут ответа на прямо поставленный животрепещущий вопрос. Верещагин берет мундштук в руки, заправляет в него папиросу: он еще ждет.

Нет, и на этот раз ничего не выходит. Мундштук не пользуется вниманием. Девушки смотрят Верещагину в рот.

Тогда Верещагин берет мундштук в этот самый рот – теперь-то уж не заметить просто невозможно, думает он, прикуривает, выпускает клуб дыма, вглядывается в девушек и видит: они смотрят ему в глаза.

«Если цель вашего замужества – блага человечества, тогда выходите замуж по любви, – говорит он с досадой в голосе. – Если же – личное благо, тогда по расчету».

Девушки смотрят на него с уважением. Теперь они видят: перед ними не какой-нибудь деверь или тесть, а человек интеллигентно мыслящий. Но мундштук они не видят. «Как это?»- спрашивают они, не очень хорошо уразумев верещагинскую формулировку. «Почему?» – спрашивают они. «Вы как-то непонятно выразились», – говорят они.

Верещагину хочется сломать мундштук о колено. Он выдергивает его изо рта и говорит, что выразился понятней понятного. Браки по любви, говорит он, всегда очень беспокойные. С такими браками хлопот не оберешься. Это сплошные мучения, вопли, стоны, страдания, отчаяния и разочарования. Но зато от таких браков замечательные дети – умные, красивые и честные. Так что если кто озабочен качеством следующего поколения, то должен жениться по любви – сам пострадает, зато потомки будут что надо. А кому наплевать на будущее благо человеческого рода, кто думает о том, как бы самому прилично прожить, в спокойствии и уюте, тот пусть женится по расчету, подыскав себе удобную пару. «Вот что я имел в виду», – говорит Верещагин.

Слишком длинно говорит. Девушки не любят длинных речей. Они любят длинных мужчин. И высоких речей они не любят. А опять же высоких мужчин. Минута интеллектуального усилия – для них предел. Дальше должны следовать шутки, анекдоты, комплименты, подмигивания, песни, танцы, гитары, растянутые мехи аккордеона, вращение черного стереодиска. А Верещагин, мало того что роста небольшого, еще дирижирует вонючим мундштуком и произносит речи, красота которых испорчена смыслом. И вот лица девушек скучнеют, трое отходят, и среди них – самая красивая.

А одна – из неотошедших – обнаглела: невзрачная, вся в прыщах, как лягушка, а спрашивает: «Меня вы замуж взяли по любви или по расчету?»

И подмигивает при этом: кикимора, ни во что не ставит Верещагина: «По любви или по расчету?»

«По пьянке», – уныло отвечает он.

Вот это уже похоже на шутку. На долгожданную. Оставшиеся смеются громко, ибо изголодались. Оскорбленная кикимора отходит, зато, привлеченные смехом, возвращаются две из ушедших ранее. «Что он сказал? Что он сказал?» – спрашивают они.

«Он сказал: поехали и махнул рукой», – отвечает Верещагин словами когда-то популярной песенки, то есть шутит без всякого смысла, но – какой смех вдруг! Такой громкий, такой продолжительный, что возвращается самая красивая. «Что он сказал?» – спрашивает она и, предвкушая веселье, улыбается своим красивым, мягким, изваянным ртом.

Но тут, круша препятствия, пробирается к Верещагину жених. Он пьян и грозно весел, лицо его пылает буйным каминным огнем, в правой руке у него бокал, в левой тоже.

Он ломится сквозь девушек, разбрызгивая на них крепкий спиртной напиток из бокалов. «Товарищ Верещагин! – произносит он громовым голосом еще издалека. – Товарищ Верещагин, я хочу выпить лично с вами, а потом у меня к вам большой личный вопрос».

Девушки расступаются. Потому что пугаются. «Товарищ Верещагин»- то не какой-нибудь «дядя Ваня» и даже не «Иван Иванович». «Товарищ Верещагин» означает, что шутивший с ними человек не родственничек какой-нибудь, не друг семьи, а начальник, большой начальник – свадебный генерал.

Исчезают девушки. Как ветром сдувает их. В жизни Верещагина всегда так: то они есть, то нет их. Теперь рядом жених – багровый, в капельках пота, с вопросом в беспомощных глазах.

«Товарищ Верещагин, – говорит он, – я тебе сейчас один вопрос задам. Только учти, какой вопрос ни задам, все равно знай – я по любви женился».

«Какой вопрос?»- Верещагин согласен выслушать.

Он поворачивается к парню ухом, демонстрируя внимание и готовность.

Парню трудно называть Верещагина на «ты». Три раза назвал и устал. Хотя видит: Верещагин возражений не имеет, не оскорблен. Но все равно устал.

«Я вас что хочу спросить, – говорит он грустно и внезапно икает, бледнеет вдруг. – Ну, ладно, женился я. Что же, теперь ни на кого и посмотреть нельзя?.. Только учтите, я по любви женился! – кричит он, снова багровея: справился. – Это я просто так спрашиваю. Просто мне надо знать, для общего развития, – теперь все? Какую-нибудь девушку где-нибудь обниму – нельзя, да?»

Верещагин грустно кивает. «Нельзя, – говорит он сочувственно. – На то, брат, и женятся. Жена тебе – уют, а ты ей за это свободу. Она тебе – власть над собой, а ты ей – опять свою свободу». – «Ну и хитрый же вы! – отвечает парень. – Раньше о генах все болтали, а теперь вон куда повернули?»

Он уходит, пошатываясь спиной, прочь – к основанию стола, к началу начал, туда, где сидит, поджидая его, невеста. «Ты не расстраивайся! – кричит он Верещагину, обернувшись на полпути. – Я же по любви женюсь, понял? Так что все в норме!» – опять на «ты» перешел. Отдохнул.

А Верещагин отправился в туалет диетической столовой, умыл там лицо и, выйдя, захотел домой. «Вы уже уходите? И мы с вами», – сказали ему две девушки – та, которая была красивее всех, и та, прыщавая, уродливей которой на свадьбе не было.

Они вышли из диетической столовой втроем и стали гулять по черным уже от ночи улочкам города – в центре Верещагин, а по краям девушки – та, которая красивее всех, и та, уродливей которой не было. И обе держали Верещагина под руку. Шли они куда глаза глядят.

Сначала он думал: это некрасивая захотела с ним прогуляться, а красивую взяла для компании – от смущения.

Но потом оказалось, что все наоборот. Ведь где это видано, чтоб некрасивая брала с собой на свидание красивую подругу.

Всегда наоборот. Веками проверено, что всегда наоборот.

187

Тем временем поезд увозил Тину. Дядя Валя увозил Тину поездом.

Вообще-то дальнейшее существование Тины не играет большой роли в развитии последующих событий, и поэтому автор поколебался, прежде чем написать слова о том, что поезд ее увозил. Вопрос здесь возникает такой: стоит ли возиться с человеком, если он больше не нужен? Автор ответил себе на этот вопрос так: может, и не стоит, а надо. Непорядочно бросать на полдороге человека, к тому же девушку, да еще в такой тяжелый для нее момент. Уж коль автор создал душу живую, то обязан нести полную моральную ответственность за ее судьбу, даже если она ему уже без надобности. В личной жизни автор никогда не отказывал бывшим друзьям и подругам в участии, хотя пользы от них было как от козла молока. Поэтому он и Тину не бросит, а расскажет читателю о том, что было с нею дальше. Пока Верещагин ждет возвращения директора – испуганного и с телеграммой в руках, скоротаем время за интерлюдией о Тине.

Вечер уже поздний, колеса стучат громче, чем днем, за окном полное отсутствие света, но Тина уставилась в черное стекло и смотрит. Что там видит – неизвестно. Скорее всего – ничего. Из упрямства смотрит. Когда человек упрямится, он делается неразумным – ему все равно: в черное ли стекло смотреть, о бетонную ли стенку головой биться.

Так думает дядя Валя. Он смотрит на Тину и думает, что это совершенно правильный поступок – увезти племянницу от греха подальше. Может, кто сильно умный и засмеется: мол, что это вы совсем сбесились, совсем нечеловеческие, можно сказать, аракчеевские методы применяете, просто домострой какой-то; дескать, в двадцатом веке такая педагогика, основанная на пренебрежении к нравственной свободе, да еще с подавлением нежных сердечных чувств совсем еще юной девушки – такая, мол, педагогика преступна, ненаучна и смехотворна.

Пусть посмеется, кто хочет. Пусть возмутится даже. Рассуждения подобных критиканов очень даже неправильные. Это в прежние как раз времена можно было еще деликатничать с девушками, потому что у них больше стыда и страху в душе было, они сами себя от греха ограждали. А теперешние девчонки – страшное дело.

Такие ранние, что глаз да глаз нужен. Они в грех идут смело, потому что, во-первых, образованные, а во-вторых, сытые.

Сытые они, вот в чем беда. Поэтому все, чему у женщины положено быть, у них рано появляется. И требует своего.

Хватит того, что мать у нее матерью-одиночкой всю жизнь живет. С дипломом, а несчастная. Пресечь бы вовремя, счастливая была бы.

Известно, с чего начинается: «Ах, как с ним интересно разговаривать! Ах, от него так много почерпнешь!»

Почерпнула из подобных разговоров сестра дочку, да всю в себя: та же история наклевывается, – та, да не та, не даст ей дядя Валя воли, умудрен опытом, не проморгает, пресечет на первом же «ах!».

«Ах, какой он умный, как интересно рассказывает!»

Ни один человек не рассказывает интересно без выгоды для себя.

А что до возражений: мол, тот сорокалетний с японским магнитофоном, может, он без обмана в постель племянницу тянет, может, он честно жениться на ней хочет, то дядю Валю такой простой уловкой не проведешь. Что такое регистрация в загсе? В наше время она – тьфу. Сегодня зарегистрировался, завтра разрегистрировался, никаких препон нету. Единственная препона – в душе человека. У молодых она худо-бедно, а имеется. Хоть и легкомысленные теперь парни, а препона в душе есть. Для них загс все ж святое дело, потому что никогда не разводились. А для сорокалетнего? Да он, чтоб ночь переспать с девочкой, согласится в этот загс бегом сбегать. Он же понимает: женюсь – разведусь, делов-то. Уже бывало, разводился – нет у него святыни. Хоженая дорожка. Как девственность у девушки – согрешить первый раз боязно. А второй или третий там – ничего уже не убавится. В грязи только сначала пачкаются, а дальше – уже грязными лезут, уже, глядишь, саму грязь испачкать могут.

Так думает дядя Валя, сидя в мчащемся сквозь ночь поезде. Думает и чаек попивает, который проводница принесла. Он ей сказал: «Принеси, дочка, четыре стакана», – рассчитывал, два выпьет сам, а два – Тина. Но племянница от чаю отказалась, вот дядя Валя четыре стакана – не торопясь, вприкуску – и выпил.

Во рту распаренно, сладко, хочется дяде Вале поговорить, он вообще любит вести разговоры с молодыми. Потому что они еще неопытные, их можно кое-чему научить.

Даром разговаривать дядя Валя не любил.

Некоторые, например, имеют обыкновение беседовать с ровесниками. Сядут два зрелых мужика и – ну молоть языками: о погоде, о политике, будет ли война, то-се, спорят, факты выкрикивают… А толку? Люди взрослые, у каждого свой фундамент, что уже построено – попробуй, сдвинь. Изведут время и расходятся. Каждый свое мнение с собой уносит, впереди себя несет. Какое принес, такое и унес.

Никакого толку и целесообразности от подобных разговоров нету.

С молодыми – другое дело. В молодого вкладываешь. Он иной раз и ершится, и противится, а ты свое – спокойно вкладываешь. Как хирург – больной тоже благим матом орет, а хирург делает свое дело и не торопится. Не для себя старается.

Тина не ершится, не спорит, дядя Валя вкладывает в нее беспрепятственно.

Он сначала долго дышит жарким ртом на ладонь, а потом говорит: «Я с тобой о твоей прошлой любви рассуждать не буду – была и нету. Любовь, она – особенно у женского пола – очень переменчива. Это как я со своей женой, твоей теткой Нюрой, когда помоложе была, приеду в город, в универмаг зайду, так беда одна. Увидит Нюрка, к примеру, какую кофточку, так прямо задрожит вся: покупаю! А я денег не даю. «Погоди, говорю, посмотрим, что дальше продается». И, выходит, правильно делаю, потому что через два шага опять на нее трясучка нападает: какая, ах, шаль, или юбка, например. У каждого прилавка трясется, все ей кажется, что самую лучшую в своей жизни вещь нашла… Вот так весь универмаг пройдем, а тогда я и говорю: «Вот тебе тридцатка, покупай, что понравилось». И она берет то, что ей надо, уже спокойно решает, какая вещь и вправду нужна, а какая понравилась оттого, что другой рядом не видела. А дал бы деньги сразу, что было бы? Купила бы барахлящую безделушку, а потом за голову хваталась бы: ах, мол, что наделала, на что деньги истратила!.. И с любовью так же, полное совпадение. Я хоть и мужчина, но уже в годах, а ты девчонка молодая, так что не стесняйся меня слушать, я тебе главное скажу: ты свой девичий капитал первому встречному отдать не торопись. Любовь эту все хвалят, даже газеты о ней положительно пишут, но закон жизни показывает, что она – мероприятие вредное, потому что от нее у людей мозги затуманиваются, а человек без мозгов хуже скотины, потому что от скотины хоть польза».

Дальше дядя Валя хотел рассказать, как сам лично женился, – не под действием затуманенных мозгов, а поскольку увидел скромную хорошую девушку, о том, как долго поначалу к ней приглядывался, прежде чем сказать какие-либо ласковые слова, но тут дверь с шумом откатилась и в купе вошли попутчики – муж с женой: они в вагон-ресторан ужинать ходили и вот – вернулись.

Дядя Валя взял пустые стаканы и понес их проводнице.

188

А Верещагин, проводив самую красивую девушку, стоит посреди ночи, посреди города, посреди улицы и смотрит в небо – запрокинув голову. И видит, что одна звезда ближе, другая дальше, а третьей – вообще нет, только свет от нее. И многое другое видит Верещагин в небе – такого, о чем словами и не сказать. Например, он видит… ну, как это объяснить? – словом, такое, от чего поджимает под себя одну ногу: кажется ему, что двум ногам на такой маленькой планетке не поместиться.

Он оглядывается вокруг себя, видит улицу – длинную-предлинную, видит дома – огромные-преогромные, вдали телевизионную вышку – высокую-превысокую, расставляет пошире ноги и говорит: «Ух, ты!»

И снова смотрит в небо. Там он приметил маленькую звездочку, которая, судя по всему, тоже обратила на него внимание. Остальные смотрят мимо Верещагина, они что-то другое наблюдают, а эта уставилась прямо в верещагинские очи, кокетничает; видно, полюбился он ей, и даже затеяла с ним игру. Стоит Верещагину глянуть на нее в упор, как она сразу – нырк! – и исчезает. Бог знает куда, мало ли во Вселенной дыр и складок, в которых можно спрятаться. А отведет Верещагин взгляд чуть в сторону, она тут же появляется опять – краем глаза, обочиной зрения Верещагин видит, как она смеется тихим мерцающим светом, и призывает снова взглянуть на нее.

Затеяла игру в прятки.

Верещагин эту игру принимает с удовольствием: глядит на звездочку, смеется, когда она – юрк! – прячется, отводит глаза и видит – опять выбегает сбоку, кричит тоненьким-претоненьким голоском: «Вот я! Вот я!» Но Верещагин притворяется равнодушным, делает вид, будто рассматривает другие звезды, и звездочка уже ревниво попискивает, обижается. «А я? А я? Да что же ты!» Верещагин – раз! – и ловит ее взглядом.

И так играет с нею до самого утра.

А утром к нему подошла собака. У нее были бодрые, не спросонья глаза: видно, встала уже давно и успела сделать много дел; она посмотрела на Верещагина с доверчивостью. «Идем ко мне»,- предложил ей Верещагин, но у собаки, вероятно, еще не все дела были переделаны, она отрицательно помотала хвостом и убежала, полная доброжелательности и неловкости за свой отказ. И тогда к Верещагину подошел пьяный. «Любишь разговаривать?»- спросил он. «Люблю, – сказал Верещагин. – Пошли ко мне». – «А ты, видать, пройдоха! – закричал пьяный. – Ишь какой прыткий!»- и ушел, громко ругаясь, убивая нежную тишину и разрушая хрупкое утро.

Его голос вскоре затих вдали, но тут стало всходить солнце, и мир зашкворчал, как яичница на сковородке.

189

Утром дядя Валя опять чаю попил, затянулся папироской, приоткрыл дверь и с силой выдул дым в коридор.

«Куренье не только вред, но и удовольствие, – объяснил он. – Поэтому я с ним мирюсь, не хочу бросать. А дышать накуренным воздухом – один вред. Поэтому я люблю свежий воздух».

Соседей в купе уже не было, опять ушли куда-то в поисках пищи, они принадлежали к той разновидности людей, у которых дорога возбуждает не мозг, а желудок, не мысль, а аппетит. Тина еще лежала, накрытая простыней, и дяде Вале не отвечала.

«И так надо во всем, – продолжал он. – Видать, где вред, а где удовольствие, и отделять одно от другого, как желток от белка. Он, понимаешь, норовит проскользнуть вместе с удовольствием, а ты гляди в оба, не позволяй. Я один белок ем, желток мне нельзя, печень от него болит, я ее загубил, когда твою мать в институте обучал, но не жалею, потому что положительные результаты есть. Я здоровьем не поскуплюсь, если это целесообразно. А от желтка один вред, я его не ем. И так во всем надо разделять: удовольствие в одну сторону, вред – в другую и вон его».

Тина опять не отвечала. Первое время она не реагировала на дяди Валины слова просто потому, что не хотелось говорить, но потом удивилась продолжительности своего молчания, оно ей понравилось, и с этого момента она молчала уже сознательно, из принципа.

Так часто бывает: сначала просто хочется, а потом берешь за правило.

190

А вообще наша жизнь выглядит примерно так.

Сначала сотворил Бог мира здание – семь этажей. Потом человека.

И дал Бог человеку плоть, и дал Бог человеку, подумав, душу.

«Зачем даешь так много? – спросил Бога червь. – Мне – одну плоть, ангелу – только душу, а этому и то и другое. Зачем?

«Развлечься хочу, – объяснил Бог. – Глянь, как потешно они сожительствуют».

Смотрит червь – действительно потешно: то душа плоть белым крылом в черное темя лупнет, то плоть душу желтой челюстью за розовое горло схватывает.

И так – год за годом, временем длинным, как тень на закате. Пока не обессилеют оба и не взмолятся: Господи, рассели нас!

«Ну, так и быть», – по-доброму усмехается натешившийся Бог и оглядывает сооруженное им мира здание, прикидывает: кого куда, чтоб подальше. И решает: плоть – в подвал, душу – на самый верхний, седьмой этаж – лифтом.

И червь ползет к червю, и ангел летит к ангелу.

О, человек, потеха Божья! Нет тебя больше!

191

Остался один ящик.

Тина сидела у окна и читала книгу. В ней описывались приключения пожилого англичанина, который приехал в Африку, нанял двух проводников и углубился в джунгли.

Он интересовался Африкой с научной точки зрения, но проводники не сочувствовали его исследовательским устремлениям и, получив деньги, в одну прекрасную ночь сбежали от него.

Англичанин проснулся и увидел, что он один. А вокруг джунгли.

И стал он из них выбираться.

В одном негритянском поселке его хотели съесть сырым, в другом – изжарить, в третьем – избрать вождем, и только в четвертом ему дали то, чего он хотел: двух проводников, которые на этот раз сопровождали его бесплатно, из одного только дружелюбия.

Англичанин многое увидел, кое-что измерил и все записал.

Он внес большой вклад в ряд наук, а именно: в географию, антропологию, историю, палеонтологию, ботанику, геологию, зоологию, археологию, лингвистику, народоведение и даже – как-то ухитрился – в астрономию.

Впрочем, ничего удивительного в этом нет: из Африки Вселенная видна немножко с другой стороны, чем, скажем, из Европы. А когда на что-то смотришь немножко с другой стороны, сделать вклад в науку не составляет большого труда.

«Шла бы ты читать в сад», – ласково сказала Тине жена дяди Вали – тетя Нюра.

«Мне и здесь хорошо», – ответила Тина и посмотрела на последний ящик.

Комод был огромный-преогромный, старинный-престаринный, сделанный, вероятно, еще во времена пожилого англичанина. Ящики в нем располагались тремя рядами, в каждом ряду по шесть штук. Итого – восемнадцать ящиков. Семнадцать Тина уже тайком перерыла.

Безрезультатно. Остался восемнадцатый.

«Я в магазин схожу, – сказала тетя Нюра. – Соли купить».

Она часто ходила покупать соль, потому что дядя Валя любил, чтоб ему все солили: огурцы, помидоры, капусту, яблоки и даже морковь. Кроме того, он дополнительно посыпал солью все, что подавалось на стол: щи, картошку, кашу, яичницу из белка, мясо и даже хлеб – так густо, что тот казался заиндевелым. Соль вредила его организму, особенно почкам, которые он испортил, выучивая в институте Тинину маму, однако дядя Валя пренебрегал этим фактом, так как в данном случае отделить удовольствие от вреда не представлялось возможным.

«Куплю соль и вернусь», – сказала тетя Нюра и ушла.

Тинин взгляд подскользнулся на странице, тело напряглось и стало негибким, несколько секунд Тина сидела, выжидая, затем бросила книгу на подоконник, подбежала к комоду и выдвинула последний ящик.

Сверху лежали жесткие накрахмаленные простыни, ниже – красные рубашки дяди Вали, а еще ниже уже ничего не было, только газета «Труд», постеленная на дно.

Тина приподняла газету. Под нею лежала – изображением вверх – фотография несостоявшегося экономиста, ныне штатного исполнителя главных ролей в областном театре оперетты, Тининого двоюродного брата, которого она знала только по такой же фотографии, присланной когда-то дядей Валей ее маме и ей, Тине, на память.

Тина приподняла фотографию.

Письмо. Старый дряхлый конверт с пожелтевшими краями. Тина приподняла конверт…

Вот! Сердце ее заколотилось, хлопнула калитка, тетя Нюра вернулась с солью, вошла в комнату, – Тина по-прежнему сидит на стуле у окна, кулак ее не пуст, прикрыт книгой, она успела взять что надо и теперь снова читает о приключениях пожилого англичанина в стране негров, ничего, правда, не понимая, хотя дальше там происходят очень интересные события: одного из проводников хватает поперек туловища крокодил, но звучит меткий выстрел пожилого англичанина, и прожорливый хищник сражен наповал.

«Сходила бы в сад, вишен поела», – советует добрая тетя Нюра. Она принесла из магазина пачку слежавшейся соли, жестяную коробку чая – высший сорт и эмалированное ведро – голубое снаружи, белое изнутри.

«Вы купили ведро? – спросила Тина. – Зачем?»

«В магазин завезли, все берут», – ласково ответила тетя Нюра, но не объяснила зачем. Наверное, посолить что-нибудь в нем дяде Вале.

Тина поднимается, выходит в сад. К ней тотчас подлетает тяжелый шмель, он висит перед глазами, словно кулак, словно микрофон-переводчик, угрожающе поднесенный на Межгалактическом Конгрессе, но Тина молчит, и он быстро удаляется – тело его превращается в точку, а гудение – в ничто.

Безмолвные мошки заплясали у Тининого лица, едва она входит в тень дерева, Тина дует на мошек, но ничего не изменяется в их танце, будто и нет Тининого дуновения, будто бездыханная она, Тина.

Она дует еще несколько раз, а потом смотрит вверх и видит над собою – очень высоко – голубое небо, а близко – коричневую ветку и на ней вишню – в красном глянце, как наманикюренную.

Тина отрывает ее, кладет в рот – вишня катается между языком и нёбом, гладкая, как морской камушек, безвкусная и неживая, трудно поверить, что она может стать сладкой, для этого придется раздавить ее. И Тина сильно прижимает вишню языком к нёбу – теплые сладкие струи ударяют в десны. Тина выплевывает окровавленную косточку.

А потом огородами выходит на сухой серый проселок и по горячей пыли спускается вниз к реке, где мост и дорога.

192

А мальчик Коля в это утро песню сочинил.

Он проснулся, глянул из кровати в открытое окно, увидел, что мир за окном ранний, розовый, стеклянный, и услышал из глубины этого мира красивые хрустальные звуки. Тихую, но очень хорошую песню.

Мальчик Коля отбросил одеяло и подбежал к окну, чтоб получше расслышать и запомнить новое произведение, он думал, внизу идет парень по улице с транзистором, и вот поспешил не прозевать этого парня, но, глянув вниз, не увидел – ни парня с транзистором, ни кого-либо другого. Только две кошки медленно брели через дорогу – не оглядываясь и вразвалочку, как ходят они, когда думают, что люди их не видят.

Раньше почти все свои музыкальные познания мальчик Коля получал в подарок от парней с транзисторами. Пройдет какой-нибудь такой мимо, плеснет в уши мелодией и – поминай как звали, но мелодия, пригоршня ее, не больше, остается – плещется в Колиной голове и плещется, переливается и переливается, напевает ее Коля и напевает: ля-ля-ля, ли-ли-ли…- все, стоп, сначала, потому что, как петь дальше, неизвестно: ушел парень. И вот так напевает Коля: ля-ля-ля, ли-ли-ли, а потом нечаянно возьмет и присочинит к подаренной звучащей лужице журчащий ручеек, то есть додумает песню сам.

Но тут получилось совсем по-другому: никакого парня с транзистором на улице не было и вообще в такую рань никто ни на чем не играл, а песня в голове все равно звучала, никогда не слышанная, совершенно новая, причем от минуты к минуте громче и громче.

Мальчик Коля пропел ее с начала до конца несколько раз и постепенно догадался, что эту песню сочинил он сам.

Конечно, кое у кого могут появиться глупые сомнения. Мол, мальчик мог услышать эту песню накануне, а потом забыть, и вот теперь она снова всплыла в памяти, возникла в ушах как своя собственная.

Смешно так думать. Во-первых, Коля никогда не забывал услышанных песен. Во-вторых, всегда очень хорошо помнил где, когда и от кого он данную песню услышал. Он не забывал ни места, где она коснулась его ушей, ни парня, из транзистора которого она вылетала, – вправо он шел или в разодранных на заду джинсах; ни погоды – солнечный ли был день или, наоборот, к вечеру дело клонилось. И когда начинал напевать эту песню, перед его глазами сразу возникала солнечная или в сумерках улица, марка транзистора и серое тело парня, выглядывавшее из джинсовой прорехи в те моменты, когда он делал шаг левой ногой.

А когда правой делал – прореха не зияла почему-то. Может, в этом явлении проявлялся какой-то закон природы, но не исключено, что парень специально так сконструировал прореху – для эффекта.

Так что и в мыслях держать нечего – будто мальчик Коля присвоил чужую песню. Его она, первая сочиненная им, и он побежал с нею к Верещагину – хвастаться и петь.

193

Дядя Валя пулей вылетает из избы. «Стой!» – кричит парнишке, с мотоциклом тот, каждую ночь – паскуда! – будит дядю Валю своим дурацким драндулетом, но сейчас в нужный момент подвернулся. «К мосту! – кричит ему, на багажник вскакивая. – Потом на шоссе! Быстрей!» Фрр-дрр-вжик! – срывается с места мотоцикл-драндулет, мчится, рассекая медлительный воздух, у парня-паскуды рот до ушей, обожает, хулиган, скорость, любит, бездельник, когда погоняют. Дядя Валя, раскорячившись, в багажник тощий зад вжимает, пожирает мотоцикл пространство, проглатывает, как фокусник шпагу, узкое лезвие дороги – вот вдали тоненькая Тинина фигурка возникла, – былинка на асфальте… Поравнялись!

«Ну, племянница, ну! – говорит дядя Валя тяжело дыша, будто весь путь бегом пробежал, – локоть Тины у него в кулаке уже. – Ах ты, девка! Деньги нашла, сбежала, я тебя в чулан запру, вон как далеко зашло, совсем голову потеряла, в сортир не выпущу, парашу в чулан поставлю, ведро эмалированное, Нюрка купила, его и поставлю…»

194

«Я – пьян, – говорит себе именно в этот момент Верещагин. – Но не так, как все. А иначе. Я – все иначе. Я пойду по улицам, шатаясь из стороны в сторону и распевая первую Колину песню, но, если милиционер захочет отвезти меня в вытрезвитель, я дохну ему в лицо, и он удивленно поднимет свои милицейские брови к козырьку своей милицейской фуражки; какое у вас чистое дыхание, скажет он, – как в лесу на поляне, где растут фиалки, очень похоже. Фиалки не растут на полянах, возражу я ему, они предпочитают заросли, они благоухают в тени. Но вы шатаетесь, скажет милиционер, и глаза у вас разудалые, и рот в хмельной улыбке, я уже не говорю про речь – она странна, но вы не пьяный, почему? Ничего не отвечу я, уйду, оставив его печалиться над загадкой, человек над загадкой – всегда в печали, я всю жизнь в печали, пусть и он немного, пусть вечером скажет жене: я встретил шатающегося человека, он распевал странную песню, но дыхание имел благоуханное, как лесная темная чаща, изобилующая фиалками. Он выглядел как человек, которому прямая дорога в вытрезвитель, но я не посмел отвезти его туда и теперь в печали».

«А вот и напрасно не отвезли, – сказал Верещагин вслух. – Я был пьян. То есть я уже пьян».

Он только что звонил в институт – директор еще не примчался, сказали ему, но получена телеграмма, им подписанная, срочно вылетает, но завтра – завтра он прибудет, наверное, днем, но, может, и вечером, – ха, скажет ему Верещагин, ну и натворил я здесь без тебя делов, красную дату в календаре создал, – тысячелетиями ежегодно человечество будет отмечать этот исторический день, Днем Кристалла называя его и напиваясь от радости, что он существует… Пока Верещагин пьян один, подоспеет Пеликан, вернется со своего курорта, Верещагин умоется тогда холодной водой, обвяжет голову полотенцем и скажет: «Ну и натворил я здесь без тебя делов, никто в мире еще такого не вытворял, давай расскажу тебе подробно, что я навытворял».

И Пеликан тоже станет пьяным. Иначе.

195

А Тину заперли в чулан. Взрослую уже фактически девушку и – без суда, без следствия. Дядя Валя запер. Лично.

Подходит Тина к стене и думает: выломаю сейчас эту доску и – убегу. Тоненькая Тина, легко пролезла бы в узкую щель. Но поскольку тоненькая, то и не в силах выломать доску.

Много есть таких человеческих качеств, которые, с одной стороны, вроде бы облегчают, а с другой – они же и затрудняют.

Ложится тоненькая Тина на топчан, вытягивает свои длинные стройные ноги до самой стены и чувствует: уютно ей. И думает: «Хорошо мне. И ничего больше не надо. Ну его, Верещагина».

Неужели сбывается предсказанное дядей Валей охлаждение? Стало быть, не дурак он, знает тонкости бабьей психики, даром что, кроме как с женой, ни с одной женщиной близко не водился.

А и то – ведь сказано кем-то: чтоб понимать женщин, лучше узнать одну хорошо, чем многих так себе.

Приходит на ум Тине следующее: главное – это просто жить. Дышать, улыбаться, закрывать-открывать глаза. И, закрыв, не думать о том, что будет, когда откроешь, а открыв, не пугаться мысли, что когда-нибудь придется закрыть. И ни к чему не стремиться. Потому что, когда стремишься, перестаешь чувствовать, как живешь. Не жадничать, не хватать жизнь с ее удовольствиями, потому что все, что человеку надо, – внутри него: природа вложила, позаботилась. И нет большего счастья, чем наслаждаться самим собой, жить как куколка, питаясь яствами, которые заготовлены от рождения, а не добыты кровью, не пахнут потом, и так пока все безболезненно кончится: выпорхнет из лопнувшего кокона золотая бабочка и улетит высоко в небо, на седьмой этаж Мира Здания…

Конечно, именно этими словами Тина не думала. Можно даже сказать, что она вообще ничего такого не думала, а, как мальчик Коля, просто напевала про себя ласковую колыбельную мелодию, внезапно пришедшую в голову, а слова были неразборчивы.

И, подумав вот такими бессловесными мыслями, она почувствовала, что любовь исходит из ее тонкого тела – теплом из бедер, сиянием из головы, трепетом из ног, вздохом из груди, взглядом в потолок из глаз… И, покинув тело, окружает ее любовь плотным облаком, душным и густым – ни вздохнуть уже, ни глянуть… И кажется юной Тине, что сейчас новый человек на свет появится…

Но вместо этого громыхает щеколда и появляется дядя Валя – в дверной раме, как произведение живописи: двадцатый век, соцреализм, масло. В одной руке у него кринка с молоком, в другой – миска с овощами, с фруктами, а на лице улыбка – к племяннице обращенная.

«Мучаешься?»-спрашивает он и сочувственно рассматривает лежащее тело: тоненькая шея, и ножки тоненькие еще, и коленки бугорками, а в бедрах – широта и тяжесть – извечный женский замысел уже проглянул. Садится дядя Валя на корточки, потому что единственный здесь табурет занят продуктами для питания, вроде как обеденный стол, – садится на корточки возле Тины и вздыхает.

«Ничего, – говорит он, успокаивает. – Помучаешься и воскреснешь. Это пустые муки, они без следа проходят. Любовь – она как сон. Все муки от любви – выдуманные».

И рассказывает, как в детстве ему однажды приснилось, будто нашел деньги. «Тогда еще тридцатки были, – рассказывает, – так их целую пачку толщиной пальца в четыре, не меньше. И вот бегаю по огороду – туда-сюда, ищу, куда бы спрятать. В землю зарыть – дождем размочит, с собой, под рубашку сунуть – заметят, отберут. Кто отберет – не знаю, а боюсь, сердце – бух-бух, от страха, что отберут. Бегаю, бегаю, значит, по огороду, прижимаю к себе эту пачку, и вдруг – проснулся. Не поверишь, наверное: заплакал, когда понял, что сон. Господи, думаю, такие деньги! А сам руки к груди тисну, будто пачка еще тут, и слезами обливаюсь, поскольку ее нет… Веришь, под подушку заглядывал – пусто… Вот так. Ничего ведь не было, а – плачу. Не имел я этих денег, а переживаю, что потерял… Так и любовь: ничего нет, а переживает человек. Потом, конечно, смеется: какой я, мол, дурак – из-за ничего переживал. Ты еще посмеешься, племянница. Года через три-четыре замуж выйдешь, меня на свадьбу пригласишь, и – вместе посмеемся. Спасибо мне скажешь, что не позволил тебе со сна глупостей наделать. Я еще «горько!» на твоей счастливой свадьбе пьяным голосом кричать буду…»

«Дядя Валя, – вдруг говорит Тина чистым звонким голосом. – Вот я стану взрослой и буду ненавидеть вас всю жизнь. Зачем вам это?»

«Э-э! – дядя Валя машет рукой. – Ты тысячу раз переменишься».

И рассказывает еще случай. Как, будучи подростком, полез к соседу за яблоками и был пойман. Сосед, сильно обозленный прежними опустошениями своего сада, поймав дядю Валю, возжелал для него особо унизительного наказания: на глазах у вышедших из дома своих дочек, ровесниц дяди Вали, зажал голову пленника меж своих колен, стащил с дяди Вали портки и под стыдливое хихиканье дочек отстегал его ремнем по голому заднему месту… Дядя Валя очень переживал этот случай и твердой клятвой поклялся отомстить – когда вырастет – обидчику, и даже наточил большой нож и спрятал его, с тем, чтоб в зрелые годы не тратить времени на подготовку, а сразу приступить к исполнению мести – зарезать соседа насмерть.

«А месяц назад, – говорит дядя Валя, – я рекомендовал этого соседа в члены колхозного правления. А народу так сказал: он мужик хоть и в годах, но еще крепкий, а хозяйственней его в колхозе не сыщешь. Послушался народ, избрал… А нож заточенный соржавел, должно быть, весь, я и помнить забыл, куда его спрятал. Человек – существо очень изменчивое, за жизнь и злость тысячу раз пройдет, и любовь – местами попеременяются, так что не станешь ты меня, племянница, ненавидеть, спасибо скажешь».

И уходит дядя Валя.

А Тина – молоко попьет, доску в стене подергает, фруктов-овощей поест и ложится обратно на топчан, в потолок глядит. И выходит из нее преждевременная любовь к Верещагину, душным облаком плотно окружает, и кажется, что некто преждевременный кричит, а самой – ни вздохнуть, ни охнуть.

Это со стороны смотреть – вроде бы пустяк. А на себе испытаешь – жуткое дело.

196

Тем временем мальчик Коля сочинил вторую песню.

От первой она отличалась очень важным признаком: в ней были слова.

Если с предысторией, то вот как это случилось.

Шел Коля по улице, а впереди – парень с девушкой. Девушка смеялась, приплясывала без всякого повода, а иногда клала парню на плечо голову и шла в этом неудобном положении шагов пять или шесть. Одним словом, всячески демонстрировала свою радостную и нетерпеливую любовь.

А как раз накануне пролился с неба дождь и кое-где на асфальте встречались лужи. И вот девушка вступила в одну из них, так как положенной на плечо парня головой не имела возможности смотреть вниз. Парень тоже вступил – из солидарности, что ли, ведь он мог смотреть вниз, но это не имеет для дальнейшего развертывания событий никакого значения. А тот факт, что вступила девушка, – имеет. Потому что после этой оплошности парень готов был двигаться дальше, а девушка – нет. Она заойкала, голову, естественно, с кавалерова плеча убрала и стала прыгать на единственной чистой ноге. А другую поджала – в красной лакированной туфле, забрызганной грязью.

А парень шел с портфелем – студенты они, что ли, были. И вот, покровительственно улыбнувшись на громкие восклицания своей подруги, он расстегнул портфель и вынул из него тонкий журнал – наверное, не нашел ничего похуже. Выдрал из этого тонкого журнала лист, помял, чтоб размягчить глянцевую высококачественную бумагу, и дал девушке. А та обтерла этим мятым листком туфлю. И они пошли дальше, продолжая вести себя так же, как и до этого, вернее, девушка продолжала. А парень как шел, так и шел. Он себе никаких неприличных выходок не позволял.

А листок они выбросили. Вернее, девушка выбросила. Парень, как вырвал, так больше в его судьбе участия не принимал.

А мальчик Коля его подобрал.

Теперь хоть тресни, хоть тысячу лет гадай: интуиция какая особо мудрая подсказала Коле этот негигиеничный поступок или просто детская дурость безмятежно проявилась поднимать всякую грязную гадость.

Как бы там ни было, а поднял Коля листочек, расправил его и стал читать, что в нем есть, хотя прежде особой склонности к печатному слову не питал, а тут вдруг зачитался; так что, пожалуй, это все же скорее всего интуиция подсказала, а не детская глупая дурость.

Прочитал Коля сквозь размазюканную грязь напечатанное на листке столбиком стихотворение и не то чтоб радость или удовольствие испытал, а душа у него заныла.

Это совершенно различные вещи: испытать радость, удовольствие и заныть душой. Можно, например, встретить на улице своего лучшего приятеля и при этом, конечно, обрадоваться, испытать удовольствие от встречи. А можно увидеть совершенно незнакомую девчонку, до которой тебе никакого нет дела и – ни с того ни с сего вдруг заныть душой.

Так что разные это вещи.

Если читатель желает, я, пожалуйста, берусь объяснить это фактическое различие по-научному. Например, так. Испытать радость – это значит встретить что-то хорошо уже тебе знакомое, неоднократно доставлявшее приятные минуты и прежде, а заныть душой – это, наоборот, столкнуться с совершенно незнакомым явлением, от которого – ты не знаешь – будет радость или горе, то есть ты не знаешь, что именно, но обязательно или радость, или горе, и миновать нельзя, не отвертеться.

Таким образом, радость – обыкновенный, если выражаться по-научному, условный рефлекс, а когда душа ноет – значит, судьба простерла над тобой свое то ли белое левое, то ли черное правое крыло, или сам Господь Бог коснулся тебя своей чуткой, с чуть дрожащими пальцами, рукой.

Но это совершенно ненужное объяснение, не стоило его приводить. Не в нем дело. Оно не имеет никакого отношения к нашему художественному повествованию, придавая ему несвойственные литературным произведениям черты научного трактата.

В стихотворении, прочитанном мальчиком Колей, воспевалась окружающая нас природа, но не вся целиком, а некоторые ее аспекты: в основном в стихотворении писалось о снежинке, как о чудеснейшем произведении этой природы, однако упоминались также еще и автомобильные шины, которые безжалостно и грубо наезжают на данные снежинки, спрессовывая их в крепкий, грязный лед, лишая, таким образом, природной индивидуальности эти маленькие шедевры натурального искусства, которые «с неба падали все так подчеркнуто порознь», – такая была в стихах строчка. У Коли сердце прямо кровью облилось, когда он прочитал о сотворенных из нежных снежинок грязных льдинах, на которых «запах машинный и от шины в них прорезь», и печальный, в результате всего этого, конец: «очень стали едины, с неба павшие порознь».

Спрятав грязный листок в карман, Коля зашагал по улице, тоскливо выговаривая в уме различные слова из стихотворения, причем сначала ровным и одинаковым внутренним голосом, а потом некоторые слова стал замедлять, а другие, наоборот, убыстрять и еще черт знает что стал с ними делать; в общем, так он шел-шел и в результате сочинил новую песню, – объяснить же, как это у него получилось, – затея, за которую может взяться только дурак.

Сначала Коля принялся свою новую песню по привычке насвистывать, но потом сообразил, что раз есть слова, то, значит, можно не насвистывать, а петь – и очень разволновался.

Он вошел в подъезд своего дома и, прислонившись к почтовому ящику, тихим голосом спел песню с начала до конца, держа перед собой грязный листок из журнала как партитуру.

Он видел слова своей песни сквозь грязь, но пел их так чисто, что никто не смог бы догадаться, что он видит эти слова сквозь грязь.

Так состоялось первое исполнение нового музыкального произведения, но, как всегда бывает с первым исполнением, его никто не услышал, и мальчику Коле захотелось спеть песню еще раз – так тоже всегда бывает: спетое единожды хочется повторить сначала, но уже перед слушателем, который захлопает от восторга или вежливости и этим породит желание спеть песню в третий, а также в четвертый раз и более.

Мальчик Коля стал думать, кому бы спеть песню, и тут вспомнил о девушке с третьего этажа, которую теперь считал своей хорошей знакомой.

Но он должен был ей две копейки и поэтому стал рыться в карманах, из которых сумел извлечь только перочинный ножик, увеличительное стекло размером с пятак, а также старинную алюминиевую монету со свастикой, выпущенную когда-то еще в фашистской Германии. Может быть, в те незапамятные времена этой монетки хватило бы, чтоб позвонить по телефону-автомату самому Адольфу Гитлеру или его ближайшему другу толстяку Герингу, которого Коля недавно видел в одной из первых серий нового телевизионного фильма нахальным и веселым, потому что до разгрома фашистского государства было тогда еще далеко и он еще не приуныл, но сейчас посеревшая монетка не имела уже никакой ценности – ни денежной, ни исторической: гитлеровские алчные банкиры постарались наделать таких кружочков столько, что теперь даже сопливые мальчишки-нумизматы смотрели на них без интереса. «Что ли, начать собирать коллекцию?»- подумал Коля без воодушевления и пошел к себе домой искать двушку.

Дома никого не было – папа еще не вернулся с работы, мама – только недавно ушла, младший брат получал коллективистское воспитание в младшей группе детского сада. В хрустальной пепельнице на столе и в черной глиняной тарелке возле зеркала лежало по нескольку монеток, но двадцати- и пятнадцатикопеечного достоинства – тех, что в старину назывались двугривенными и пятиалтынными, лежала также копейка и металлический рубль. А двушки – ни одной.

Порывшись в пепельнице и тарелке, мальчик Коля пошел к телевизору. В его замечательной памяти сохранилось воспоминание о том далеком дне, когда только привезли и устанавливали этот ящик, в котором можно было увидеть веселого Геринга, еще думающего, что жизнь у него сложится счастливо и успешно; из-за неровностей пола телевизор покачивался на своих хрупких ножках, и тогда папа подсунул под одну из них монетку – для устойчивости. Коля даже помнил, под какой ножкой монета, а вот двушка ли – не знал.

Не то чтоб не помнил, а именно – не знал.

Он вынул из кармана перочинный ножик, с помощью тонкого лезвия вытолкнул из-под ножки монету и увидел, что на этот раз ему повезло: двушка. Он вышел с нею на улицу, оставив тяжелый ящик телевизора качаться из стороны в сторону и не заботясь о его судьбе, потому что в Колином возрасте люди не умеют держать в уме сразу две заботы, не получается это у них.

«Тина! Тина!» -закричал он, задрав голову – в небо и в окна верхних этажей.

Он раз десять прокричал это имя, пока наконец нужное окно не распахнулось. Но не Тина выглянула, а женщина.

«Это ты, мальчик, зовешь Тину?»-спросила она. Коля ответил: «Я».

«Тины нет дома», – сказала женщина.

«А когда она придет?»

«Она уехала. Зачем она тебе?» – спросила женщина.

Коля пробормотал: «Просто так. Нужна, и все». Но женщина не расслышала. «Что? – спросила она. – Зачем?»

«Я двушку ей должен!»- крикнул вверх Коля, но женщина снова спросила – в пятый или в десятый раз: «Какую двушку? – есть люди, которые, начав спрашивать, как бы срываются с горы и потом долго катятся, их не остановишь, большинство таких людей – женщины. – О какой двушке ты говоришь?»

«Об обыкновенной!»- прокричал Коля и повертел двушку из-под телевизора напоказ.

Женщина перестала катиться; видно, гора кончилась. «Ах, двушка! – сказала она, и Коля почувствовал на себе ее ласковый взгляд. – Считай, что Тина тебе эту двушку подарила. Хорошо?»

«Нет, не хорошо», – сказал Коля и пошел от ласкового взгляда прочь. Он отправился к Верещагину – петь новую песню ему. Он разбудил Верещагина звонком в дверь, спел ему песню и получил гонорар – чашечку крепкого чая из чайничка, который Верещагин вдруг обнаружил стоящим посреди комнаты.

Он был полон до краев, и Верещагин понял, что не выпил ни капли приготовленного им чудесного напитка. Он очень удивился этому.

Но мальчик Коля отказался от гонорара. «Фу! – сказал он, отпив всего глоток. – Это очень горький чай». И поставил чашечку на пол рядом с чайничком.

«Ну-ка, давай я выучу твою песню наизусть, – сказал Верещагин. – Ты пой и пой, а я буду слушать. Мне достаточно четырех раз, чтоб запомнить любую песню».

«А мне одного, – сказал Коля. – Даже половины раза иногда хватает».

«Зато я создал Кристалл», – похвастался Верещагин, выпил чай и выучил песню, – как обычно, с четвертого раза.

197

Впрочем, дело не в этом. И вообще, хватит о мальчике Коле, с ним и так уже все ясно, вся его дальнейшая жизнь как на ладони, вся его будущность просматривается легко: он вырастет и станет рядом с Верещагиным, почти в один рост, они будут приятелями; может быть, даже на «ты», – конечно, не так скоро, со временем, когда, например, Верещагину исполнится девяносто, скажем, лет, а мальчику Коле, скажем, шестьдесят, но не в этом дело… Бесспорно, станут ходить друг к другу в гости, и Верещагин купит даже рояль, чтоб его друг, знаменитый композитор, мог, приходя, наигрывать ему свои новые музыкальные произведения – причем не только песни, но и сонаты, прелюдии, симфонии, а также сочинения немыслимых ныне форм, которые изобретет и откроет мальчик Коля – выдающийся новатор в области музыки, – и все это не фантазия, не авторская выдумка, это факт, о котором можно говорить, что он свершившийся, хотя и в будущем, ведь будущее существует наряду с настоящим, только впереди и чуть сбоку – что чуть сбоку, это, кстати, неопровержимо докажет цепочкой сложнейших математических построений младший брат мальчика Коли; я даже могу совершенно точно сообщить, какого цвета рояль купит Верещагин – цвета опавшего и уже чуть подгнившего, но еще довольно свежего кленового листа, на который, однако, уже раза два наступили. Потому что к тому времени этот цвет станет самым модным – смешно сказать, но девчонки тех лет будут красить веки и уши в цвет подгнившего кленового листа и делать такого же цвета педикюр, а газеты станут выпускаться на бумаге бледно-палевого цвета, и в них будут ругаться промышленные предприятия за то, что они как всегда отстают от моды и мало еще окрашивают в ходкий цвет товары широкого потребления, как-то: брюки, магнитофонные ленты, носовые платки, телескопы, секундные стрелки, пуговицы, обложки школьных учебников, пирожные «наполеон», фасады зданий, парики, компьютеры, стекла очков, реанимационные установки, плавки, газированную воду, наручники, синтетические фрукты, пододеяльники, летающие тарелки, противозачаточные пилюли, воду рек, озер и морей, детские коляски, дубленки, сигаретный дым, – так что ввиду отставания промышленности рояли цвета опавшего, но еще довольно свежего кленового листа будут большой редкостью, приобрести этот дефицитный товар Верещагину поможет девочка Вера, к тому времени заведующая городским торговым отделом, и еще у Верещагина будет паркеровская авторучка с ирридиевым пером, анодированным рением под кленовую гниль, которую привезет ему из заграничной командировки на Международный симпозиум математиков-антропологов младший брат мальчика Коли.

Черт возьми, книга уже подходит к концу, а еще столько надо успеть. Например, познакомить читателя с этим самым младшим братом мальчика Коли, который впоследствии привезет Верещагину из заграничной командировки паркеровскую ручку с ирридиевым пером, искусно имитированным под подгнивший, но еще довольно свежий листок клена.

И о самом Коле надо еще кое-что добавить, и о Тине, и о совсем забытой нами девочке Вере – она немало похлопочет, прежде чем сумеет раздобыть для Верещагина рояль модного цвета, что же касается Тины, то, бросив свой технический вуз, она станет, как и мать, врачом, будет регулярно следить за здоровьем Верещагина и примет у него первый инфаркт.

Итак, сначала о младшем брате мальчика Коли. Не знаю, успею ли об остальных. Надо бы!

Мне могут возразить: зачем описывать этих еще бездействующих в общественном смысле по причине малолетства людей, если они никакого влияния на сюжетные коллизии нашего повествования не оказывают, или, говоря попросту, в этой книге пришей кобыле хвост?

Это верно – к делу они отношения не имеют, и все-таки описать их автор считает нужным. Потому что все труды и хлопоты Верещагина, без представления о том, какое поколение идет ему на смену, покажутся бессмысленными – глупыми и пустыми.

Всегда следует думать о том, какой язык приделают завтра к колоколу, отлитому сегодня.

198

Итак, рос у мальчика Коли младший брат. Четыре года ему теперь было. Внимание на себя он обратил еще в трехлетнем возрасте, когда однажды вечером, сидя на полу, посреди комнаты, тихо сказал: «Если три больше, чем два, то, значит, триста больше, чем двести».

«Молодчага! – сказал тогда отец. – Голова у тебя варит».

«Не варит, – серьезно возразил сын. – У меня в голове происходят совсем другие процессы».

«Жена! – заорал ошарашенный отец, и жена прибежала из кухни вся в слезах, потому что резала там для приготовления ужина лук. – Ты послушай, что он говорит!» – «Что он говорит?»- спросила жена, вытирая слезы и распространяя луковый запах.

Но сын занимался уже другим делом – он силился разломать заводного цыпленка и на просьбы отца повторить умное слово «процессы» упорно отмалчивался, а в конце концов даже заплакал, не сумев разломать цыпленка, но в этом нет ничего удивительного, так как тот был сделан из толстой, в миллиметр почти толщиной, жести.

«Ненормальная семья», – сказала жена и ушла обратно на кухню. Запах же лука остался и наполнял комнату весь вечер.

Ему было три с половиной года, когда однажды – тоже вечером – он сообщил, что в наступающую ночь его ожидает очень важное событие. «Какое?»- поинтересовался отец. «Ко мне придет тетка», – объяснил сын и подробно описал, как эта тетка будет выглядеть. Она оказалась довольно-таки страшноватой – у нее должны были быть красные ногти и вокруг головы много тоненьких и неподвижных лучиков, что-то вроде нимба.

«Откуда ты знаешь, что она придет?» – спросил отец. «Она у меня там», – ответил сын. «Где – там?» – не понял отец, да и никто другой не понял бы. «Там!» -сказал сын и так сильно хлопнул себя ладонью по лбу, что обязательно заплакал бы, если б это сделал кто-нибудь другой.

«Откуда она у тебя в голове?» – спросил отец. «Я даже могу ее увидеть», – сказал сын. «Как?» – спросил отец. «А вот так», – ответил сын и закрыл глаза.

Лицо его стало похожим на маску древнего правителя Египта – горемычного мальчика по имени Тутанхамон, а когда он открыл глаза, в них был страх. «Я ее видел, – сообщил он. – Сегодня ночью она придет, я даже знаю ее имя, но не скажу тебе».

Отец долго упрашивал, сын наконец согласился, взяв, однако, с отца обещание не произносить этого имени вслух. «Я скажу тебе на ушко, а ты голосом не повторяй», – предупредил мальчик.

И вжался губами в ухо отца. «Ее зовут – Жилет», – шепнул он. «Вот так имя! – расхохотался отец. – Да знаешь ли ты, что такое жилет?» – «Ты же дал обещание!» – закричал сын, заплакал и впредь стал относиться к отцу хуже.

В день своего четырехлетия он сказал: «Мне сегодня исполнилось несколько лет». – «Не несколько, а четыре», – поправил отец. «Правильно, – согласился сын. – Но это и есть несколько. Самое лучшее несколько – это четыре».

И объяснил подробнее: «Один – это один, два – это два, три – это плохое несколько, а пять – уже много. Это самое плохое много, но все-таки много. А четыре – самое лучшее несколько».

Рассудив таким образом, он стал придумывать странные математические задачи и звал старшего брата, чтоб устроить ему экзамен.

«Ну, чего тебе?» – сердито спрашивал старший брат, то есть мальчик Коля, который не любил, когда его отвлекали от насвистывания различных песен.

«Что получится, если сложить самоелучшее несколько с самымплохим много?»- задавал задачу четырехлетний младший брат.

«Не знаю», – отвечал Коля, подумав. Он мог бы ответить так не думая, но все-таки сначала думал, потому что желал помочь младшему брату в его затруднениях.

Но, оказывается, никаких затруднений не было, младший брат знал решение своей задачи. «Получится плохое несколько раз плохое – несколько», – странно объяснил он старшему брату.

«Смотри, – сказал он как-то в другой день и нарисовал на листке бумаги неровную линию. – Видишь, это прямая палочка…»-«Какая же она прямая?» – возразил Коля. «А ты думай, что прямая, – попросил брат. – А вот другая палочка… Видишь, они перекрещиваются?» – «Вижу», – согласился Коля. «А теперь нарисуем еще одну палочку отсюда досюда и одну из середины этой палочки сюда… Какая из всех палочек самая лучшая?»- «Они все неплохие, – ответил Коля. – Если, конечно, считать, что они ровные». – «А мне больше всех нравится вот эта, – сказал младший брат. – Потому что она разделила этот углышек ровно пополам». – «Откуда ты знаешь, что ровно пополам?» – спросил Коля. «Как же ты не понимаешь? – удивился младший брат. – Обязательно пополам, потому что…- он внимательно посмотрел на старшего брата. – Я скажу тебе одно важное слово, только ты пообещай, что никому…» – «Хорошо, – согласился Коля. – Никому». – «Я тебе на ушко, – сказал младший брат, – а ты молчи…- Он прошептал очень тихо: – Эти углышки одинаковые потому, что… Нет, – сказал он печально. – Я не стану говорить тебе важное слово, потому что ты удивишься и закричишь громко, как папа». – «А откуда ты знаешь это важное слово?» – спросил Коля. «Оно мне приснилось, – ответил младший брат. – А теперь смотри, что я еще нарисую…»- «Мне надоело, – признался Коля. – Давай лучше я просвищу тебе новую песню». – «Давай, – согласился брат. – Свисти», – и стал думать о своем, а Коля свистеть песню.

В один из таких моментов в комнату вошла мать. Она увидела своих сыновей сидящими на полу, один из них свистел, другой шевелил ртом, оба смотрели в потолок незрячими глазами, – увидев это, она воскликнула – с испугом и всплеснув руками: «Господи, и наградил же ты меня детьми!»

Но дети не услышали восклицания матери. И Господь тоже. Все занимались серьезной мужской работой, им не было никакого дела до глупых жалоб женщины, пришедшей с кухни и всплескивающей руками, пахнущими борщом, а также сырыми котлетами, которые женщина изжарила часом позже и накормила ими своих странных сыновей.

А вечером, когда с работы пришел отец, она поругала его, сказав: «Ну и сыновья от тебя!», в чем, конечно, была права, ибо сыновья всегда от отцов. От кого же еще?

199

Пожалуй, я не успею рассказать о всех замечательных представителях зреющего нового поколения: пора возвращаться к Верещагину. Последний раз о нем вскользь упоминалось в главе, где мальчик Коля сочинил свою вторую песню – уже со словами. Верещагину песня понравилась и он выучил ее с четвертого раза. Вот и все, что там о нем говорилось.

Теперь займемся им вплотную.

Разучив песню, он вместе с мальчиком Колей выходит из дому, некоторое время они гуляют по парку, где изо всей силы дуэтом свистят песню, после чего Верещагин отправляется в институт, к себе в цех.

Он открывает дверь, и его тут же оглушает крик Альвины: «Приехал! Он приехал!» Верещагин останавливается. Он стоит в дверном проеме и смотрит на бегущую к нему с криком «Он приехал!» Альвину, – она уже совсем близко, но голосит, как издали. «Он был здесь! – голосит она – то ли в ужасе, то ли в восторге, ее лицо совсем уже рядом, виден кирпичный румянец на щеках – то ли от возбуждения, то ли предстарческий. – Он звонил вам домой! Он вас ищет! Он сказал, что когда он придет…»- «Куда он придет?»- строго спрашивает Верещагин. «Когда вы придете! – закричала Альвина. – Чтоб тут же позвонили ему! Он у себя в кабинете! Он сказал, что будет сидеть и ждать вашего звонка!»

И остальные здесь: Юрасик, Геннадий, Ия. Все в сборе.

«Что нового? – спрашивает Верещагин и идет на середину цеха, – Альвина, Юрасик, Геннадий и Ия группируются перед ним, будто он фотограф. Будто он пришел сделать с них исторический снимок: Альвина жмется к Юрасику, Ия прячется за спиной Геннадия. – Что нового? – интересуется Верещагин. – Что произошло в мое отсутствие?»

«Директор приехал!..»-начинает Альвина с прежней истерической громкостью, но Юрасик, краснея, тычет ей в бок локтем, и она осекается. Верещагин видит: совсем по-супружески тычет в бок Альвину краснеющий Юрасик.

«Как идет работа? – ласково спрашивает он. – Может быть, надо подписать какие-нибудь протоколы?»

«Что вы! – говорит Ия. – Это потом». И все остальные кивают – усиленно, согласно: да, мол, потом, – Юрасик, Геннадий, Альвина тоже кивает, но позже всех. Она смотрит на Верещагина взглядом сгорающего в огне человека и говорит: «Директор приехал…»

«Я сейчас поднимусь к нему, – обещает ей Верещагин и смотрит в потолок таким взглядом, каким смотрят в пол. – Если он позвонит, скажите, что я направился к нему».

Он так и говорит «направился» вместо «пошел», и действительно направляется, а не идет к двери – Альвина, Юрасик, Геннадий и Ия слышат, как, направляясь к двери, Верещагин насвистывает какую-то странную песенку.

Но вдруг песенка обрывается, – совсем не потому, что Верещагин вышел, он нисколько не вышел, он стоит в дверном проеме – замер, недвижим – секунд десять – это очень долго, – потом бежит обратно и спрашивает тревожно: «Вы ему ничего не сказали? Вы ему ничего не сказали?» Он повторяет «Вы ему ничего не сказали?» ровно столько раз, сколько операторов в цехе, а их четверо: Альвина, Юрасик, Геннадий и Ия, – выходит, самое лучшее несколько раз повторяет Верещагин «Вы ему ничего не сказали?» Он обращается с этим вопросом «Вы ему ничего не сказали?» к каждому в отдельности: шаг к Альвине, шаг к Юрасику, шаг к Геннадию, шаг к Ие – итого самое лучшее несколько шагов делает Верещагин и при каждом строго спрашивает: «Вы ему ничего не сказали?», внимательно всматриваясь в лица спрашиваемых, а Юрасика даже схватывает за узел галстука цвета подгнившего кленового листа, то есть модного лет через пятьдесят, он стальной хваткой держит этот преждевременный узел и тянет на себя, отчего Юрасик краснеет сильнее обычного – у него передавлена сонная артерия.

«Вы ему ничего не сказали?» – спрашивает Верещагин.

«Нет! Нет!»- по очереди отвечают все, за исключением Юрасика, он этого слова вымолвить не может, хотя и старается: кроме сонной артерии у него передавлена также и глотка, он только хрипит, Верещагин одобряет это хрипение кивком, он понимает его смысл.

Наконец он выпускает узел галстука из цепких пальцев, выбегает из цеха, и вот уже на третьем этаже в приемной директора. Секретарша Зиночка встречает его взглядом ласковым и утомленным, ей очень к лицу ласковый и утомленный взгляд, она знает это и вот смотрит им всю жизнь – утром и вечером, на службе и в очереди за мясным фаршем, она уже забыла, что у нее ласковый и утомленный взгляд, уже не умеет смотреть иначе; выращенный в горшочке Зиночкиной души, этот взгляд живет теперь отдельно от нее, не очень еще утомленной и совсем не ласковой.

«Там?»- Верещагин заговорщически нацеливает палец на дверь, обитую кожей цвета, который войдет в моду через полстолетия. Зиночка кивает – ласково и утомленно, утомленно и ласково. «Здесь?» – дублирует свой вопрос Верещагин, лицо его внезапно принимает свирепый вид, он начинает рыться в карманах, как любовник, пришедший под дверь изменившей ему возлюбленной с намерением застрелить ее и вдруг спохватившийся: не забыл ли он пистолет.

«Ага!»- говорит он и вытаскивает мундштук, при этом на пол шлепается пачка папирос, звук такой громкий, будто нетерпеливый любовник начал стрельбу по возлюбленной еще за дверью, – пока пачка падала, Верещагин дважды пытался поймать ее на лету, но не преуспел в этом. Он поднимает ее уже с пола – достаточно грациозно для своего возраста, закуривает и, отворив дверь в директорский кабинет, впускает в него густой смердящий клуб дыма. Объявив о себе таким образом, Верещагин срывается с места, ныряет в облако – он возникает перед директором как джинн, как цирковой фокусник, как погорелец.

Директор пружиной распрямляется над своим столом – очень хорошо видно, с каким нетерпением он ждал Верещагина, который теперь приближается к нему, рассекая клубы сизого, как спрут, дыма. «Что случилось?» – начинает директор, но Верещагин выбрасывает к его лицу сразу обе ладони, и дым рассеивается. «Стоп! – говорит он.- Ничего больше не произноси. Я все сам». – «Что случилось? – не произносит, а выкрикивает директор: – Что ты натворил? Что произошло?»

Верещагин без дыма как голый. Он устало кивает. «Да, – говорит он. – Да, да. Я понимаю твое волнение».

Он говорит, что понимает волнение директора. «Но ты не даешь мне высказаться, – говорит он, – поэтому я вряд ли смогу тебе объяснить, что произошло».

«Хорошо, – директор берет себя в руки. – Говори, я слушаю». Верещагин, довольно кивнув, садится в кресло. Он хочет сделать затяжку, но у него что-то не клеится с папиросой, – ему нужно выпустить новый клуб дыма, а то он как голый, но папироса в мундштуке…- кстати, где она? – оказывается, ее уже нет, – должно быть, выпала, хулиганка, лежит себе где-нибудь, пакостница, прожигает ковер на полу директорского кабинета – этой мыслью и обеспокоен сейчас Верещагин. «Где моя папироса?» – спрашивает он, рыщет взглядом по ковру, становится на четвереньки, заглядывает под стол, но видит там только нервно подрагивающие директорские ноги, вылазит из-под стола, вопросительно смотрит на директора, который багровеет от сдерживаемой ярости не хуже, чем Юрасик от стыда, – он думает, что Верещагин над ним издевается. «Ты будешь рассказывать или нет?»- кричит он.

Верещагин садится обратно в кресло. Он успокаивает себя мыслью, что в свете произошедших исторических событий прожженный ковер – слишком ничтожная мелочь, чтобы из-за нее расстраивать себе нервы. Он закуривает новую папиросу, выпускает позарез нужное ему облако дыма и говорит директору: «Я создал Кристалл. Нас обещают перевести в класс «ню».

«Какой кристалл?» – спрашивает директор и начинает дышать чаще. Перевод в класс «ню» он оставляет без внимания. А Верещагин не оставляет.

«С почетным правом бесполого размножения, – говорит он. – Тебя, может, это и огорчит, а мне, так знаешь, это половое размножение осточертело. Хлопот с ним не оберешься. Устал я от него».

«Что за кристалл?» – орет директор. Терпение его лопается. Он встает – стул за его спиной падает. Он идет на Верещагина, полный кипящей злобы, весь в пузырях ярости, сейчас очень хорошо видно, какой это физически сильный человек.

200

Теперь притча.

Жил был на свете огромный-преогромный дог. Когда однажды рассердившийся хозяин сильно ударил его, дог преданно заскулил и трусливо поджал хвост.

И жила-была на свете маленькая-премаленькая собачка чи-хуа-хуа, величиной с ладонь. И ее тоже рассердившийся хозяин однажды шлепнул легонько, чуть-чуть, однако маленькая чи-хуа-хуа унижения терпеть не стала; набросившись на обидчика, она укусила его за палец.

И вот в один прекрасный день огромный трусливый дог повстречал маленькую храбрую чи-хуа-хуа и проглотил ее.

Отсюда вывод: сила питается храбростью.

201

Я знаю, как Боги горшки обжигают. Я видел. Это почти как у нас. Но есть несколько технологических отличий. Я расскажу вам секреты этого производства. Слушайте внимательно.

Сначала Юпитер спускается с Олимпа в долину и набирает мешок глины – обязательно спускается, в этом первый секрет божественной технологии. У того Бога, который захочет обжечь горшок, предварительно не спустившись, ничего не выйдет. Потому что на Олимпе, и вообще на вершинах, глины нет. Бог обязательно должен сначала спуститься.

Таков, значит, первый секрет, но он, скажу сразу, не самый главный.

Итак, Юпитер спускается в долину и набирает мешок глины. Разумеется, тайком: никто не должен видеть, как Бог спускается.

В этом второй секрет технологии.

Значит, первый – обязательно спуститься. Второй – чтоб никто не видел.

И второй, между прочим, тоже не самый главный.

Ну, а в том, как Бог взбирается с мешком обратно, в этом вообще никакого секрета нет.

И в том, как он лепит горшки, – тоже ничего особенного, каждый сможет. Смешно думать, что лепить – это секрет.

Лепит Юпитер горшки и ставит в солнечный день обсыхать.

Кто-нибудь обязательно решит: здесь, мол, тоже никакого секрета; вот и ошибся этот кто-нибудь.

Третий секрет как раз здесь: должен быть солнечный день. Чтоб горшок хорошенько обсох.

Итак, первый – спуститься, второй – тайком, третий – лучезарная солнечная обстановка – самый, между прочим, пустяковый секрет: на худой конец можно сушить горшки и в пасмурную погоду. Правда, времени больше уйдет и качество будет чуть пониже.

И вот наконец главная технологическая операция – обжиг. Ставит Юпитер на полянке обсохшие полуфабрикаты, берет в руки обыкновенный перун, и ну метать в глину молнии. Одну за другой, за третьей четвертую – снопами, пачками, ворохом.

И к утру горшки готовы. Можно нести на базар.

Люди приходят на базар за горшками и говорят друг другу: день сегодня тихий, но – ух, какая ночью была гроза!

Вот это-то и есть самое главное: гроза! Хотя, говоря научным языком, она – побочный эффект обжига, в каком-то смысле не очень существенный.

Поэтому прав тот, кто сказал: не Боги горшки обжигают. То есть прав он в том смысле, что – и не Боги. Люди тоже великолепно делают это дело, на базаре их горшки успешно конкурируют с олимпийской продукцией.

Но у людей получается без грозы.

Если дело изготовления горшков полностью передоверить людям, то не будет гроз.

Поманишь пальцем ребенка: «Иди-ка, мальчик, сюда. Скажи, ты знаешь, что такое гроза?» – «Не», – отвечает мальчик.

Подойдешь к старику: «Папаша, вам приходилось видеть грозу?» – «Не, сынок, – ответил старик. – Дед рассказывал, что вроде когда-то бывали».

Горшков полно, а грозы нет.

А без гроз на Земле, честно говоря, жить было бы тошно.

Значит: спуститься – это раз, тайком – два, желателен безоблачный день – три и четыре – обязательно так, чтоб ночью была гроза.

Ведь смысл этих дурацких горшков в конечном счете в грозе-то и заключен!

Чтоб не было тошно жить на Земле.

Чтоб хоть время от времени из какого-нибудь тупикового переулка в сумеречный час мог донестись пьяный ор:

Брови темные сошлися,

Надвигается гроза!…

202

Верещагин заканчивает рассказ и умолкает, потрясенный собственной речью.

«Это же потрясение основ, – говорит потрясенный директор. – Это же переворот и новая эпоха».

Верещагин кивает.

Вот так они и сидят некоторое время друг против друга и кивают, потрясенные.

«Новая эпоха», – говорит директор.

«Класс «ню», – развивает директорскую мысль Верещагин.

«И как тебя угораздило? – говорит директор. Он восхищен Верещагиным, а у некоторого сорта людей восхищение человеком вызывает желание ласково пожурить его, директор как раз из этого сорта. – Как тебя угораздило! » – говорит он.

Верещагин продолжает кивать. Теперь уже невпопад.

А директору хочется вникнуть в предысторию события.

«Когда-то я считал тебя гением, еще на студенческой скамье, – говорит он, начиная как бы издалека, но, выходит, совсем вплотную к событию. – Потом ты зашился, – директор позволяет себе такое нелитературное слово «зашился». – Ты поблек, и я подумал: очередной неудачник. Знаешь, сколько я их навидался на своем посту, можешь себе представить, сколько их прошло мимо меня и около».

«Тридцать», – кивает Верещагин, но, как выясняется, второпях, в сомнамбулическом своем состоянии завышает число продефилировавших мимо директора неудачников. «По крайней мере, двадцать, – скромно урезает тот верещагинскую астрономическую цифру. – Кончают институт – гении, самородки, а пустишь в дело, выясняется – порода, шваль, ноль. Я и тебя, признаюсь, отнес к их числу».

Оба сидят довольные. Директор – своей откровенностью, Верещагин – идиотской ошибкой директора на свой счет.

«Слишком неудачно ты шел, – оправдывает свое заблуждение директор. – Помню ажиотаж вокруг твоей дипломной. Но потом же пшик был. Был?»

«Пшик, – соглашается Верещагин. – Меня к печам не подпускали».

«И все ж тебя угораздило, – говорит директор. Вдруг».

«И не вдруг, – не соглашается на этот раз Верещагин. – Начало все-таки было в дипломной работе».

«Допускаю, допускаю, – говорит директор. – Но ты вспомни, что говорил о ней Красильников. Красильников ведь бог?»

«Бог, – на этот раз Верещагин соглашается. Бог-отец».

«О твоей дипломной Красильников сказал: ошибка. Я, сказал, не могу найти, где она, но нюхом чую: потрясающей красоты ошибка. Однако, сказал он, за изящество и оригинальную методологию предлагаю рассматривать работу студента как диссертацию… Так он говорил?»

«Так и не так, – полусоглашается Верещагин. Если бы ты знал, как я по нему соскучился».

«Давай ему позвоним», – предлагает директор. «Ага, – в десятый раз соглашается Верещагин. Только ты сначала посмотри на Кристалл, а то…» «Что – а то?» – спрашивает директор. «Может, я все выдумал», – Верещагин вдруг начинает смеяться – заливисто, долго, прямо захлебывается, его корчит в кресле. «Прекрати, – строго говорит директор, свои чудачества. Прекрати!» Но Верещагин все хохочет и хохочет, а потом говорит: «Может, перед тобой сидит сумасшедший, который все выдумал». – «Передо мной сидит гений, – отбривает директор. -Перестань болтать ерунду, для тебя это несолидно».

И он смотрит на Верещагина так, как по его мнению должно смотреть на гения. Но опыта по созерцанию гениев у него нет, он только учится и поэтому быстро устает. Учащиеся устают гораздо быстрее созидающих. Выучить, скажем, математическую теорию или поэму труднее, чем их создать. Потому что созидающим помогает кто-то неведомый, а изучающему приходится рассчитывать на собственные силы. Устав смотреть на Верещагина как на гения, директор говорит: «А как же все-таки с ошибкой? Было? Или Красильников ошибся?»

«Старый хрыч ошибется! – говорит Верещагин. – Держи карман шире. Я ее нашел. И исправил. Уже здесь. Почти на днях это было».

«А мне ничего не сказал», – упрекнул директор.

Верещагин совершает попытку оправдаться: «Не до того было. Я шесть дней сидел на диване вниз головой».

Директор сопит. Он недоволен Верещагиным и причину недовольства не скрывает. «Хотя я и привык к твоим странностям, но и меня они иногда раздражают, – говорит он. – Когда ты станешь вести себя пристойно? То какой-то класс «ню», то – вниз головой. Разве можно сидеть вниз головой? На диване или на чем там угодно? Скоро о тебе заговорят во всем мире, отбою не будет от журналистов, они народ насмешливый, особенно иностранные, пора кончать с этими чудачествами».

«К чертовой матери их, – соглашается Верещагин. – Только я на самом деле сидел вниз головой. Честное слово».

Директор смеется с видом: что, мол, требовать с гения. «Значит, исправил ошибку и сделал Кристалл?» – спрашивает он.

«Сотворил, – поправляет Верещагин. – Хочешь, покажу, в чем была ошибка? Дай-ка чистый листок».

Директор достает пачку бумаги, но потом вдруг смущается и, поколебавшись, прячет обратно в стол. «Эта чертова административная работа, – говорит он. – Конечно, циклический интеграл от нелинейной функции я еще возьму, но многое подзабыл… Боюсь, что не все сумею понять. Уж «не секу», как выражается нынешняя молодежь. В наше время говорили «не петрю». Так вот, не петрю я уже…»

Он умолкает, и в наступившей тишине слышны только шаги Верещагина, который давно не сидит, а ходит по комнате, заложив руки за спину, и осматривает стены. На стенах ничего нет, но Верещагин смотрит внимательно, иногда останавливается, склоняет набок голову – он ведет себя, как в музее.

«Даже страшно идти в твой подвал, – признается директор. – Веришь, поджилки трясутся. Одним словом, исторический момент», – говорит он.

И тоже начинает ходить по кабинету, заложив руки за спину – то ли в подражание Верещагину, то ли просто так.

«Думаешь, в историю войдет момент, когда его увидишь ты? – обижается Верещагин и, проходя мимо директора, смотрит с вызовом. – Исторический момент уже был – когда его увидел я».

«Разумеется, – директор спешит согласиться, даже резко меняет курс, семенит за Верещагиным. – Ну, пошли. Глянем. Пора. Я весь в нетерпении. Я его увижу? Он, говоришь, прозрачен и невесом?»

«Он чуть преломляет, – успокаивает Верещагин, обходя письменный стол. – Захочешь, увидишь. Но, главное, ты его пощупаешь. Он твердый, упругий и теплый, как…»

«Грелка, – подсказывает директор и натыкается на стул, – тот с грохотом падает, но директор не поднимает его, ему некогда, он едва успевает за Верещагиным, тот прибавил ходу. – Как грелка, да?»

Сравнения у него всегда неуклюжие и грубоватые, на этот раз он тоже не отличился, но Верещагин не возражает: пусть будет грелка. «Как грелка, – соглашается он. – Еще с медузой можно сравнить, только медуза похолодней ».

«Давай сравним с теплой медузой», – предлагает директор, пытаясь обогнать Верещагина, чтоб заглянуть ему в лицо. Он немного ошалел от свалившейся на него новости и в странности разговора сейчас мало уступает Верещагину; впрочем, в глубине его делового мозга шевелится вполне деловая мысль, что вот ведь не сегодня завтра придется писать об удивительном Кристалле в газеты или давать интервью, так что неплохо бы уже заранее обзавестись каким-нибудь подходящим сравнением. «На что похож ваш кристалл?» – спросит проныра-журналист. «На подогретую медузу», – ответит теперь директор, впросак не попадет. Нужно только выучить выражение «Подогретая медуза» на английском, французском и немецком языках, думает он, потому что, если доверить это дело переводчикам, обязательно перековеркают.

«Подогретая медуза сдохнет», – высказывается Верещагин, но не в том смысле, что возражает. Можно считать, он приемлет сравнение с подогретой медузой, хотя немного жалеет ее.

«Это переворот, – плетясь за ним, говорит директор – задумчиво, как бы сам себе. Они оба устали и идут теперь медленно. – Не только в науке, но и в технике. Ведь он обязательно найдет практическое применение, как ты думаешь?»

Верещагин прекращает ходьбу. Стоит как вкопанный.

«Это меня не касается, – говорит он с надменностью женщины, которой любовник пожаловался на радикулит, разыгравшийся у него от любовных трудов. – Это вам, практикам, думать. Уж как-нибудь приспособите его к делу, в этом вы мастера. Может, станете набивать им подушки».

Директор натыкается на Верещагина, он очень удивлен: «Подушки? Кристаллом?»

«Ты все время забываешь, что он мягкий, – говорит Верещагин, отбегая в сторону, – и теплый, как нагретая медуза, только совсем не мокрый. Если его засунуть в наволочку, будет очень удобно и приятно спать».

«Он не излучает?» – спрашивает директор. Его тревожит вопрос о влиянии Кристалла, засунутого в наволочку, на здоровье простых спящих людей, а также внезапное исчезновение Верещагина. Его нет нигде. И шагов не слышно. Директор озирается, с испугом думает, не сошел ли он с ума. Так второй раз уже в этом кабинете возникает мысль о безумии.

«Абсолютно безвреден, – доносится вдруг голос из-за шторы. Директор обрадован – вон он где, оказывается, пропавший, перегнулся в открытое окно, тень его зада темнеет на розовой шторе. – Спи хоть сто лет», – говорит Верещагин, будто с улицы.

Его голос врывается в кабинет вместе с дребезжанием проезжающих грузовиков, скрипом тормозов и шелестом шин легковых автомобилей.

«Подушки – это ерунда, – высказывается директор и отдергивает штору. – Найдем применение и получше. Он дорогой?»

«Не дороже ваты», – отвечает Верещагин, что-то рассматривая на улице.

Прохожие, слыша несущиеся сверху слова о чем-то дешевом как вата, задирают головы; возможно, они думают, что это голос с неба.

Два тысячелетия молчал Бог и вдруг заговорил о чем-то смехотворно низком по цене.

«Пошли, – говорит директор, он обращается к заду Верещагина. – Применение найдем, для этого большого ума не надо. Ей-богу, поджилки трясутся».

Они выходят из кабинета, спускаются по лестнице, игнорируют лифт, не отвечают сотрудникам, которые здороваются – главным образом с директором, одни – почтительно, другие – весело, третьи говорят: «Что-то раненько вы из отпуска», четвертые: «Вы очень посвежели», – и смертельно обижаются, так как директор ничего не отвечает, даже не смотрит в сторону приветствующих, игнорирует спрашивающих, они не знают, что у директора трясутся поджилки, они думают, что он обюрократился или получил назначение в министерство.

203

«Слухи о создании Верещагиным Кристалла что-то не подтверждаются, – сказал представитель сыраквашагской цивилизации, член Высшего Совета, один из главных Архохронтов обеих Вселенных, подползая к коллеге – чертовауймаголовцу, тоже члену Высшего Совета и тоже Главному Архохронту. – Считаю, что перевод в класс «ню» с предоставлением почетного права бесполого размножения придется пока притормозить».

Чертовауймаголовец кивнул – второй головой справа. «Эти сведения поступили и ко мне, – ответил он ртом четвертой головы, считая от середины влево. – Но я не очень им доверяю. Некоторые внутренние голоса подсказывают мне, что на Верещагина можно положиться».

«А по-моему, он все-таки или мистификатор, или неудачник, – возразил сыраквашагец. – Или просто больной».

«Мне хочется верить в Верещагина, – сказал чертовауймаголовец. – Думаю, что не следует торопиться с выводами. Поживем – увидим».

«Хорошее предложение, – иронически согласился сыраквашагец. – Действительно, давайте лучше поживем».

И, усмехнувшись, он пополз к будке суперсветовой телепортации, оставляя за собой мокрый след.

Конгресс закончился. Делегаты разъезжались кто куда.

204

«Де? – сказал Верещагин. – Де?» Его голос звучал гулко, так как доносился из сейфа. Сначала он шарил в нем руками, теперь залез головой.

В третий раз он сказал «Де?», уже вытащив голову из сейфа. Директор, Альвина, Юрасик, Геннадий и Ия, – одним словом, все увидели на его щеке огромную кровоточащую царапину, а на губах широкую, чуть растерянную улыбку.

«Де?» – спросил Верещагин в четвертый раз, то есть произнес это странное слово самое лучшее несколько раз, после чего наступило молчание. Никто ничего не говорил, и Верещагин свое «Де?» не повторял больше, и в этом безмолвии прошло много томительных мгновений – то ли минут, то ли секунд, точно теперь уже никто установить не сможет. А когда эти мгновения истекли, Верещагин стал поражать всех совершенно непонятными действиями – например, взобрался на стол и начал хватать руками воздух, в то же время пытаясь слизнуть языком кровь со щеки, хотя царапина находилась у самого уха, так что даже малый ребенок мог бы заранее догадаться, что длины языка не хватает, чтоб ее достать.

Похватав воздух над головой у потолка и обслюнявив щеку, Верещагин помчался по столу, как по гаревой дорожке, стремительно набирая скорость, но, конечно, очень уж разогнаться не успел, поскольку стол кончился, но, и падая, он продолжал хватать руками воздух, и, лежа уже на полу, все еще хватал и, естественно, поэтому никак не мог встать на ноги – только выдающиеся спортсмены способны подняться из положения ничком, не используя рук. Помогли ему директор и Альвина, они ставили его на ноги, приговаривая – директор: «Успокойся, черт возьми, что с тобой?», Альвина же: «Вы, наверное, ушиблись, разве можно так падать».

Однако Верещагин игнорировал все обращенные к нему речи; едва почувствовав себя в вертикальном положении, он снова полез на стол, а оттуда – на тумбочку, с тумбочки же перескочил на сейф, при этом он так азартно хватал вокруг себя и над собой воздух, что стал получаться довольно красивый танец, странной хореографии и высокого, должно быть, смысла.

«Прекрати!» – сказал директор: в подобных ситуациях все серьезные люди всегда говорят «Прекрати!» – не столько для действительного прекращения, сколько желая сохранить в чистоте собственную совесть – дескать, я принял меры, не взирал безучастно на безумие ближнего своего, – вот и директор так сказал, почти не надеясь на действие своего резона, но Верещагин внезапно послушался.

Он сел на вершине сейфа, по-турецки раздвинув коленки в стороны, и тут все увидели, что, несмотря на жестокое падение, несмотря на странный танец высокого смысла, лицо Верещагина сохраняет прежнюю широкую, добрую, можно сказать даже простецкую улыбку слегка ушибшегося человека.

«Что произошло?» – обратился к этой улыбке, к сидящему на сейфе Верещагину директор; впрочем, он уже начинал прозревать, он уже начинал догадываться, что произошло, волна ярости, тщательно перемешанной с испугом, поднималась уже в его душе, но он сдержался, довольно участливо спросил: «Что произошло?», Верещагин не ответил, и тогда директор снова спросил: «Что произошло?» – он еще немножко надеялся.

«Почему сейф был открыт?» – это уже Верещагин спросил – не прекращая улыбаться – странным голосом, будто оторванным от тела, не происходящим от него. Директор вспомнил, что да, действительно, когда вошли в этот обшарпанный кабинетик, дверца сейфа была чуть приоткрыта и Верещагин не рылся в поисках ключа, он просто распахнул уже приоткрытую дверцу и сунул туда свои руки; голову он сунул потом.

Но тогда Верещагин не спрашивал, почему сейф открыт, он распахнул дверцу, и все, директор решил, что, наверное, так и нужно, хотя удивился в первое мгновенье, но тут же сказал себе: «Значит, так нужно» – в тот момент он очень верил Верещагину и в Верещагина, даже думал его мыслями, перенял даже его странности, что гораздо больше, чем просто верить, он слился с ним воедино, даже как бы в соавторство по творению Кристалла вошел, – ах, как глупо он попался, глупо и непростительно, – опытный руководитель, на хорошем счету у областного и министерского начальства, стреляный воробей, хват; можно даже сказать, ловкач и пройдоха, а вот как попался – разве он мог подумать, что…

Что он не мог подумать?

Разве он мог подумать, что…

Верещагин продолжал улыбаться. «Разве я не запирал сейф?» – спросил он.

Директор посмотрел на сидящего поверх сейфа человека, на его странную улыбку и напрягся весь. Он еще на что-то надеялся.

«Разве я не запирал сейф?» – спросил Верещагин тем же оторванным от тела голосом. Теперь он был похож на каменного Будду, и глупо было надеяться, что улыбка когда-нибудь сойдет с его уст; она стала изваянной.

Он даже прикрыл глаза – будто сознательно желая увеличить свое сходство с этим одутловатым мудрецом, проживавшим то ли на берегах Ганга, то ли Брамапутры, и казалось, никогда больше не шевельнется, только покроется трещинками и малахитовой зеленью тропического мха, и можно будет показывать его в музеях за деньги – смотрите, мол, вот человек, который обманул Высший Совет, Главных Архохронтов и даже пройдоху-директора, вот он, злодей, из-за которого теперь нам никогда не заслужить почетного права размножаться бесполо, а вечно мучиться в пустых муках любви, – и директор, и Альвина с Юрасиком, и Геннадий с Ией ссутулились, и века, казалось, зашелестели над этим печальным скульптурным секстетом, но вдруг Верещагин открыл глаза, вдруг согнал с уст улыбку, разогнул вдруг колени, исторг внезапный вопль и, спрыгнув с сейфа, закричал телесным нутряным криком: «Он где-то здесь, где-то здесь! Он не мог никуда деться!»

И снова стал ловить руками воздух, подпрыгивая легко и виртуозно, совсем юношеские пируэты стал выделывать, – тут уж кабинетика ему, конечно, не хватало, и вот он выбегает в цех, прыгает со стула на стул, скачет с печи на печь, ловит, ловит воздух – сначала руками, а поскольку прыжки быстро изнуряют его нетренированное тело, то вскоре и ртом – жадно, конвульсивно, так что, окажись Кристалл рядом – никуда б не делся, жадным вдохом втянул бы его Верещагин в свой рот, раскрытый так широко, что Кристаллу было б вольготно в нем.

И, глядя на разверстый рот Верещагина, на его красивые, изящные, полные высшего смысла прыжки, директор института окончательно утвердился в мелькнувшей несколько минут назад догадке. «Не выпускайте его отсюда!» – крикнул он и бросился вон из цеха, потом вернулся и крикнул еще: «Не смейте звонить в «Скорую помощь»!» И только после этого покинул цех окончательно. Он бежал вверх по лестнице, позабыв о лифте и недолеченном на курорте сердце, думая только об одном – что не хватало ему еще, чтоб весь город узнал о таком позоре: сотрудник его института оказался умопомешанным, и не просто какой-нибудь ученый, звезды хватающий с неба, не чудаковатый схимник не от мира сего, не книжный червь с мозгами набекрень, не безответственный теоретик, витающий в облаках, а тот, кого он совсем недавно собственноручным приказом назначил на должность начальника опытного цеха, выполняющего важную государственную задачу: заваливать иностранные рынки синтетической бижутерией, за которую платят позарез необходимым стране неподдельным золотом.

Он добежал до второго этажа, но тут силы его кончились, он вынужден был вспомнить о лифте и сесть в него, но второпях нажал не ту кнопку и был вознесен на седьмой этаж, откуда спускался уже пешком, с каждой ступенькой становясь все спокойнее; на ковры своего третьего этажа он вступил уже важный и степенный, с легкой деловитой нахмуренностью в лице, твердым, уверенным шагом – так бывает всегда, потому что спускаться легче, чем идти вверх.

А Верещагин еще с полчаса похватал ртом и руками воздух, танец его постепенно становился все медленней и тяжеловесней, не теряя, однако, высокого смысла, затем наступил момент полного иссякновения физических сил, Верещагин грузной поступью добрел до операторского стола, сел в ободранное креслице и рухнул щекой на телефон, который тотчас же и зазвонил.

Телефон звонил и звонил, а Верещагин лежал на нем щекой и лежал, не шевелясь даже, и операторы – Альвина, Юрасик, Геннадий и Ия, стоявшие рядом, не смели потревожить обессилевшего своего начальника, а может, они и не слышали звонка, так бывает: когда у людей большая печаль, они посторонних этой печали раздражителей не фиксируют.

Однако человек на другом конце провода сдаваться не думал, оказался субъектом настырным, а может, у него других срочных дел не было, – одним словом, он не клал трубку, телефон все звонил и звонил до тех пор, пока Верещагин, наконец, не зашевелился и не сполз лицом с телефона, трубка при этом с аппарата свалилась, и Beрещагину не оставалось ничего другого, как сказать в нее, лежащую рядом с его ртом: «Слушаю».

«Краски?.. – сказал он. – Дырочки?… О, господи!» И тут – видно, какое-то замыкание произошло на линии – в трубке звонко щелкнуло, она закричала как динамик, почти оглушительно, даже в другом конце цеха, даже за дверью, наверное, можно было бы разобрать слова. «Мы начали строить поточную линию! – закричала трубка веселым голосом главного инженера завода «Металлодеталь». – Вы слышите? Я говорю: поточную линию!» – «Какую?» – спросил Верещагин, но головы не поднял. «Поздравляю!» – крикнул главный инженер. И Альвина, и Юрасик, и Геннадий, и Ия слышали весь этот разговор, и слова о поточной линии, и крик: «Поздравляю!», и сбивчивые объяснения: отныне! завод! в качестве товара широкого потребления! придуманный Верещагиным поющий волчок! Этот волчок – криком кричал главный инженер – был изготовлен им сначала в единственном экземпляре, для внука; вернее, внук сам почти все – четырехлетний, а сам! – сделал, ночью не спал, все крутил и крутил, и директор завода ночь не спал, после того как услышал пение этой вращающейся сирены и увидел переливающиеся друг в друга цвета, и ответственные товарищи из Комитета новых товаров тоже лишились сна, и вот заводу уже спущен план на эти сладкоголосые, на эти радужные волчки: сорок шесть тысяч штук в год – сорок шесть тысяч бессонных счастливых детских ночей…

«Но это еще не все! – кричал главный инженер. – Мы дали игрушке имя! Слышите? Имя! Дети не любят абстракций, так нам сказали в Комитете. Все детское должно иметь имя, так нам сказали, правильно я говорю? Вы знаете, как мы назвали игрушку? Ха! Вы не поверите! Мы назвали игрушку Верещагой! Слышите? Ве-ре-ща-гой! Верещага! Потому что она верещит. Конечно, она не верещит – всем бы так верещать! – но мы решили в честь создателя… Мы увековечили вашу фамилию, слышите? Торгующие организации говорят: «Верещага» очень товарное имя. Игрушка будет нарасхват!..» Главный инженер продолжал кричать, но Верещагин уже не слушал – он встал и нетвердым шагом пошел по цеху, как накануне по столу – до конца. Альвина, Юрасик, Геннадий и Ия бесшумно следовали за ним. «Увековечили! – сказал Верещагин стенке – он уперся в нее лбом. – Они изувечили мое имя!» – и засмеялся тихим, но веселым смехом, по которому можно было судить, что он чрезвычайно доволен и новой игрушкой, и ее именем, и своим каламбуром – в этом чрезвычайно довольном состоянии он, пошатываясь, вышел из цеха, стал подниматься по лестнице наверх, к директору, но пешком не смог и на втором этаже был вынужден сесть в лифт, который завез его почему-то на седьмой этаж, откуда ему пришлось спускаться все-таки пешком, – с каждым шагом вниз он двигался все быстрее и стремительнее, а в конце пути стал даже прыгать уже как мальчишка, сразу через несколько ступенек, на ковер директорского третьего этажа он вбежал с огромной скоростью – злой, веселый, энергичный, бодрый, потому что разогнался.

205

А директор тем временем крутил диск телефона. «Слушай, – говорил он кому-то, прикрыв микрофон рукой, – не в службу, а в дружбу…» И объяснял дальше, с большой осторожностью выбирая слова, что дело, мол, вот какое, щекотливое очень, один сотрудник чуть-чуть повредился в уме, – сам понимаешь, говорил он, изнурительная творческая работа, случается, с кем не бывает, ничего не попишешь, теперь его нужно изолировать, так вот тихо бы, не широковещательно, не хочется, сам понимаешь, бросать тень на институт в частности и на репутацию отечественных ученых в целом, а то ведь, сам понимаешь, обыватель известно что скажет, он, обыватель, такой, он по одному обо всех судит, эта ужасная обывательская страсть к обобщениям на минимуме фактов, иногда даже на единичном – вселенские масштабы этому факту придаст; дескать, все шизики эти академики да доктора наук, вот что неприятно, вот чего не хотелось бы, поэтому хорошо бы не афишируя, может, даже не указывая места работы, но брать надо немедленно, он буйный, к нему не подступишься, он институт разнесет, а до этого был тихий, с бредовыми, правда, идеями и поведением неадекватным – есть у вас такой термин? – видишь, и я в психиатрии не темная баба, а до этого ниже травы, тише воды, – или наоборот? – как говорят: тише травы, ниже воды? а? – одним словом, немедленно бы, да… пусть прямо ко мне идут, я распоряжусь, чтоб на проходной пропустили, только покрепче ребят этих, санитаров, дюжих бы мужичков, Алексеевых парочку бы, потому что силен в своем буйстве поразительно, почти до потолка легко подпрыгивает, а ведь сорок шесть уже… смеешься, а мне каково, бывший мой сокурсник, вместе университет кончали, больших способностей был парень, а теперь прыгает, пляшет, не подступись, главное, чтоб без громогласности, чтоб слух, так сказать, не вышел на площадь… И, сказав все это, положив трубку, директор падает на стол головой с таким стуком, с каким падают на стол головой предатели.

И тотчас же дверь кабинета распахивается. Будто в стол была вмонтирована незаметная тайная кнопочка, связанная с дверью, и директор нажал на нее, падая головой. Но если б в столе такая кнопочка имелась, она бы спружинила и вышеописанного громкого удара головой об стол не получилось бы.

Поэтому естественней предположить, что дверь распахнулась от других причин. Не было никакой кнопочки. А предательство было.

Ну, а после того как дверь распахнулась уже во всю ширь, стало возможным с полной уверенностью заявить, что дело не в кнопочке. Потому что в кабинет входит Верещагин. Это он распахнул дверь.

Верещагин входит бледный, собранный, энергичный. И в скорости, с какой он приближается к столу, сказывается еще разгон, взятый на седьмом этаже.

«Слушай, Пеликан, – говорит Верещагин, в его голосе нет уже прежней оторванности от тела. – Ты считаешь меня сумасшедшим, я знаю. Может, ты уже санитаров вызвал? »

«Никого я не вызывал!»- отвечает директор – сердито, нахмуренно. Лжет.

«Слушай, Пеликан, – говорит Верещагин. – Кристалл был на самом деле. Вернее, он есть. Но он уплыл, Ты должен мне поверить. Кто-то отпер дверцу сейфа»,

«Кто же мог ее отпереть?»- спрашивает директор

Время тянет.

«Любой, – говорит Верещагин. – Я бросаю ключи где попало. Я допускаю даже, что сам забыл запереть. Но все это второстепенные детали. Главное, Кристалл был. Он есть».

«Был, да сплыл», – говорит директор. Он ждет санитаров с минуты на минуту.

«Ты засадишь меня в психбольницу, а через десять лет кто-то изобретет Кристалл снова, – говорит Верещагин. – И тогда вспомнят обо мне. Спросят: кто засадил его в эти сумасшедшие стены. И выяснится: Пеликан. И тебе скажут, вызвав куда следует: стыдно, товарищ Пеликан, вы затормозили развитие отечественной науки на целых десять лет. Хорошо еще, если одним стыдом отделаешься».

И, сказав это, Верещагин смотрит на директора веселым круглым взглядом, чуть окрашенным сумасшествием, как река розовым, когда солнце только восходит и еще не печет.

«Ну, это ты брось!» – говорит директор и отводит взгляд в сторону, – во-первых, потому что соврал насчет санитаров, а во-вторых, боится, что сам сойдет с ума, если будет долго выдерживать верещагинский круглый веселый взгляд.

А Верещагин – может, чувствуя директорский испуг – все смотрит и смотрит, а когда директор, обороняясь, отворачивается совсем, чуть ли не затылок подставляя верещагинскому взгляду, говорит ему: «Что же ты не смотришь мне в глаза?», на что директор, оправдываясь, бурчит: «Уже вышел из возраста в гляделки играть». И чтоб хоть как-то оправдать свое отворачивание, начинает внимательно рассматривать висящую за его столом карту мира, как будто не вернулся уже из отпуска, а только собирается и вот прикидывает, куда бы поехать и, похоже, склоняется к мысли, что лучше всего на Огненную Землю – именно эта область планеты перед его глазами, – увидеть места получше (например, Калифорнийское побережье с роскошными пляжами, отелями и дансингами) можно лишь взобравшись с ногами на стул или, по крайней мере, хотя бы задрав голову, а он не хочет, боится – замер директор, скован страхом и неловкостью, вот и выходит – надо ехать на Огненную Землю.

Верещагин тоже смотрит на карту, где их город официально не значится, слишком мал, однако усилиями местного художника все же проставлен в виде яркого кружочечка, эдакого красного солнышка, от которого во все стороны брызжут, тем же художником нарисованные, разной длины лучи – самых отдаленных уголков земного шара достигают некоторые из них, упираются острыми кончиками в какие-нибудь чужие страны или всемирно известные города, как бы согревая их, а на самом деле просто показывая таким условным лучеиспусканием, что данные согретые страны и города систематически покупают продукцию института, а точнее сказать: цеха, которым руководит Верещагин, разглядывающий сейчас эту карту и ожидающий санитаров – уж они-то вывернут ему ручки за спину, уж они-то наденут на него крепкую рубашечку!

Это, конечно, если Верещагин будет сопротивляться. Если же он проявит благоразумие и подчинится обстоятельствам, то его поведут к машине как принца – санитары угодливо засеменят вперед, почтительно распахнут все случившиеся на его пути двери, а на лестнице постараются развлечь каким-нибудь легким разговором; может, даже расскажут анекдот.

Верещагин обращает внимание на следующее обстоятельство: ни один лучик в Огненную Землю не упирается. Он говорит директору: «Хочешь поехать туда установить торговые связи?»

Директор сильно вздрагивает: он действительно думал сейчас о чем-то подобном. То есть сначала он смотрел на эту самую Огненную Землю просто чтоб не смотреть на Верещагина, по потом стал представлять себе, как там, должно быть, холодно, дико и неуютно, так же, наверное, как и в его сейчас душе, ожидающей санитаров, потом порылся в памяти, вспоминая, как называется живущий в этом неуютном краю народец – по телевизору как-то показывали: бедные, полуголые люди, питающиеся каракатицами, слизняками и моллюсками, – и вот, пока он так размышлял, Верещагин хранил молчание, но стоило директору, после всех этих мыслей о холоде и каракатицах, подумать вскользь: «Никто тут не покупает наши искусственные драгоценности», – как Верещагин сразу же и спросил: «Хочешь поехать установить торговые связи?» От этого телепатического акта директор и вздрагивает. «Я тебе поражаюсь, – говорит он, оборачивается и смотрит Верещагину прямо в глаза. – Я тебе поражаюсь. Иногда ты проницателен, четок мыслью, интуиция у тебя как у бога. И тогда мне хочется в тебя верить. Я все тогда вспоминаю: и твою дипломную работу, и отношение к тебе Красильникова… Одним словом, я говорю себе: Верещагин гений, и преступление ограничивать его инициативу. Если хочешь знать, я в отпуск уезжал и чувствовал: Верещагин что-то затевает, что-то у него зреет… Я, конечно, мог пресечь, но подумал: пусть… Да, свою голову я подставлять не хотел. Рад был, что в мое отсутствие. Но, знаешь, что я сказал своему заместителю? Перед отъездом? Я сказал ему: у Верещагина все идет по плану, можешь туда не заглядывать, дела там простые. Хотя знал, что с тобой простоты не бывает… Но в другие моменты мне кажется, что ты просто дурак, да еще с опасным психическим заболеванием. Неудачи, творческое бесплодие, голодное честолюбие – когда у человека это годами, десятилетиями, он становится опасным для общества… Вот я уезжал и думал: кому я развязываю руки – гению или Герострату? И сегодня – когда ты говорил о своем Кристалле – это одно, а когда потом прыгал по цеху и хватал воздух руками… Зачем ты хватал воздух руками?»

Верещагин удивляется: «Неужели непонятно? Я ловил Кристалл ».

«Вот тогда я и подумал: или он опасно болен, или дешевый авантюрист… А что бы подумал ты? На моем месте? Представь все это со стороны: человек кричит, что создал кристалл, который человечеству и не снился, ему веришь, потому что он зовет: идем, мол, покажу, – идешь, ну, а там сейф почему-то вдруг оказывается открытым, кристалл почему-то вдруг, оказывается, улетел, как воздушный шарик… Что бы ты подумал? Тебе не кажется, что во всей этой истории проглядывает методология детской лжи?»

«Он, наверное, в дверь вылетел, – догадывается Верещагин. – У нас жуткие сквозняки. Геннадий даже на больничном был. А у Юрасика так текло из носу, что страшно было смотреть. До сих пор не понимаю, как Альвина смогла его полюбить».

«Как я тебе поверю?» – говорит директор, на что Верещагин, закурив, на этот раз без мундштука, просто взяв папиросу в рот, – отвечает: «Хочешь – верь, хочешь – проверь». – «Как я проверю?»- спрашивает директор. «Может, мне перейти на сигареты, – говорит Верещагин. – Эти папиросы, если без мундштука, такое дерьмо, что просто ужас». – «Как мне проверить?» – спрашивает директор. «Очень просто, – говорит Верещагин и вынимает из кармана горсть щепок. – Видишь, что стало с моим мундштуком? А еще называется кизиловое дерево. Это когда я свалился со стола». – «Как мне проверить?» – спрашивает директор, он сейчас в таком состоянии, что его хоть сто раз заставь спросить одно и то же, он не поднимет голоса, не закричит. «Как мне проверить?» – спрашивает он. «Я услышал из кармана громкий треск и сразу понял, что остался без мундштука, я сам его делал, огромный труд, красивый вышел, просто чудо, да ты видел, – говорит Верещагин. – Очень просто». – «Как?» – спрашивает директор. «Давай я еще раз сделаю кристалл». – «Еще раз! – кричит директор. – Ты угробил седьмую печь, ты сжег импортный нагреватель, магнитную пушку, а их всего два в институте!.. Что же, угробить и вторую?» – «Угробить! – советует Верещагин. – Это все потом окупится. Ты не жалей». – «Ты же говорил, он не дороже ваты, – уличает директор. – А теперь: не жалей». – «Я имел в виду массовое производство, – оправдывается Верещагин. – А вообще-то… Говоря честно… Знаешь, я тебе, конечно, соврал…» – «Вот! – кричит директор и бледнеет с такой скоростью, с какой Юрасик не успевал краснеть. – Соврал! Соврал! Я это чувствовал! Я с самого начала в душе не верил! И ты называешь это соврал? Боже мой?» – «Да, – говорит Верещагин. – Я преувеличил. Или, можешь считать, преуменьшил. Он, конечно, дороже ваты». – «Какой ваты! – раздраженно говорит директор, в отчаянье машет рукой. – Ты что имел в виду – «соврал»?! Не вообще?» – «Что – вообще?» – не понимает Верещагин. «Слава богу, что не вообще», – директор облегченно вздыхает, нормальный цвет возвращается на его лицо, но в этот момент открывается дверь, и в кабинет входят две белые фигуры, двое мужчин в медицинских халатах. Один из них толстый, и лицо у него добродушное, другой же, наоборот, худ и лицом темен. Зато оба высоки ростом, широки в плечах, а худой к тому же с огромными ладонями, которые, как вошел, так сразу же стал вытирать о халат: видно, они у него имели склонность к потливости. «Здравствуйте, – говорит, войдя, толстый, а худой только кивает. – Мы к вам», – при этом, не сговариваясь, оба дружно смотрят на Верещагина, поскольку обладают высокоразвитым профессиональным чутьем и давно научились отличать нормальных начальников от ненормальных подчиненных.

«Мы к вам», – говорят они, входя в директорский кабинет, но на директора и не смотрят.

Однако директор сам заявляет о себе. «Нет, нет, – говорит он направляющимся к Верещагину санитарам. – Подождите». И решительно становится на их пути; похоже, он готов лечь за Верещагина костьми. «Вы вызывали?»- спрашивает его добродушный. «Вызывал, – признается директор – Но обстоятельства переменились». -«Ничего, мы подождем в приемной», -говорит темный лицом. Он тоже наконец открывает рот.

«Это за мной?» – спрашивает Верещагин, проявляя жгучий интерес к личностям, вышедшим в приемную. «За тобой», – кивает директор. «Ух, какие здоровые! – говорит Верещагин. – Я с ними не справлюсь». Он хочет сказать, что борьба, которая разгорится в приемной, когда он выйдет от директора, закончится не в его пользу. «Ерунда, – успокаивает директор. – Забудь. Продолжим разговор». – «Чего там продолжать, – говорит Верещагин, – раз ты санитаров вызвал». – «Санитары – ерунда, – настаивает директор. – Помолчи. Дай подумать».

И директор думает минут пять – с несвойственной для него наглядностью процесса: морщит лоб, вздыхает, вытягивает губы трубочкой, – раньше он этого никогда не делал. Раньше он, чем напряженнее думал, тем непроницаемей становился лицом. А тут стал вздыхать и вытягивать губы трубочкой. Так только дети думают и нижние чины; например, операторы или лаборанты; в крайнем случае, младшие научные сотрудники, в основном из тех, которые еще в новичках. Вышестоящие работники думают другим образом. Они не вздыхают, не вытягивают губы трубочкой. Глядя на них, некоторые даже начинают думать, что они совсем не думают. Но это ошибка: вышестоящие тоже думают. Но иначе.

«Вот что, – говорят директор, подумав, как нижестоящий. – Ты уйди часа на два, а потом приходи снова. Я за это время все решу я скажу тебе».

Верещагин грозит директору пальцем: «Хитрый ты, – и улыбается ему: – Я выйду, а они меня сцапают». – «Кто – они? – не понимает, директор, он уже все забыл – это тоже одно из характерных черт мышления вышестоящих. «Особенно темный, – говорит Верещагин. – Уж он меня сцапает так сцапает. И толстый тоже, я думаю, своего не упустит». – «Не сцапают, – обещает директор. – Я сейчас с ними договорюсь».

Он выходит в приемную и договаривается. Когда Верещагин проходит мимо, толстый смотрит на него дружелюбно, а темный лицом вообще не смотрит.

На улице Верещагин смеется довольным смехом. «Ну, вот я и вырвался, – смеется он. – Сейчас куплю билет и – поминай как звали».

Он идет на вокзале, прикидывая по дороге, куда бы лучше поехать. Разумнее всего, конечно, в Сибирь. Построить в тайге шалаш и питаться кедровыми орехами. Или лучше вырыть глубокую пещеру и в ней спать. Пещера должна быть просторной, а вход в нее узкий, чтоб не пролез таежный медведь. Если б у Верещагина было ружье, то, пожалуйста, пусть пролазил бы. Верещагин его бы застрелил и питался медвежатиной. Ну, а поскольку ружья нет, то пещера должна быть для медведя недоступной. Верещагин в нее – нырк, а медведь не может, уши мешают.

Верещагин так громко ликует по поводу медвежьей неудачи, так звонко смеется над опростоволосившимся лопоухим медведем, что некоторые из прохожих меняют направление и идут за ним следом.

Среди них – желающие развлечься за счет Верещагина, они надеются на еще какие-нибудь смешные выходки, но кое-кто руководствуется соображениями более высокого рода; например, один подходит к Верещагину и говорит: «Друг, у меня рубль тридцать. А сколько у тебя?» – то есть, говоря обобщенно, предлагает Верещагину выпить с ним вскладчину.

«Я тороплюсь на вокзал», – ответствует Верещагин и убыстряет шаг: ему кажется, что нужный поезд вот-вот отойдет.

Но через два-три квартала он решает, что сначала лучше сходить в кино – как раз и кинотеатр рядом, сто лет он не был в кино, даже не знает, что за фильмы нынче показывает, – в кармане мелочи столько, что Верещагин выгребает полную горсть, он восторженно кричит: «Ого!», но направляется не в кассу кинотеатра, а к будке телефона-автомата, откуда звонит директору института и говорит ему: «Меня нельзя засадить в сумасшедший дом, моим именем названа детская игрушка».

Однако после этого он все же покупает билет в кино. В фойе сумрачно и безлюдно: лето, день солнечный, охотников сидеть в темном зале мало. Посреди фойе вавилонским зиккуратом возвышается эстрада, на ней барабан и больше ничего. Будь здесь барабанные палочки, Верещагин ударил бы в барабан. Но палочек нет – их унесли или потерялись. Может быть, украли.

Верещагин вдруг вспоминает Бэллу, на этот раз воспоминание о ней вызывает не горечь, а совсем другое- очень приятное- чувство. «Господи, Боже мой, – говорит Верещагин, обращаясь к Господу Богу своему, – как я тебе благодарен за то, что ты в свое время так сильно огрел меня оплеухой Бэллиной лжи!» И к самой Бэлле обращается он сейчас с небольшой прочувствованной речью: «Разве без тебя я смог бы создать Кристалл? Каким великим человеком я сделался, твоей оплеухой переболев!» Он возмущается, что здесь, в этом кинотеатре, находит возможным обходиться без музыки, и желает немедленно высказать это возмущение: стучит в дверь с табличкой «Директор» и, войдя, отчитывает сидящую там женщину, говорит, что это очень нехорошо, когда в кинотеатре есть эстрада, есть барабан, но нет палочек и вообще не поют. Он даже требует книгу жалоб и предложений, однако успокаивает директрису, сообщая, что намерен записать не жалобу, а именно предложение, чтоб были палочки и перед сеансом обязательно пели. «Но у нас поют, – говорит директриса. – Поют, и еще как, но на вечерних сеансах, а на дневных не положено… Бэлла! – кричит она. – Бэлла, иди сюда!.. Вот, пожалуйста, – обращается она к Верещагину, – спросите у этой девушки, чем она занимается, и она ответит, что поет на вечерних сеансах». – «Бэлла? – удивляется Верещагин. – И она поет?» – «Я пою», – говорит появившаяся девушка и удивленно фыркает, потому что странный посетитель вдруг убегает; Верещагин убегает так быстро, как еще от этой девушки никто никогда не убегал. Она довольно красивая, от нее вообще никто пока не убегал. Однако не вечно это.

Фильм давали про сталеваров, и это было очень красиво, так как события изображались яркими разными красками: смотреть, как по холодному синему желобу течет расплавленная оранжевая сталь, доставляло огромное удовольствие. Верещагин громко смеялся, но, будучи человеком воспитанным, оглядывался, хохоча, чтоб посмотреть, не мешает ли он кому-нибудь своим громким хохотом, – зал был почти пуст, Верещагин даже подосадовал на то, что нет возможности кому-нибудь мешать, ему очень хотелось сейчас мешать, чтоб кто-нибудь возмутился и сказал: «Тише, вы мешаете людям!», тогда он ответил бы: «Вы, разумеется, правы, но посмотрите, какая красота!»

Никто не одергивал Верещагина, не шикал, не требовал: «Тише!», из-за чего происходящее на экране постепенно потеряло всякий смысл и поблекло, Верещагин вдруг с удивлением обнаружил, что фильм черно-белый, он встал и вышел из зала на улицу, где свет был так неистов, что казалось странным, почему автомобили с ослепленными водителями не врезаются друг в друга.- Верещагин хоть и пешеход, а и то врезался в нескольких прохожих, один раз даже упал, но его подняли.

Неизвестно, кто его поднял. Верещагин даже «спасибо» не сказал, до того был ослеплен.

206

Ослеп один мой знакомый. Глянул на красивую девушку и – ослеп.

Конечно, он за нею погнался. Но где слепому догнать красивую девушку.

То есть он, конечно, догнал бы – со страшной скоростью мчался. Но девушка свернула в переулок. Не от него увиливала, а просто ей в тот переулок надо было. А он пробежал прямо.

С тех пор ходит с палкой. Стучит ею о тротуар, сердобольные люди его через дорогу переводят.

Однажды эта самая девушка перевела. Сердобольной она оказалась. Красивой и сердобольной. Редчайшее и замечательнейшее сочетание.

«Извините, – говорит, – это моя вина, что вы теперь слепой. Чем могу компенсировать вашу потерю? Хотите, выйду за вас замуж?»

Сыграли свадьбу, наплодили детей.

Я всегда считал, что самые лучшие рассказы – это которые со счастливым концом.

207

Тем временем в кабинете директора сидели и отвечали на вопросы Альвина, Юрасик, Геннадий и Ия.

«Так, так, – говорил директор. – А сами-то вы Кристалл видели?»

«Он нас выгнал из цеха, – отвечал Юрасик. – Так что мы ничего не видели».

«Неправда! – говорила Альвина. – Мы подглядывали в щелочку. Мы видели, как товарищ Верещагин его гладил. А потом прижал к груди и понес в сейф».

«Кого гладил? Что прижал?»- допытывался директор.

«Вы спрашиваете о Кристалле, мы о нем и говорим», – объяснила Ия.

«А как он выглядел?»

«Его невозможно было увидеть», – это Альвина.

Вот так и шел разговор. Уже полчаса. Если не больше.

Директор: Может, он гладил пустоту?

Геннадий: О, нет. Я видел, как он прижимал его к груди. Пустоту так нежно прижать нельзя. Так прижимают букет роз.

Альвина: Он прозрачный, и товарищ Верещагин его нес.

Юрасик: Он смеялся при этом.

Альвина: Неправда! Он улыбался от восторга.

Директор. Когда он позвал вас, сейф был заперт?

Альвина: Мы не обратили внимания. Мы смотрели, как он ищет папиросу.

Юрасик: Мы не видели. Он заслонил сейф спиной.

Альвина: Неправда! Он закрыл сейф ключом.

Директор: Ага, вы видели, как он запер сейф ключом.

Альвина: Я думаю, что запер. Но потом он много раз, наверное, открывал, чтоб полюбоваться.

Ия: Ведь такое событие! Он всегда был рассеянный, а тут совсем обезумел от радости и, конечно, мог забыть запереть.

Директор: Ага, вам он показался безумным?

Ия: Что вы! Верещагин самый умный из всех людей на этой планете.

Директор: Я не о том. Можно быть очень умным и в то же время безумным. Так?

Ия: Когда человек очень рад, о нем говорят, что он безумно рад. То есть иногда вместо «очень» употребляют «безумно». Так принято в вашей художественной литературе.

Директор: Что значит «в вашей»?

Ия: Ну, которая на Земле.

Директор: А вы разве не на Земле?

Ия: Извините, я неправильно выразилась.

Директор: Итак, он выглядел несколько безумно и гладил то, что вы воспринимали как пустоту.

Геннадий: Я протестую! Мне незачем от вас скрывать, вы можете посмотреть мое личное дело и узнать, что я находился в местах заключения. Поэтому я знаком с юриспруденцией. Давление на свидетелей, которое вы применили, запрещено законом.

Директор: Мы не в суде. Я не следователь. Я друг Верещагина, Мы вместе учились в университете, и я болею за него больше вас.

Альбина: Вместе учились! Верещагин, наверное, был очень симпатичным в молодости, правда?

Директор: Он и сейчас мне симпатичен. Так что не выгораживайте его, не лгите, у нас общая цель.

Юрасик: Я хотел спросить его о Кристалле, но он сразу же стал диктовать телеграмму для вас.

Альвина: Неправда! Он сначала искал спички.

Директор: Прежде вы говорили, что он искал папиросу.

Альвина: Он искал и спички и папиросу. Только я не помню, в какой последовательности.

Геннадий: Курящий человек всегда сначала ищет папиросу, а уже потом спички. В этом психологический парадокс курения.

Ия: Он искал авторучку, а потом спички. Папиросы он вообще не искал. Он их сразу вытащил. Вслед за мундштуком.

Юрасик: Мы никак не могли понять, что он хочет вытащить.

Альвина: Неправда!

Геннадий: Когда человек хочет курить и в то же время писать, он достает все, что нужно для того и для другого. Это, если хотите, логическая неизбежность.

Директор: Но неужели никто из вас не помнит, запер он сейф или нет?

Геннадий: В жизни бывают исторические мгновения, когда на сейф не смотришь.

Директор: Хорошо. Спасибо. Можете идти.

Они выходят из кабинета, гуськом идут через приемную, где добродушный толстяк добродушно шутил с утомленной ласковой Зиночкой, а в углу у шторы неподвижно темнел на них лицом темнолицый, спускаются в свой подвал и начинают обсуждать случившееся.

«Такое несчастье!» – говорит Альвина.

«Я Верещагину верю, – говорит Ия. – Он не стал бы гладить пустоту».

«Он прижимал ее к груди, как букет роз», – говорит Геннадий.

«Ее? – переспрашивает Юрасик. – Видишь, ты сам говоришь, что он прижимал пустоту».

«Неправда!»- кричит Альвина.

…«Что? – кричит в это же время директор. Он прижимает к уху трубку и свирепо вращает глазами. – Значит, вы нарочно рекомендовали поставить его к печам?»

«Я ничего не утверждаю, – говорит директор же. – Не исключено, что в подсознании у меня грелась эта мысль».

Длинный-предлинный провод от столба к столбу протянулся на тысячи километров, и вот у одного конца этого провода с трубкой в руках сидел директор, и у другого конца – тоже с трубкой в руках тоже директор.

«Вы рекомендовали его к печам, – говорил один директор. – Вы сказали, что на серьезную научную работу он уже не способен».

«Я не кривил душой, уверяю вас, – отвечал другой директор. – Разве вы не убедились сами, что плановой работой он заниматься не умеет? И когда вы сказали, что у вас вакансия начальника опытного цеха…» «К своим печам вы его не подпускали», – упрекал первый директор, вернее, это был второй, у которого Верещагин работал теперь, то есть Пеликан, а первым был тот, который к печам не подпускал.

«Разумеется, – соглашался не подпускавший к печам. – Я боялся, что он взорвет мне институт».

«Значит, вы решили чужими руками? Вы знали, что Верещагин не удержится…»

«Уверяю вас, лишь гипотетически. Печи – это верещагинский пунктик с давних пор. Когда-нибудь он должен был сделать это».

«Вы пристроили его к моим печам…»

«И в результате – прошу вас принять мои искренние поздравления с выдающимся научным результатом, достигнутым в стенах вашего института».

«Благодарю. Вы уверены, что Кристалл он сделал?»

«Безусловно. Верещагин из тех людей, которые в конце концов обязательно что-то делают».

«Значит, вы бы ему поверили?»

«Конечно, Верещагин, извините, не псих и не лжец».

«Но Кристалла нет!»

«Верещагин из тех людей, которые, ставя в конце фразы точку, обязательно протыкают бумагу».

«Почему вы так верите в Верещагина?»

«Не забывайте, Верещагин лучший ученик Красильникова. Позвоните Красильникову, он объяснит вам убедительнее».

208

Между прочим, уже потом, когда наплодили детей, он прозрел.

Жена очень обрадовалась, а сынки и дочки запрыгали от восторга и забили в ладошки.

И стали они жить-поживать и добра наживать.

Если уж делать хороший конец, то по всем правилам.

209

«Не говорите мне о Верещагине, – сердито сказал Красильников. – Когда я слышу эту фамилию, у меня от обиды начинают дрожать губы».

«Профессор, я нуждаюсь в вашем совете. Скажите, я должен поверить Верещагину?»

«Я мог бы назвать Верещагина бездельником и болтуном…»

«Это ваше мнение?»

«Конечно. Он обещал достать мне самосветящуюся пуговицу. Где она?»

«Я вас понимаю, профессор… Но сейчас речь о другом…»

«О Кристалле? Мне уже сообщили. Я бы его поздравил, но мешает обида. Знаете, сколько я жду? Двадцать пять лет! Я жду уже четверть века. Занятой человек не может столько ждать!»

«Значит, вы слышали о Кристалле? Ну и как?»

«Он мог бы создать его на десять лет раньше, не знаю, что ему помешало. Он и пуговицу давно достал бы, если б был чуточку собранней. Мой медведь уже четверть века живет с одним глазом, хотя не меньше нас с вами хочет видеть мир стереоскопически. Пожалуйста, напомните Верещагину».

«Обязательно. Значит, вы верите в него? Но ведь Кристалла нет!»

«Когда Верещагин дописывает фразу, он обязательно ставит в конце кляксу. Такой он человек. Пусть это вас не смущает».

…«О господи! – сказал директор, положив трубку. – Что за наказание – общаться с людьми!»

210

«Ну, племянница, – сказал дядя Валя, – вижу, проходит. Книжки читаешь, вчера, как телевизор глядела, слышал, засмеялась в одном месте. Проходит, значит, болезнь твоя?»

«Проходит», – сказала Тина.

«Мне, правда, кинокомедия та не понравилась, – сказал дядя Валя, – но у меня другой взгляд, так и положено, ты молодая совсем, тебе хиханьки да хаханьки легко даются. А? – он ткнул Тину желтым пальцем в бок. – Легко, а? – и снова ткнул. – Ха-ха!»

«Ха!» – сказала Тина.

«Легко! – весело закричал дядя Валя. – Легко! Легко!» – и ткнул три раза подряд.

«Ха, ха, ха!» – сказала Тина.

Дядя Валя ткнул еще.

«Ха!»

Еще ткнул.

«Ха, ха, ха!»

«Вот видишь, – сказал дядя Валя. – Любовные переживания с вашего женского пола как с гуся вода».

«Ах-ха-ха! – закричала Тина. – Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха».

Строчка кончилась.

211

«Садись, – сказал директор. – Садись, Верещагин, садись. Садись, садись, садись. Пусть с меня снимут голову, пусть меня посадят на кол – пусть, я согласен, попробуем еще. Это большое счастье, если меня просто снимут, если назовут авантюристом и вышвырнут вон – это счастье. А то ведь скажут: повредился в уме, сумасшедший, и не ошибутся. Будем сидеть с тобой в одной палате. Будем лежать на соседних койках. Ты любишь у окна или подальше?»

«У окна, – сказал Верещагин. – Я из него выскочу». Директор засмеялся нехорошо: «Выскочишь, как же! Там решетки. А я люблю, чтоб окно слева. Чтоб, если отвернешься от него, то получилось – на правый бок, – он снял трубку, соединился с мастерской. – Петя, – сказал он. – Подготовь-ка в подвале еще раз. Тащи туда вторую магнитную пушку. Я тебе еще за первую сниму голову, но потом. Пока тащи в подвал вторую… Да, Петя… конечно, Петя, и все остальное… Да. Если нет, бери в рентгеновской лаборатории, демонтируй ее к чертовой матери, ломай институт, все тащи в подвал!.. Ну, вот, – сказал он уже Верещагину, положив трубку, – а ты говорил: дешевле ваты», – снова вернулся к старому разговору. «Это я для красного словца, – оправдался еще раз Верещагин. – Очень красиво звучит, если о чем-нибудь говорят, что дешевле ваты». – «Говорить: дешевле спички – еще красивей», – предложил директор. «Не, – возразил Верещагин. – Я спички использую в такой формулировке: безотказна как спичка. У одного знакомого, еще в Порелове, перенял. Знаешь, о ком он так говорил? О покладистых женщинах. Потрешь ее, говорил, она и загорается. А я о хороших приборах так отзываюсь». – «Я погиб, – сказал директор. – Неужели на каждый Кристалл должно сгорать по магнитной пушке? А еще говорил: дешевле ваты». – «Опять ты про вату! – рассердился Верещагин. – Там в конце надо дать такой импульс, булыжник и тот сгорит. Конечно, можно сконструировать пушку многократного действия, но это в будущем». – «Заглядываешь в будущее? – завистливо сказал директор. – А я стою на реальной почве сегодняшнего дня, выбираю койку в психбольнице… И как только Петя расщедрился дать тебе магнитную пушку? У него же проволоки не выпросишь, а тут… Он же себя под увольнение подвел. Чем ты его купил, ума не приложу». – «Я дал ему взамен средство для ращения волос», – объяснил Верещагин. «В аптеке купил? – спросил директор. – За семьдесят копеек? Не ври, – сказал он. – Петя не такой простак, его на мякине не проведешь». – «В аптеке – блеф, – сказал Верещагин. – Это средство изобрел я сам. От него на пустой лысине за неделю вырастает пышная шевелюра». – «Ты серьезно?» – спросил директор. «Я его изобрел десять лет назад, – объяснил Верещагин. – Ночами не спал, но получилось. Эффект поразительный». – «Ты это серьезно?» – спросил директор. «А что тут такого? – удивился Верещагин. – Ты же меня знаешь: за что ни возьмусь, успех тут как тут. То есть не сразу, конечно, но в конечном итоге… Думаешь, Кристалл и Возродитель волос – единственные плоды моего ума? Ошибаешься! Я, например, изобрел еще детскую игрушку, скоро сделают сорок шесть тысяч и все назовут моим именем». Директор судорожно глотнул. «Ты это серьезно?»- снова спросил он, придумать какой-нибудь другой вопрос ему не удавалось. «Честное слово!» – сказал Верещагин и клятвенно прижал к груди руки. «Постой, – сказал директор. – Давай четко и последовательно. Значит, ты утверждаешь, что изобрел средство, от которого волосы растут как грибы…» – «При чем тут грибы? – возмутился Верещагин. – Волосы растут как волосы. Если б они росли как грибы, то были б слишком толстыми. А они – обыкновенные. Помажешь лысину, и через неделю – шевелюра… Вообще-то ты прав, какое-то сходство с грибами есть».

Директор засмеялся нехорошим смехом. Он уже не впервые смеялся сегодня нехорошим смехом, но на этот раз в его смехе было еще и что-то рыдающее. «Подожди, – сказал он. – Давай сначала… Главное, четко. Ты меня не разыгрываешь? Не шутишь? Значит, сорок шесть тысяч игрушек с твоим именем и еще средство, от которого растут волосы…» – «Как грибы», – подтвердил Верещагин. «И ты сам искренне веришь в это?» – спросил директор. «На чем бы тебе поклясться? – Верещагин стал оглядываться. – У тебя в кабинете нет ничего святого, – сказал он недовольно. – Хоть бы Библию завел, ей-богу. Есть у тебя Библия?» – «Нету, – сказал директор. – Зачем она мне?» – «Ладно, – сказал Верещагин. – Я поклянусь просто так, – он выбросил руку к потолку и прокричал: – Клянусь, что мною изобретены замечательная жидкость под названием «Возродитель волос» и гениальная игрушка под названием « Верещага…»-«Все! – сказал директор. – Я все отменяю. Твой Кристалл такой же блеф, как и эта жидкость для волос! Я отдам тебя санитарам, потому что ты сам веришь своим фантазиям. Ты не авантюрист, ты чистопородный шизик, а я идиот, кретин – так купиться… Ага! – закричал он. – А вот и Петя!..» – «Обогреватель тоже нести? – спросил Петя. – Прежний теперь как обгорелая головешка, но у меня есть еще один импортный…» – «Я все отменяю! – крикнул директор. – Неси все обратно!» – «Причешись, – сказал Верещагин Пете. – Разве тебе не стыдно входить к директору таким лохматым? Ты проявляешь неуважение». – «Извините, – ответил Петя, смущаясь. – Я просто еще не привык. Я даже расческу еще не купил, извините».

И он неумело пригладил волосы рукой.

212

«А я вот что купил», – сказал Верещагин и вынул из кармана бутылку коньяку. «Ты сошел с ума, – ответила Тина. – С твоей печенью только коньяк и пить. Отпразднуешь лимонадом».

Через двадцать пять лет произошел этот разговор. В день великого общечеловеческого праздника. В День Кристалла. В юбилейную дату, во всеобщий выходной день. Кто-нибудь может подумать, что Тина – жена Верещагина. По неправильному пути движется мысль этого человека.

«Слух о создании Верещагиным Кристалла подтвердился, – объявил на очередном Межгалактическом Конгрессе представитель чертовауймаголовской цивилизации, один из Главных Архохронтов обеих Вселенных. – В ознаменование этого, а также учитывая заметный прогресс на Земле в области детской игрушки, Высший Совет утвердил решение о переводе человеческой расы в класс «ню» с предоставлением почетного права бесполого размножения».

Так что не жена Верещагину Тина вовсе.

213

Последняя притча. Жили-были как-то на свете сестры-близняшки. Походили они друг на друга как две капли воды – и носы одинаковые, и глаза, и волосы, и рост, и плечи, и все остальное. Только одна из них была красивой, а другая – нет.

И вот люди, которые умели понимать красоту, различали их. А которые не умели – путали.

214

Больше я ничего не скажу о Верещагине. Все!

1973-1977

Content

Владимир Лазоревич Краковский
ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ

Владимир Краковский ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ