Александр Авраменко, Александр Афанасьев

БЕЗДНА

Часть первая

«После прошедшего дня не всегда наступает вечер…»

Из откровений проклятого.

Пролог

Утром 23 августа 1939 года с Берлинского аэродрома стартовал личный самолёт Фюрера Германии «Фокке-Вульф-200». Огромная машина, украшенная на хвосте свастикой, взревев всеми четырьмя моторами, быстро промчалась по бетонным плитам Темпельхофа и взмыла в воздух. Главными пассажирами на его борту были двое: министр иностранных дел Третьего Рейха Йоахим фон Риббентроп и юридический советник этого же ведомства Гаусс. Следом поднялся в воздух второй такой же самолёт…

Глядя в квадратный иллюминатор на убегающие под крылья белоснежные облака, невысокий седоватый мужчина в кресле вспоминал:

— Фон Риббентроп! Мне нужно обезопасить Германию от удара в спину со стороны большевиков. Запомните — у вас две недели на всё. Ровно через четырнадцать дней у меня должны быть гарантии, что Сталин не двинет свои орды навстречу моим войскам, штурмующим Варшаву. Вы всё поняли?

— Да, мой Фюрер!

Министр преданным взором впился в синие глаза Гитлера. Тот, неожиданно успокоившись, как и все холерики, уже другим тоном закончил:

— Мне нужен этот Пакт. Или план «Вайс» будет сорван, и Великая Германия больше никогда не поднимется с колен…

24 августа 1939 года, в полдень, посол САСШ в СССР Штейнгард дал телеграмму, в которой сообщал о достигнутой договорённости между Россией и Германией по поводу территориальных изменений в Восточной Европе. А конкретно — Эстонии, Латвии, восточной части Польши, Бессарабии, отходящих по Договору Молотова-Риббентропа к сфере интересов СССР. Кроме того, посол сообщил, что переговоры вёл лично И. В. Сталин, который никогда не скрывал своих симпатий к Германии и был давним сторонником советско-германской дружбы.

А уже 1 сентября 1939 года, в 4 часа 45 минут первые германские войска пересекли границу Польши, ибо «…Данциг, совершенно не является предметом спора. Основным является вопрос расширения нашего жизненного пространства на Востоке. Поэтому не может быть и речи о том, чтобы пощадить Польшу…»

Говорят, что Черчилль, узнав про подписание Договора о ненападении, швырялся пепельницами и катался по ковру в своём кабинете. Люто ненавидящий Советскую Россию, не останавливающийся ни перед чем, лишь бы Британия была на первых позициях в мире сказал: «День подписания Пакта — это начало судного Дня для Империи. Теперь мы просто обязаны уничтожить этих ублюдков, посмевших вообразить себе, что их примут за людей». И точно — как гласит английская поговорка: настоящий джентльмен хозяин своего слова — может его дать, но может и взять обратно…

Казалось, что всё подтверждает правоту «бульдога», так как уже 17-ого сентября бронированные орды грязных славян ринулись добивать труп, оставшийся от некогда грозной Польши. Искусственно созданная,[1] запятнавшая себя массовыми убийствами украинцев и евреев на территории Советской Украины, резнёй фольксдойче в Бромберге,[2] сгоном с земли крестьян непольского происхождения и настоящим геноцидом по отношению к русинам, украинцам, валахам, венграм, имевшим несчастье оказаться на её территории, по большому счёту ничего другого это «государство» и не заслуживало…

Глава 1

Майнила

— Давайте быстрее, горячие финские парни!

— Эх, чёртова матушка!

Офицер финской армии торопливо понукал замешкавшихся артиллеристов, но в этом не было особой нужды — они и так спешили изо всех сил. Ещё минута, и на пригорок выкатилось кургузое орудие, а сошники загнаны в землю до упора. Негромко лязгнул затвор, заперев в тускло сияющей глубине ствола маслянистый снаряд.

— Готово, господин капитан!

Командир расчёта, унтер-офицер Похъялайнен прильнул к панораме.

— Ну, где же эти большевики?!

В чётком перекрестии виккерсовского прицела виднелись одни вековые ели, под которыми по натоптанному пути ходили советские пограничники. Капитан Виролайнен поднёс к холодным зелёным глазам бинокль. Никого. Проклятье! Надо же им задерживаться! Всегда точно, а именно сегодня… Идут! Показался старший смены, за ним гуськом двигались остальные бойцы. Финский офицер раздражённо потёр внезапно застывшие руки.

— Готовы?

— Так точно, господин капитан.

— Огонь по свиньям!

Короткий ствол гаубицы дёрнулся, и первый снаряд с переливчатым журчанием ушёл в цель…

— Товарищ командарм второго ранга! Только что получено экстренное донесение с границы: белофинны обстреляли пограничный наряд возле деревни Майнила!

Мерецков поднял воспалённые красные глаза на адъютанта и глухо спросил:

— Жертвы есть?

— Так точно, товарищ командующий Округом. Четверо убито, девять ранено.

— Сволочи! Совсем обнаглели. Соедините меня с товарищем Сталиным.

— Слушаюсь!

Капитан торопливо закрутил ручку аппарата, затем, проговорив несколько дежурных фраз, протянул трубку Константину Андреевичу. В трубке уже рокотал знакомый голос с известным каждому советскому человеку акцентом:

— Слушаю вас, товарищ Мерецков. Сталин у аппарата.

— Товарищ Сталин! Докладывает командующий Ленинградским Округом Мерецков! Только что мне сообщили, что возле населённого пункта Майнила белофинны обстреляли из артиллерийского орудия наших пограничников. Четверо убито, девять ранено.[3]

В трубке помолчали, затем Сталин бросил:

— Поднимайте войска, товарищ Мерецков. Наше терпение лопнуло.

В мембране лязгнуло. Это Вождь бросил трубку на держатели. Командующий неожиданно для себя полез в карман галифе и вытащил платок. Затем в свою очередь протянул трубку адъютанту и смахнул обильно выступивший на лбу пот.

— Передать всем командирам дивизий, отдельных полков, соединений. Тревога! На провокации не отвечать до официального объявления войны…

Пушка покоилась на дне болота. Финские артиллеристы возбуждённо галдя торопились домой. Ещё бы, и большевикам всыпали, и идти налегке. Это не то, что тащить на руках тяжеленное орудие, надрываться, толкая его сквозь заросли и мох. Никто из солдат не заметил, что их командир отстал, и уже идёт последним. Наконец все вышли на равнину, откуда по дороге можно было спокойно добраться до расположения. На грунтовке стоял мотоцикл с коляской, в которой сидел одетый в кожаный плащ человек. При виде группы солдат, вышедших из леса, он чуть пошевелился.

— Эй, ребята, смотрите, а что тут делает этот гражданский?

Ответом спросившему были автоматные очереди с двух сторон. Сзади из тупорылого «Суоми»[4] стрелял его командир Виролайнен, спереди, из крупнокалиберного «Томми-гана»[5] — неизвестный. Через несколько мгновений всё было кончено. Пока капитан нервно курил, неизвестный аккуратно перерезал длинным ножом горла всем убитым. Окурок отлетел в сторону и, ударившись о случайный камень, выбросил кучу искр.

— Это обязательно, мистер Дженкинс?

— Конечно. А как мы потом свалим всё на русских? И вообще, господин Виролайнен, вы здесь человек маленький. Получите свои три тысячи фунтов, и довольны. А нам ещё работать и работать.

При виде холодных, каких то мёртвых глаз говорившего Анти Виролайнену спорить расхотелось сразу, в горле неожиданно пересохло и он сглотнул. Кадык шариком вспух на шее, за секунду до того, как широкое лезвие ножа, которым только что добивали его солдат, рассекло ему трахею и он повалился на стылую землю, зажимая руками страшную рану. Перед глазами появилось по-прежнему неподвижное лицо:

— Вы уж извините, капитан, но наверняка молчат только мёртвые.

Ответа не было. В застывших глазах отражались бегущие по низкому осеннему небу серые облака. Майор Дженкинс, резидент английской стратегической разведки позволил себе усмехнуться и глотнуть из плоской кожаной фляжки глоток виски. Осталось немного. Сбросить трупы в болото, туда же, куда эти глупцы спихнули орудие, затем тщательно прибраться. Всё. Задача, поставленная перед ним, выполнена полностью, да ещё со значительной экономией средств. Деньги пригодятся ему самому, да и, в конце концов, поскольку свидетелей не осталось, то теперь гарантированно можно будет обвинить Советы в том, что они сами организовали провокацию, для повода к вторжению.

Сделав ещё глоток, англичанин аккуратно вложил флягу во внутренний карман и принялся за неприятный, но так необходимый труд. Когда всё было закончено, он ещё раз тщательно осмотрел место убийства. Отлично! Никаких следов. Мотор мотоцикла заработал с первой попытки. Щёлкнула включаемая передача, и мощный «Цюндапп» понёс своего седока обратно. Майора Дженкинса ждало уютное купе в вагоне поезда, идущего в нейтральную Швецию…

Сталин швырнул трубку на рогульки телефонного аппарата и раздражённым жестом выбил трубку в пепельницу. Затем нажал на кнопку звонка. Тяжёлые двери почти тут же распахнулись, и в кабинет вошёл Поскрёбышев, выжидающе застыв в проёме:

— Лаврентия сюда. И пригласи этого, Вячеслава.

— Слушаюсь, товарищ Сталин!

Створки бесшумно сомкнулись, к тому времени, когда приглашённые явились, Коба[6] уже успокоился. Но не до конца, поэтому встреча началась с разноса.

— Лаврентий, ты, сукин сын! Почему твои орлы проспали провокацию?! Пролилась кровь советских людей, а разведка спит! Не предупредили!

— Иосиф Виссарионович, я…

— Молчи! Пока не найдёшь, кто это устроил, на глаза не показывайся! Садись, Вячеслав! Писать будешь.

Круглолицый Молотов присел за край обитого зелёным сукном стола и подвинул к себе поближе чернильницу и лист бумаги. Сталин чиркнул спичкой и поднёс огонёк к чашке трубки, несколько раз глубоко вдохнул, окутавшись ароматным дымком, затем взял трубку в руку:

— Кто там у нас посол от этих сволочей в Москве?

— Ирие — Коскинен, товарищ Сталин.

— И не выговоришь сразу. У них у всех там такие фамилии?

— Да, товарищ Сталин.

— Короче, пишем так…

… Чёрный блестящий «Паккард» с голубым финским флажком затормозил возле подъезда Министерства Иностранных дел СССР. Посол нервно передёрнул плечами.

— Не волнуйтесь, господин Ирие-Коскинен. Ну, вручат вам очередную ноту. И что? Русские никогда не пойдут на открытое вторжение. Так что, всё будет нормально.

— Это вам там на островах хорошо рассуждать. Вы то далеко отсюда. А что делать нам, когда славянский медведь встанет на задние лапы и заревёт?

— И пускай ревёт. Лев — царь зверей. И его голос главный.

— Это вам кажется, господин советник. Вы ещё не знаете, на что они способны…

— В любом случае, Британия и Франция обеспечат вам дипломатическую и военную поддержку. Уже идёт запись добровольцев в экспедиционный корпус. Из секретных фондов оба правительства выделили значительные суммы на закупку вооружения. Скажу вам больше — даже САСШ заинтересованы в Финляндии. Так что, не волнуйтесь. Примите эту бумажку, затем в Посольстве поступите с ней так, как и следует поступать с их протестами — сходите с ней в туалет. Главное — отрицайте всё. Вы меня поняли?

— Да, господин советник.

— Вот и всё.

Водитель торопливо открыл дверь лимузина, финн полез наружу, а советник британского представительства в Москве окутался сигарным дымом. Черчилль ввёл эту моду на настоящие кубинские сигары, и теперь каждый, кто выражал ему свою поддержку и сочувствие следовал его примеру. Неторопливо текли минуты, из чуть приоткрытых окон выбивались струйки сизого дыма. Наконец двери раскрылись, и из них чуть ли не выбежал красный потный финн. Он сам, не дожидаясь пока водитель откроет ему, распахнул дверь и ввалился в салон.

— Трогай!

Едва автомобиль тронулся, как Ирие-Коскинен завизжал:

— Это всё вы, вы! Проклятые зажравшиеся англичане!

Хлёсткая пощёчина оборвала истерику тучного посла.

— Успокойтесь! В чём дело?

Потирая покрасневшую от удара щёку, тот протянул советнику смятый документ, англичанин взял бумагу и впился в неё глазами: «…сегодня, 26 ноября в 15 часов 45 минут наши войска, расположенные на Карельском перешейке у границы Финляндии около села Майнила, были неожиданно обстреляны с финской территории артиллерийским огнём. Всего было произведено семь орудийных выстрелов, в результате чего убито трое рядовых и один младший командир, ранено семь рядовых и двое из командного состава…»

Чёрт! Ну, где же оно?! А, вот: «…предлагает финляндскому правительству незамедлительно отвести свои войска подальше от границы на Карельском перешейке — на 20–25 километров и тем самым предупредить возможность повторных провокаций…»

Отлично! Ещё немного, и начнётся! Всё идёт по плану.

— Не бейтесь в истерике, посол. Вы же не впечатлительная барышня. Я говорил вам, как следует поступить с этой бумажкой? Вот и делайте.

— Но…

— Без всяких «но».

Очередная шифровка улетела в эфир. В Лондоне и Париже удовлетворённо потёрли руки. Всё шло по плану…

— Что финны?

— Молчат, товарищ Сталин. Игнорируют.

Поднятая для удара по пепельнице трубка застыла в воздухе:

— Молчат?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Тогда передайте послу Финляндии последнее предупреждение. Позвоните Молотову, пусть организует.

— Есть, товарищ Сталин! Но…

— Что «но»?

— Сегодня наши пограничные наряды были обстреляны ружейно-пулемётным огнём. Есть раненые. Много. Белофинны как взбесились. Что-то тут нечисто.

— А что Лаврентий?

— Молчит, товарищ Сталин. Но по сигналам из его ведомства ребята ухватили интересную ниточку. Сейчас копают.

— Что за ниточка? Конкретней.

— След ведёт в Британию и Францию.

— Я всегда говорил, что Каллио сам не способен быть таким наглым. Кто-то стоит за его спиной. И этот кто-то очень сильный. Я вначале думал, что это Гитлер, но теперь вижу, что ошибался. Это Чемберлен и Пуанкаре. Они предали доверившуюся им Польшу, пообещав защиту и поддержку, а теперь делают ставку на белогвардейскую Финляндию. Скажите товарищу Берии, что я бы хотел как можно скорее получить всю имеющуюся у него информацию, товарищ Поскребышев.

— Так точно, товарищ Сталин.

— А пока пусть товарищ Молотов передаст протест в посольство Финляндии, но только так, чтобы они поняли — время безответных провокаций с их стороны прошло. Теперь на каждый выстрел с их стороны будут отвечать пушки…

Глава 2

Государственная граница СССР. Карельский перешеек. Ленинград

Старшина Ковальчук в очередной раз провёл рукой по лбу, смахивая капли надоевшего до невозможности осеннего дождя. Одно утешает, что комары уже ушли, а то бы вообще полные дрова были. Полежи-ка четыре часа в секрете, неподвижно, чтобы себя не выдать! Финны — лесовики. Знают в округе каждую тропку, каждый кустик. Все повадки местных птиц и животных. Так что, для того, чтобы себя не выдать, надо лежать пластом… Под плащ-палатку уже натекло. Сыро, промозгло. Скорее бы смена!

— Товарищ старшина! Вас «седьмой» вызывает! Срочно! Всем вернуться в расположение! Война!

— Чего ты несёшь?!

Старшина смотрел в круглые от испуга глаза молодого бойца, понимая, что тот действительно принёс страшные вести. Таким — не шутят! Он сделал жест рукой, и сам заскользил следом, прямо след в след. Его уже не беспокоило, что позади них на блестящей от воды серой траве останется так хорошо заметный след. Война! Горькая и страшная. Сколько слёз, сколько страданий! Он хорошо помнил бои на Халхин-Голе.[7] Горы трупов, сгоревшие танки. Обломки наших самолётов. Длинные эшелоны с мёртвыми ребятами. А теперь опять война…

— Уходим, ребята!

Они осторожно стали разворачиваться, зашуршали промёрзшие на утреннем морозце брезентовые плащ-палатки, когда вдруг вскрикнул и застыл на месте один из красноармейцев. Чуть погодя донёсся запоздалый звук выстрела. Тут же простонал и дёрнулся второй, потом третий… выстрелы следовали друг за другом. Снайпер выбивал одного бойца за другим. Ковальчук похолодел — он не видел тщательно замаскировавшегося врага, а тот вершил своё чёрное дело. Внезапно старшина заметил чуть заметную вспышку и инстинктивно подался назад — тяжёлая пуля взрыла фонтанчик земли там, где только что была его голова. Иван застыл, притворившись мёртвым, но изо всех сил напрягая зрение, вглядываясь в ту точку, где он перед этим заметил врага. Вокруг было ужасающе тихо — все были мертвы. Весь наряд… Прошло около получаса, прежде чем слезившиеся от напряжения глаза заметили какое-то движение. Точно — расплывчатая из-за маскхалата фигура осторожно заскользила по бронзовому стволу огромной сосны… Старшина медленно, очень медленно подтянул к себе винтовку, осторожно спустил предохранитель и прицелился, затем плавно, как учил его дед, старый сибирский охотник, потянул курок, выбирая свободный ход. Вот финн коснулся земли. Выпрямился. Гулкий выстрел — снайпер дёрнулся и рухнул навзничь, раскинув руки и выронив оружие…

Ковальчук долго смотрел на голубоглазого высокого парня, первого убитого им в этой войне. Тот лежал широко открыв глаза, с довольной улыбкой на румяном круглом лице. Рядом валялся старый немецкий «манлихер»[8] со свежими насечками на прикладе. Старшина тщательно обыскал убитого — подсумок с патронами, небольшая пачка писем, что-то вроде паспорта, отличный нож явно ручной работы в лёгких, практически невесомых украшенных бисером ножнах. Пачка сигарет, зажигалка, аккуратно завёрнутые в вышитый платок белые сухари… Во фляге что-то булькнуло. Ковальчук отвернул крышку, нюхнул — в нос ударило сивушным запахом. Вдруг ударили выстрелы. Град пуль сбивал ветки, сыпались шишки, хвоя… «Ручной пулемёт!» — понял он, подхватил добычу и, пригнувшись, скрылся в кустах. Красноармеец уже не видел, как из кустов выскочили трое, двое с винтовками, один с необычным оружием: коротким толстоствольным ружьём с торчащим внизу круглым магазином, увидев убитого замерли на месте, а потом возбуждённо затараторили между собой… Всего этого старшина видеть просто не мог, поскольку изо всех сил бежал к заставе…

— Старшина? А где наряд? Где остальные?!

Командир заставы старший лейтенант Иванов смотрел на застывшего в странном оцепенении старшину Ивана Ковальчука и понимал, что наряд не вернётся. Что все — мертвы. Тем не менее он повторял и повторял:

— Старшина, где наряд? Доложите, старшина! Старшина!!

Тот молча полез в сумку и вытащил пачку красноармейских книжек… затем мёртвым голосом начал:

— Товарищ старший лейтенант, докладываю. После получения приказа на отход начали выдвигаться к заставе. Попали под огонь замаскированного вражеского снайпера. Все погибли. Снайпер убит мной. Вот…

Он опять полез в сумку и вытащил захваченное на трупе, аккуратно положил на стол. Командир заставы взял в руки документы, потом письма. Бросил взгляд на стоящую в углу винтовку врага. Ударили по глазам свежие насечки…

— Хорошо, старшина. Зайдите в санчасть. Пусть вас осмотрит санинструктор…

Ковальчук будто очнулся:

— Да я это, товарищ старший лейтенант, цел. Подумаешь, камнем ударило под глаз. Целый я!

— Прекратите пререкаться, старшина. Идите, куда приказано. Затем примете пищу и придёте ко мне. Отметите на карте место нахождения противника, напишите рапорт о случившемся. Идите.

— Есть!

Старшина молодцевато отдал честь, повернулся и вышел прочь из комнаты. А Иванов долго смотрел на улыбающееся лицо финна на фотографии…

Зима в этом году запаздывала со снегом, но морозы уже были. Особенно резки они казались из-за повышенной ленинградской влажности. Из-за множества каналов, пронзающих город, построенный Петром во всех направлениях. Вот и сейчас на облицованной красным гранитом площадке на набережной Невы застыли, прильнув друг к другу двое — высокий командир в щегольской фуражке с чёрным околышем, несмотря на холод, и девушка в сером пальто и вязаной шапочке с длинными ушами, свисающими почти до талии. Он держал в ладонях её руки и пытался отогреть кисти своим дыханием:

— Замёрзли очень?

— Нет… теперь тепло.

— Ну как же нет? Вот совсем посинели. Ничего, сейчас.

Он дышал на узкие длинные пальчики, осторожно целуя коротко обрезанные ноготки.

— Что ты делаешь? Не надо. А то кто увидит…

— Ничего страшного. Пусть видят, как я тебя люблю… вот только командир рапорт подпишет, и сразу пойдём в ЗАГС…

— А подпишет? Всё таки у меня…

— Подпишет. Он человек хороший. Да и не на последнем счету я у командования. Так что подпишет. Не волнуйся.

— Ой, мне домой надо. Бабушка волноваться будет.

— Хорошо… Завтра увидимся?

— Конечно. А тебя отпустят?

— Отпустят. Не волнуйся…

Короткий поцелуй в щёку жарко обжёг и заставил течь кровь быстрее. Хлопнула дверь, послышались голоса из-за массивного, ещё дореволюционного полотна двери. Лейтенант Петров стащил форсистую фуражку, спрятал её за пазуху, заткнув за ремень, натянул на голову уставную ушанку. Затем, насвистывая сбежал по лестнице многоквартирного дома на Фонтанке и вылетев из подъезда попал прямо в объятия военного патруля:

— Товарищ командир! Немедленно подойдите ко мне!

Скомандовал командующий патрулём капитан, явно обрадованный возможностью проявить свою власть. Лейтенант нехотя подошёл к нему, затем отдал честь:

— Лейтенант Петров, командир взвода 20-й механизированной дивизии.[9] Нахожусь в увольнении.

— Ваши документы, товарищ лейтенант.

Он протянул начальнику патруля запрошенное, и они отошли все вместе поближе к горевшему фонарю. Капитан долго всматривался в бумаги Петрова, потом велел одному из бойцов:

— Позвони в комендатуру и выясни насчёт него. А мы пока подождём… курите, товарищ лейтенант?

— Да.

— Угощайтесь. Извините, но порядок есть порядок.

Капитан протянул раскрытый портсигар Петрову. Тот в ответ любезно дал прикурить ему от своей зажигалки. Оба молча попыхивали папиросами, когда послышался топот, и из-за угла выскочил запыхавшийся боец:

— Товарищ капитан, товарищи командиры! Война! Война с Финляндией!

— Ты что мелешь, боец?!

— В комендатуре приказали немедленно прибыть к ним, а товарищу лейтенанту — без промедлений следовать в часть. Любыми способами, вплоть до такси.

И в этот момент, словно по волшебству из-за угла вывернулся вальяжный правительственный «ЗиС-110», украшенный шашечками. Капитан, выхватив из кобуры уставной «наган» картинно вскинул руку с оружием, останавливая машину. Автомобиль послушно вильнул к обочине и замер. Опустилось окошко, и весёлый голос спросил:

— Чего изволите, уважаемые пассажиры?

— На Чёрную Речку. Доставишь вот лейтенанта в часть.

— Двенадцать рублей по счётчику.

Капитан внезапно вскипел:

— А пулю не хочешь? Я тебя сейчас как саботажника, по законам военного времени… ты что, не знаешь, что ВОЙНА?!

— К-какая война? Вы, вы что, товарищ командир?!

— Война, таксист. Война…

— Садитесь, товарищ лейтенант! Долетим в два счёта.

Петров нырнул в уютную внутренность машины. Водитель дал газ… Новость была действительно ошеломляющей, и оба человека в машине молчали до той поры, пока «ЗиС» не затормозил возле КПП части. Высветив огромными фарами полосатый шлагбаум. Лейтенант полез в полевую сумку, быстро набросал на страничке из блокнота расписку и протянул водителю, тот словно не замечая её спросил:

— С кем воюем, товарищ командир?

— С финнами.

Водитель словно сбросил невидимый груз с плеч и уже совсем другим голосом, как то вроде взбодрившись, бросил:

— Ну. Этой финской моське мы быстро мозги вправим…

— Вправим, друг. Не волнуйся. Недолго они будут дёргаться. У нас — Красная Армия! Лучшая в мире армия рабочих и крестьян! Так что, через пару недель, максимум через месяц, будем в их столице капитуляцию принимать. Бывай друг…

Мягко хлопнула массивная дверь, и лейтенант чуть ли не бегом устремился к призывно сияющей огнями будке контрольнопропускного пункта. Сзади заурчал мотор разворачивающегося такси… Дежурный вскочил из-за стола и отдал честь:

— Товарищ лейтенант, война!

— Знаю.

— Вам — в штаб. Командир полка собирает всех командиров в Красном уголке.[10]

— Ясно. Спасибо…

В помещении было тепло и накурено так, хоть топор вешай. Петров повесил шинель на крючок, с трудом отыскав место и раздвинув широкими плечами остальных командиров, сгрудившихся возле повешенной на стене карты.

— А вот и наш Володя. Все в сборе?

— Нет комбата один. Нарочный уже выслан. Скоро будут.

Хлопнула дверь. И появился тот, о ком только что вспоминали. Комбат один капитан Гоцеридзе.

— Вах, дорогой, извини, снег пошёл. Еле добрался.

Обратился он к командиру полка. Тот кивнул в ответ и вышел к самой карте, взял в руки указку и заговорил:

— О сложившейся ситуации вам доложит комиссар полка товарищ Фридлянд.

Тот, взяв из рук комполка указку, начал речь, время от времени указывая на карте места, о которых шла речь.

— Как вам известно, товарищи, обнаглевшие белофинны весь год устраивали провокации на нашей государственной границе. Товарищ Сталин и наша Коммунистическая Партия большевиков в своей бесконечной мудрости долго сносила их непрестанные вылазки, пытаясь решить возникшие проблемы мирным путём переговоров. Но настал день, когда наше терпение лопнуло. Три дня назад при артиллерийском налёте погибли наши советские воины. В этот же день подло, из засады был расстрелян наряд пограничников. Товарищ Сталин в своей бесконечной мудрости потребовал от белофиннов отвести вооружённые силы на двадцать — двадцать пять километров от государственной границы СССР, дабы предупредить повторение подобных случаев. Более того, в своём бесконечном миролюбии Советский Союз предложил буржуазной Финляндии произвести обмен территорий. Они должны нам передать небольшой участок земель на Финском перешейке, что обезопасит город Ленина. А мы взамен отдаём им в три раза большие земли Карело-Финской Советской Республики. Но империалистическое правительство Каллио, науськиваемое буржуями Англии и Британии отвергло эти мирные предложения, а так же отказалось от выполнения справедливых требований СССР по демилитаризации границы. Более того — отмечено непрерывное увеличение военного присутствия, строительство полевых аэродромов, новых дорог, передвижение крупных военных группировок к границе. Советское правительство и лично товарищ Сталин приняли в сложившейся обстановке единственно верное решение: вразумить зарвавшуюся обнаглевшую белогвардейскую Финляндию при помощи Красной Армии…

Петров стоял и слушал, а в голове билась мысль — как же предупредить Верочку о том, что свидания завтра, точнее, уже сегодня, не будет?

Глава 3

Аллегро Модерато

В одном европейском городе, на одной мощёной квадратным каменным брусом улочке, под сенью стеклянных панелей огромного зимнего сада сидело шесть человек. Одеты они были в обычную униформу обеспеченного человека — смокинг. А сидели они под сенью раскидистой пальмы за круглым столом, наслаждаясь великолепно сваренным кофе по-турецки. То есть, без сахара. Вздымались к прогретым, чтобы не запотевали, стёклам крыши, ароматные сизые облачка табачного дыма. Текла неторопливая светская беседа. На тему? А вот мы сейчас это и узнаем…

— Итак, господа, мы собрались здесь, чтобы констатировать факт: НАЧАЛОСЬ.

— Господин Варбург,[11] это уже не новость. Весь мир знает, что Советы напали на Финляндию. Трест господина Моргана[11] разнёс эту весть на страницах своих изданий…

Крючконосый седой полный господин благосклонно кивнул головой, соглашаясь.

— Господин Ротшильд, мы здесь собрались не для того, чтобы выслушивать банальные истины, а для того, чтобы решить самый важный насущный вопрос: как нам увеличить наши доходы.

— Знаете, господа, каждый из нас стоит не один миллиард. И такие вопросы задавать просто смешно, мистер Рокфеллер.[11]

— Не смешно, господа! Не смешно! Наоборот, сейчас нам необходимо вмешаться, чтобы ликвидировать смертельную угрозу! Вмешаться всеми доступными нам способами.

— Что вы несёте, господин Дюпон?[11] Какая угроза? Откуда?

— Ха! Господа, вы слишком долго почивали на лаврах Великой войны! И прозевали опасность, возникшую в последние годы.

— Вы о Советах?

— Не только, господа. Не только.

— О чём же ещё?

— О национал-социализме в Германии. Гитлер сейчас демонстрирует самые настоящие чудеса: ликвидировать почти шестимиллионную безработицу буквально за год! А как там вырос уровень производства! Практически, он устроил полную автаркию. Но самое страшное — он ОТОБРАЛ у нас Германию! Мы больше не получаем денег оттуда. Поскольку весь еврейский капитал там ликвидирован.

— Это нестерпимо, господа. И должно быть примерно наказано. Что он возомнил о себе, этот ефрейтор?!

— Успокойтесь, господа. Мы здесь не для того, чтобы возмущаться. Наша задача — увеличить наши прибыли. А как нам хорошо известно из опыта — лучшее время для прибылей: когда говорят пушки. Нам нужна ВОЙНА. И хорошо бы, что-нибудь вроде Великой.[12]

— Это не проблема, господа. У нас есть Гитлер. А уж в наших силах представить его исчадием ада.

— Ещё есть Сталин. ТАМ мы имеем гораздо меньше влияния, особенно в свете последних чисток. Наши агенты влияния практически полностью уничтожены.

— Как, уничтожены? А этот, как его, маленький идиот, корчивший из себя Бонапарта, ну как же… А, вспомнил, Тухачевский![13] Он неплохо показал себя. Оставил их армию практически без артиллерии, перенапрягал их убогую промышленность, заказывая тысячи никуда негодных танкеток и прочей рухляди. Более того, насколько мне известно, он вместе с группой высокопоставленных военных готовит физическое устранение Сталина и возвращение Бронштейна[14] к власти.

— Вы хотели сказать, готовил, господин Ротшильд?[11]

— То есть?

— Тухачевский вместе со своими высокопоставленными дружками давно расстрелян. Но самое неприятное, что большевики знают о нашей роли в его деяниях. Это микронаполеон во всём ПРИЗНАЛСЯ.

— И что? Пресса в наших руках. Мы сделаем из него невинную жертву. Пусть не сейчас, лет через двадцать — тридцать. Можно и позже. В данном случае время не играет особого значения. Вы хотите сказать, что у нас не осталось агентов влияния?

— Почему же? Их достаточно много. И на довольно высоких постах. Вплоть до Министерства иностранных дел. Господин Литвинов-Валлах доказал свою преданность нам, практически навсегда рассорив Гитлера со Сталиным. А ведь их союз — это СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР ВСЕМ НАМ.

— Вы говорите какие-то ужасы, господин Варбург.

— Это не ужасы, а трезвый расчёт, проделанный лучшими аналитиками, которых мы имеем.

— И каковы их рекомендации?

— По поводу?

— Чтобы нам избежать этой участи? И есть ли они?

— Есть. Но, господа, возможно, что нам придётся пожертвовать тысячей. Другой. Может, десятком тысяч наших соплеменников.[15]

— Это не слишком большая цена. Можно и сотней тысяч. Избавимся от самых никчёмных: старых, больных, а особенно — тех, кто дышал воздухом коммунистической заразы!

— Хорошо. Все согласны?

— Все.

— В таком случае, нам необходимо оказать Финляндии ВСЮ ВОЗМОЖНУЮ помощь. Раздувать конфликт ВСЕМИ способами. Направлять туда добровольцев, военную технику, вплоть до прямого военного вмешательства Французской Республики, Британской Империи, САСШ. В идеале было бы стравить русских и немцев. А когда они истощат друг друга — вмешаться, и уничтожить их окончательно.

— Хорошо. Значит, будем действовать. Определимся с исполнителями. Кто у нас в Англии?

— Предлагаю Черчилля. Предан нашему делу, как говорится, и душой и телом.

— Франция?

— Две кандидатуры — Даладье и Пуанкаре.

— Пуанкаре-война? Пожалуй, слишком одиозен… Пускай останется Даладье.

— САСШ. У нас — сам Рузвельт.

— А он преодолеет сопротивление изоляционистов?

— Еврейская диаспора в САСШ ПОМОЖЕТ ему в этом.

— Хорошо. Остаётся Россия и Германия.

— В России у нас имеются достаточно высокопоставленные исполнители. Их нарком безопасности Берия добрался ещё не до всех.

— А в Германии?

— Тоже есть люди. Хотя наши соплеменники там в основном изолированы, тем не менее, они ещё достаточно влиятельны через наших североамериканских друзей.

— Хорошо. Тогда, господа, приступим.

— Приступим…

Через месяц в Британской Империи премьер-министр Уинстон Черчилль, до этого можно сказать, спавший на своём посту, развил бурную деятельность. Оживился и Даладье во Франции. Неожиданно с громким заявлением выступили доселе нейтральные САСШ. Президент Рузвельт объявил о своей поддержке маленькой Финляндии, на которую напал громадный русский медведь. А в Германии глава разведслужбы адмирал Канарис стал класть на стол Гитлера документы, из которых неопровержимо свидетельствовало, что Красная Армия — колосс на глиняных ногах. И она НЕСПОСОБНА справиться даже с крошечной Суоми… В СССР же антисоветское подполье принялось ЗАТЯГИВАТЬ войну всеми способами…

Глава 4

Лондон. Париж. Вашингтон

Бывший поручик бывшего Войска Польского Виктор Бешановски уныло тащился по промозглому Лондону сквозь густой осенний туман. Работы не было. Казарма для беженцев, место в которой он получил по знакомству, опостылела. Опять постный ужин из овсянки на воде, стакан вонючего виски, цветом напоминающего мочу, перед сном, вместо кристально чистой «можжевеловой». А потом беспрерывно ворочаться на жёсткой солдатской койке под бумажным одеялом под стоны и храп соседей по комнате. И это ему, насчитывающему десятки владетельных щляхтичей в своём роду, знающему свою родословную чуть ли не от первых польских князей! Родственнику самих Радзивиллов![16] А ведь ещё полгода назад жизнь казалась такой чудесной… О, это волшебное лето тысяча девятьсот тридцать девятого! Он был тогда прикомандирован к корпусу специального назначения, занимавшимся очисткой польских земель от вонючих швабов. О, как они тогда славно провели время! Бешановски невольно прикрыл глаза от удовольствия, вспомнив, как они жгли фольварки, грабили хозяйства, пороли и вешали тех, кто осмеливался хотя бы косо взглянуть на гордых уланов… Он вспоминал, как на одном из хуторов они загнали хозяев в амбар и сожгли их живьём, наслаждаясь криками горящих заживо стариков и детей. А его славные бойцы растянули на земле молодых хозяйских дочек и всей ротой доказывали им превосходство настоящих поляков над их вонючей немецкой кровью…[17] Да, славное было время… Он был красив, богат и успешен, быстро продвигался по службе. Подумать только — в двадцать лет он уже поручик. Ещё год, два — и капитан, а там и до полковника недалеко… Когда он ехал на своём арабском жеребце по Маршалковской,[18] все паненки посылали воздушные поцелуи молодому красивому офицеру, а их глаза… О, их глаза обещали небесное наслаждение доблестному шляхтичу…

Бывший поручик бывшего Войска Польского сплюнул с досады на грязную брусчатку и поёжившись, ускорил шаг… Несмотря на поздний час в казарме было шумно. Что-то празднуют? С чего бы это вдруг? Недовольно передёрнув плечами Бешановски дёрнул ручку двери алюминиевого барака и шагнул через порог.

— О, Виктор! Вы вовремя! Пейте!

Толстый сосед по койке, изводивший его запахом своих носков, вдруг сунул в руки стакан настоящей водки. С чего бы это вдруг такая щедрость? Но толстяк радостно затараторил:

— Вы не поверите, пан Бешановски! Честное благородное слово настоящего шляхтича — это чудо! Честное благородное! Да вы пейте, пейте!

Виктор не стал отказываться и залпом осушил стакан, торопливо зажевал услужливо поднесённым ему куском настоящего(!) шпика, выудил из кармана смятую пачку сигарет и закурил от поднесённой ему зажжённой спички.

— Пан Бешановски, с сегодняшнего дня мы все вновь на службе. Ура!

Поручик Войска Польского, уже снова настоящий, не сразу осмыслил услышанное, наслаждаясь забытыми уже вкусами и ароматами, но когда его мозг переварил информацию, глаза поляка выпучились и едва не выпали из орбит:

— Что?

— Да-да, пан Бешановски! Наше Правительство в Изгнании издало указ о призыве всех бывших поляков на военную службу. Причём все офицеры получают повышение на один чин! Ура! Всем приказано явится на призывные пункты для получения назначения на должность, обмундирования, и самое главное, пан Виктор, аванса! Представляете — аванса! Целый фунт! Целый фунт в неделю, пан Виктор! Новенький британский фунт! Пока вы отсутствовали, к нам явился британский лейтенант, переписал всех, вы не волнуйтесь, пан Виктор, вас мы тоже внесли в список, и приказал всем явиться завтра к восьми утра к коменданту лагеря. Нашего лагеря. А затем выдал деньги. Аванс, пан Виктор, аванс!

— А где мой фунт стерлингов?

Его глаза загорелись алчным огнём…

— О, пан Виктор, вы не беспокойтесь, ваши деньги целы. Поскольку вас не было, то лейтенант не дал нам денег на вас, и сказал, что вы сможете получить их завтра у коменданта…

Гулянка затянулась далеко заполночь. Подвыпившее панство разошлось не на шутку, воздух сотрясали воинственные кличи, вроде: «Ещё польска не сгинела! Да погибнут наши враги, схизматики, та москали! Огнём и мечом изничтожим немцев и русских!» …Были тосты во здравие господина Первого лорда Адмиралтейства Британии, во славу французского оружия, Бешановски, решив блеснуть эрудицией, долго и путано говорил о славном боевом пути польских улан под командованием великого Наполеона, дошедших до Москвы. Его речь была встречена бурными возгласами захмелевших шляхтичей, забывших, чем кончил французский завоеватель в России…

Утром поручик с трудом поднялся. Если бы не мысль о вожделённом фунте, то он бы наплевал на всё и остался лежать на койке. Но, во-первых, не протрезвевшие за короткое время сна соседи по казарме ужасно храпели. Во-вторых, поскольку гуляли прямо там, где и спали, то едкое амбре, состоявшее из смеси запахов табака, пота, а так же ясновельможной блевотины вызвали жуткую головную боль, и пан Бешановски с трудом, но встал. Затем заставил себя одеться, как смог, побрился, не раз порезавшись трясущейся с перепоя рукой, и, наскоро залепив ранки кусками газеты, направил свои стопы в домик коменданта лагеря польских беженцев, где, наконец, смог получить свой вожделенный фунт стерлингов…

Примерно в это же время в кабинете французского премьер — министра Даладье раздался звонок. Это был старый друг министра, а теперь — первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль.

— Эжен? Это я.

— Рад слышать тебя, Винни.

— Ты получил то, о чём говорили в зимнем саду наши общие друзья?

— О, да.

— И что ты думаешь?

— В данном случае могу сказать тебе откровенно — они платят мне, как и тебе, впрочем, не за то, чтобы мы думали. Думают они. А мы — воплощаем в жизнь их думы.

— Правильно. Я — начал.

— Я — тоже. Надеюсь, увидимся.

— И очень скоро…

Несмотря на расстояние, в мембране было слышно, как лязгнул отключившийся аппарат абонента. Глава Правительства Французской Республики вздохнул и в свою очередь так же опустил массивную эбонитовую трубку на рога. Затем позвонил в стоящий перед ним колокольчик, вызывая секретаря. Буквально через мгновение на пороге кабинета возник прилизанный молодой человек с лоснящимися от бриолина волосами:

— Слушаю вас, ваше превосходительство?

— Э… Как вас?

— Эркюль, господин премьер-министр. Эркюль де…

— Короче, любезнейший.

Прервал его Глава Правительства, не дослушав.

— Дозвонитесь до Министерств Обороны и потребуйте от генерала Гамелена его присутствия завтра в десять, нет, в двенадцать часов дня, у меня на совещании. Здесь. В кабинете.

— Но…

— Но?

— Командующий Сухопутными войсками Республики отбыл на Линию Мажино[19] для рекогносцировки. Ожидается. Что его визит продлится ещё три дня.

Даладье хлопнул по столу ладонью:

— Как хотите, но чтобы генерал был здесь завтра днём. В конце концов, в наш век расстояния не такая уж большая проблема.

— Я передам ваши указания, господин премьер-министр…

Выпроводив секретаря, Эжен Даладье расслабился. В конце концов, зачем ему самому ломать голову? Поскольку задуманная его хозяевами комбинация состоит из нескольких частей, а все нюансы плана ему неизвестны, то первая фаза — военная операция с целью нанести максимальный урон Советам. А военные дела — дело военных. У обожаемой им Франции есть блестящий Генеральный Штаб, Непобедимая Армия, вот пусть военные и ломают головы, ведь первым правилом для всех настоящих руководителей было умение переложить свои обязанности на плечи подчинённых… Премьер улыбнулся своим мыслям, а потом бросил взгляд на часы и спохватился — он же опаздывает! Сегодня в «Мулен-Руж»[20] новинка, о которой говорит весь парижский свет — впервые будет демонстрироваться массовый стриптиз: сто блистательных красавиц полностью обнажаться перед публикой. Конечно, это скандально! Но он будет в отдельном кабинете, и администрация гарантировала ему, что ни одна живая душа не узнает о присутствии главы правительства Французской Республики. А если его Высокопревосходительству захочется, то любая из участниц будет рада составить ему компанию в интимной обстановке…

…Лейтенант де Блюэ ласково похлопал по борту своего грозного бомбардировщика. Он любил свою машину, могучий дальний бомбардировщик «F-221BN-5». Настоящее чудо мысли гениальных французских инженеров, обладающее дальностью полёта в две тысячи километров с грузом бомб в две с половиной тонны. Правда, скорость немного подкачала, всего триста с небольшим километров в час, но зачем бомбардировщику большая скорость? Ему нужна выносливость мула, чтобы нести на своих крыльях смертоносный груз, а скорость — удел истребителей. Ну а если враги попытаются напасть на лейтенанта де Блюе, что ж, тогда их встретит ливень пуль из целых трёх пулемётов… Вернувшегося из очередного полёта лётчика отвлёк крик вестового:

— Господин лейтенант, вас вызывают в штаб!

— В чём дело, Тассиньи?

Лейтенант недовольно взглянул на рядового. Тот вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь:

— Имею честь обратиться к господину лейтенанту — вас вызывают в штаб эскадрильи.

— Зачем?

Пройдоха (а кем ещё может быть рядовой, окопавшийся в штабе) оглянулся, и шёпотом произнёс:

— Советы начали войну против Финляндии.

— Я знаю. Это далеко не новость.

— Новость, господин лейтенант, в том, что набирают добровольцев для отправки в Финляндию. Причём жалование будет в ТРИ раза больше, чем во Франции. И повышение в чине на одну ступень…

Это действительно была новость. Де Блюе невольно зажмурился, представив кучу денег, которую он получит… И звание. Вожделённое звание! Конечно, там воюют. Но война идёт и здесь. Вот и сейчас моторы его самолёта не успели остыть после возвращения с боевого задания — они успешно высыпали тонну листовок на Германию. Правда, немцы по ним не стреляли. Но и они, французы тоже не открывают огня по бошам. Зачем? Пусть они ввязались из-за поляков в эту войну но, простите, можно же понять, что на самом деле Республика не будет губить жизни своих сыновей из-за каких то вшивых поляков! Хотя у русских имеется авиация… Но ЧТО может быть у этих грязных славян? Грубо сколоченные из дерева копии старых «Фарманов» и «Вуазенов» Великой войны, и ничего больше…

Последнюю мысль лейтенант додумывал, уже открывая дверь командира их бомбардировочной эскадры.

— Лейтенант?

— Полковник?

— Присаживайтесь, лейтенант де Блюэ. Как слетали?

— Успешно. Боши боятся приближаться к нам, а зенитный огонь нам не страшен, их зенитки не могут повредить лучшему творению нашего французского гения.

— Вы правы, лейтенант. Конечно, правы. Но я вызвал вас не для этого. Как вы отнесётесь к тому, чтобы отправиться добровольцем на помощь маленькой, но гордой стране, на которую напал громадный большевистский медведь?

— Господин полковник! Разве может сердце француза, воспитанного на уважении к Свободе каждого гражданина Республики остаться равнодушным к такому предложению?! Свобода каждого священна! Ещё мой прадед вместе с великим Наполеоном покорил Москву и сжёг Кремль, символ их власти! Конечно, мон колонель, я готов! Когда отправляться?

Колонель Филип Жерар Депардье улыбнулся в густые седые усы столь искреннему порыву молодого офицера:

— Я выписываю вам направление в Париж. Явитесь по указанному адресу и предъявите свои бумаги. Остальное вам скажут там…

По указанному адресу находилось посольство САСШ во Французской Республике… Через две недели новоиспечённый старший лейтенант французской армии садился на английский пароход в Кале. Весь транспорт был до отказа забит молодыми мужчинами призывного возраста, общавшихся между собой на незнакомом молодому французу шипящем языке…

Глава 5

Ленинград. Карельский перешеек. Полевой лагерь

Анти Сорвинен с трудом раскрыл глаза и пошевелился, треснул ледок, покрывший старую байковую куртку. К утру подморозило, и в палатке была лютая стужа и тишина. Только пар, вырывавшийся изо рта спящих, показывал, что люди живы… Анти осторожно приподнялся на четвереньки и пробрался к выходу, расстегнул тонкий полог, высунул голову и ахнул — снег. Первый снег этого года… Он лежал тонким, едва заметным слоем на промёрзшей до звона земле, но, тем не менее, это был снег… Выбрался наружу — утреннее тусклое солнце больно ударило по глазам отражёнными от белой поверхности лучами. Молодой финн прищурился на свет, затем выругался про себя:

— Чёртова бабушка! Успели ли мои землю вспахать?

Его призвали на сборы в начале октября, когда в воздухе носилось что-то неопределённое, мрачное и тяжёлое. Русские требовали от Суоми отдать им Перешеек. Но маленькая, гордая Страна не поддалась на угрозы большого соседа и стала усиленно готовиться к войне, чтобы защитить свою независимость и территорию. На немногочисленных предприятиях лихорадочно изготовлялось оружие, призывались на сборы призывники, эмиссары Правительства направились по всей Европе в поисках помощи для защиты от большевиков. И Европа откликнулась: соседка Финляндии, Норвегия, передала ей двенадцать пушек из 145 имеющихся у неё. Другая сопредельная держава, Швеция, хоть и держалась традиционного нейтралитета, тем не менее, так же не осталась в стороне — восемь тысяч семьсот добровольцев-шведов. Множество винтовок, пулемётов, тонны боеприпасов, обмундирования, автомобили… Кроме того, именно через Швецию был основной поток транзитных грузов из Франции и Британии — самолёты, танки, автомобили, броневики, орудия и опять же добровольцы: датчане, американцы, венгры, эстонцы и поляки… А вообще ещё ждали целый экспедиционный корпус в составе почти ста тысяч человек, плюс авиагруппы и эскадру Королевского Гранд-Флита. И это, несмотря на войну, которую гитлеровская Германия вела против союзников. Всё это утешало и давало надежду, что Суоми выстоит, и Советы получат урок, который навсегда заставит их отказаться даже от мыслей получить хотя бы клочок финской земли…

…Сорвинен сделал несколько энергичных приседаний и взмахнул руками, чтобы разогнать застывшую за время сна кровь. Осмотрелся — лагерь ещё спал, солдаты, утомлённые долгим пешим переходом, спали без задних ног, впрочем, как и их командиры. Анти прошёлся между рядами палаток, собирая незамеченный ночью хворост, затем выбрал небольшое местечко и развёл маленький, но бездымный костёр, повесив над ним котелок для утреннего кофе. От весело пляшущих язычков как-то стало легче, да пусть крошечный, но костёр давал достаточно тепла не только чтобы вскипятить воду, но и согреться. Молодой финн вытянул руки над огнём и блаженно зажмурился… От котелка повеяло ароматом, так напоминающий родной дом. Точно так же по утрам его мать варила кофе на всю семью, вначале просыпался он, потом — младший брат, нелепо погибший на соседской свадьбе в пьяной драке. После уже вставали остальные домашние — дедушка с бабушкой, племянница Карен, живущая у них после смерти родителей от эпидемии «испанки». После плотного завтрака семья принималась за дела по хозяйству — женщины шли доить скотину, мужчины — в поле, либо занимались хозяйственными делами: чинили то, что требовало ремонта, ладили сельскохозяйственный инвентарь, заготавливали дрова, убирали камни. Да мало ли дел на крестьянском подворье? Спасало то, что семья была большая, и сил хватало на всё. Вот ещё бы земли побольше хоть немного, а то чуть неурожай, и всё, приходилось затягивать пояса. Надежда была, конечно, на Пааво, младшего, всеобщего любимца, тот с отличием закончил гимназию, поступил в училище, учился легко и охотно. Ему пророчили большое будущее, пастор обещал дать ему рекомендацию в университет, а глава района — похлопотать о стипендии… Но этот нелепый случай… И надо же было ему влезть в эту разборку пьяных мужиков! Дурак, полез разнимать самых знаменитых драчунов в округе, вроде и отпихнули слегка, а ударился виском об угол чугунной печки во дворе, и всё… Даже фельдшер, бывший тут же на свадьбе, не помог… мужики потом стоном выли, да поздно уже. Вот что водка с людьми делает, совсем человеческий облик теряют… Мать еле откачали, отец в одночасье поседел, а до этого седых волос в шевелюре не было, пусть и за сорок ему. Дед… Ох, дед… А на соседскую Анни, с которой уже втихомолку по амбарам валялись, и смотреть страшно стало, выяснилось, что Пааво ей пузо заделал, пришлось вытравливать… И девке позор на всю округу. Не отмоется. Мать в последнем письме писала, что соседи ворота от дёгтя отмывать не успевают… Эх, водка-водка…

Сзади захрустел ледок, видно ещё кто-то проснулся. Анти обернулся — это был их шутник и балагур Тойво Коскинен, парень из их района, но с севера. Раньше, до сборов, они знакомы не были…

— Кофе варишь, Анти?

— Не видишь?

— Не вижу. По запаху понял. А на мою душу хватит?

Сорвинен взглянул в котелок. Чуть помедлил, потом кивнул:

— Хватит.

— Тогда я угощаю.

Тойво полез в тощий вещмешок и вытащил что-то, завёрнутое в чистую тряпицу, осторожно развернул, извлекая на свет кусок копчёного сала.

— Свинина?

— Нет, кабан. Сам прошлой осенью взял.

— Охотник?

— Так. Балуюсь потихоньку…

Кофе получился удачный. Да и сало с ещё домашними сухарями тоже было недурно.

— Вкусно?

— Конечно.

— Мой дед коптил. По своему рецепту. Вот вернёмся домой, приезжай в гости — он тебя научит.

— Если только зимой, в другое время в хозяйстве сам знаешь, сколько работы…

Коскинен заговорщически подмигнул:

— Я, перед тем, как спать легли, до ветру пошёл. Ну и краем уха услышал, что наш лейтенант с капитаном говорили, будто сегодня последний день! До обеда учения проведём, а потом назад, на станцию, и по домам… Приеду, первым делом в баню, а потом — за стол… Жена напечёт пирожков, сяду, наемся, потом опять в баню, и её с собой, да настойки рябиновой бутылку для разогрева… Ух! Напостился я здесь, соскучился уже по бабе! А ты, Анти, женат?

— Нет пока.

— А пора бы. Вроде и парень то уже не такой молоденький. Мы, финны, народ не такой большой. Нам люди нужны. И каждый финн должен иметь много детей.

Сорвинен усмехнулся:

— А у тебя то самого дети есть?

— Трое. А вернусь — ещё одного заделаю…

— Эй, там! Кончайте костёр жечь! Строится всем!

Анти не выдержал и сорвался:

— Дай хоть кофе допить, Антикайнен!

Лейтенант Антикайнен, сосед Анти там, дома, разозлился:

— Что за пререкания, рядовой?! Немедленно тушить огонь и строиться!

Затем с размаху ударил ногой по уже начинающему закипать котелку и развернувшись, направился к палаткам…

— Вот и попили горячего…

Медленно протянул Тойво. Сплюнул с досады на землю. Соринен со злостью смотрел на коричневые следы на белом снегу.

— Ничего… Сочтёмся. Приедем домой — я ему покажу, кто из нас рядовой, а кто офицер. Он у меня ещё кровью умоется…

Люди, призванные на сборы, неторопливо строились, ёжась от холода и переговариваясь вполголоса. Анти и Тойво встали в строй чуть ли не последние, раздвинув плечами шеренгу. Внезапно все замолкли — из будки паромщика вышел в сопровождении их командира невысокий полковник в круглых очках:

— Храбрые финны! У меня для вас плохие новости — сегодня Советы начали военные действия против Республики. Организовав провокацию, они получили повод обвинить нас в организации военных действий и начали переброску войск к границе Суоми. Мы маленький, но гордый народ! И мы не отдадим ни кусочка своей земли, какой бы щедрый выкуп нам не предлагали! Станем грудью на защиту нашей Родины! Смерть захватчикам!..

Соринен шепнул:

— Ну вот, попал домой…

Тойво не выдержал:

— Хватит! Ты что, не понимаешь? Это же война!

— Война. И что? Всё равно нам не выстоять против Советов. Их слишком много.

— Зато за нами — вся Европа.

— Европа? Да кому мы нужны там? Им бы лишь своё брюхо набить, да нажиться побольше. Думаешь, раз они оружие дают, так и воевать за нас будут? Нет! Кровь проливать мы будем, финны. И русские тоже. Только они своих потерь и не заметят, а вот мы — очень даже почувствуем. Поверь. Не так уж нас и много…

…Ускоренным маршем они двигались уже почти пять часов по извилистой дороге, петлявшей между вековых бронзовых сосен. Чуть припорошенные снегом огромные гранитные валуны, притащенные сюда прошедшим ещё до начала времён ледником казались окаменевшими от солнечных лучей троллями из сказаний. Прошли все положенные сроки, а приказа остановиться на привал, а тем более, на обед не поступало. Сорвинен не выдержал и начал ругаться, когда к нему подбежал лейтенант:

— Анти, прекрати. Уже немного осталось.

На этот раз он разговаривал не как командир, а как сосед.

— Мне то что, чёртова бабушка?! Я жрать хочу! Я устал! Я что, лошадь? Так и той хороший хозяин отдохнуть даёт, чтобы не запалить на работе! Когда нас накормят?! И передохнуть бы не мешало! Да и вообще…

Он вдруг резко оборвал свою тираду, завидев показавшийся из-за поворота обоз. По дороге медленно ехало несколько телег с громоздившимся домашним скарбом. Повозками управляли пожилые мужчины и женщины. Те, что помоложе гнали скот. Беженцы, поняли солдаты. Уходят из фронтовой зоны. Скорбная процессия проследовала мимо притихших солдат, уж начавших было роптанием поддерживать Анти, так же замолчавшего. А потом донёсся запах дыма. Это был не привычный аромат дров, горящих в печке или костре. Это был запах пожара. Горящее дерево, железная окалина, смола, тряпки… Колонна вышло из леса и наткнулась на догорающий хутор. Груды тлеющих брёвен указывали на то, что раньше здесь жили люди. Ещё — чёткие борозды вспаханного на зиму поля и аккуратная ограда из тщательно отёсанных кольев показывали на их былое присутствие. Над идущим строем повисла гнетущая тишина. Только шарканье десятков ног, да клокотание вырывающегося из груди воздуха немного её развеивало. Внезапно все услыхали топот приближающейся на полном скаку лошади. Вот из-за леса вырвался всадник, лихо осадил горячего коня и наклонился к идущему впереди лейтенанту, что то ему сказал, затем развернулся и умчался назад:

— До лагеря осталось четыре километра. Там нас ждёт горячая еда и ночлег!

Громко оповестил солдат Антикайнен. Те довольно загудели:

— Давно пора! А то идём, как проклятые. Скорее бы уж!..

…Уже стемнело, когда они добрались до места назначения. Несколько длинных бараков под ветвями деревьев гостеприимно светили своими окнами. Дымила полевая кухня, возле которой орудовал большим черпаком весёлый повар.

— Подходи, народ! Готовь котелки! Супчик гороховый, музыкальный! Таким бы Сталина накормить с его комиссарами!

Из колонны кто-то не выдержал:

— Хочешь сказать, что мы сдохнем, если твой суп съедим?

Повар не остался в долгу:

— Помереть не помрёшь, но вонять долго будешь!

Все дружно рассмеялись:

— Отбрил! Ой, отбрил!..

…А утром началась работа — нужно было готовить линию обороны: копать рвы, вбивать в землю грубо обтёсанные гранитные столбы для противотанковых заграждений, наматывать колючую проволоку на большие крестовины для установки их перед окопами… Неделя адского труда. Люди спешили изо всех сил, сознавая важность своего дела. Но кроме работы были и другие дела — получили, наконец, новое обмундирование. Настоящее. А то большинство так и носило домашнюю одежду. Поступило и кое-какое вооружение: два ручных пулемёта, один станковый. Выдали гранаты, дополнительные патроны. Вечерами изучали советскую технику, оружие, тактику. Запоминали силуэты самолётов, орудий, танков. Словом, усиленно готовились к войне.

Все приведённые в этом абзаце цифры и факты подлинные.

Глава 6

Париж. Москва. Ленинград. Карельский перешеек

Меер Валлах,[21] он же Народный Комиссар Иностранных дел Союза Советских Социалистических Республик вышел из зала, где проходило заседание Лиги Наций в приподнятом настроении. Он, наконец, достиг того, чего добивался последние годы. Его заокеанские хозяева и соратники-сионисты будут довольны: СССР объявлен агрессором и исключён из Лиги Наций! Сталин будет вынужден искать пути примирения со столь любимой Меером Британией и глубоко почитаемой им Америкой, куда последние годы переселилось столько уважаемых Валлахом людей. А значит, Усатому придётся притихнуть, и на первые роли смогут выдвинуться его соратники по антисталинскому подполью. А там и до переворота недалеко. И тогда Советская Россия станет страной благословенной, где миллионы гоев будут трудиться на благо его соотечественников из избранной богом расы. Подумать только: Народ Израилев получит богатейшую в мире страну! Со всеми её богатствами, тысячами тысяч рабов, все блага земные будут принадлежать истинным людям, а нелюди будут только покорно работать, ублажая избранных… Правильно, правильно писал Лев Давыдович: «…Мы должны превратить Россию в пустыню, населенную белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, которая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока. Разница лишь в том, что тирания это будет не справа, а слева, и не белая, а красная, ибо мы прольем такие потоки крови, перед которыми содрогнутся и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн. Крупнейшие банкиры из-за океана будут работать в теснейшем контакте с нами. Если мы уничтожим Россию, то на погребальных обломках ее укрепим власть еврейства и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть. Путем террора, кровавых бань мы доведем русский народ до полного отупения, до идиотизма, до животного состояния. Наши юноши в студенческих мундирах — сыновья аптекарей и торговцев — о, как великолепно, как восхитительно умеют они ненавидеть все русское! С каким наслаждением они физически уничтожают русский народ — офицеров, инженеров, учителей, священников, генералов, крестьян и рабочих. А когда мы будем властвовать над покоренными нами на восточных землях России народами, нужно руководствоваться одним основным принципом, а именно: предоставить простор тем, кто желает пользоваться индивидуальными свободами, избегать любых форм государственного контроля и тем самым сделать все, чтобы эти народы находились на как можно более низком уровне культурного развития…. Ибо чем примитивнее люди, тем больше они воспринимают любое ограничение своей свободы как насилие над собой…. Ни один учитель не должен приходить к ним и тащить в школу их детей… Но нужно действовать осторожно, чтобы эта наша тенденция не бросалась в глаза…. Гораздо лучше установить в каждой деревне репродуктор и таким образом сообщать людям новости и развлекать их… Только, чтобы никому в голову не взбрело рассказывать по радио покоренным народам об их истории: музыка, музыка, ничего кроме музыки…»[22] Именно так, и никак иначе! И уничтожать этих русских, грузин, казахов, татар как можно больше, воистину сказано великим рабби Маймонидом:[23] «Лучшего из гоев убей! Чтобы на века, на всё обозримое тысячелетие власть в России принадлежала только им — евреям. Ибо насколько гой выше животного, настолько еврей выше гоя», — как говорил великий рабби Абраванель.[24] О, маленький Меер был прилежным учеником в религиозной школе, он хорошо запомнил то, что было написано в священных книгах… Но до царства иудейского в России было ещё далеко, и предстояло очень много работы. Для начала нужно было избежать встречи с членами Министерства Иностранных дел Третьего Рейха, ждущих его в Берлине по поводу действий его верной соратницы, журналистки газеты «Известия» Кайт. О, она великолепно справилась с освещением процесса над поджигателями рейхстага! Как ухватилась за брошенную сгоряча фразу спровоцированного Димитровым Геринга и раздула скандал на весь мир! Надо думать, что и сейчас будет что-то подобное… Впрочем, он всегда может сослаться на нездоровье. Всё-таки, не мальчик уже. Возраст сказывается… Так что, решено. Аусамт[25] обойдётся без него…

Поджидавшим обещанного интервью на перроне Берлинского вокзала журналистам и чиновникам Министерства Иностранных дел было объявлено, что нарком иностранных дел СССР Максим Максимович Литвинов плохо себя чувствует, и выйти к ожидающим не может… Тоже самое было заявлено и посыльному из Кремля, перед которым нарком разыграл целый спектакль, корча из себя умирающего. Коба требовал объяснений, и хитрый Валлах, хотя и думал над тем, как бы ему вывернуться без потерь для себя, так ничего и не придумал. Нужно было встретиться со своими соратниками, с другими заговорщиками, разузнать, что произошло за время отсутствия в Москве, о чём думает Сталин. Словом, требовалась информация. И время. Но и с тем, и с другим как раз было проблематично… Заботливо поддерживаемый шофёром под локоть, Меер, тяжело дыша и поминутно постанывая якобы от сильных болей доковылял до лифта, они поднялись на нужный этаж. Прозвенел слышный даже через массивное дверное полотно электрический звонок. Затем щёлкнули запоры швейцарских замков, и в проёме появилась Айви, нежно любимая им супруга:

— Дорогой! Что с тобой?!

— О, ничего страшного, устал с дороги…

Он знаком отпустил водителя и якобы с трудом начал закрывать дверь. Наконец та захлопнулась, и он вновь стал самим собой:

— Не волнуйся, милая, всё в порядке. Просто мне нужно немного времени.

Он улыбнулся супруге своей знаменитой улыбкой, затем снял трубку телефонного аппарата, набрал короткий служебный номер:

— Алло, Герш, это ты? Собери всех наших завтра у меня на даче. Да, попить чаю. С бубликами…

Упоминание этих мучных изделий служило паролем, что на встречу должны прийти нужные люди…

Вечером следующего дня Меер сидел во главе богато, не в пример обычным людям накрытого стола и посвящал собравшихся в планы Центра:

— Наша ближайшая задача — всецело затянуть начавшуюся войну. О том, чтобы она переросла из локального конфликта в мировой постараются наши соратники за границами СССР. В настоящее время из Англии, Франции, Америки и других западных стран через Скандинавию в Финляндию хлынул поток помощи. Непрерывным потоком идут транспорты с оружием, амуницией, людьми. Пока ещё немного, но это только начало. Центр, обладая неисчислимыми финансовыми возможностями, субсидирует вербовку наёмников и добровольцев, закупает, где только возможно военное снаряжение. Пусть сейчас это особо не афишируется, но поскольку практически все средства массовой информации принадлежат контролируемым им людьми, то в ближайшее время будет начала массированная пропагандистская война против России.

Круглоголовый, с гладко выбритым до синевы черепом и Звездой Героя на груди командарм Павлов[26] вскинул руку:

— Прошу прощения, что перебил, Максим Максимович, но не повредит ли нам после свержения Сталина и прихода к власти столь отвратительный портрет человека из СССР?

— Да-да, сможем ли мы надеяться на то, что западный обыватель увидит в нас не очередного коммунистического тирана, а приличного человека?

Поддакнул ему тут же Мерецков, кивнул в знак согласия Рычагов, главком ВВС. Валлах недовольно скривился в душе, ничем не показывая эмоций на лице, напротив, широко улыбнулся:

— Ну что вы, товарищи… Если средства пропаганды принадлежат нашим людям, то нам под силу сформировать любое общественное мнение. Не волнуйтесь. Неделя славословий и восхвалений, и обыватель забудет о том плохом, что писалось ранее. Могу это вам гарантировать…

Обсуждение затянулось далеко за полночь. Спорили Виноградов и Жуков, ругался площадным матом Кирпонос, лебезил грозный с подчинёнными, но трусливый с сильными мира сего Лукин… Литвинов слушал, иногда поддакивал, иногда спорил. Но в душе его всё время мельтешила одна единственная мыслишка: «Гои… Какие же они животные…» Когда ему становилось совсем не в моготу, он переводил свой взгляд на тихо сидевших, по сравнению с шумными необразованными командармами и комбригами, единоплеменников: историка Ротштейна, главного секретаря НКИДа Гершельмана, личную стенографистку Ривлину…[26] Какими одухотворёнными, мыслящими казались ему их лица настоящих людей[27] по сравнению с этими гойскими[28] выскочками… Ничего. Вот возьмём власть, а уж там наши мальчики разберутся… Но сейчас они ему пока нужны… Коба, победив Бронштейна, перестал выдвигать людей на руководящие посты. Наоборот, сейчас идёт повсеместно замена их гоями… Это просто чудо, что он ещё пока на своём посту. Но, похоже, что его карьера в НКИДЕ закончена… Такого провала, как изгнание СССР из Лиги Наций, Сталин ему не простит… Ничего. Главная цель достигнута — посеяно прочнейшее, глухое недоверие к России в Германии, умело раздута ненависть к славянам у Гитлера. Никто и ничто уже не сможет предотвратить в ближайшее время войну между русскими и немцами… А когда обе эти страны обескровят и истощат друг друга, тогда и наступит ИХ время… Он потушил очередную папиросу в гранёной хрустальной пепельнице и поднялся:

— Прошу прощения, товарищи, но мне пора отдыхать. Понимаете, устал с дороги, ещё приболел, вы же продолжайте, не стесняйтесь. Мы же все свои…

Оказавшись в своем личном кабинете, вдали от лишних глаз Валлах дал себе волю. Он брызгал слюной, изрыгая ругательства и проклятия в адрес этих свиней, возомнивших себя людьми. Подумать только, они посмели причислить себя к настоящим людям, эти гои! Когда ещё в священной «Улькан Шарух» сказано, что если гой посмел себя считать человеком, то его надлежит умертвить за святотатство, ибо только еврей является человеком и господином, а остальные должны быть рабами его… Ибо так говорил Иегова. Единственный Истинный Бог на Земле. А Земля должна принадлежать иудеям. Ибо они — владыки её и господа…

Но постепенно Меер успокоился, выпустив свою злость наружу. Пусть эти гои стараются на благо его народа. Пусть лелеют пустые мечты. Время покажет истину…

Утром на даче уже никого не было. Все гости разъехались ещё ночью, поскольку практически все занимались одним — начавшейся войной. Командарм второго ранга Мерецков готовился принять под командование седьмую армию, успешно штурмующую предполье «линии Маннергейма». А поскольку наступление было пока удачным, необходимо было поставить на пост наиболее удачного соединения своего человека. В этом ему помогал Жуков, невежественный паяц, умело дёргаемый за верёвочки. Алчность, тупость, безмерная жадность и патологическая жестокость. Вот его самые уязвимые и слабые места. Впрочем, они были у всех, собравшихся тогда на даче Меера. Сластолюбие, мздоимство, тщеславие, чревоугодие, лживость. О каждом из них можно было сказать это и не ошибиться… Литвинов вспомнил заговор Тухачевского. Этакого Наполеона. Тот мечтал встать во главе России. Строил тайное общество, готовил военный переворот, вербовал сообщников… Максим Максимович тогда через этого недомерка провёл ряд удачных акций — удалось убрать Есенина, Маяковского, отравить Горького, посмевшего отречься от своего слова и начавшего поднимать гойское сознание. Он смог расчистить дорогу в литературу и периодическую печать своим соплеменникам, уничтожив наиболее талантливых, да! Приходится это признать, как не обидно, действительно талантливых поэтов и писателей, воспевавших эту так ненавидимую им Россию, и смеющим раздувать любовь к своей Родине, опять же России! Нет уж, пускай уж лучше пишут в газетах Нахамкесы и Кайт, Гиршфельды и Розенблюмы, Бешановы и Швирнбахи. Эти сумеют привить быдлу «интернационализм»… И главная задача на ближайшее время — продвинуть как можно дальше во власть своих людей. Пусть эти существа, так недалеко ушедшие от животных занимают как можно более высокие посты, пусть пишут доносы на наиболее умных и способных из их племени. Пусть расстреливают тех, кто способен заметить угрозу власти Кобы, раскрыть саботаж и прямое предательство. Они, эти гои, сидевшие вчера за его столом были замечены давно и взяты на заметку. Не случайно их продвинули так далеко. Ничего, придёт время, и народ Израилев получит эту страну на блюдечке, словно мацу в Пурим… Меер довольно потёр внезапно вспотевшие ладони. Что же пора, наконец, вспомнить о супружеских обязанностях, тем более, что нежно любимая Айви с нетерпением ждёт его дома…

Глава 7

Кенигсберг. Варшава

— Йо-ха-ха… «Die Blaue Dragon» залихватски гремела из мощных динамиков огромного «телефункена», стоявшего в просторном холле родового прусского замка. С прокопчённого в незапамятные времена потолка свисали прибитые к древним балкам старинные штандарты. На стенах из грубо отёсанных камней красовались щиты со множеством рыцарских гербов, умело подновлённых пришлым реставратором. В углах валялись груды пустых бутылок из под спиртного, объедки обильной закуски, разбитые тарелки, а так же полуголые тела крепких молодых людей. Нет, это был не налёт и не погром. Кто же, будучи в здравом уме и рассудке станет уничтожать старинный замок рода фон Шраммов, ведущих свою родословную со времён Фридриха Барбароссы? Нет. Просто вчера нагрянул из Берлина нынешний хозяин замка, молодой барон Макс Отто фон Шрамм со своими друзьями, такими же молодыми эсэсовцами, как и он сам. Для потомка родовитых аристократов было крайне необычным пойти в шутцштаффель, охранные отряды. Обычно прусские дворяне стремились в Люфтваффе или, на худой конец Вермахт или Панцерваффе. Но Макс всегда был оригиналом. Заканчивая Гейдельбергский университет он сошёлся с наци, которые импонировали ему своей силой и сплочённостью. Затем оказалось, что и их убеждения так же нравятся ему, как и стройные шеренги, марширующие по улицам старинного университетского городка. Уже будучи на последнем курсе он подал прошение о вступлении в ряды войск СС, и обладая от природы редким здоровьем, легко прошёл медицинскую комиссию. Достаточно было заметить, что к двадцати пяти годам он не имел даже одной пломбы на крепких белых зубах. Старый отец проклял сына и отказался от него, но Судьба благоволила к молодому немцу, и Гуго фон Шрамм не успел оформить документы, лишающие непутёвого отпрыска наследства, как неожиданный инфаркт свёл барона в могилу. Макс в это время проходил жестокую подготовку в своём штурме, будучи кандидатом, и даже не смог приехать на похороны… Так же, в Орденском Замке он получил и письмо от нотариуса, уведомляющего о получении неожиданно большого наследства и переходе титула к нему, как единственному отпрыску благородного рода. Мать у новоиспечённого барона умерла ещё раньше, пытаясь дать Гуго фон Шрамму ещё одного наследника… И вот, наконец молодой унтерштурмфюрер вместе со своими друзьями вырвался в родовое поместье почти через восемь лет после того, как его покинул. Отпраздновали возвращение. Конечно на славу… До сих пор в зале стоял крепкий дух спиртного и табачного дыма, хотя курение в ваффен СС не поощрялось, многие, тем не менее, были заядлыми курильщиками… Макс со стоном поднялся с жёсткого холодного пола, на который рухнул чуть ли не последним, поскольку пришлось исполнять обязанности хозяина до последнего, и со стоном схватился за раскалывающуюся от дикой боли голову. Да и тело затекло и двигалось с трудом. Кое-как он доковылял до длинного стола и окинул его мутным взглядом. Наконец глаза удалось сфокусировать на высокой бутылке белого стекла с такой же белой этикеткой. Майн Гот! Там ещё осталось! Трясущейся рукой кое как набулькал в стопку резко пахнущую жидкость, зажал другой рукой нос и одни махом втолкнул в себя шнапс. Желудок болезненно сжался, пытаясь не пропустить в себя отраву, но тренированный органзм легко преодолел попытки саботажа внутренних органов. Макс ухватил со стола чудом уцелевший кусочек шпика и с хрустом разжевал его. Через несколько мгновений стало легче. Интересно, а почему это прислуга не пришла убираться? А зелёная жаба! Он же сам запретил и соваться сюда… Уже ночью его ребята, хорошо надравшись разложили прямо на столе одну из этих прибалток, служащих в замке, и хорошо её… Молодой барон усмехнулся, затем нашёл сигарету в смятой пачке и закурил. Десять марок заткнут ей рот, если не захочет потерять работу. А не будет молчать — что же, прибегнем к более радикальным методам. Благо в Варшаве он кое-чему научился… Варшава…

…Чёрный жирный дым гигантским столбом вздымался над городом. Иногда в просветах мелькали силуэты «штук» с их изломанными крыльями, заходящие на видимую только им цель. Сквозь грохот канонады прорывался изредка пронзительный скрежет самолётных сирен, да визг сыпящихся авиабомб больно бил по ушам. Взрывы рвали дымное облако в клочья, и по нему пробегали волны мелко дрожащей ряби, подсвечиваемые огнём взрывчатки. Что творилось в эпицентре самого попадания, лучше было не представлять, чтобы не потерять аппетит… Иногда вырываемые неимоверной силой взрывчатки в воздухе долго кружились, прежде чем упасть на землю, обломки деревянных балок, громадные камни фундамента и брусчатка мостовой, и, самое страшное — железные листы крыш. Последние были самым жутким. Они парили в вышине, поддерживаемые горячим воздухом многочисленных пожаров, а потом, неудачно извернувшись устремлялись к земле, пробивая узкой плоскостью окраин всё на своём пути, прорезая хлипкие перекрытия, рассекая слабые хрупкие человеческие тела… Не менее ужасным были осколки оконных стёкол. И горе было тому, кто попадал под близкий разрыв. Обычно воздушная волна крошила витрины и окна в мелкую шрапнель, со свистом рассекающую воздух, прошивающую самую толстую одежду. Но самое страшное — что найти стекло в телах было практически невозможно… Десятки, сотни людей корчились в муках на койках и операционных столах подземных госпиталей, и хирурги бессильно разводили руки, не в силах им помочь. Только морфий мог облегчить их страдания… Непрерывно со стороны осаждавших били и пушки. Десятки, сотни орудий. Полковые и корпусные, крупнокалиберные стратегического назначения, немецкие, итальянские, румынские… суетилась прислуга, похожая на очумевших чертей, вылезших на поверхность из своего ада…

— Geshoss!

— Feuer!

Постоянно доносилось с позиций бьющей беглым огнём батареи 150-мм гаубиц «sFH-18». Артиллеристы носились от штабелей непрерывно пополняемых боеприпасов словно наскипидаренные. Отлаженным конвейером казенники орудий глотали снаряды, заряды, чтобы клацнув хорошо смазанным затвором выплюнуть на упорно обороняющийся город очередную порцию смерти… тянулись бесконечные колонны здоровенных куцехвостых битюгов, без видимой натуги волокущих за собой полные повозки боеприпасов самых разных калибров. Не было ни крика, ни шума. Знаменитый германский порядок, орднунг. Все знали что им делать и куда идти. Аккуратно подписанные ломаным готическим шрифтом указатели, посыпанные жёлтым песочком дорожки для личного состава, стройные шеренги палаток для солдат. Строгий график «работы» с перерывами на обед. Смена первой очереди прислуги на вторую. А ту — на третью. Перерыв для остывания стволов, едкое шипение уксуса, охлаждающего раскалённые от непрерывного огня орудия. Макс смотрел на деловито суетящихся артиллеристов, слегка приоткрыв рот, чтобы не так больно било по перепонкам, заворожённый чёткостью их движений. Шесть строго рассчитанных шагов, наклон, сильные руки подхватывают уже обтёртый от смазки снаряд. Разворот, опять шесть размеренных шагов. Затвор уже открыт, и дымящаяся гильза подхвачена ладонями в асбестовых рукавицах, полуоборот — гильза звякает. Ударившись о небольшой холмик уже остывших использованных выстрелов. В это время заряжающий загоняет снаряд в ствол, умело орудует прибойником досылающий, входит следом гильза с зарядом. Поворот рукоятки, клацает затвор. В это время наводчик миллиметровыми движениями поправляет прицел, все отскакивают, рывок шнура — гулкий выстрел. Мгновенное пламя из жерла ствола, облака моментально рассеивающегося дыма, вновь рывок рукоятки, а снаряд уже наготове, прибойник, заряд, выстрел… И всё повторяется снова и снова. Тридцать минут, час… Словно не люди, а невиданные прежде автоматы обслуживают гигантский конвейер, уничтожающий огромный город, бывшую столицу когда то слишком наглой, а теперь растоптанной кованным арийским сапогом страны…

…Они входили в город. Фон Шрамм присутствовал при подписании капитуляции. Польский офицер в новенькой, даже необмятой шинели с птичьими чертами лица и застывшим навечно испугом в глазах. Казалось, что он в любую минуту рухнет на колени и завопит — Пощады, пощады! Куда же делась его гордость? Сквозь окошки штабного автобуса было видно, как поляк поминутно вытирал лоб платком, беспрестанно ёжился, чесался… Макс сплюнул. Ему было противно. Наконец дверца открылась, и парламентёр, отдуваясь, соскочил на землю. Напялил на плешивую голову нелепую четырёхугольную фуражку, подхватил свой белый флаг и направился к виднеющейся вдали баррикаде. Следом заспешил сопровождающий его хорунжий. Довольный, улыбающийся генерал Бласковиц ухмыльнулся в усы:

— Они приняли все условия…

Колонны марширующих парадным маршем гренадёров, конница, мотоциклисты, танки. Их встречали испуганные, жмущиеся к стенам варшавяне, дымящиеся развалины домов, опрокинутые городские трамваи, из которых соорудили импровизированные баррикады… И «Баденвеллер-марш», гремящий над зелёной аллеей роскошного парка Бельведера, чётко отбивающие ритм солдаты, вскинутая в приветствии своих победоносных войск рука Фюрера…

Потом началась их работа. То, для чего они сюда прибыли… Луч фонаря выхватывает из темноты испуганные чёрные глаза, чем-то напоминающие итальянские маслины.

— Всем выйти из дома на улицу! С собой только личные вещи, продукты на три дня!

Устрашающе рычит дюжий манн Готфрид, похлопывая резиновой дубинкой по сапогу. Жиды покорно ползут наружу, собираются в колонны, в руках — узелки с пищей, кое-кто толкает перед собой коляски со стариками и инвалидами. Грохочут по улицам подковы сапог эсэсовцев, легко перекрывающее униженное шарканье тысяч еврейских ног… Длинные колонны, которым нет ни конца, ни края. Они идут в гетто. Точнее, в район, который отвели под гетто. Сами евреи построят загон для себя. Впрочем, им не привыкать. Они всю жизнь живут обособленно, тесными общинами единоверцев и соплеменников, куда их согнали их реббе, духовные учителя…

— Слушай, Курт, да сколько же их тут?

Гауптштурмфюрер ухмыляется, раскуривая найденную в одном из опустевших домов настоящую кубинскую «Корону».

— А ты что думал, что в Варшаве поляки живут? Ха! Этого отродья здесь три четверти населения. Пускай теперь посидят в одном квартале, а то расползлась чума по всему городу. Думаешь, почему горожане решили сопротивляться, а? Когда имеешь семьдесят пять процентов голосов, любое решение будет в твою пользу. А вообще, в Варшаве очень трудно найти настоящего поляка…

Они смеются. Громко, не смущаясь, по-хозяйски. Германия — победитель! Наконец наступил час расплаты за позор Версаля! Сегодня — уродливое порождение Антанты, собравшее в себя самые отбросы рода человеческого. Сколько лет Польша была самостоятельным государством? Да просто мгновения на карте истории. Пожалуй, лет тридцать наберётся. Из них больше половины в двадцатом веке. То под Литвой, то — под властью Тевтонского Ордена, то под тяжёлой стопой русских государей… Да, пожалуй хорошо, что русские сейчас их союзники, а не враги, как в Великую Войну… Теперь и Антанта узнает, что значит вести войну на два фронта. Меньше месяца, и с карты Европы стёрто главное Версальское унижение. Отныне Германия и Восточная Пруссия едины. Древний Данциг вернулся в лоно Третьего Рейха. И не помогли полякам их союзники, раздувающие гневно напомаженные усы галлы и лимонники. Ничего у них не вышло. СССР, управляемый усатым Сталиным, не послушал покорно наглых западных плутократов, как при царе. Не погнал против союзников на убой тысячи и тысячи русских Ванек. Нет, хитрый грузин давно уже не кричит с трибуны о советизации Европы, о мировой революции. Наоборот, он поставил к стенке самых громких крикунов и заткнул их вонючие еврейские пасти свинцом. Сталин строит СВОЁ государство. Социалистическое. Для блага людей, в нём живущих. Как и Фюрер в Германии. Как знать, будь СССР единонациональным государством, без всяких там примазавшихся к России азиатов и кавказцев, не победил бы и у них национал-социализм, как у нас?

Глава 8

Ленинград. Карельский перешеек

На немногочисленных дорогах, ведущим к Государственной границе СССР, вопреки обыкновению было не протолкнуться. Громыхали траками сотни танков всех видов и типов, начиная от ветерана промышленности «Т-26» всех модификаций и кончая новейшими скоростными «БТ». Ревели моторы многочисленных «ГАЗ-АА» и гораздо более редких московских грузовиков «АМО-3». Степенно плыли тяжёлые пушечные бронемашины, слышалось ржание сотен лошадей, тянувших гружёные припасами повозки, но всё перекрывал топот тысяч сапог двигавшейся в походном строю красноармейцев. Иногда над колоннами взвивались голоса запевал, заводивших самый популярный шлягер сезона «Вспоминай нас, Суоми-красавица», и хор послушно подхватывал слова песни. В тихом зимнем лесу было шумно. Бойцы шли весело. Они ещё не знали, что их ждёт, и поэтому настроение было приподнятым. Да и то, разве может крохотная буржуазная Финляндия противостоять могучему Советскому Союзу с его бескрайними территориями? Или немногочисленное население Суоми надеется одолеть миллионы советских людей, в сердцах которых горит вера в пролетарскую солидарность, вооружённых самой передовой марксистско-ленинско-сталинской идеологией, доказавшей свою истинность в боях с японскими агрессорами и победоносным Освободительным походом? И потом, разве Красная Армия не имеет лучшие в мире танки, самолёты, артиллерию? А её бойцы не самые закалённые и стойкие в мире? Все рассчитывали на то, что война будет скорой и обойдётся «малой кровью», как учили многочисленные агитаторы и пропагандисты. По-простому сказать — «шапками закидаем». И хотя доходили смутные слухи о силе выстроенной финскими буржуями «линии Маннергейма», но вряд ли она сможет послужить преградой могучей и непобедимой Красной Армии!

…Владимир Петров, командир взвода 20-й механизированной дивизии выглянул из башенного люка своего командирского «Т-28». Подмораживало, и обгоняемые танкистами красноармейцы казались окутанными клубами пара, словно сказочные призраки, бредущие по заснеженному лесу. Вот же невезение: соседняя с их танковым полком пехотная часть отправляется на фронт. Они же, по прежнему вынуждены торчать в своём расположении, хотя вроде и поступил приказ об отбытии к месту боевых действий. Но это только по слухам. Впрочем, сейчас, как бы кощунственно это не звучало, то, что дивизия остаётся на старом месте только способствует повышению её боеспособности: поступают новые машины, ремонтируются старые, прибывает приписной состав из запаса. Так что задержка на пользу. Да и с Верой ему удаётся встречаться, пусть редко, но комсоставу увольнения всё-таки позволяют… Он улыбнулся, вспомнив их последнюю встречу, когда им удалось выбраться в кино. Володя даже не помнил, что за фильм они смотрели, поскольку только погас свет, как они занялись более интересным делом, а именно — поцелуями. И когда экран погас, вышли на улицу с распухшими губами… Конечно, жаль, если он так и не попадёт на войну и другие, а не он получат награды. Жаль, если не придётся ему прийти к Вериной бабушке и не сказать:

— Я, лейтенант Петров, орденоносец, прошу руки вашей дочери.

Та вначале ахнет, а потом, очарованная блеском новенького ордена, согласно кивнёт головой, чтобы вечером, сидя на скамейке возле подъезда похвастать товаркам, мол, внучка за героя замуж выходит…

Александр Ковальчук, бывший пограничник, старшина, лежал под елью в глубоком снегу и тщательно осматривал лежащую перед ним местность. Где-то здесь начиналась оборона финнов. Два километра от границы. Кажется, что это такое — всего два километра? Можно и без бинокля всё рассмотреть даже с сопредельной стороны. Но как это сделать, если вокруг вековой лес, а верхушки гигантских сосен и елей уходят на головокружительную высоту? И ничей любопытный взгляд не пробьётся через сплошную стену бронзовых стволов? Лежащий рядом с ним артиллерийский разведчик протянул руку и отвёл мешающую смотреть в бинокль ветку. Старшина не успел даже выругаться, как вдруг что-то треснуло, и его щеку забрызгало кровью из пробитой тяжёлой пулей головы пушкаря. «Кукушка»! Обожгла мысль… Сразу стало невыносимо холодно… А через мгновение донёсся далёкий звук выстрела. Ковальчук попытался сориентироваться по нему, но бесполезно — отражаясь от деревьев, тот словно кружил по кругу. Оставалось только положиться на интуицию и выработанное годами службы звериное чутьё… Александр закрыл глаза, и мир исчез. Всё вокруг потемнело…

— Где же ты, сволочь, где?!

Вдруг словно кольнуло — там! До рези в глазах он всматривался в высоченную сосну с густой кроной, забыв про всё на свете. Точно! На мгновение сверкнул зайчик оптики. Потом вроде как что-то замелькало вдоль ствола… Хитёр финн! Верёвка в цвет коры. Специально красил! А вот напарники твои не очень осторожны — термос то белый, алюминиевый, видать… Очень медленно, чтобы ненароком не выдать себя резким движением, Ковальчук снял с предохранителя свой полуавтомат и прищурил глаз. Напрягся на спусковом крючке палец. Ну! Нет… Не разглядеть. Промажу. Уйдёт, сволочь. Или меня завалит… Ждать. Ещё ждать… Невыносимо медленно текли минуты, складываясь в часы. Начало быстро смеркаться. Зимой темнота наступает быстро… Не может быть! Приспичило, видать, финну всерьёз! По уже неразличимого цвета стволу скользило белое пятно. Старшина мгновенно рассчитал упреждение, передвинул шпенёк прицела… Вот снайпер достиг земли, вернее, снега. Выпрямился… И опрокинулся на спину — пуля из «АВС» оказалась точной и пробив лоб, снесла половину черепа…

— Головастый шюцкоровец попался, ишь, как мозгами вокруг раскинул…

Привлечённые звуком выстрела из-за бугра показались ещё двое белофиннов, и очередной патрон послушно скользнул в ствол. Выстрел! Есть! Враг рухнул на землю лицом вперёд. Следующий резко извернулся, пытаясь залечь, и пуля попала не в грудь, а в плечо, пройдя практически до пятки. Жуткая рана! Фактически, врага пронзило вдоль всего тела… Его истошный крик далеко разнёсся по лесу. Прислушавшись к нему, Александр удовлетворённо кивнул и ещё сильнее налёг на лыжные палки, отталкиваясь от плотного снега. Он спешил обратно к своим, поделиться с ними удачей…

… Командир 42-ой дивизии комбриг Панин был очень доволен. Удобно развалившись на расстеленном в санях полушубке, он вспоминал состоявшийся недавно разговор с новым командующим седьмой армии. Сидя за богато накрытым столом они долго беседовали, пытаясь прощупать друг друга, а потом Мерецков предложил ему примкнуть к тайной организации советских командиров. На вопрос Ильи Васильевича, чем же занимается это общество, тот прямо заявил, что речь идёт о том, чтобы заменить власть Сталина в стране военной диктатурой. Тогда Запад признает СССР и они, участники заговора, будут жить наподобие сатрапов древней Персии, ни в чём не зная отказа… Перспективы, развёрнутые перед подстёгнутым водкой мозгом казались очень заманчивыми, и недолго думая комбриг согласился. Первой задачей, поставленной перед новоиспечённым заговорщиком, было достичь максимальных успехов в командовании дивизией. Чтобы потом, когда победа над Финляндией будет достигнута, высокопоставленным изменникам было легче выдвинуть его на другую, гораздо более значимую должность…

Панин сделал очередной глоток из фляги с настоящим армянским «Двином» и недовольно выругался сквозь зубы. Быть недовольным приходилось по нескольким причинам: во-первых, дивизия двигалась вперёд, по его мнению, слишком медленно. Проклятые финны непрерывно устраивали завалы на дорогах. Тысячи мин подстерегали каждого, пытающегося разобрать их или свернуть с проторенного пути. Их снайперы непрерывно обстреливали колонны войск, диверсионные группы обходили красноармейцев с флангов и открывали неожиданный огонь в упор из автоматического оружия или миномётов. Забрасывали гранатами повозки и автомобили. В приданному дивизии танковом полку потеряли уже почти двадцать процентов машин из-за поломок, да и движение оставшихся было под угрозой из-за проблем с доставкой бензина. Словом, радоваться особо было нечему… И он сделал очередной глоток коньяка…

В воздухе с рёвом прошёл самолёт. Наш. «И-15». Низко, над самыми макушками. Блеснув лакированными крыльями на неярком декабрьском солнце, он снизился над самыми верхушками деревьев и, промчавшись над вытянувшейся колонной, сбросил вымпел.

— Стой! Стой, тебе говорят!

Комбриг ткнул своего возницу палкой, которую специально имел при себе на такой случай.

— Немедленно доставить донесение ко мне.

— Слушаюсь, товарищ командир!

Красноармеец отдал честь и бегом бросился через снежную целину к краснеющей на белом снегу алой ленте. Поскольку радиосвязью пользоваться Илья Васильевич не умел, то вынужден был отдавать команды либо по телефону, либо через делегатов связи. Изредка вышестоящие командиры прибегали и к такому способу передачи указаний и донесений, как авиапочта. Самолёт разведчик сбрасывал добытые сведения в специальном контейнере с привязанной к нему длинной цветной лентой для лучшего обнаружения, и на земле, достав документ, уже использовали его по назначению, либо передавали дальше по инстанциям… Комбриг следил за пробивающимся через глубокие сугробы вестовым. Вот тот уже почти добрался до вымпела, нагнулся, берёт в руки. Поворачивается, радостно машет рукой, подавая знак… Делает шаг и… В мгновение ока вырвавшийся из снега столб огня и чёрного дыма скрыл из глаз красноармейца. Гулкий грохот ударил по ушам… Когда разрыв опал, и облако дыма унеслось прочь стала видна огромная воронка и куски чего красного, разбросанного вокруг неё… Илья Васильевич выругался. Потерять донесение было очень плохо… Если бы командир дивизии знал, что было на карте, сброшенной авиаразведчиком, то несомненно, что его проклятия и ругательства удесятерились, поскольку пилот сообщал, что дивизия втягивается в ловушку. Два финских полка уже заняли позиции вдоль обочины единственной дороги. Ещё один — заканчивал обход, перекрывая пути отступления. Ну, а впереди красноармейцев ждали железобетонные доты той самой «Линии Маннергейма…»

Через два часа командиру дивизии доложили, что передовые части попали под неожиданно мощный огонь укреплений противника и залегли. Полупьяный комбриг приказал выдвинуть артиллерию для подавления «проклятых финских империалистов», и слабосильные «С-100» и «Ворошиловцы» застряли в глубоком снегу, поскольку перепуганные красноармейцы категорически, невзирая на все приказы командиров и комиссаров отказывались сходить с дороги, опасаясь вездесущих финских мин… А потом с холмиков и пригорков, окружающих вьющуюся между ними дорогу полетели гранаты, ударили пулемёты, автоматы и винтовки шюцкоровцев…

Анти Сорвинен наклонился над широко раскинувшим руки убитым красным и попытался выдернуть придавленную массивным телом винтовку. Оружие русских было лучше, чем у финнов. Оно не клинило на морозе, было проще по конструкции и выше по надёжности. Да и патроны к нему теперь куда как легче достать… Ремень захлестнул запястье, и финн наклонился, распутывая брезентовую ленту. Русский. Он ведь, в принципе и не виноват, что его погнали на войну Сталин и комиссары. Разве хотелось ему умирать, этому русскому? Но он, Анти, защищает свою страну, свою Суоми. И если ему приходится убивать таких вот русских крестьян и рабочих, то он будет это делать…

Глава 9

Норвегия. Швеция. Финляндия

Под крики вездесущих чаек караван судов швартовался к пирсу. Летели на берег сизалевые и пеньковые концы с красной нитью, вплетённой в волокна. Суетились швартовые команды на дощатом настиле причалов, обматывая толстенные тросы вокруг массивных кнехтов. Взвизгивали время от времени кранцы, притираемые железными бортами, качающимися на волнах залива. Вот он, Тромсё! Виктор Бешановски жадно вглядывался в невысокие дощатые домики, крашеные коричневой и бордовой краской, с белыми наличниками на небольших окнах. И снег. Повсюду громадные сугробы, между которыми прокопаны проходы. Внезапно ему стало холодно, и он потёр застывшие вдруг руки. Сзади послышался немного гнусавый, как у всех французов голос:

— Эй, друг, пошевели костями, нам тоже хочется ощутить под ногами не эту, трижды проклятую скользкую палубу, а настоящую твёрдую землю!

Поляк обернулся — перед ним стоял невысокий офицер в английской шинели, украшенной птичками флаинг-офицера. Пилот? Точно. Что же, хорошо! Значит, большевики не смогут безнаказанно бомбить их наземные позиции. Есть кому прикрыть голову! Виктор улыбнулся и, сняв перчатку протянул руку пилоту:

— Поручик Бешановски. Приятно познакомится.

Но, неожиданно для поручика, украшенный щегольскими, под вновь вошедшего в моду Фантомаса, француз вдруг презрительно сплюнул ему под ноги и процедил сквозь зубы:

— Ты, славянское быдло! Как ты СМЕЕШЬ обращаться к ФРАНЦУЗСКОМУ офицеру?! Прочь отсюда, дерьмо!

Этого унижения горячая кровь шляхтича вытерпеть не могла, и он швырнул под ноги галлу стянутую ранее перчатку:

— Я вызываю вас на дуэль.

Пилот усмехнулся, но вместо того, чтобы принять вызов, вдруг с размаху влепил массивной бутсой прямо между ног поляка. Раздался короткий вскрик. А потом — вой… Эжен де Блюе вновь улыбнулся — это научит вшивого поляка подобающему поведению! Подумать только: он ПОСМЕЛ вообразить себя, представьте себе — АРИСТОКРАТОМ! Он расстегнул ширинку форменных брюк и оросил струёй мочи наглеца, затем перешагнул через скорчившегося от невыносимой боли в тестикулах поручика и шагнул на ступени трапа…

… Товарищи помогли подняться Виктору из лужи мочи и блевотины, старательно маскируя злорадство на лицах. Он с трудом передвигая ногами спустился на землю, затем двинулся по стрелке указателя к месту сбора… Его губы дрожали, а в голове вертелись самые страшные способы возмездия надменному французишке…

Кэптен Олбрайт едва удержался от смеха, увидев мокрого, распространяющего непередаваемый аромат поляка. Тот выпил немало крови и нервов у флегматичного англичанина в пути, требуя невесть чего и корча из себя лорда. Когда участь всех этих эмигрантов — стать пушечным мясом на защите интересов Империи. И вот кто-то указал вонючему на данный момент не в переносном, а буквальном смысле туземцу подобающее место.

— Бешановски! Десять минут на приведение себя в порядок! В противном случае поедете в кузове грузовика!

Виктор побледнел: если остальные наёмники грузились в тёплые салоны автобусов, то ему придётся трястись без всяких удобств, в продуваемом всеми ветрами дощатом кузове старенького «ситроена»? И что же тогда станет с ним в конце пути?! Но что делать? Что?! Между тем подгоняемые морскими пехотинцами поляки торопливо влезали в автобусы, занимая лучшие места, а драгоценное время шло, и выхода поручик не видел…

— Вы не выполнили приказ, Бешановски! По прибытии трое суток ареста. А сейчас — марш в кузов! Олбрайт указал на машину, должную послужить транспортным средством для Виктора, и тот попросту взвыл. Правда, про себя, поскольку везти его должна была ассенизационная цистерна… не смея возразить, он послушно влез на транспорт и оседлал пузатую бочку, словно лошадь, треснул ледок, покрывающий его брюки. Зарычали моторы, и колонна двинулась к станции…

Только через час, уже в поезде, ему удалось выменять часы, последнее, что оставалось у него из дома, на комплект новой формы у англичанина интенданта и переодеться у горячей чугунной печки. И ещё через два часа он окончательно пришёл в себя. Какое унижение! Эти англичане и французы обращаются с нами словно… словно… и вдруг его обожгла мысль: словно с русскими!..

Границу Шведского Королевства состав с добровольцами миновал ночью, без всякого досмотра. Только шведские пограничники заперли все вагоны на замки и повесили пломбы везде, где только можно. Поскольку французы и англичане ехали в обычных пассажирских вагонах, им было, в принципе всё равно, так как называемые «удобства» присутствовали в них изначально. Куда хуже пришлось полякам, грекам, чехам и словакам, едущим в теплушках для перевозки скота. Огромная параша на сорок человек создавала в воздухе вагона непередаваемый аромат, а когда к тому же закончилось топливо для установленных в теплушках печках, то внутренности теплушек превратились в нечто особенное, с жутким холодом и вонью. И сбившись в кучу, чтобы хоть чуть-чуть согреться, пассажиры проклинали на все голоса тот день и час, когда они вызвались «добровольцами», чтобы заработать немного денег…

…Бешановски с трудом открыл глаза — вагон стоял, двери были нараспашку, и свежий воздух немного привёл его в себя. Поляк попытался пошевелиться, и несмотря на его удивление, суставы ему подчинились… Он подполз к выходу и осторожно выглянул наружу: перед теплушкой стояло двое солдат в незнакомой форме. Завидев его, они вдруг оживились, а потом подскочили к поручику и ухватив за руки выволокли из вагона… А потом было разогретое до невозможности нутро финской бани, сауны. И новая форма. И доброжелательность финнов, а ещё — осознание того, что из всей теплушки их выжило только четверо. Остальные замёрзли насмерть…

Лейтенант Эжен де Блюе выругался в очередной раз. Ему, настоящему французу, истинному патриоту, приехавшему браться против грязных славян дают какую-то развалину! Старый голландский «С-10»! Тем более, что господин лейтенант был пилотом бомбардировочной авиации, а ему предстояло летать на каракатице, которую финны использовали как штурмовик! Слава Богу, хоть не в одиночку! Стрелок размещался в задней открытой кабине. И лейтенант лелеял надежду, что тот, как все финны окажется метким стрелком и не даст русским азиатам сбить его машину… А аэродром? Обычная лесная поляна, правда, расчищенная и выровнянная этими чёртовыми финнами, но жить предстояло в ЗЕМЛЯНКАХ! Никаких удобств! Господин лейтенант привык к горячей воде, собственному писсуару, отдельному туалету со специальной бумагой. А вместо этого он должен был ходить грязным, поскольку денщика ему тоже не выделили! Он должен был САМ заботиться о своей одежде, САМ ходить в столовую, и самое страшное — в радиусе почти пятидесяти километров невозможно было найти ни одной мало-мальски симпатичной, и тем паче, доступной женской физиономии! Это выводило де Блюэ из себя больше всего! А ещё оказалось, что механики у финнов ни слова не понимают по-французски! Никакой цивилизации! Дикая страна! Эжен уже начинал жалеть о том, что согласился поехать на край света добровольцем… Тьфу! Он изящно высморкался на белый, ещё нетронутый ничьими следами снег, выпавший сегодня ночью… Внезапно он заметил бегущего к нему и размахивавшего руками капитана из соседней эскадрильи:

— Лейтенант! Лейтенант! Вы слышали новости? Русским вчера всыпали! Разгромлено две дивизии! Взяты тысячи пленных, множество имущества, им нанесён непоправимый ущерб! Медведь получил по морде, и азиаты теперь крепко подумают, прежде чем лезть на маленькую, но гордую страну! Тем более, что за спиной финнов стоит вся цивилизованная Европа!..

… Анти Сорвинен выругался. После памятного разгрома русских он уже думал, что всё, скоро попадёт домой, но нет. Никого из резервистов не отпустили даже в отпуск. Правда, стали кормить получше, так как домашние продукты уже у всех закончились, и им выделили полевую кухню с разбитным поваром, добровольцем из Норвегии. Тот оказался неплохим парнем, правда, с ветром в голове, но дело своё знал крепко. Вот и сейчас, после наваристого супчика из британской тушёнки с индийским горохом Анти выскочил из землянки до ветра и вдруг замер — навстречу ему по дороге молча надвигались русские. Он не сразу сообразил, что те идут без оружия, что это пленные… Длинную колонну конвоировали всего десяток солдат, правда, с автоматами «суоми», но всё равно, пленных красноармейцев было на глаз человек пятьсот.

— Это что же, целый полк русских в плен взяли?

Послышался голос сзади, это на свежий воздух вышли остальные обитатели землянок, заслышав монотонный гул на дороге от множества ног. Но никто не ответил задавшему вопрос… Русские шли молча, уткнув взгляды в землю. Только шарканье сотен подошв по земле разрывало воцарившуюся тишину.

— Проклятые русские! Сидели бы дома на своей печи, да дразнили тараканов!

— Странно, почему они без лаптей?

— Ха! Жалко баб с ними не было, глядишь, согрела бы какая!

Но любителя сладкого быстро оборвали.

— Заткнись! Они тоже люди!

Внезапно фон шагов разорвал новый звук. Где-то за лесом затарахтел мотор автомобиля. Между тем колонна прошла мимо расположения роты Сорвинена и исчезла дальше в лесу, уходя в тыл… Люди вновь разбрелись по землянкам, спрятавшись от холода поближе к печкам… А в обед приехал повар. Только в этот раз он был почему то бледен и необычно молчалив. А когда раздавал еду, то с трудом удерживался от рвоты. Анти, получив свою порцию, хлопнул норвежца по плечу:

— Что приуныл, парень? У нас утром русских пленных мимо гнали! Повезло им, отсидятся в тылу теперь. Ни пули ни снаряды им больше не страшны!

Внезапно тот затрясся и каким то рыдающим голосом ответил:

— Правду говоришь, Анти. Правду! Им теперь НИЧЕГО не страшно! Все там, за лесом, сидят.

Сорвинен не понял:

— Что значит — сидят? Лагерь что-ли для них там устроили?

И тут повар расхохотался. Причём дико, взахлёб, пока кто-то не сообразив, что у норвежца поехала крыша, просто не вырубил его ударом тяжёлого кулака по темечку.

— Чего с ним, ребята?

— А кто его знает. Сорвинен, о чём он с тобой говорил?

— Сказал, что русские за лесом сидят.

— За лесом наши союзники, поляки стоят. Это что получается, москалей на их место посадили?

Вмешался в разговор лейтенант.

— Сорвинен, возьми свой взвод и проведай как поляков, что за ерунду повар несёт? Мне никто об изменении диспозиции не докладывал и не сообщал…

Недовольный Анти встал на лыжи и вместе с пятью бойцами заскользил параллельно дороге… Вернулся, впрочем, он через два часа, весь не похожий на себя. Сопровождающих его солдат пришлось вести под руки, а бледный, как смерть Сорвинен глухим голосом докладывал своему лейтенанту, что русских отобрали у конвоя и всех замучили… Кого-то из пленных насадили на специально вытесанные колы вдоль дороги. Кого-то облили водой и заморозили. Многих просто распилили пополам большими пилами, а части подвесили на ели, словно новогодние игрушки. Тем, кого разрубили на части топором, можно сказать, повезло. Поскольку некоторых привязывали к деревьям, обливали бензином и поджигали. Во всяком случае, из пленных не осталось в живых ни одного человека… Лейтенант вспылил, и обвинил Анти во лжи, но его рассказ подтвердили все пошедшие с ним солдаты. Тогда Антикайнен связался со штабом полка по телефону, но там ему заявили, что это не его дело и посоветовали заткнуться и молчать… Но зато разрешили роте передвинуться на другое место стоянки. Повар в себя так и не пришёл, и его сдали явившемуся за ним на лошади санитару. Тот долго смотрел на норвежца, потом молча натянул ему на голову мешок и уложил в сено, которым было выстлано дно санок. Сам долго молча курил, потом, видно собравшись с духом щёлкнул кнутом и медленно тронулся обратно…

Глава 10

Москва. Лондон. Стамбул

— Что скажете на это, товарищ Мерецков?!

Вся в пятнах рука Сталина бросила стопку фотографий прямо перед красным от напряжения командующим.

— С какими успехами ми встречаем Новый год? С какими, я вас спрашиваю, товарищ Мерецков?! Мы потеряли пять, поймите — пять дивизий! Тысячи советских людей погибли! Сотни — попали в плен, где терпят неслыханные издевательства и лишения, десятки единиц бронетехники оказались уничтожены! А ви знаете, товарищ Мерецков, что, к примеру, один броневик «БА-10» стоит 36900 рублей! Ви посчитайте, сколько народных денег ви пустили на ветер?! Почти двести машин, которые ми строили, считая каждую копейку, отрывая наши скудные средства от образования, строительства, медицины! И что взамен?! Я скажу, что ми получили от вас, от ваших молодих и умних командиров! НИЧЕГО! Только смерть, горе и позор! Да-да! Позор на весь мир! Красноармеец храбр, умён, вынослив! Если у него хорошие командиры, то нет такого, что бы было ему не по плечу! Таких храбрых бойцов нет ни в одной капиталистической армии мира! А вы их кладёте тысячами! Их убивают в плену, зверски замучивают из-за того, что такие, как ви в погоне за карьерой, за сытним и вкусним куском забыли, что бойцы тоже люди, а не ступенька к вашему взлёту! Что ви намереваетесь предпринять, товарищ Мерецков?

Тигровые глаза Сталина напряжённо впились в потеющего командарма. Тот сгрёб фотографии и лихорадочно соображая, начал:

— Мы хотим провести наступление в честь Новогоднего Праздника социалистической Родины…

— Идиот! Никаких наступлений! Ви — вредитель и провокатор! Вы не красный командир! Вон отсюда! Идите и подумайте, и если ничего действительно умного ви завтра не предложите на заседании Политбюро — мы найдём место для применения ваших талантов! Вон!

…Выгнав трясущегося от страха и унижения Мерецкова, Иосиф Виссарионович долго курил трубку, не в силах успокоиться. Затем, придя немного в себя, выбил пепел в хрустальную пепельницу и нажал на кнопку звонка. Появившемуся Поскрёбышеву кивнул:

— Вызови ко мне Лаврентия. Срочно.

Тот молча кивнул и исчез за массивными створками…

Нарком Госбезопасности прибыл через тридцать минут. Сталин принял его, сидя на прежнем месте. Единственное, что изменилось, это только то, что фотографии были аккуратно разложены на столе.

— Заходи, Лаврентий. Видел?

Седая голова кивком указала на снимки, где были запечатлены сгоревшие и разбитые снарядами танки и броневики, сваленные в кучи тела убитых красноармейцем. Берия бросил взгляд на карточки и кивнул.

— Видел, Иосиф Виссарионович. Мои ребята их и доставили. Но это не всё…

Он полез в щегольский жёлтый кожаный портфель и вытащил оттуда ещё одну стопку, потоньше. С красиво обрезанными краями.

— Вот. Голиков передал. По своей линии.

Коба неохотно взял, предчувствуя новую неприятность, и при первом же взгляде на изображение его руки заходили ходуном. С трудом он смог спросить:

— Это что?!!

— Изъято у финских наёмников. Сбили тут самолёт, а в нём экипаж — французы. Вот у них в сумках и нашли…

…Сталин видел всякое за свою долгую жизнь. И тюрьмы, и ссылки, и кровавый разгул Гражданской… Но здесь он словно вновь провалился в прошлое. Словно вновь побывал там, где прошли заградотряды Троцкого… расчлененные тела, обугленные конечности трупов, насаженные на колья красноармейцы…

— К сожалению, в плен эти сволочи попали уже мёртвыми…

— Завтра же я подниму на заседании вопрос о том, чтобы в плен больше финнов не брать!

— Не горячись, товарищ Сталин. Финны тут не причём. Я больше скажу — они НЕДОВОЛЬНЫ ТАКОЙ ПОМОЩЬЮ… Лучше сделать по другому — наёмников и добровольцев из других стран в плен — не брать. А ещё — выйти на Лигу Наций, а, чёрт! Нас же оттуда исключили из-за этого, Литвинова…

Сталин замер, осенённый мыслью:

— Слушай, Лаврентий… Сдаётся мне, нечисто дело. Что-то Вячеслав темнит! Я помню, мне докладывали, что он с немцами встречаться не захотел, якобы болен, а его супруга через месяц аборт в Кремлёвской клинике делала. Помнишь? Почему это больной человек на встречу вдруг не смог выйти, а ребёнка супруге сделал? Что-то тут нечисто… И почему идут постоянные жалобы на этих, журналистов? Разберись, Лаврентий. Найдутся у тебя УМНЫЕ люди?

Берия сверкнул стёклами пенсне, повернув голову к зашторенному окну.

— Найдутся. Пусть не у меня, но найду НУЖНЫХ людей. Остались связи ещё по делу Тухачевского…

— Вот ещё что, Лаврентий, хорошо, что напомнил! Подними дела ВСЕХ, кто проходил по его делу. Кто жив, кого под горячую руку расстреляли. Словом — ВСЕХ до единого. И ко мне на стол. Сдаётся мне, что не тех посадили, и не тех расстреляли. Кроме верхушки, естественно…

— Понял, Иосиф Виссарионович. Займусь немедленно.

— И главное — в тайне, Лаврентий. Чтобы ни одна живая душа непосредственно кроме нас с тобой и прямых исполнителей об этом НЕ ЗНАЛА. И особенно — МИДовцы.

— Есть, товарищ Сталин…

После долгого заседания Политбюро единогласно постановило — никаких наступательных мероприятий в ближайшее время не предпринимать. Начать накопление сил и техники для проведения большой операции по прорыву «Линии Маннергейма» в конце января — начале февраля 1940 года. До того времени войскам обустроиться на занимаемых позициях, вести тщательную разведку вражеских укреплений. В том числе и воздушную. Особое внимание уделить новым средствам ведения войны: самолётам, танкам, артиллерии. Дать конструкторским бюро страны задания на разработку образцов истребителей, бомбардировщиков и тяжёлых танков, а так же орудий крупного калибра…

…Вечером Сталин долго сидел у горящего камина на своей даче. Языки огня всегда его успокаивали. Он думал. Ещё никогда положение Советского Союза не было таким сложным. Нет, внутри страны всё нормально. С успехом выполняют пятилетний план, строятся новые заводы и фабрики, разрыв между капиталистами и первым в мире социалистическим государством рабочих и крестьян сокращается. И быстрыми темпами. Эх, нам бы ещё три — четыре года, и ни один враг не осмелиться покуситься на нашу землю. Но этого времени нет. Есть страшный враг — Гитлер. Который открыто заявляет, что цель германской экспансии — Восток. И Рейх предпринимает прямые шаги в продвижении Германии. Уже есть общая граница. Хотя пограничники и докладывают, что немцы ведут себя смирно. Но это — пока. Только до тех пор, пока идёт война с Францией и Британией. «Странная война». Разведчики докладывают, что целыми неделями ни с той, ни с другой стороны нет выстрелов. Ни одного. Французы вынуждены организовать вытрезвители для своих солдат. Пьянство в окопах просто гигантское! Такое ощущение, что немцам открыто говорят: ваша цель — СССР! И если вы нападёте на большевиков — плевать нам на всё. Вы будете лучшими друзьями…

Сталин передёрнул плечами, когда бесшумно вошёл офицер охраны.

— Иосиф Виссарионович, к вам товарищ Берия.

— Пусть войдёт.

Лейтенант отдал честь и вышел. Через мгновение появился Лаврентий с неизменным жёлтым портфелем. Сталин устало обратился к нему:

— Что у тебя?

Тот протянул ему папку:

— Вот список всех, кто проходил по делу Тухачевского. Комбриги, комполка. Остальные — в отдельном списке. И ещё — я послал людей. Куда было сказано.

— Молодец, Лаврентий. Всё правильно сделал. Сколько нужно ждать?

— Я думаю, не меньше двух недель. Пока доберутся. Пока наладят контакт. Словом, до конца января — точно.

— Ладно. Это время того стоит. И пока оно у нас есть. Ты в курсе, что постановили насчёт военных действий?

— Правильно постановили, товарищ Сталин! Ни к чему нам сейчас на рожон лезть, пока не разберёмся.

— Вот и я так думаю. Ладно. Иди, отдыхай. Скажи охране, чтобы постелили в гостином домике. Утром ты мне будешь нужен…

Новый, 1940 год СССР встречал весело! Народ гулял, несмотря на войну. Впрочем, она гремела где-то далеко, и казалась такой… ненастоящей… А между тем уже во всю крутились шестерёнки новой мировой войны…

…В небольшом уютном здании, окружённом пирамидами могучих платанов, сегодня принимали гостей. Несмотря на зимний январский день ярко светило солнце, выдался погожий день. В большом кабинете за круглым столом собрались только военные. Мундиры разных стран и народов, из Европы и Азии. Все были заняты важным делом — планировалось нападение на нефтепромыслы Баку и Грозного…

— Господа, вот ответ на запрос Комитета объединённого Штаба нашего военного атташе в Москве генерала Палласа. Он пишет следующее: …изучение нашим Генеральным Штабом вопроса… возможности уничтожения нефтяных источников, могло бы оказаться очень эффективным источником устрашения. Если уничтожить русские нефтепромыслы (а все они представляют собой разработки фонтанирующего типа и поэтому могут быть очень легко разрушены), нефти лишиться не только Россия, но и любой союзник России, который надеется получить её у этой страны…

— Согласен, господин Вюйемэн. Мой коллега генерал Айронсайд так же рассматривал данный вопрос в конце прошлого года, и пришёл к аналогичным выводам.

— О, господин Батлер! Пожалуй, впервые с начала войны наши страны проявляют столь трогательное единодушие!

— Да, господин генерал. А что скажут наши союзники? Предоставят ли Турция и Персия нужные нам базы для бомбардировщиков? Что скажет?

Невысокий полный турок в пышном мундире нехотя покрутил головой, затем решился:

— Я, маршал Чакмак, от лица турецкой армии согласен выделить союзным силам всё необходимое.

— Я военный министр Ирана Нахаджаван, готов предоставить все необходимые базы и материалы при условии…

За столом воцарилась тишина:

— что Британская Империя продаст нам ещё дополнительно 60 бомбардировщиков и 20 истребителей.

Британец и француз переглянулись, затем англичанин кивком выразил согласие.

— Тогда не видим препятствий к началу действий.

— Господин Вюйемэн, когда французский флот сможет преодолеть Босфор?

Тот на мгновение задумался, затем коротко бросил:

— Думаю, что через две недели. Максимум — три. А вы?

— Три эскадрильи «Бленхеймов» перебазируются на аэродромы в Иране через неделю. Насколько понимаю я — ваши «фарманы» будут под Стамбулом?

— Да.

— Великолепно. Тогда, думаю, что к середине февраля мы сможем нанести удар!..

…Потом был кофе. Пышные многоцветные ничего не значащие речи, обещания, пустые слова… Когда азиаты удалились француз и англичанин вновь склонились над картой.

— А теперь поговорим серьёзно, генерал.

— Да, думаю — можно. САСШ предоставила нам сто самолётов «Б-17». Их прибытие ожидается не позднее, чем через неделю.

— Великолепно. Наши самолёты УЖЕ в Египте…

— Вы будете удивлены, господин генерал, но наш флот прибудет в Стамбул через четыре дня.

— О! Тогда, в свою очередь, могу сообщить, что не позднее 15 февраля в Нарвике будет высажен стотысячный экспедиционный корпус.

— А что скажут норвежцы на это действие?

Британец надменно скривил седые усы:

— Империя не намерена учитывать чьё то мнение, кроме своего собственного, а так же нашего верного союзника — Французской Республики…

Оба генерала учтиво раскланялись…

Примерно в это же время в Лондоне очень полный джентельмен положил трубку телефона и пыхнул сигарой. Затем позвонил в колокольчик и сказал вошедшему слуге:

— Вызовите ко мне Дженкинса. Он в гостиной.

Когда тот вошёл в кабинет, Черчилль дописывал какую то бумагу. Диверсант терпеливо дождался, пока военный министр закончит своё дело и запечатает конверт.

— Это письмо должно быть вручено лично Канарису. Вам ясно, мистер Дженкинс?

— Да, сэр.

— Тогда — действуйте. И как можно быстрее. Промедление — смертельно…

Глава 11

Берлин. Карелия. Турция. Иран

Майор Дженкинс, резидент британской разведки, прищурился на ярко освещённую витрину берлинского ресторана «Адлер». Приятно всё-таки выполнять такие задания. Никакого риска, цивилизованная страна, пусть у власти в ней и этот сумасшедший… Впрочем, пора. Он сбросил швейцару на руки добротное американское пальто и вошёл внутрь зала. Тот был полон. Тот час к британцу подлетел метрдотель.

— Чего изволите?

— Для меня заказан столик. Мистер Смит. Гарольд Смит.

— Прошу вас следовать за мной…

Прислуга ресторана щеголяла выправкой, не уступающей офицерской. Через мгновение они оказались за уютным столиком, расположенным в углу, под раскидистой пальмой. Дженкинс лениво пробежал глазами меню, карту вин и небрежно развалясь на стуле сделал заказ. Официант исчез, чтобы буквально через мгновение подать салфетки, прибор, пепельницу. Майор бросил взгляд на наручный «Лонжин» — до встречи оставалось ещё пятнадцать минут… Он усмехнулся своим мыслям — дежурные филеры, которых гестапо прикрепляло к каждому иностранцу сейчас топтались на промозглом зимнем ветру, прячась где-нибудь в подворотне. Их жалованье уж точно не позволяло посещать подобные заведения. Ничего, этим немцам только на пользу. Пускай приучаются заранее к мысли, что ТОЛЬКО БРИТАНЕЦ может быть господином… Впрочем, пора. В это время официант поставил перед ним тарелку с дымящимся жарким, и англичанин небрежно потянулся за столовыми принадлежностями, не забыв поставить перед собой золотую зажигалку, украдкой бросив взгляд на висящие над выходом большие часы. Две минуты…

— Не даст ли господин турист даме огня? Я забыла дома зажигалку.

Дженкинс вскинул глаза, оторвавшись от еды — перед ним стояла пышная блондинка в вечернем платье, и, как было заметно, слегка навеселе. В её руке покачивалась тонкая дамская сигарета марки «Житан». Всё сходилось. Пароль, опознавательные знаки, в том числе и массивный золотой перстень с алым камнем, совпадали…

— Вы очень красивы, а я — не курю. Но зажигалка у меня есть. Вы позволите подарить её столь прекрасной даме?

— Какой вы галантный кавалер… И как прекрасно говорите по-немецки… Что же, я сочту ваш подарок за комплимент!

— Конечно!

Британец протянул ей свой «Ронсон», и связная без колебаний, нисколько не смущаясь спрятала зажигалку в своей сумочке.

— К сожалению, курить здесь можно только в дамской комнате, поэтому я вас оставлю ненадолго.

— К вашим услугам, фройлян…

Дама появилась возле столика через десять минут и не спрашивая разрешения присела напротив. Затем вернула ему зажигалку и поправила локон волос возле левого глаза, давая понять, что шифровка изъята, а взамен вложен ответ… Потом был ужин. Дженкинс проводил связную до такси и сам поехал в гостиницу при американском посольстве. Он не знал, кто дал команду янки оказывать ему всю возможную и невозможную помощь, но этот кто-то был очень влиятельным лицом, и все сотрудники посольства буквально лебезили перед скромным британским майором…

Лейтенант Петров, комбат один 20-ого танкового полка сидел в землянке возле жарко растопленной печки и молча смотрел на огонь. Повышение в должности его не радовало, поскольку он занял место сгоревшего накануне капитана Гоцеридзе. Шумного весёлого грузина… Тяжело говорить — был. Особенно, когда речь идёт о смерти друга. Вахтанг, или Ваха, как его называли между своими, был горячим парнем, как и все кавказцы. И эта горячность его сгубила. Получив приказ поддержать пехоту в атаке на дот-миллионник, он пошёл первым, и когда его машина получила тяжёлый снаряд, не стал эвакуироваться из горящего танка, а вытащив раненого механика-водителя и убитого заряжающего сам сел за рычаги «Т-26» и повёл машину дальше. Прямо через минное поле, как выяснилось… Заложенный финнами фугас оказался такой силы, что танк просто испарился. Даже малейших останков командира не удалось найти. И вот теперь ему нужно было сообщить семье погибшего, что Вахи больше нет… Впрочем, это не единственное письмо. Ещё восемнадцать таких же похоронок ждали своей очереди. От роты осталось всего две машины. Одна, Гоцеридзе, налетела на мину. Четверых расстреляли артиллеристы дота. Да два танка сожгли финские пехотинцы, забросав уже прорвавшиеся к окопам машины бутылками с зажигательной смесью… Ещё на той неделе Владимира назначили командиром роты, а сегодня он уже командир батальона… Петров невесело улыбнулся, вспомнив, как он обрадовался началу войны. Полный, самый настоящий идиот! Насмотрелся агиток, начитался Шпанова. Думал, что сейчас финские рабочие и крестьяне встретят Красную Армию с распростёртыми объятиями, откажутся воевать против своих братьев! Что война будет одним названием, такой же поход, как в Польшу, а после взятия Хельсинки он получит орден и сможет жениться на своей Верочке… Чёрт! Каким же дураком он был! Каким! Ему до самой смерти не забыть крики горящего заживо экипажа, у которого от невыносимого жара заклинило люки. А все попытки других красноармейцев потушить пламя вражеские снайперы пресекали в зародыше, расстреливая всех, кто поднимал голову… Не сможет он и забыть, как взорвалась цистерна с бензином, проезжающая мимо санитарной колонны, которую расстрелял лётчик на «Бристоле» с английской розеткой на хвосте… И до конца своих дней перед его глазами будут стоять те красноармейцы, которые попали в плен к финнам… Их разорванные пополам тела болтались на окровавленных верёвках, привязанных к могучим соснам, стоящим вдоль узкой дороги, ведущей на Запад. Попавший в засаду передовой отряд пехотинцев…

Пляшущие языки огня за приоткрытой дверкой завораживали, погружали в небытие, давая возможность хоть на секунду отрешиться от всего…

— Товарищ лейтенант, вас «Первый» вызывает!

— Понял. Сейчас буду.

Петров набросил полушубок на плечи, поплотнее нахлобучил суконный шлем и быстрым шагом направился к штабной землянке, где стоял телефонный аппарат.

— Слушаю, «Седьмой».

Он внутренне приготовился к тому, что сейчас им поставят очередную задачу атаковать, но… Знакомый рокочущий бас комполка сказал совсем не то, что он ожидал услышать:

— «Седьмой», приказываю: больше НИКАКИХ атак. Окопать всю технику, подготовиться к отражению возможных атак белофиннов. Организовать боевое дежурство. Все оставшиеся боевые машины тщательно замаскировать, к утру приготовить и отправить с нарочным донесение в штаб о потерях, потребностях в пополнении до штата в личном составе и технике. Да, чуть не забыл, Коля — поздравляю тебя «старшим лейтенантом»!

— Служу Трудовому Народу!

— Ладно, ладно. Командир дивизии утвердил твоё назначение, так что цепляй кубики в петлицы и радуйся — теперь ты не временно исполняющий, а постоянный командир части. Понял?

— Так точно, товарищ «Первый»!

— Ну всё. Будь. Приказ, кстати, с самого верха пришёл. А вообще, «седьмой», прибудь ко мне завтра после обеда. Понял?

— Есть, товарищ «Первый»!

Всё. Конец связи.

Старший лейтенант машинально крутанул ручку индуктора, давая обратный сигнал и опустился на ящик, служащий сиденьем.

… Наступать пока не будем… Это хорошо. Неужели наверху поняли, что штурмовать линию Маннергейма сейчас, без разведки, без тяжёлого вооружения, значит класть тысячи и тысячи жизней в надежде, что у врага кончаться патроны и снаряды раньше, чем у нас бойцы? Ладно. Поживём — увидим…

И спохватился — о чём он думает?! Как может он, красный командир, танкист, позволять себе мелкие трусливые мыслишки о том, чтобы выжить?! Позор… Позор! Но…

Он вновь уселся на чурбак возле чугунной печки и посмотрел на пламя… Жить всё-таки стоит. И умирать стоит. Только не так глупо, как погибли те, кто до него… А послезавтра — Новый Год. Новый, одна тысяча девятьсот сороковой…

Начальник Генерального Штаба турецкой армии маршал Чакмак стоял на пирсе стамбульской гавани, наблюдая за торжественным входом французской эскадры на рейд. Пронзительно, раз за разом вскрикивал ревун на флагманском линкоре, суматошно мельтешили матросы на палубах. На его свиту внезапно наполз вонючий выхлоп из трубы корабля, и офицеры закашляли, стали тереть сразу заслезившиеся глаза. Кто-то вполголоса выругался, желая этим проклятым ференги адских костров пожарче. Но Чакмак вдруг поёжился — ему стало страшно. Отчего? Турция воевала с русским испокон века, насколько он помнил, но вот поражений было НАМНОГО больше, чем побед. Это он знал точно…

— О, Аллах, сделай так, чтобы мою страну не коснулась рука неверных. Сделай так, чтобы эта война была ПОСЛЕДНЕЙ и ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ…

Он резко повернулся и махнул рукой, подзывая автомобиль. Кто-то из свиты недоумённо спросил, глядя на него:

— Эфенди маршал, разве вы не будете ждать их командование для приветствия?

— Слишком много для них чести. Скажите их адмиралу, что у меня сердечный приступ.

Затем сел в машину, адъютант захлопнул дверцу и быстро уселся на переднее сиденье рядом с водителем. Обернулся, глядя собачьими преданными глазами, спросил:

— Куда прикажете ехать, эфенди?

— В госпиталь. Мне — плохо…

…Моррисон, сколько осталось?

— Ещё пять минут, господин уинг-капитан. Затем снижаемся до тысячи футов и идём ещё три минуты. Потом — посадка.

— Понял.

Уинг-капитан Олбрайт вновь посмотрел на приборы. Проклятые янки всё-таки научились делать самолёты лучше, чем в метрополии… Он щёлкнул тумблером, вызывая бортмеханика.

— Что там Леннон?

— Всё в порядке, сэр. Машина работает просто отлично!

Командир передёрнул плечами от неудовольствия. Проклятый недоумок ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, что только англичане умеют делать настоящие добротные вещи. Только БРИТАНСКИЕ товары — лучшие в мире! И НЕ СТОИТ хвалить при нём что-то, сделанное янки. Надо будет наказать этого идиота по прибытии. А повод? Ха! Повод всегда найдётся… От приятных размышлений по поводу предстоящего наказания проштрафившегося нижнего чина его отвлёк сигнал штурмана:

— Точка «эйч», сэр. Пора начинать снижение!

— Понял. Выполняю.

Руки уже автоматически делали нужные движения: выключили автопилот, убавили обороты четырёх моторов, изменили положение элеронов. Огромная многотонная махина плавно пошла вниз. Вслед за ведущим этот же манёвр повторили и остальные пятьдесят машин эскадрильи. Олбрайт краем глаза взглянул в боковую форточку, и его сердце преисполнилось гордости — лучшие в мире пилоты! На самых лучших на данный момент машинах! Они устроят большевикам кровавую баню!

— Вижу сигнальные огни аэродрома, сэр! Всё в порядке! Приводной маяк включён, можно садиться!

— Держись, ребята! Приземляемся!

… «Б-17» послушно лёг на крыло и заскользил вниз, повинуясь рукам Уилбура Олбрайта…

…В это же самое время в кабинет Фюрера Германии Адольфа Гитлера вошёл начальник разведки Рейха адмирал Канарис. Выбросил руку в приветствии:

— Хайль!

— Хайль. Садитесь, адмирал. Докладывайте.

Вильгельм сел на жёсткий, ужасно неудобный стул с высокой спинкой.

— Мой фюрер! Мы получили точные данные, что англо-британцы в ближайшее время не будут предпринимать на «линии Зигфрида» активных действий.

— Откуда?

— Источник из близких кругов Черчилля сообщил, что в настоящее время союзники усиленно заняты подготовкой удара по Советам, чтобы помочь Финляндии.

— Вы УВЕРЕНЫ, Канарис?

— Да, мой фюрер! Документы неопровержимые. Более того, все сведения подтверждены нашими агентами в Стамбуле и Тегеране. Французская эскадра стоит в Босфоре. Полученные от американцев сверхдальние тяжёлые бомбардировщики «Б-17» почти все переброшены на иранские аэродромы.

— Так… И куда будет нанесён удар, как вы считаете, адмирал?

— Учитывая, что нефть, это кровь войны, мой фюрер — только два места: нефтепромыслы Грозного и Баку.

— Некстати… Русские поставляют нам нефть. Не скажется ли это на их поставках?

— Это уже ИХ проблемы, мой фюрер. Договор есть договор. Зато у нас есть гарантия, что неприятель не будет предпринимать ничего на нашем фронте, давая возможность нам подготовиться к грядущей войне уже ПО НАШИМ правилам.

— Это — хорошо. Очень хорошо.

Канарис решился:

— Мой фюрер, из нашего посольства в Берне получено письмо от британского военного министра лично вам. Вот оно.

Он извлёк запечатанный конверт из папки и положил его на стол.

— Наши лучшие специалисты его тщательно проверили — внутри нет ничего, кроме бумаги. Мы можем гарантировать, что письмо не отравлено и не содержит ничего. Для полной безопасности мы скопировали текст. Вот он…

Гитлер взял отпечатанный на специальной машинке перевод и одел очки. Он жутко не любил этого делать, несмотря на плохое зрение. Но в этот раз дело того стоило. Быстро пробежал глазами текст и удивлённо взглянул на адмирала:

— Вы… уверены, Вильгельм?

— Да, мой фюрер. Абсолютно.

— Но это же… Они обещают прекратить войну с имеющимся на данный момент политическим и географическим положением. Более того — они готовы предоставить нам необходимые припасы и вооружение! И всё это в том случае, если мы начнём военные действия против России не позднее десятого мая нынешнего года! И как они это себе представляют?!

— Через Северо-Американские Соединённые Штаты, мой фюрер. Америка — нейтральная страна. И может делать всё, что ей захочется. Все поставки пойдут оттуда…

— Так, а это что?! Взамен они просят не препятствовать оккупации Норвегии?! Но тогда они будут угрожать поставкам руды из Швеции!

— Не волнуйтесь, мой фюрер. Господин Даладье просил лично заверить, что нашим торговым отношениям со Стокгольмом НИЧЕГО не повредит. Более того, они готовы поставлять нам никель из Петсамо. Так же через Стокгольм…

— Хорошо, Вильгельм. Идите. Я должен подумать.

Адмирал поднялся со стула и, отдав партийное приветствие, вышел их кабинета. По дороге домой он всё время думал, получилось ли? В принципе он не сомневался, что Гитлер заглотит наживку. Уж слишком тот ненавидел большевиков…

Часть вторая

Кровь войны

Не всегда враг моего врага — мой друг.

Нестор Махно.

Глава 12

Москва. Баку. Севастополь

Совершенно секретно.

Лично т. Сталину.

Донесение НКВД.

«5 января 1940 года»

5 января с.г. в 11.15 в районе советского селения Сарп (14 км юго-западнее г. Батуми) на высоте 2000 м перелетел границу из Турции один двухмоторный самолёт серебристой окраски. Опознавательные знаки не определены. Самолёт шёл курсом на г. Батуми.

В 11.22 самолёт над о. Нурю-гель, что на юго-западной окраине г. Батуми, был обстрелян четырьмя артиллерийскими выстрелами, после чего взял курс на северо-восток, на батумский нефтеперегонный завод (около 15 км от границы).

Будучи вторично обстрелян 30 снарядами зенитной артиллерии и зенитными пулемётами, самолёт взял курс на восток и скрылся в горах. Через несколько минут этот же самолёт на высоте 2000 м пролетел над с. Аджари-Цхали и в районе пограничного с. Оглаури скрылся в Турцию. Турецкому пограничному комиссару заявляется протест.

Комкор Масленников.

ТЕЛЕГРАММА ПОЛНОМОЧНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЯ СССР В ВЕЛИКОБРИТАНИИ И. М. МАЙСКОГО В НКИД СССР.

20 января 1940 г. Немедленно.

Из источника, за абсолютную достоверность я не могу ручаться, но который безусловно заслуживает внимания, я получил следующую информацию: в двадцатых числах декабря 1939 г. На аэродроме в Хестоне (Лондон) два бомбовоза последнего американского типа были замаскированы как гражданские самолёты и снабжены фотоаппаратами. Один из этих самолётов вылетел в Ирак, а оттуда, с аэродрома в Хабания, совершил полёт в Баку специально для фотографических съёмок нефтепромыслов и районах. Около 12 января 1940 г. Названный самолёт вернулся в Лондон, привезя с собой удачно сделанные снимки с Баку и района, покрывающего площадь примерно в сто квадратных миль. По словам команды самолёта, полёт прошёл без особых затруднений, лишь однажды самолёт был обстрелян (но без повреждений), когда находился над советской территорией. Самолёт имел марку «G-AGAR». Второй замаскированный самолёт, вопреки первоначальным предположениям, отправлен в Баку не был, так как первый привёз вполне достаточный фотографический материал. 15 января эскадрилья бомбовозов вылетела из Хестона (Лондон) в Хабания (Ирак). Всё это приходится, видимо, рассматривать не в плоскости какого-либо немедленного выступления англичан против нас (общая военно-политическая ситуация сейчас несколько иного порядка), а в плоскости подготовки на случай конфликта с ССР в дальнейшем ходе войны.

Майский.

Ворошилов оторвал глаза от обеих документов и взглянул в лицо Сталина. Тот был в бешенстве. Только стальная воля удерживала Вождя от того, чтобы не начать кричать. Мёртвым, каким то неживым голосом он процедил:

— Ты ПОНЯЛ, Клим?

— Что, Коба?

— Клим! Ты ПОНИМАЕШЬ, ЧТО на самом деле это значит?

Нарком лихорадочно прокрутил все возможные варианты и начал:

— Ну, Коба, не стоит так волноваться. Англичане испокон веков нас не любили. Ещё со времён Петра, чай…

— Чай?! Клим! Ты действительно дурак, или прикидываешься?

Товарищ Сталин!

— Товарищ Сталин, товарищ Сталин… Только и знаете — товарищ Сталин! Клим — это ещё одна ВОЙНА! Майский — предатель, как и все литвиновцы! Он СОЗНАТЕЛЬНО вводит нас в обман! Посуди сам — почти ПЯТЬДЕСЯТ тяжёлых бомбардировщиков! А мы — … он вновь передразнил текст донесения — тридцатью снарядами и пулемётом! И НИ ОДНОГО повреждения! Где были авиаторы? Наши соколы? Или только могут в синих галифе по Красной площади гулять?! Зажрались? Обнаглели? Сволочи!

Он швырнул трубку на стол с такой силой, что у той отвалился чубук. Ворошилов похолодел — никогда он ещё не видел Сталина в таком гневе…

— Уже почти три месяца топчемся на финской границе. Гитлер заключил мирный договор с Англией и Францией. Его войска сейчас усиленно перебрасываются к нашей границе! В Ираке — английская и французская авиация. БОМБАРДИРОВОЧНАЯ, заметь, Клим! Поляки высадились в Нарвике. Вместе с канадцами. Тоже думай, Клим. А у нас? Ты знаешь, какие у нас потери? Сколько танков сожгли? Сколько самолётов сбили? А знаешь ли ты, товарищ Народный Комиссар, что нам НЕЧЕМ сбивать новейшие американские бомбовозы? Ни наши пушки, которых у нас нет, ни наши истребители их ДОСТАТЬ не могут. Чем занимается Шамшурин? Гонит старьё? Почему товарищ Поликарпов не даст нам новые истребители? Почему молодой товарищ Яковлев не дал нам новые самолёты? Почему наши представители во Франции, наши товарищи в Америке не могут купить нам новейшие, лучшие моторы для советских самолётов? Почему, я тебя спрашиваю, Клим?

Внезапно, как с ним часто бывало, Иосиф Виссарионович вдруг успокоился, и совсем другим голосом произнёс:

— Иди, Клим. К себе, в Генеральный штаб иди. А там сядь, и ДУМАЙ, ЧТО нам делать. Но учти — что англичане, что французы на нас нападут — это вопрос РЕШЁННЫЙ. Для них. Гитлер? Не знаю, но думаю, что он тоже нападёт. И очень скоро. Крайний срок — весна. Возьми с собой Лаврентия, нечего ему тут народ пугать, и завтра к утру, а лучше — в 10.00 ко мне, с Тимошенко, Молотовым, Калининым, Шапошниковым, Будённым. И будьте готовы к ОЧЕНЬ серьёзному разговору… Иди, Клим. Иди…

…В Южную бухту Севастополя возвращался лидер «Ташкент». Гордость советского Черноморского флота. На набережной толпы жителей встречали корабль. Гремела музыка, слышались возгласы восхищённых севастопольцев. Ещё бы — самый красивый и мощный корабль, вызывавший многочисленные вздохи всех местных красавиц, и мечта всех мальчишек города, мечтавших служить на нём. Вот он сбавил ход, врубил машины на задний ход и мягко коснулся плетёных кранцев. Полетели толстые сизалевые канаты, которые ловко принимали швартовые береговые команды, обвязывая массивные чугунные кнехты пирса. Лидер замер, короткая команда — парадный трап с сухим треском ударился о камни пристани. Первым по нему сошёл капитан корабля, чётко прошагал короткую дистанцию до встречающих его и отрапортовав, отдал честь. Командующий флотом адмирал Октябрьский отсалютовал в ответ, затем крепко обнял командира, незаметно для всех что-то прошептав ему на ухо. Ничто не отразилось на лице капитана, и дальнейшая церемония прошла по графику, как обычно. Сошли на берег увольняемые командиры и члены экипажа, подъехала горьковская легковушка, в которой уехало командование флота, и только потом, оставив за себя старшего помощника, благо тот был холостяк, капитан «Ташкента» отправился в город на ждавшей его старенькой «НАМИ-1»… Но машина не повезла его на городскую квартиру. Легковушка затормозила возле ничем неприметного здания, тем не менее известного каждому севастопольцу — в нём размещалось управление НКВД флота. Там краскома уже встречали. В номерном кабинете он выложил извлечённый из особого чемоданчика толстый пакет, затем отдал честь и только тогда смог отправится домой… Начальник разведки долго просматривал фотографии и узкие ленты фотоплёнки, затем нажав кнопку звонка вызвал молодого сержанта.

— Товарищ Трифонов, эти документы немедленно отправить в Москву, курьером. Самым быстрым путём, самолёт будет готов к вылету через тридцать минут.

— Есть, товарищ старший майор…

…Взревели моторы, и постепенно набирая скорость лёгкий «СБ» быстро покатился по полю, слегка подрагивая на незаметных глазу неровностях, и, через несколько метров разбега взмыл в воздух, беря курс на север…

В Баку был праздник. Сотни жителей города, так или иначе связанных с промыслами отмечали досрочное выполнение квартального плана. Нефтяные стахановцы выполнили задание не за три месяца, а за месяц с небольшим. Начальство щедрой рукой раздало премии и дало дополнительный выходной, предварительно, конечно, согласовав этот вопрос с горкомом и обкомом ВКПб. Там, впрочем, никто не возражал, поскольку и на них пролился щедрый дождь наград из Москвы. Гремели бубны, звенели трубы, завывали длинные карнаи. Люди праздновали. Многочисленные шашлычники щедро угощали прохожих, мороженщики сбились с ног, не успевая бегать за новомодным товаром на холодильники города. На кривых улочках города и центральной площади имени Двадцати Шести Бакинских Комиссаров, а так же Центральном Парке играли многочисленные оркестры. Словом, праздник отмечался с не меньшим размахом, чем Седьмое ноября. Так и повод был стоящий… И никто не заметил за блеском огней города, как по небу медленно ползли неразличимые невооружённым глазом силуэты огромных даже в такой высоте четырёхмоторных самолётов. А едва слышный звук их двигателей надёжно заглушался музыкой на земле…

…Уилбур Олбрайт бросил взгляд в боковое окошко пилотской кабины. Внизу сиял русский Баку. Русский! Он скрипнул зубами. Когда-то его отец владел не одной скважиной внизу, приносящей чистое золото. Но проклятые большевики отобрали ЕГО законное достояние. Ничего, сейчас он рассчитается с ними сполна. Глупые комиссары проспали налёт. Почти сто тяжёлых бомбардировщиков сбросят свой смертоносный груз на нефтяные вышки, уже виднеющиеся вдали в отблеске морских волн. Ещё семьдесят выгрузят зажигательные и фугасные бомбы на Грозный, взлетев с турецких аэродромов. Англо-французская эскадра уже вышла из пролива и взяла курс на базу русского флота в Севастополе. И одновременно сто тысяч солдат британского экспедиционного корпуса ударят по Мурманску из Норвегии, а финская армия, измотав Советы на неприступной линии Маннергейма ударит прямо по их проклятому Ленинграду! Всё! Советы рухнут, словно карточный домик… Британец слегка переложил штурвал и тяжёлый «Б-17» послушно лёг на боевой курс. Распахнулись бомбовые люки. Рука штурмана уже лежала на рычаге бомбосбрасывателя. Томительно потекли секунды, и вот…

— Пошли! Бомбы пошли на цель, сэр!

Спохватился штурман. Бомбардировщик озарился огнями бортовых ламп, уже ни к чему было соблюдать маскировку. По их сигналу и остальные самолёты принялись освобождаться от своего груза, высыпая десятки тонн бомб прямо на ярко освещённые прожекторами вышки, нефтепроводы, резервуары, заводы…

…Внезапно то в одном районе города, то в другом внезапно смолкала музыка, а затем вдруг пронзительный женский многоголосый крик прорезал тишину. Жуткий, отчаянный… Погасли многочисленные городские огни, но вдалеке разгоралось зарево, небо светилось… Все жители Баку хорошо знали, ЧТО значит этот внеочередной восход: там, на промыслах в жутком жаре пылающей в этот момент нефти плавились стальные конструкции вышек и трубопроводов. Корчились в огне стальные листы нефтяных резервуаров и катализационные башни заводов. Мгновенно испепелялись люди… Гибли мужья, братья, сыновья…

— Пост номер четыре докладывает — неизвестная эскадра на входе в залив, товарищ начальник заставы!

— Как неизвестная?

— Очень далеко, флагов не разобрать. Только многочисленные дымы из труб.

— Понятно. Продолжайте наблюдение. Обо всех изменениях докладывать немедля…

Начальник Северного погранотряда положил трубку аппарата на рогульки и дал отбой. Затем вновь крутанул ручку индуктора:

— Соедините меня с Командующим Флотом.

Секунды ожидания.

— Товарищ Командующий? Это Петров. Мои посты докладывают, что на входе в Мурманский Залив отмечена неизвестная эскадра.

— Твои ребята не ошиблись, пограничник?

— Никак нет, товарищ Командующий. Я им верю.

— Хорошо…

Головко помедлил, услышав щелчок отбоя переключил телефон на лётчиков.

— Николаев? У тебя кто в воздухе есть? Нелётная погода? Срочно нужно послать самолёт ко входу в залив. У нас — ГОСТИ… Похоже, что ТЕ САМЫЕ, о ком предупреждала Москва. Понял. Доклад немедленно по возвращении…

Глава 13

Москва. Карелия. Севастополь. Берлин

— Внимание, внимание! Работают все радиостанции Советского Союза! Передаём Правительственное Сообщение. Сегодня, первого февраля одна тысяча девятьсот сорокового года англо-французские войска без объявления войны напали на нашу Родину. Массированным бомбардировкам подверглись города Баку, Грозный, Мурманск. Высажены десанты интервентов в Мурманске, Североморске, Севастополе Наши воины храбро отражают атаки зарвавшихся империалистов, неся им огромные потери…

Сталин выключил радио и повернулся к Политбюро, собравшемуся в расширенном составе из-за начала войны.

— Товарищ Шапошников, доложите обстановку.

— Слушаюсь, товарищ Сталин!

Тот по военному чётко поднялся и, подойдя к висящей на стене карте, взял указку и начал:

— Сегодня, примерно в ноль часов тридцать две минуты англо-французская авиация в составе примерно трёхсот самолётов разных марок подвергла массированным бомбардировкам нефтепромыслы Баку и Грозного. Практически в это же время объединённая морская эскадра агрессоров начала обстрел Севастополя, а палубная авиация атаковала Черноморский флот, находящийся на рейде. Через четыре часа, около пяти часов утра группировка англичан в составе трёх дредноутов и множества вспомогательных судов атаковала Мурманск при поддержке двух авианосцев, одновременно высадив десант из числа польской карпатской дивизии и прочих…

— Польской?

Перебил Начальника Генерального штаба РККА Калинин.

— Так точно. Польской. Формально эта часть — единственное боеспособное подразделение, оставшееся в распоряжении Польского Правительства в изгнании. Далее, простите. Одновременно наши части на Карельском перешейке подверглись массированному артобстрелу и атакам финских, норвежских, французских частей. Везде идут ожесточённые бои. Наши потери, не буду скрывать — огромны… Самое страшное — нам нечего противопоставить их авиации. Конкретно — бомбардировочной авиации. Если против истребителей и тактических самолётов наши «И-16» и «И-153» ещё могут драться, пусть с трудом, то против американских и британских тяжёлых бомбардировщиков это невозможно. Они летают и выше, и быстрее.

— Ви хотите сказать, товарищ Шапошников, что американцы построили бомбардировщики, летающие быстрее советских истребителей?

Тот побледнел, но выдержал взгляд.

— Так точно, товарищ Сталин.

Рябая рука только сильнее стиснула трубку…

— По сведениям разведки, кроме англо-французов в ближайшие дни, а скорее всего — часы возможна прямая интервенция Турции и Ирана. И, самое страшное, после подписания мирного договора Британии и Франции с Германией у Гитлера развязаны руки. Он может направить свои отдохнувшие за зиму, пополненные и хорошо вооружённые части на Восток. То есть — на нас. Такова обстановка на этот час, товарищи.

— Что с Мурманском?

— Пока держится. Но флот полностью блокирован, и, боюсь, что мы его потеряли…

— Что ви говорите, товарищ Шапошников?!

— Я говорю факты, товарищ Сталин. Наш флот не способен противостоять английским линкорам. Нечем… Нет береговых батарей достаточных калибров. Весь наш Северный флот — несколько эсминцев, десяток подводных лодок и лёгкие торпедные катера. А у них — калибр в 384 миллиметра и вес снаряда в тонну. Просто расстреляют все корабли у пирса, оставаясь вне досягаемости нашего огня.

— Хорошо. Ваши действия по отражению агрессии, товарищ Шапошников?

— Все войска приведены в полную боевую готовность. Перебрасываются части из внутренних округов на Север и в Крым. Объявлена мобилизация четырёх призывных возрастов, все авиационные и танковые заводы переведены в военный режим работы. Начато строительство укреплённого района возле Ленинграда. Но, товарищ Сталин, у нас очень плохо с топливом. Имеющиеся запасы обеспечат армию, авиацию и флот только на один месяц ведения активных боевых действий. Затем танки и самолёты просто станут без топлива. А одними винтовками много не навоюешь…

Все присутствующие в зале переглянулись и опустили головы…

Старшина Ковальчук оглянулся — где-то внизу, у подножия сопки копошились двое красноармейцев в белых грязных маскировочных халатах, тащащие ящик с патронами. А у него оставалось всего две ленты для верного «максима». Ну и три гранаты, да верный нож в сапоге. Близкой помощи ждать не приходилось. И бывший пограничник закусив губу вновь приник к прицелу. Мелькнул силуэт в нелепой каске-тазике, и пальцы сами на мгновение вдавили гашетку. Ствол дёрнулся, выплюнув короткую, на три патрона очередь. Тут же старшина перевёл прицел левее, и срезал ещё двоих, запутавшихся в колючей проволоке. Удачно он всё-таки придумал, раскидать колючку по снегу. Уже не один враг попался в эту ловушку! Но патронов — чуть… Его отделение полегло почти полностью в своих ячейках, когда английские «бэттлы» внезапно вывернувшись из-за низких туч забросали чётко выделявшиеся на нетронутом снегу ячейки бойцов. Двоих раненых Александр отправил в тыл приказав прислать патронов, и уже почти два часа, если судить по свету дня отбивал атаку противника. Взи-з-з-иу! Мимо уха свистнула пуля. Снайпер! Обожгла его мысль. Решение пришло почти мгновенно. Он слегка приподнялся из-за щитка и со стоном рухнул рядом с пулемётом. Тут же рядом взрыла снег вторая пуля… «Промахнулся, сволочь!» Старшина ждал, всматриваясь в пространство через полуприкрытые веки. Несколько мгновений ничего не происходило. Потом приподнялась одна голова, две… Ещё через пару минут осмелевшие враги нестройной цепью двинулись к позициям его взвода. «Ага!» Он с удовлетворением наблюдал, как пехота замешкалась в набросанной в беспорядке колючке, наконец кто-то прорубил сапёрной лопаткой проход и англичане стали накапливаться в узком месте, чтобы идти дальше…

— Вот вам, гады!

Он мгновенно перекатился за пулемёт и вжал гашетку — «максим» затрясся, изрыгая смерть. Длинной очередью Александр положил не меньше десятка англичан и заставил залечь остальных, но тут пулемёт умолк, выплюнув остаток ленты. Открыв крышку пограничник заправил последнюю и вновь перешёл на сдерживающий огонь. С флангов его обойти не могли — там были огромные озёра. С тыла — почти отвесная стена и наши. Его позиция располагалась на господствующей высоте. Хватило бы только патронов… Помедлив, Ковальчук оставил пулемёт и по ходу сообщения отполз чуть в сторону, где в наскоро отрытом в снегу окопчике лежала его верная автоматическая винтовка. Он рассчитал правильно — британцы, напуганные пулемётом, так и застыли возле прохода, прикрываясь трупами павших товарищей. И «максим» был практически бесполезен. Настало время одиночного снайперского огня… Ствол чуть дёрнулся — и ещё один враг застыл навечно… Смена позиции. Выстрел — новая могила на советской земле… Старшина стрелял редко, но каждый выстрел вышибал жизнь из англичан. Внезапно в воздухе что-то прошелестело и раздался сильный взрыв. Свистнули осколки в воздухе. Пушки? Нет. Что-то другое… Новый взрыв, но перед этим Александр успел заметить скользнувшую почти отвесно тень. И похолодел — миномёт! Он сталкивался с этим в Финляндии… Чёрт! Что же делать то? В этот миг раздался быстро нарастающий звук мотора, и над ним пронёсся толстый лобастый «И-16» с красными звёздами. Мгновенно промчавшись над местом боя истребитель взмыл в воздух, а через миг за гребнем сопки раздался мощный взрыв, и миномётный обстрел утих. «Спасибо, друг!» Но… В высоте советскую машину же встречали. Четыре уродливых «харрикейна» попытались зажать «ишачка» в «клещи», но тот умело ускользнул крутым разворотом и в свою очередь в упор влепил одному из британцев короткую очередь в фюзеляж. Тот сразу задымил и вышел из боя, потянув на запад. Истребители исчезли за низки облаками, откуда доносилось редкое татаканье «виккерсов» и сплошной треск, словно от рвущейся ткани наших «ШКАСов». А затем облака словно вспыхнули и огненный след прочертил их свинцовую тяжесть, чтобы через миг вспыхнуть невдалеке огненным шаром разрыва. Кого сбили? Непонятно. Огненный шар врезался в землю, и разобрать, кто погиб было просто невозможно. Но гадать долго не пришлось — англичане, воспользовавшись тем, что внимание Александра было отвлечено воздушным боем начали шевелиться, и ему пришлось вновь перебираться к «максиму»…

«Ташкент» горел. Чёрное мазутное пламя смрадно рвалось к небу, жирный дым с трудом, казалось, будто нехотя полз ввысь. «Худ» расстрелял его из-за горизонта и затем перенёс огонь на город. Огненные столбы вздымались над Севастополем, в небе кружились стаи «свордфишей» с авианосцев, ведущие бомбардировку города. То и дело в небе вспыхивали ожесточённые бои, но тем не менее перевес был на стороне врага. Благоразумно держась за пределами секторов обстрела номерных батарей англо-французская эскадра при поддержке авиации с маток уничтожала город. Из Севастополя тянулись беженцы. Они везли нехитрый скарб на телегах, тачках и нас себе. Шагом и бегом вдоль дорог, поскольку по самим шоссе навстречу им тянулись войска. Вдоль скорбного пути лежали брошенные вещи, иногда попадались могилы убитых при налётах врага — истребители противника просто с упоением штурмовали колонны беженцев и войск. А противопоставить им было нечего…

— Что там у русских, Канарис?

— Мой Фюрер, по последним разведданным полностью уничтожены нефтепромыслы Баку и Грозного. Отмечены огромные пожары на месте разработок. Англо-польский десант взял Мурманск и наступает вдоль Кировской железной дороге вглубь полуострова. Черноморский и Северный флота большевиков полностью уничтожены. Финская армия вместе с добровольцами опрокинула части, стоящие возле линии Маннергейма и продвигается к Ленинграду. Русские спешно готовят укрепрайоны возле города. Начались бомбардировки северной русской столицы. По некоторым данным, Балтийский флот так же понёс потери. Потоплены три русских крейсера, серьёзно повреждён линкор «Марат», английскими сторожевиками, базирующимися на Ханко уничтожены шесть русских подводных лодок. По данным нашего резидента в Стамбуле в ближайшие часы турецкая армия вторгнется в советскую Армению. Англо-французская авиация продолжает налёты на стратегические объекты русских в их тылу. Возле Севастополя идут напряжённые бои, но перевес явно на стороне британцев — их поддерживают орудия флота.

— Что русская авиация?

— Особого сопротивления не отмечалось даже в первые дни войны. Теперь же русские почти не летают. Нет топлива. Так же значительно снизилась активность их танковых войск. В основном — пехотные атаки, артиллерийский огонь. Да, мой Фюрер, в тылу русских войск замечены партизанские действия: по данным из штаба англо-французского командования против большевиков выступили крымские татары и некоторые национальности на Кавказе.

Гитлер внезапно резко развернулся от огромного глобуса у стены и вперился своими глазами в адмирала:

— Вы УВЕРЕНЫ в этом, Канарис?

— Да, мой Фюрер!

— Значит, большевизм ДЕЙСТВИТЕЛЬНО оказался химерой? Колоссом на глиняных ногах?!

— Да, мой Фюрер!

— Отлично! Вы свободны, Канарис. Хайль!

— Хайль Гитлер!..

Едва за начальником абвера закрылась дверь, как рука вождя германского народа вдавила кнопку звонка. Вошедшему адъютанту Гитлер коротко бросил:

— Вызовите ко мне Гиммлера.

— Слушаюсь, мой Фюрер!..

Через пятнадцать минут рейхсфюрер гестапо уже сидел в личном кабинете Фюрера.

— Гиммлер, у вас есть каналы к русским?

Тот помедлил мгновение, затем утвердительно кивнул в знак согласия.

— Отлично. А свои люди у англичан? У французов?

Получив такой же кивок на каждый заданный им вопрос, фюрер расплылся в улыбке.

— Вам будет особое поручение, рейхсфюрер. Вот донесение Канариса. Проверьте КАЖДОЕ слово в этой папке. В кратчайшие сроки.

— Слушаюсь, мой фюрер!

— Вы свободны…

Глава 14

Карелия. Мурманск. Ленинград

Владимир отшвырнул тяжёлый пулемёт в сторону и выхватив из кобуры наган в упор застрелил финна, бегущего к нему с винтовкой, на острие штыка которого ослепительно в последний момент вспыхнул солнечный зайчик. Тот выронил оружие и схватился за плечо, на белом маскировочном костюме вспыхнуло неестественно алое пятно. Затем враг рухнул на землю и ловко перекатился за торчащий из снега большой валун. Петров осмотрелся, затем нырнул вниз, в заснеженный овраг…

…Он остался один из всего батальона. Ночью финны бесшумно сняли часовых, а потом ударили в ножи. Молча. Деловито. На ум пришло сравнение: основательно. Как всё, что они делали. Основательно строили свою «линию Маннергейма». Основательно отбивались от атакующей советской пехоты. Основательно минировали дороги. Основательно устраивали засады и завалы. Основательно расстреливали колонны подкреплений и уничтожали обозы снабжения. Всё делалось основательно… Старший лейтенант внезапно успокоился и подхватив горсть снега сунул её в рот. Стало чуть легче… Он завернул за угол оврага и замер — перед ним лежало тело. Наш боец. Мёртвый. Уже успел закоченеть. Подошёл поближе, вслушиваясь в тишину. Осмотрелся по сторонам — тихо. Даже не слышно победителей. Горло убитого перехвачено лезвием финского ножа. Странно — оружие на месте. Винтовка убитого запуталась ремнём вокруг кисти и последовала вслед за хозяином. А лицо — незнакомо. Наверное, их пехоты… Рука расстегнула тулуп, нашла нагрудный карман гимнастёрки, нащупала пачку бумаг. Красноармейская книжка. Фотография. Наверное, жена или невеста… Может, сестра? Внезапно тишину разорвал дикий крик, в котором не было ничего человеческого, Владимир вскинулся, торопливо рванул винтовку из закостеневшей руки, но та не хотела расставаться с первым владельцем. Он выдернул из ножен плоский ножевой штык и стал пилить неподатливую брезентовую полосу. А крик не утихал. Внезапно хлёсткий выстрел оборвал вопль на вдохе. Затем ударили ещё несколько выстрелов, а дальше началась заполошная стрельба. Петров на мгновение застыл: с кем это финны сцепились?! Под звуки перестрелки он, наконец освободил «СВТ» и с трудом пробивая снег полез вверх. Враг моего врага — мой друг. Неужели наши подошли?! Едва голова краскома показалась над краем оврага, как он понял свою ошибку — финны стреляли по неизвестным ему солдатам в плоских шлемах, напоминающих тазики. Те, в свою очередь, палили по одетым в белые халаты финнам. «Ошибка! Надо ноги уносить!» Петров кубарем скатился на дно промоины и исчез в кустах…

…Анти Сорвинен сидел на санях, баюкая простреленную русским руку. Тот оказался слишком быстрым. После того, как Анти ловко обманул танкиста, заставив впустую расстрелять патроны в ручном пулемёте, у того оказался револьвер. А сам русский командир (Соринен явственно рассмотрел эмалевые кубики на нелепых петлицах), как выяснилось, был метким стрелком, всадив в правое предплечье финна пулю. Слава Богу, прошла насквозь, не задев кость. Но болело — жутко. А всё начиналось так удачно… Они убрали часовых и стали просто вырезать спящих русских. С тыла их поддерживали англичане. Какая то колониальная бригада. Но те заплутали в финских лесах и подошли уже к шапочному разбору. Когда уже всё было кончено. Но никто не ожидал того, что случится. Потом… Четверо британцев обступили раненого русского. Тот получил пулю в ногу и не смог уползти. Пока финны обшаривали русские землянки, которые те понастроили, англичане недолго посовещались, а потом вдруг русский заорал во всю глотку. Солдаты не могли ничего понять, пока плотно обступившие кричавшего англичане не выбросили за свои спины что-то мокрое, влажное, и не расступились, давая возможность увидеть красное ворочащееся в окровавленном снегу СУЩЕСТВО, в котором финны с трудом опознали того раненного русского, с которого живьём сняли кожу… Первым не выдержал Коскинен и вскинув винтовку к плечу добил несчастного. Шюцкоровцы одобрительно загудели, но никто не ожидал того, что случится позже — английский офицер со стеком лениво выдернул из кобуры массивный «браунинг» и, подойдя поближе к Тойво, презрительно смерил его взглядом снизу вверх, так же лениво выстрелил ему между глаз… И тогда финны открыли огонь… Дверь дома, где размещался трибунал, открылась. Часовой возле саней вытянулся. Анти устало поднялся. Рука мучительно ныла. Да жутко урчал пустой желудок, который уже больше суток ничего не видел съедобного… По крыльцу спустился командир дивизии, полковник Мякинен. Следом за ним спешили ещё двое — английский офицер в такой же фуражке, как у того, что срезал Анти, и француз в смешной круглой шитой фуражке. Оба иностранца о чём то рассержено трындели на своём, но Мякинен, не обращая ни них внимания направился прямо к Анти.

— Вольно, рядовой. Вы — свободны.

Обратился командир к часовому. Тот отдал честь и зашагал прочь, а полковник опустился рядом с Анти, пошарил в кармане, вытащил портсигар и закурив сигарету, протянул её арестованному. Горьковатый дым продрал горло до самых лёгких. Закружилась с голодухи голова.

— Последнее желание, господин полковник?

Невесело пошутил Сорвинен. Но командир был серьёзен.

— Нет, Анти. Тебе ОЧЕНЬ повезло… Тебя оправдали. По ЛИЧНОМУ приказу командующего. Хотя союзники настаивали на твоей казни.

Полковник кивнул в сторону по прежнему галдящих британца и разряженного, словно петух, галла.

— Сам барон Маннергейм сказал, что ты поступил достойно, и не уронил чести защитника Родины, Анти. Ты свободен. Иди в санчасть, Анти. Господин Барон велел дать тебе отпуск, для поправки. Врач у вас поблизости есть, Сорвинен?

— Так точно, господин полковник!

Анти попытался вскочить и принять уставную стойку, но рука офицера удержала его на месте.

— Всё, Анти. Сиди. А мне — пора…

Мякинен устало поднялся и исчез в темноте, следом за ним поспешили недовольные союзники…

Высокие деревянные вышки охраны. Колючка по всему периметру лагеря. Голые каменистые сопки. От которых веяло лютым холодом летом, и наоборот — теплом в начале зимы. Прогревшись под неласковым северным солнцем гранитные массивы бережно отдавали тепло в окружающий воздух. Но дощатые бараки и находившихся в них зеков это не спасало. В графе «причина смерти», аккуратно заполняемых писарем чаще всего стояло — переохлаждение. И аккуратная подпись лагерного лепилы, как между собой называли врача. Впрочем, Аарон Солонин особо не вдавался в НАСТОЯЩИЕ обстоятельства гибели очередных «врагов народа», а делал то, чему его научили. То есть, указывал нейтральные вещи. Переохлаждение организма, естественная смерть от возраста, заражение крови, ну и тому подобные. А вот настоящие, такие как убит при попытке к бегству, умер от голода, надорвался на работе — избегал. Впрочем, из десяти лагерей, порученных его надзору, Солонин этот опекал с особой тщательностью, поскольку там сидели русские. Бывшие белые офицеры, вернувшиеся на Родину эмигранты, красные командиры, попавшие под жернова доносов, словом, невиновные. Не случайно между собой заключённые называли этот номерной лагерь «Девятым кругом ада». Охрана «девятки» состояла сплошь из настоящих людей, радующихся, что в суматохе начавшейся войны бериевские комиссии до них не успели добраться. А ведь кое-кто из начальства был лично знаком с самим Львом Давыдовичем… И люди умели показать аккумам, что ждёт их в будущем. Но начавшаяся война перевернула многое в СССР. Интервенты после ожесточённых боёв захватили Мурманск, и их войска устремились на юг, к Кандалакше, неподалёку от которой находился лагерь, и в Карельскую республику. Была, говорят, попытка высадиться в Архангельске, но тамошние лесовики перестреляли из своих берданок всех, кто имел неосторожность высунуться из бронированных рубок транспортов и крейсеров, да и гойская авиация неожиданно хорошо оказала себя. Короче, архангельский десант был отбит с большими потерями для нападавших. Польская Карпатская бригада потеряла убитыми и ранеными почти сорок процентов личного состава… Аарон отшвырнул папиросу в сторону и всмотрелся вдаль — нет, ему не показалось. Где-то у горизонта появилась чёрная точка, медленно двигающаяся по целине к лагерю. Солонин задрал голову — часовой на вышке не проспал, а лихорадочно крутил ручку полевого телефона, вызывая начальника…

…- Господин Гейер, приятно видеть цивилизованного человека среди этих гойских морд.

Старший лейтенант НКВД Зусман протянул руку молодому офицеру английского оккупационного корпуса. Тот ответил крепким рукопожатием, и у Моисея Львовича полезли на лоб глаза:

— Вы жили в России?

— Давно. Моему отцу удалось сбежать на Запад в двадцатом четвёртом году, после смерти Бланка. Я из…

Аарон вспомнил — отец офицера был тот самый представитель «Внешторга», присвоивший государственные ценности и исчезнувший в необозримых просторах Британской Империи… От воспоминаний его отвлёк деловой голос британца:

— Ну, сколько здесь ЛЮДЕЙ?

Моисей Львович усмехнулся:

— ЛЮДЕЙ здесь НЕТ.

Настала очередь удивляться Гейеру.

— То есть?

— Это спецлагерь. Здесь сидят только гои. Лишь охрана из ЛЮДЕЙ.

Чуть помедлив, офицер полез в карман и, достав сигару, закурил, затем бросил короткую фразу своим солдатам. Те сразу рассыпали строй и бросились к баракам. Быстро подпирали двери, чтобы те не открылись, выстраивались возле отдушин вентиляции. Солонин не выдержал:

— Господин Гейер, что вы собираетесь делать?

— Поскольку аккум ниже кала, к чему нам лишние рты? Мы их уничтожим…

И махнул рукой, давая знак. В тот же миг внутрь бараков полетели ручные гранаты, засвистели огнемёты, выплёскивая реки огня внутрь… Донеслись нечеловеческие вопли горящих заживо… Аарон успокоился. Он то боялся, что гоям дадут свободу и те сведут счёты с охраной… Кое-кто из ЗК пытался выскочить наружу, но солдаты принимали пылающих людей на штыки, словно сено на вилы, и бросали их назад, в бушующее пламя. Некоторые из оккупантов просто стреляли сквозь огонь, видя ещё шевелящихся или укрывающихся за нарами заключённых, но самое страшное, что англичане проделывали это с откровенно скучающим видом. Словно для них ЭТО не было ничем новым…

Старшина сориентировался — да, он не ошибся, за сопкой должна быть деревня. Он привычно налёг на палки и оттолкнулся, лыжи легко заскользили по снежной целине. Ковальчук отбивался до самой темноты, пока хватило патронов. Погибли о те двое красноармейцев, которые доставили ему боеприпасы, и посыльный, передавший приказ об отступлении. Бывший пограничник остался совсем один, и уже вторые сутки пробирался по кольским сопкам к Мурманску. Хорошо, что уцелела карта, которую он взял у убитого командира, и конечно, компас… Внезапно он замер — внизу расстилалась деревня. Точнее, то, что от неё осталось… Взгляд выхватывал пепелища на месте домов, висящие на воротах распятые при помощи штыков и гвоздей обнажённые женские трупы с отрезанными грудями и распоротыми животами. Возле самого большого пожарища Александр застыл на месте и его вывернуло наизнанку… Трясущейся рукой он вытер рот от желчи, которой его вырвало. Возле пепелища высилась слегка припорошённая снежком груда иссечённого мяса, в которой легко угадывались расчленённые на куски дети, а среди обугленных брёвен здания, бывшего ранее либо школой, либо правлением колхоза серели обугленные трупы жителей. И, судя по позам скелетов — сожжённых живьём…

…Надежда устало оперлась на тяжёлую лопату и смахнула рукой пот, обильно заливший лоб и глаза. Норма почти выполнена. Да и вообще её бригада молодцы! Такой ров выкопать за четыре дня! Она осмотрелась — всюду, куда достигал взгляд копошились люди. Тысячи и тысячи ленинградцев копали противотанковые рвы, оборудовали огневые позиции для войск, строили заграждения и блиндажи. Сердце одновременно наливалось гордостью и тревогой. Гордостью — за проделанную жителями города титаническую работу. Тревогой — что к месту гигантской стройки они приехали на трамваях… Девушка вновь перехватила лопату поудобнее и принялась яростно кидать неподатливую и ужасно тяжёлую землю своим товаркам, находящимся чуть повыше её. Экскаваторов не хватало, и вынутый грунт приходилось выбрасывать в несколько приёмов. Впрочем, кормили на строительстве хорошо, и молодость тоже играла не последнюю роль. Хватало сил и на то, чтобы ударно поработать, и даже повеселиться вечерами, устроить танцы или посиделки в общежитии. Единственное, что беспокоило девушку — отсутствие вестей от брата, пропавшего без вести на Карельском Перешейке, когда белофинны перешли в наступление. Всё, что она знала — его часть была полностью уничтожена. Это Наде по секрету сообщил сослуживец брата, лежащий в госпитале с ранением…

Глава 15

Москва. Берлин. Токио

— Положение угрожающее, товарищ Сталин…

Шапошников подошёл к карте, висящей на стене, и короткими скупыми движениями стал обрисовывать обстановку.

— Англо-американцы практически полностью оккупировали Кольский полуостров. Их попытка захватить Архангельск отбита с колоссальными потерями для нападавших. Но экспедиционный корпус рвётся к Петрозаводску. Столица Карельской Республики сейчас в блокаде. На юге — захвачен Крым. Мы потеряли Севастополь, упорные бои ведутся возле Новороссийска. Турецкие части штурмуют Ереван. Массированные бомбардировки Грозного продолжаются. Отмечены налёты на наши города, находящиеся в радиусе действия их дальних бомбардировщиков. Мы перебрасываем части из внутренних округов, но… С топливом катастрофическое положение. Практически, авиация обеспечена на пять процентов от необходимого, танковые части — на два процента. Автомобильные части — ноль.

— То есть, наши машины стоят?

— Так точно, товарищ Сталин. Все необходимые войскам грузы перевозятся на лошадях и вручную.

— Понятно, товарищ Шапошников. Садитесь.

Сталин чиркнул спичкой и пару раз глубоко вдохнул, разжигая трубку. Затем, выпустив облачко ароматного дыма взглянул на сидящего рядом с Тимошенко Будённого.

— Что у вас, Семён Михайлович?

— Согласно вашего приказа, товарищ Сталин, я принял под своё командование Особый Западный Округ. У меня — пока ТИХО…

— Объясните, товарищ Будённый?

— Немцы ведут себя СТРОГО с условиями нашего прошлогоднего договора о ненападении. Прекратились даже их обычные нарушения государственной границы СССР авиацией. Но… Зато отмечено нарастающее перебазирование их полевых частей в Польшу. Все войска располагаются по линии новой границы. Отмечено усиленное строительство баз снабжения, полевых аэродромов, новых дорог, в том числе — и железнодорожных.

— Что вы думаете об этом, товарищ Будённый.

Маршал глубоко вздохнул и решился:

— Я не исключаю, товарищ Сталин, что уже в ближайшие дни, как только позволит состояние дорог, Гитлер нападёт на нас. К этому его усиленно подталкивают и Черчилль, и Пуанкаре, и Даладье с Чемберленом…

На мгновение за столом повисла глубокая тишина. Семён Михайлович озвучил то, о чём ДУМАЛИ все, но боялись высказать. Сталин тоже молчал, но трубка, зажатая в кулаке чуть дрогнула. Наконец изгрызенный чубук указал на Берию:

— Лаврентий Павлович, что у вас?

— Много, товарищ Сталин. И далеко не всё, точнее — совсем не всё из этого хорошее.

— Короче.

— На оккупированных англо-британцами территориях развернулось настоящее уничтожение населения. Не щадят ни женщин, ни детей. Убивают самыми жестокими способами: жгут живьём, сдирают кожу, расчленяют… Словно не людей, а как какую-то нечисть. На Кавказе и в Крыму развёрнута самая настоящая охота на русских. Активно участвуют местные националисты. Причём, слишком активно! Британские эмиссары устроили такое… Они платят фунтами за каждую голову, товарищ Сталин! Принёс пару ушей — полфунта. Принёс голову — фунт.

— Голову?!

Так точно, товарищ Сталин… По нашим данным, подтверждённым данным, интервенты не щадят никого. После них остаётся выжженная земля и пустыня. Пленные, после нечеловеческих пыток уничтожаются. Местные жители русской, украинской, белорусской национальности уничтожаются ПОГОЛОВНО…

…После окончания совещания, когда все разошлись Иосиф Виссарионович долго сидел с погасшей трубкой, затем поднялся из-за стола и перешёл в крохотную личную комнатку позади кабинета. Там его ждал Берия.

— Ну, Лаврентий, что у тебя ещё?

— Вот, товарищ Сталин.

Он широким веером разложил несколько папок, вынутых из своего знаменитого портфеля жёлтой кожи. Но Вождь устало присел на диван и прикрыл ладонью глаза.

— Лучше так скажи, Лаврентий. С поставками в Германию всё нормально?

— Подчищаем последние запасы, но всё выполняется вовремя.

— Это хорошо. Не стоит давать Гитлеру лишний повод для объявления войны. Ладно. Продолжай.

— У меня здесь любопытные бумаги…

Неожиданно для себя Сталин поймал себя на мысли, что бас Берии действует на него успокаивающе. Такой, слегка рокочущий…

— Вот доклад некоего А. А. Трофимчука. Из Казани. Геолог. Так вот, там говорится, что ещё летом ПРОШЛОГО ГОДА они открыли огромные запасы нефти на Средней Волге, возле Казани. Но НИКАКОГО ответа из Москвы получено не было…

— ЧТО?!!

— Это так, товарищ Сталин. А вот ещё — доклад нашего помощника военпреда с Кировского завода. Директор завода Зальцман САБОТИРЕТ все усовершенствования конструкции наших новейших танков «КВ». Причём лично Зальцманом предприняты ВСЕ меры к УМЕНЬШЕНИЮ выпуска этих грозных машин под предлогом экономии нефти и другого топлива.

Глаза Сталина стали совсем узкими от гнева. Ледяным голосом он бросил:

— Продолжай, Лаврентий…

— Вот докладная записка из конструкторского бюро Поликарпова. По поводу его новейшего истребителя «И-180» и дальнейшей его модификации «И-185».

— Это когда погиб Чкалов? Жаль Валеру…

Героя Советского Союза Чкалова Иосиф Виссарионович любил, словно родного сына… И когда тот погиб, горевал искренне…

— А вот заключение МОИХ ребят, расследовавших катастрофу. Ничего не хочу сказать, товарищ Сталин, но Поликарпов создал ВЫДАЮЩИЙСЯ самолёт! И ближайшие четыре-пять лет у наших противников ничего подобного не будет.

— А как же…

— Катастрофа — результат ДИВЕРСИИ. И следы ведут, как думаете куда, товарищ Сталин?

— Мне сейчас не до загадок, Лаврентий.

— Каганович, Яковлев, ну и прочие…

Хрустнули суставы руки, сжавшейся в кулак.

— Сволочи… Из-за своих амбиций… ТАКОГО человека… Разберись, Лаврентий.

Берия вытянулся. Когда Коба говорил ТАКИМ тоном прекословить не стоило.

— Что-нибудь ещё?

— К сожалению, Иосиф Виссарионович… Немцы начнут наступление на СССР 10 мая.

— ЧТО?! Ты УВЕРЕН?

— Абсолютно, товарищ Сталин. Как в себе.

Голова Вождя бессильно обвисла — это было КАТАСТРОФОЙ. Перед ударом Вермахта, отдохнувшего, отмобилизованного, снабжённого по высшему разряду спешенной, лишённой танков и авиации Красной Армии было не устоять… Но Берия между тем не собирался заканчивать.

— Это не всё, товарищ Сталин. По данным из Франции англо-британцы собираются НАПАСТЬ на Германию ПЯТНАДЦАТОГО мая. Это будет внезапно, без объявления войны.

— ????

— Сведения верные и проверенные. Здесь…

Он похлопал по невзрачной серой папке.

— Подробный план наступления сухопутных сил обеих держав. Более того, имеются некоторые данные, что к этому нападению присоединится и Америка…

— Хорошо… Лаврентий. А Гитлер об этом знает?

— Думаю, что нет, товарищ Сталин. Начальник его разведки Канарис куплен англичанами с потрохами. И ещё кем то. Более могущественным.

— Ясно… Мне надо подумать, Лаврентий. Но ты пока — молчи. Для тебя есть работа. Немедленно начинай строительство нефтепромыслов в Татарстане, самыми быстрыми методами. Всех уцелевших нефтяников Баку и Грозного туда. Все стройматериалы, людей — туда. Нефть для нас — кровь войны. И её то у нас — выпускают из жил. Далее — через неделю я жду от тебя испытаний обеих самолётов Поликарпова. Яковлева ПОКА не трогай, но от дел потихоньку отстрани. Поликарпову — круглосуточную охрану. Его машинам — тоже. Пусть ГОЛОВОЙ отвечают! Понял? Устроим воздушный бой между этими истребителями. Кто выиграет, тот и в серию пойдёт. А про войну против нас и Германии — молчи. Всем святым тебя заклинаю — ПОКА молчи. Появилась мысль…

— Генрих?

Синие глаза Гитлера смотрели на рейхсфюрера СС, словно рентгеновский аппарат на пациента. Тот невольно вытянулся и щёлкнул каблуками.

— Оставь эти церемонии, Генрих. Поговорим, как старые товарищи по партии. Что у тебя новенького?

— Мой фюрер, мы проверили бумаги Канариса.

— И?

— Могу сказать, что практически половина из того, что он докладывал — ложь.

— Конкретнее, рейхсфюрер!

Когда Адольф начинал разговаривать ТАКИМ тоном, надо было торопиться…

— Итак, прежде всего — по Советам. Действительно, русские отступают по всем фронтам, но! Что галлы, что лайми имеют большие потери среди своих частей. Финны — те, как ни странно, оказались более умелыми солдатами, чем эти разряженные петухи. Они вышли на передовые рубежи к Ленинграду и… остановили своё наступление.

— Почему?

— Силами жителей города и строительными частями Советы построили огромный оборонительный район, который БЕСПОЛЕЗНО штурмовать. Сотни километров траншей, долговременные позиции артиллерии, тысячи мин вокруг северной столицы… Словом, Маннергейм прекрасно понимает, что он положит всю Финляндию на подступах к городу, но успеха не добьётся.

— А артиллерия?

У финнов нет осадных орудий.

— Ясно. Что ещё?

— Мурманск действительно взят. Но экспедиционный корпус умылся кровью. В некоторых частях потери достигли семидесяти — восьмидесяти процентов личного состава…

В возбуждении Гитлер вскочил со своего стула и стал расхаживать по огромному кабинету…

— В Архангельске поднялось местное население и помогло частям Красной Армии разнести в пух и прах высаживающихся поляков. Их потери — колоссальны. Практически польскую армию можно полностью списать со счётов. Единственное, что помогает англичанам и французам держать фронт и наступать — это техника. В отличие от русских у них есть горючее.

— Горючее, горючее! Что у нас с поставками?

— Мой фюрер, Москва ПУНКТУАЛЬНО выполняет все договора. В том числе — и по топливу…

— Значит, они это делают в ущерб своим интересам…. Не зря, не зря я подписал этот договор! Сталин пойдёт на всё, лишь бы оттянуть начало войны с нами!

— Да, мой фюрер. Но у меня ощущение, что в Москве уже ЗНАЮТ… об этом.

— Откуда?!

— Подтверждённых данных нет, но мои предчувствия…

— Ваши предчувствия, Гиммлер, к бумагам не подошьёшь! Конкретнее!

— Пока не могу сказать.

— Ладно. Что у Советов на Кавказе и в Баку?

— Нефтепромыслы горят. После упорных боёв русские оставили Севастополь и Крым. Сразу после их ухода восстали крымские татары. Здесь кое-какие документы, мой фюрер…

Рука в чёрном мундире положила на стол увесистый конверт. Подбежав к столу Гитлер схватил толстый пакет. От неловкого движения тот раскрылся и из него вылетели фотографии, рассыпавшись по полу и столу… Внезапно наступившую тишину в кабинете прервал судорожный сглатывающий звук. Фюрер Германии с трудом подавил рвоту.

— ЧТО ЭТО, Гиммлер?!!

Тот сам стоял бледный, словно смерть.

— Это — то, что творят англо-французские части на русской земле… Мой фюрер…

— Я ВСЕГДА был непримиримым борцом с большевизмом, Генрих! Но… Это УЖАСНО! И они ещё смеют называть себя ЦИВИЛИЗОВАННЫМИ людьми?! Майн Готт!.. Каждому солдату Вермахта раздать армейскую памятку! И НЕУКОСНИТЕЛЬНО требовать соблюдения ВСЕХ правил! Вплоть до суда военного трибунала!..

Принц Коноэ внимательно разглядывал лежащую перед ним на столе карту.

— Итак, господин военный министр, не успели вы ещё вступить в должность, а у вас уже готовы планы дальнейшего ведения войны?

— Да, ваше Высочество. Меня поддерживает и армия, и флот.

— Что же… Оставьте бумаги, господин министр. Я просмотрю их на досуге…

— До свидания, ваше Высочество…

Военный министр Страны Восходящего Солнца Хидэки Тодзио поклонившись, вышел из кабинета главы правительства. За закрывшимися резными створками генерала сразу обступили многочисленные подчинённые и журналисты, в глазах которых читался немой вопрос…

— С Советским Союзом я воевать НЕ ЖЕЛАЮ! Так и знайте!..

…Через два часа слова генерала уже лежали на столе в Москве.

— Да, Лаврентий… Повезло, что мы на Халхин-Голе вправили мозги самураям… Если бы ещё и они на нас напали…

Глава 16

Ленинград. Польша, недалеко от Белостока. Москва

Над головами присевших от неожиданности красноармейцев прожурчал снаряд и ушёл куда-то в глубину обороны, чтобы вспухнуть высоченным разрывом. Взметнулись в небо обломки непонятно чего, какие-то клочья, бывшие чуть раньше молодым, здоровым человеческим телом…

— Накрыли.

Ни к кому не обращаясь персонально произнёс младший лейтенант Ковальчук, оторвав от глаз новенький британский бинокль, трофей, добытый им на Севере… Бывшему старшине повезло. Чудом избегнув встречи с оккупантами, он вышел к железной дороге, и после недельного марша на лыжах, выбрался к одному из полустанков. Там его обогрели, накормили, дали отоспаться, а после посадили на один из последних сборных составов, на которых стихийно эвакуировалось гражданское население. Их поезд чудом проскочил под артиллерийским обстрелом уже вышедших к железке финских войск. Впрочем, чудо, как выяснилось позже, объяснялось просто — в отличие от англо-французов финны не стремились воевать с гражданскими. И практически все снаряды, выпущенные из их пушек, ушли в лес. Да и по-видимому белые флаги, развевающиеся над промёрзшими теплушками тоже сыграли свою роль. Добравшись до Петрозаводска, тогда ещё не взятого в кольцо окружения, старшина явился в Особый отдел, где, после выяснения всех обстоятельств случившегося с ним, и протоколирования специальной комиссией показаний о зверствах оккупантов на Кольской Земле был направлен в Ленинград. Там ему присвоили звание командира Краской Армии и дав под команду спешно сформированную из жителей города роту направили на оборонительный рубеж, где он и находился уже почти два месяца. Потыкавшись в противотанковые рвы, потеряв несколько тысяч негров и азиатов на густо усеянных минами и колючей проволокой полях противник остановился перед городом Ленина, чего-то выжидая. Чего? То ли ожидая, когда подсохнут дороги на майском солнышке, то ли непонятно чего. Впрочем, не его это дело — ломать голову над тем, что должно думать большое начальство и ЦК. Его работа — сделать так, чтобы своих уцелело больше, а чужих — меньше. Вот и муштровал младший лейтенант ленинградских рабочих и интеллигентов так, чтобы те смогли выжить и нанести больший урон врагу…

— Товарищ младший лейтенант! Вас комбат вызывает!

Перед нм стоял запыхавшийся порученец командира батальона капитана Петрова. Вот ещё один… По слухам, их комбат был не пехотинцем, а бывшим танкистом. Одним из немногих, уцелевших при внезапной атаке финнов зимой. Потерявший всю свою танковую роту, а сам пробиравшийся по глухим карельским лесам почти триста километров зимой и едва не потерявший в госпитале обмороженные ноги. Но, как комбат танкист вёл себя грамотно: в лишние атаки ради орденов бесцельно не посылал. Ночные поиски и разведку боем организовывал грамотно, да и чинопочитания особо не требовал. Лично же к Ковальчуку относился без пренебрежения, хот и знал о том, что звание тот получил не за протирание штанов в училище, а в бою. Интересно, что сейчас командиру батальона понадобилось?..

Владимир Петров находился в своём блиндаже, склонившись над обычным школьным атласом. При виде появившегося перед ним Ковальчука махнул рукой, приглашая приблизиться.

— Товарищ…

— Оставь, Саша. Иди сюда. Вот, посмотри…

Его палец упёрся в одну точку на странице учебника.

— Только что передали по радио — турецкие войска перешли границу. Массированный десант в Крыму. Переброшено почти четыре дивизии янычар, или как их там…

— Аскеров, товарищ комбат.

— Словом, туго нам теперь придётся… Как думаешь?

Ковальчук сам на Кавказе не служил, но кое с кем оттуда встречался. Он посмотрел на то место, куда показывал капитан и невольно передёрнул плечами.

— Получается, что они на Баку нацелились?

— То-то и оно. Теперь у нас совсем плохо дело будет… Меня то сюда назначили временно. Поскольку хоть танки у нас есть, да бензина для них нет. Обещали, что весной с горючим полегче станет и назад переведут. А теперь… Эх!

Бывший танкист махнул рукой и полез в карман за папиросами. Чиркнул спичкой, закурил.

— Что думаешь, Саша?

Ковальчук невольно вздрогнул — впервые командир обратился к нему по имени.

— А что тут думать — драться надо. Иначе нас всех… Того. Никого не пощадят. Насмотрелся… Так что — другого выхода нет.

Комбат криво усмехнулся.

— Я тоже насмотрелся… Когда они с кого то из моих кожу живьём содрали… На моих глазах. Видишь?

Он расстегнул пуговицы обшлага гимнастёрки и показал белесые следы шрамы на запястье.

— Я себе всю руку изгрыз, чтобы не закричать… А они — смеялись… Пока финны этих сволочей не перестреляли.

— Финны?!

— Да. Те самые финны. Вроде враги, а тут… По человечески поступили. По-солдатски. Ладно. Слушай сюда, младший лейтенант. Я тут в город отлучусь. Получил разрешение от комполка. На двое суток. Вроде у нас пока тихо, вот и разрешили. Так что — будешь за старшего. Ну и заодно постараюсь разузнать, что ещё на белом свете творится… Не подведёшь?

Ковальчук внимательно посмотрел в серые глаза Петрова и молча кивнул.

— Тогда — спасибо…

…Владимир добрался до Ленинграда на попутных санях из многочисленных обозов снабжения. Поскольку топлива практически не было, все необходимые обороняющимся частям грузы возили на лошадях, ослах, и даже, как в его случае, на здоровенных двугорбых верблюдах. Мохнатые, несмотря на жаркую родину флегматичные животные ко всеобщему удивлению неплохо переносили русские холода, а уж обилие зелени на ёлках наверняка казалось обитателям пустыни их верблюжьим раем. Пройдя по затемнённому городу и пару раз дав проверить свои документы многочисленным патрулям капитан оказался у знакомого дома. Толкнув дверь парадного вошёл на площадку, затем жужжа ручным фонариком поднялся по широкой лестнице о наконец остановился у хорошо знакомой двери. Поднял руку, чтобы постучать, но неожиданно массивная дубовая, ещё дореволюционной работы дверь распахнулась, открывая дорогу звукам… Наяривало танго на патефоне. Слышались многочисленные пьяные мужские и женские голоса, пахнуло табачным дымом и запахами множества блюд… Перед капитаном возникла покачивающаяся пьяная фигура в гражданском костюме.

— О, комнадиг! Заходи! Водку пить будешь? Какой вы невежливый, командиг…

Оттолкнув пьяного в сторону, Петров двинулся прямо вглубь квартиры, туда, откуда доносились пьяные выкрики и нестройный гул голосов. Толкнул дверь и замер от неожиданности — на столе, под музыку патефона, под поощряющие выкрики хорошо одетых молодых людей его Верочка кривляясь, сбрасывала последние остатки одежды… Она не замечала застывшего на пороге Петрова, поскольку глаза её были полузакрыты и опущены к столу, занятая тем, чтобы не столкнуть на пол что-либо из еды или многочисленных бутылок, а капитан молча смотрел на отвратительную картину. Затем сделал шаг назад, в глубину неосвещённого коридора, продолжая наблюдать за тем, как его целомудренная, скромная девушка, исказив в похотливой улыбке кукольное личико, рывком сдёргивает с себя лифчик, обнажая груди, и бросает его в кучку тянущих к предмету дамского туалета молодых людей. Те с гоготом устроили небольшую свалку. Наконец счастливый победитель гордо поднял руку, с зажатым в кулаке бюстгальтером, а Верочка похотливо улыбнулась победителю и крикнула:

— Лейба, ты счастливчик, сегодня я твоя…

Николай круто развернулся и так же молча прошагал к выходу из квартиры. Отшвырнул оказавшегося на его пути пьяного и прогрохотал по ступенькам, спеша прочь, прочь от этого вертепа разврата и похоти… Как он мог?! Как она могла?! Такая скромная, такая стеснительная, никогда не позволявшая ему ничего лишнего, ничего кроме скромного поцелуя или ласкового рукопожатия?! Обещавшая ждать и верить?! Оказавшаяся на поверку обычной низкопробной шлюхой?!! Он шёл, ничего не замечая вокруг, наконец остановился на набережной, полез в карман и закурил, глядя на недавно вскрывшуюся Неву…

— Герр Шрамм?

— Так точно, господин оберст! Прибыл в ваше распоряжение вместе со своей ротой.

Макс щёлкнул каблуками и вытянул руки по швам, застыв по стойке «смирно» перед начальником станции.

— Вольно, господин гауптштурмфюрер. Присаживайтесь.

Седовласый полковник жестом указал на стул и прошагал к столу.

— Коньяку, господин гауптштурмфюрер?

— Не откажусь, господин оберст…

Тот молча налил напиток из высокой бутылки в крохотные рюмочки и поднеся свою к губам бросил:

— Прозит!

— Прозит!

Ответил Макс. Глаза полковника невольно приподнялись:

— Университет?

— Гейдельберг, господин оберст.

— О! Отлично. Ваша задача, господин гауптштурмфюрер, обеспечить безопасность нашей станции. Как вы знаете, сейчас войска нашего доблестного Вермахта непрерывным потоком следуют к большевистским границам. Скоро начнётся война. И нам необходимо, чтобы движение поездов не прерывалось ни на минуту.

— Понятно, господин оберст.

— Проблема в том, что польские подпольщики совершили несколько попыток устроить диверсию. К счастью, безрезультатных. Но мы получили сведения, что сейчас они готовят что-то грандиозное. И моих сил просто не хватает. Поэтому мне и пришлось обратиться за помощью к командующему войсками «СС» в Польше за помощью. Полевые части практически все находятся на переднем крае будущей войны с большевиками. И поэтому вы — здесь, господин гауптштурмфюрер. Весьма этому рад. Подробный инструктаж получите у моего заместителя. Вы — свободны…

И он потянулся к телефону, давая знать, что разговор и аудиенция закончены. Макс вскочил со стула, вновь щёлкнул каблуками и выбросив в партийном приветствии руку чётко промаршировал к двери…

Получив у заместителя начальника станции схему путей фон Шрамм быстро распределил патрули, ещё раз проверил отдыхающую смену, удобно расположившуюся в бывшей казарме польской армии, организовал питание подчинённых, и, наконец, с чувством выполненного долга позволил себе отдохнуть. Стаканчик шнапса окончательно привёл настроение свежеиспечённого подкомандира СС в хорошее настроение и сбросив сапоги Макс расположился на мягкой кровати, «организованной» его ребятами…

Он проснулся от нарастающего гула. Натренированное ухо быстро распознало причину шума — авиация! Десятки, сотни тяжёлых бомбардировщиков. Гауптштурмфюрер мгновенно натянул сапоги и бросился к раскрытому из-за жары окну — в рассветающем небе проплывали самолёты. Плотно. Крыло к крылу. Чёткий строй «юнкерсов», «хейнкелей», «дорнье»… Они шли на Восток. Неизвестно, сколько времени Макс наблюдал за Вторым Воздушным Флотом Люфтваффе, но вскоре содрогнулась земля, и небо там же, на Востоке озарилось вспышками пламени. А затем… В дверь лихорадочно забарабанили, и не дождавшись разрешения в комнату буквально ввалился старший наряда:

— Геноссе! Передают обращение Фюрера! Срочно!

…- Я, вождь германского народа Адольф Гитлер решил, наконец, покончить с большевистско-иудейской угрозой всей цивилизованной Европе! При поддержке наших союзников, Британской Империи и Французской Республики, уже почти год ведущих успешную борьбу против коммунистической заразы, наши доблестные войска поставят окончательную точку на этой главе всемирной истории…

Дальше Макс не слушал. На нетвёрдых ногах он вернулся в свою комнату, сел на кровать и обхватил руками голову. ВОЙНА! Опять война… Он был не одинок в своём испуге. Тысячи тысяч немцев по всей Германии были шокированы и напуганы известием о новой войне. Но приученные пропагандой и гестапо к покорности, предпочитало держать свои чувства при себе…

…Сталин был потрясён. С трудом части Красной Армии удерживали фронт против англичан и французов. Испытывая острейший недостаток топлива, боеприпасов, продовольствия войска истекали кровью. Но держались.

Ударила в спину Турция. Но завязла в ожесточённых боях на кавказских перевалах, после того, как озверевшие аскеры устроили настоящую резню в захваченных ими городах и сёлах Черноморского побережья. Горцы, взявшись за оружие, смогли заставить остановиться орды турок, как в прошлые времена, но была и разница — впервые они объединились. В одном строю дрались аварцы и лезгины, осетины и грузины, ингуши и чеченцы. Дрались, не щадя своей жизни, не жалея своей крови. А сверху на них летели тонны бомб с французских и британских бомбардировщиков…

Несмотря на все усилия Лаврентия Берии, на всю оказываемую ему помощь мыслимыми и немыслимыми резервами и людьми начало добычи нефти на Средней Волге тормозилось. Непонятно почему оборудование оказывалось в другом конце страны. Опытнейшие нефтяники Грозного и Баку таинственно исчезали в пути, чтобы вдруг появиться где-нибудь в районе Биробиджана или Петрозаводска. С таким трудом сохранённый бензин из резервов оказывался вдруг либо низкосортным, либо просто испарялся… Словом, налицо был явный саботаж, заставлявший вспомнить недобрые времена «Промпартии»… И тут ещё один удар…

В принципе, нельзя сказать, что нападение было уж таким неожиданным. На столе Сталина уже месяц лежал с таким трудом скопированный у англичан так называемый план «Травля Лисы». И согласно этого хитроумного плода военной английской мысли через десять дней после атаки Советского Союза Германией, когда войска Третьего Рейха увязнут в кровопролитных войсках, французы и англичане ударят в спину. Начало военных действий давало повод англо-французам резко увеличить количество отправляемых транзитом через Германию подразделений. Причём рассчитывалось всё так, чтобы на момент часа «Х» большинство войск находилось в ключевых точках Рейха. И по сигналу… Другое дело, был ли этот план НАСТОЯЩИМ? Вот что мучило Вождя… А пока оставалось только одно — держаться. Держаться, не смотря ни на что. Изо всех сил вгрызаться в землю, биться с немцами штыком и прикладом, грызть зубами. Но продержаться эти жуткие ДЕСЯТЬ дней…

Глава 17

Берлин. Москва

Город горел… Пылали подожжённые недавними «союзниками» кварталы. Слышалась неумолкаемая стрельба, иногда сквозь её шум прорывались истошные вопли. И тогда Макс Отто фон Шрамм стискивал зубы покрепче с такой силой, что те едва не рассыпались от напряжения в пыль. Он прекрасно знал, что означают эти звуки: очередной немец послужил забавой вероломным галлам… Жуткой забавой. Тогда, отозванный в распоряжение рейхсфюрера СС срочным телефонным звонком молодой немец считал, что ему очень повезло. Поскольку этот вызов он организовывал сам, через очень влиятельных знакомых покойного отца. Ему надоело болтаться среди грязных поляков и вонючих славянских городишек. Но то, что произойдёт буквально через считанные часы после начала последней и окончательной, как заявил Фюрер, войны с Россией, не ожидал никто. По всей Германии расползлась эта галльско-английская нечисть, якобы, шедшая на помощь Третьему Рейху, дабы исполнить свой «союзнический» долг. И вместо помощи — вероломное нападение… В прицеле пулемёта мелькнула петушиная фигура в нелепой табачной форме и Макс аккуратно нажал на верхнюю часть курка. «МГ» послушно отозвался одиночным выстрелом, француз рухнул на брусчатку площади и застыл. Вроде больше никого… Немец осмотрел себя — его когда-то щегольская белая форма превратилась в серую от пыли. На щеках — многодневная щетина. Они ввалились от недоедания, поскольку пищу им приносили нерегулярно, и крайне скудную. Впрочем, он с полным основанием мог считать себя счастливчиком, поскольку другим повезло намного меньше… Он видел шеренги корчащихся на кольях от ограды седовласых бюргеров, распятых на стенах девушках и женщинах с отрезанными грудями и распоротыми животами. Детей в форме гитлерюгенда, уложенных аккуратными рядами на землю и раздавленных гусеницами «Рено» и «Сомюа»… А потом буквально чудом пробрался дворами и канализационными ходами к зданию рейхсканцелярии, где «Лейбштандарт» дрался из последних сил против зуавских и индийских частей оккупантов…

— Канарис! Как вы МОГЛИ! Почему ВАША разведка прошляпила весь этот кошмар?!! Вы! Только вы виновник этой трагедии! И только на вашей совести каждая капля крови немцев! Гиммлер! Расстрелять предателя НЕМЕДЛЕННО!

Двое охранников мгновенно скрутили руки не сопротивляющемуся адмиралу и уволокли его за дверь. Через мгновение хлопнул одинокий выстрел. Гитлер нервно прошёлся из угла в угол по всему кабинету. На него смотрели Гиммлер и Геббельс. Геринг, второй человек в Рейхе находился на Восточном Фронте. Борман — склонился над какими то бумажками над угловым столом.

— Господа, Германия на краю гибели. Мы опрометчиво поверили этому предателю…

Фюрер кивнул головой в сторону двери.

— И теперь в самом сердце Рейха убийцы. Палачи. Садисты. Я ЗНАЮ, что они творили в России. И ЗНАЮ, что тоже самое эти негодяи делают и здесь. И мне больно и стыдно перед моим народом. Но мой долг вождя требует, чтобы я до конца боролся с врагами Рейха и пал на боевом посту. Но ЧТО я могу сделать? ЧТО?! Это удар в самое сердце! Единственный, на кого бы я мог положиться в битве с этими сионистскими наймитами — теперь мой враг. Что мне делать?!..

…- Эй, манн, ты ещё жив?

Донёсся знакомый голос из-за стены.

— Живой.

— Тут пожрать принесли, геноссе. Иди к нам. Мой сменщик пока покараулит.

— Отлично. Иду…

Макс с удовольствием взял в руки увесистую высокую банку, быстро вскрыл форменным ножом крышку, затем оторвал припаянный снизу ключ и проткнув им фольгу на донышке банки, повернул. Послышалось шипение, и через несколько мгновений пахнуло разогретым мясом. В это время фельдфебель, так любезно пригласивший эсэсовца в гости вскрывал фольгированную упаковку консервированного хлеба, и разливал по крошечным стаканчикам горячий (невероятное счастье!) эрзац-кофе.

— Ну, будем!

Подмигнув левым глазом солдат запустил ложку в разогретую банку.

— Будем!..

После еды стало легче. А когда они выкурили по сигарете — совсем хорошо. Оглянувшись, фельдфебель прошептал:

— Я слышал, что войска с фронта срочно отзывают.

Макс не поверил своим ушам.

— Не может быть! А как же русские?

— Оставляют заслоны, а все основные части и из России, и из Генерал-Губернаторства — сюда. Вроде как идут жуткие бои…

Рёв мотора разорвал утреннюю тишину, и на площадь выползло уродливое камуфлированное чудовище. Фельдфебель приник к амбразуре и плаксивым голосом выдохнул:

— О, Боже… Танки!

Но Макс уже не слышал этих слов — он замер на своей позиции, впечатав приклад пулемёта в плечо. Перед рейхсканцелярией разворачивались французские «В-1». Мощные тяжёлые танки… Группа охранников, так хорошо видных ему сверху, волоча за собой квадратные ящики переползала к передовым позициям. А танки медленно и неудержимо, как то ЛЕНИВО перебирая гусеницами разворачивались в линию… Хлёстко ударило торчащее из лобового листа корпуса орудие, и тут же взметнулся разрыв возле иссечённых ворот. Шестым чувством Макс понял, что ему нужно срочно убираться отсюда, иначе… Он кубарем скатился по лестнице и в этот момент ударил ещё один выстрел. А через миг его всего осыпал каменной крошкой и мелом. Снаряд разорвался там, где Шрамм был пять секунд назад… Помедлив, он мысленно попрощался с говорливым фельдфебелем…

Взрывы следовали один за другим, ежесекундно выбивая защитников. Попытки подорвать и уничтожить танки взрывчаткой — провалилась. Единственное орудие, на лафете которого хоронили генералов, не имело снарядов. А лёгкие зенитные пушки в 20 мм бессильно высекали искры из 60-мм лобовой брони… Макс молча вскинул тяжёлый «МГ» на плечо и зашагал по лестнице вниз, в свой последний бой… Едва он выкатился из расширенного снарядом дверного проёма, возле которого лежала куча иссечённых осколками тел, и ползком стал пробираться к импровизированной баррикаде, как с неба послышался так хорошо ему знакомый вой пикирующей «штуки». А затем — он не поверил своим глазам — скользнула быстрая тень, и грянул мощный взрыв. Затем ещё один, и ещё… Сбрасываемые с крутого пикирования бомбы вначале остановили французов, затем заставили их попятиться назад, под прикрытие зданий, а потом… В это нельзя было поверить, но сквозь грохот боя прорезался новый звук, гул моторов «матушки Ю», из раскрытых дверей которой горохом посыпались десантники…

…К вечеру французы и англичане были отбиты от всех основных зданий. Уцелевшие горожане, вооружённые чем попало, а чаще — трофейным оружием по всему городу отлавливали уцелевших оккупантов и убийц и вершили самосуд. Впрочем, и кадровые солдаты и офицеры, насмотревшись на деяния оккупантов, жителям Берлина в этом не препятствовали, а наоборот, помогали… Гиммлер вышел из иссеченного осколками и испятнанного воронками и пробоинами здания одним из первых, сопровождая Фюрера. Рядом ковылял Геббельс. Они молча прошли по изуродованной площади, молча постояли у аккуратно сложенных тел погибших защитников, обнажив головы. Внезапно, проходя возле полуразрушенной баррикады Фюрер остановился и поднёс палец к губам — обняв обеими руками станковый пулемёт с обмотанной вокруг ствола лентой прямо на земле спал эсэсовец в белой парадной, но жутко измазанной и переляпанной грязью и извёсткой форме.

— Тихо, партайгеноссе. Этот викинг заслужил, чтобы дань уважения его отдыху после боя отдал САМ Вождь Германии — Адольф Гитлер…

…После осмотра поля боя все руководители Рейха вновь собрались в подземном кабинете Рейхсканцелярии. Гитлер непривычно долго молчал, затем решительно поднялся со стула и выпрямился:

— Господа! Я принял решение. Гесс!

Тот вскочил и выбросил руку в партийном приветствии.

— Вы немедленно вылетаете в Москву.

— В Москву, мой фюрер?!

— Да, в Москву! Ваша задача — договориться с маршалом Сталиным о личной встрече. Моей и его. И ещё — немедленно прекратить ВСЕ боевые действия на русско-германском фронте. Всех пленных отправить через линию фронта назад, в Россию. Вам ясно?

Он строго посмотрел на начальника ОКВ. Тот вскочил, словно ужаленный.

— Так точно, мой фюрер!

— Всем оставшимся на линии фронта частям немедленно объявить перемирие с противником. Впрочем, я думаю, что уже не с противником, а с союзником…

…Рядовой Владимир Петров до рези в глазах всматривался в предрассветные сумерки. День обещал быть очень жарким, и из близлежащего оврага стелился туман. В такую погоду легче всего незаметно подкрасться к вражескому часовому и захватить его. Или — убрать… А поэтому лучше всего — бдить в оба глаза и слушать в оба уха. Внезапно сзади раздались шаги.

— Стой! Кто идёт?

— Воронеж.

— Вологда. Проходи…

Это был разводящий с новой сменой. Забросив за плечо винтовку Владимир послушно поплёлся следом за сержантом в своё блиндаж, где располагался его взвод. Мысли уносили его на месяц назад… Тогда, в Ленинграде, он долго стоял на облицованной гранитными плитами набережной Невы и курил, переживая обман девушки, которую искренне считал своей невестой. Затем подхватил свой вещмешок и зашагал к метро, чтобы вернуться обратно, на линию обороны. Город был пуст, поскольку часы уже давно перевалил за полночь. И хотя комендантский час не вводили, горожане старались после темноты на улицы не показываться. Петров от быстрого шага даже вспотел, да и невесёлые мысли отошли на задний план, когда сзади послышался шум мотора легковушки. МАШИНА? Это удивило капитана больше всего, поскольку топлива не было даже для танков, а тут кто-то рассекает по ночному городу на «эмке». Через мгновение мелькнул свет фар, и Владимир едва успел отскочить в сторону от несущейся не соблюдая никаких правил машины. Выругался вслед, и тут послышался удар, затем слабый крик. «ГАЗ-М1» резко затормозил, затем сдал назад, хлопнула дверца. И тут же мотор взревел и машина тронулась с места, вновь набирая скорость. Но Владимир уже успел разглядеть изломанную женскую фигурку у стены дома и не долго думая выхватил из кобуры револьвер:

— Не уйдёшь, сволочь! Ответишь перед законом!

Он тщательно прицелился и выстрелил вслед «эмке». Один раз, другой, третий… Одна из пуль видимо догнала водителя, поскольку машина вдруг вильнула и врезалась в гранитное ограждение. А затем… Затем был кошмар… На легковушке каталась так называемая «золотая молодёжь». Сынок кого-то из генералов, его приятели, девицы лёгкого поведения. Все — пьяные до изумления. И пуля Петрова вошла одному из них, сыну главы «ЛенГорТорга», сидевшему за рулём, точно в затылок… Труп старушки таинственно исчез… Трибунал. Разжалование. Отправка на Запад. В стройбат. Затем — внезапная война… Горечь отступления. У них даже винтовок не было… Потом всё же разжился оружием, после налёта на колонну его, вместе с остальными уцелевшими забрали в качестве пополнения в стрелковую роту и уже неделю он дрался с немцами, цепляясь за каждый холмик, окапываясь у каждой речки… И вот, неожиданная тишина… Обычно в это время начинала бить артиллерия. Потом шли в атаку танки. И бесплодные попытки пехоты врага взять их позиции…

Владимир споткнулся о вылезший из стенки хода сообщения корень и упал. Стал пониматься, и вдруг предрассветную тишину разорвал гнусавый голос из громкоговорителя:

— Ахтунг! Ахтунг! Внимание! Русский зольдатен! Не стреляйт! Предлагаем перемирие! Русский зольдат! Не стреляйт! Сегодня ночью фюрер германского народа Адольф Гитлер предлагайт русский вождь Иосиф Сталин мир. Не стреляйт, русский зольдат!..

Владимир поднялся с земли и выругавшись, стал отряхивать испачканные землёй колени, потом вдруг понял — немцы предлагали мир? МИР? Он посмотрел на сержанта, тот на него. Не сговариваясь, оба бросились назад, к ячейке, где располагался пост — над немецкой траншеей полоскалось что-то белое. А немцы, высыпав на бруствер размахивали руками и касками.

— Не врут, вроде, товарищ сержант?

— А может, провокация?

— Кто знает… Ладно, пока не стреляй. Подождём, что сверху скажут…

Сталин смотрел на высокого немца настороженно. Ещё бы! Неизвестно как, впрочем, вполне объяснимо, тот на разведывательном «Юнкерсе» высоко пробрался почти над всей территорией СССР и посадил свою машину прямо на один из подмосковных аэродромов. Слава Богу, охрана не дремала, и едва винты машины замерли на месте, как на неё были нацелены стволы всей роты аэродромного обслуживания, а взлётная полоса перегорожена телегами. В днище открылась овальная дверца, и на бетон спрыгнул этот самый немец. Медленно поднял руки. Затем, тщательно выговаривая слова, произнёс:

— Я есть парламентёр.

Следом из самолёта вылез не менее высокий эсэсовец в поношенном, но тем не менее относительно чистом белом парадном мундире, носившем следы спешного приведения в порядок и вынув из кобуры длинноствольный «парабеллум», аккуратно положил его себе под ноги. Примчавшиеся особист и переводчик, услышав ИМЯ парламентёра, оба выпучили глаза и едва не лишились дара речи. В то же, что Рудольф Гесс, глава «Гитлерюгенда» Третьего Рейха, не лжёт и ДЕЙСТВИТЕЛЬНО прибыл с ОФИЦИАЛЬНОЙ миссией подтвердило множество известий со всех участков советско-германского фронта о том, что противник прекратил всякие активные действия и призывает к перемирию…

Сталин поднялся со стула и, глядя на немца, дал знак переводчику из ведомства Берии, затем произнёс:

— Мы вас внимательно слушаем.

Гесс сглотнул, затем чётко отчеканил:

— Мой вождь Адольф Гитлер предлагает русскому вождю Иосифу Сталину немедленные ЛИЧНЫЕ переговоры о мире между нашими державами в любом назначенном ВАМИ месте.

Коба ожидал ЧЕГО угодно, но только не такого, и на мгновение растерялся. Но только на мгновение. На немца смотрели не менее удивлённые Ворошилов, Шапошников, Молотов, Малиновский, Берия.

— О мире?

— Да. О мире. Мы согласны признать любые условия, но нам нужен МИР. Впрочем, как и вам. Согласитесь, что воевать на одни фронт ЛЕГЧЕ, чем на два.

— СССР — ОЧЕНЬ большая страна. И мы МОЖЕМ себе позволить воевать на ДВА фронта…

Сталин блефовал. Отчаянно и безнадёжно. Но ему НУЖНО было доказать этому немцу, одному из РЕАЛЬНЫХ вождей Третьего Рейха что РОССИЯ не боится этой войны. И кажется, что Гесс купился… Поскольку ответил:

— Двое суток назад Германия подверглась вероломному нападению со стороны Англо-Французской коалиции. Воспользовавшись подписанным протоколом о транзите своих войск, они напали на нашу страну практически во всех ключевых точках. Мы имеем многочисленные жертвы среди мирного населения. Наша промышленность фактически парализована. Более того, мы ВЫНУЖДЕНЫ отозвать почти ВСЕ войска с ВАШЕГО фронта, чтобы отбить нападение. Поэтому наш Фюрер считает необходимым ЗАКЛЮЧИТЬ МИР.

Сталин уже успокоился. Вот оно! Значит «Травля Лисы» не блеф! А обычная политическая и военная АВАНТЮРА! Полностью провалившаяся… Враг моего врага мой друг? Он чиркнул спичкой, раскуривая трубку, и указал Гессу на свободный стул:

— Вы пока присаживайтесь… товарищ Гесс… Мне нужно подумать. Немножко…

…А это — шанс! Шанс одним махом прихлопнуть зарвавшихся французов и англичан. Распространить влияние СССР на Запад. Получить новейшие технологии и технику, так тщательно скрываемых Западом. И, главное, ослабить этот невыносимый для страны военный натиск… А встреча с Гитлером, что же… Это встреча ПРОСТО необходима. Жаль, что нам не удалось встретиться с ним ДО ВОЙНЫ. Может, её бы просто не было, и весь ход мировой истории пошёл бы по — другому?

Он подошёл к столу и выбил трубку в пепельницу. Очень медленно. Очень тщательно. Затем так же медленно, взвешивая КАЖДОЕ слово, произнёс:

— Товарищ Гесс, передайте Вождю Германского народа Адольфу Гитлеру, что товарищ Сталин СОГЛАСЕН встретиться с ним и другими товарищами через четыре дня в Киеве.

Гесс, вскочивший при обращении к нему Сталина со стула и застывший по стойке «смирно» выслушав переводчика не смог скрыть своих эмоций — на его квадратном лице появилась улыбка ОБЛЕГЧЕНИЯ…

Глава 18

Киев

Никто не обратил особого внимания на три скромных чёрных автомобиля, промчавшихся по Крещатику к высокому зданию на Площади Революции. Мало ли кто ездил в эти дни по Киеву на правительственных «ЗиС-101». Такие машины были и в Горкоме партии, и в НКВД, да мало ли где? Даже директор Харьковского паровозостроительного завода имел роскошный чёрный правительственный лимузин. Да и в такси хватало автомобилей этой марки, разве что цвет был другой… Впрочем, за массивными стёклами, толщина которых выдавала их пуленепроницаемость, вдобавок задёрнутыми занавесками, разглядеть пассажиров постороннему, или случайному человеку было невозможно. И уж тем более, никто не мог даже подумать о том, что самым главным среди ездоков мог быть сам Фюрер, или по русски — Вождь Германского народа, Глава тысячелетнего Третьего Рейха Адольф Гитлер. Он прибыл в столицу Советской Украины скромно, без всякой помпы, с которой раньше ступали на советскую землю бывавшие здесь до него соотечественники. Вместо новейшего «Кондора», до которого добрались зуавы из французских оккупационных частей Фюрер был вынужден вспомнить свою партийную молодость, в которой его прозвали «Человек-аэроплан», из-за постоянных полётов на старой верной «Тётушке Ю». Древний изношенный трёхмоторный моноплан с гофрированной обшивкой дребезжа изношенным за годы службы набором, кряхтя и проваливаясь в воздушные ямы доставил фюрера в Киев, где его встретили Молотов и Будённый в компании охраны из НКВД и переводчика из МИДа. Вежливо поздоровались, представились и чуть ли не силой усадив Гитлера в лимузин спешно повезли в город. Улицы были пустынны, поскольку стоял разгар рабочего дня. И практически всё взрослое население города трудилось на многочисленных предприятиях, а дети усердно занимались в школе. В связи с военными действиями график занятий был изменён, кстати, по всей стране, и теперь школьники ходили на занятия весь июнь, чтобы быть свободными в сентябре, когда их помощь потребуется взрослым на уборке урожая. Только изредка попадались колонны войск, марширующие по улицам на погрузку, да раз даже правительственные машины вынуждены были остановиться и пропустить колонну новёхоньких «БТ-7М», движущихся на погрузку. И Гитлер, и Геринг, и входящие в состав делегации Гудериан, фон Браухич и Геринг с Гиммлером жадными глазами проводили лязгающие плоскими траками по брусчатке танки… «Быстроходный» Гейнц вздохнул и коротко бросил сидящему напротив него на стратопонтене (откидном сиденье) начальнику Сухопутных войск:

— Германию спасёт только чудо…

Две пары глаз внимательно рассматривали друг друга. Может, кому то это показалось бы невежливым, но эти люди могли себе позволить и не такое, по отношению друг к другу. Синие пронзительные, чуть подслеповатые. Поскольку Фюрер был близорук, но ужасно стеснялся носить очки. И старался на публике в них не появляться. Вторая пара — серые. Острые глаза горца, привыкшие различать орла в глубине неба. Оба вождя пытались понять, что представляет из себя собеседник и он же — оппонент. Один, создатель новой идеологии, якобы базирующейся на оголтелом антисемитизме, в чём видел причину всех бед своего народа. Второй — верный последователь с одной стороны третьего основного идеолога марксистской экономическо-политической теории, с другой — Вождь великого народа, являющегося без всяких оговорок основообразующей нацией государства — русского народа. Это через много лет русских проклянут, заставят испытывать комплекс несуществующей на самом деле вины, обвинят во всех смертных грехах, существующих только в головах ПРИДУМАВШИХ их. Зачем, спрашивается? Да потому что они — ЕДИНСТВЕННАЯ нация в мире, которая во главу угла ставит прежде всего не индивидуума, помешанного на деньгах, очередной сионистской химере, а СВОЙ НАРОД. Не зря существовала раньше пословица: «На миру и смерть красна»…

Они смотрели друг на друга, пока их секретари и переводчики представляли лидеров, затем сопровождающих, пока не отзвучали положенные по протоколу речи, и оба не уселись друг против друга в высокие удобные кожаные кресла.

— Господин Сталин спрашивает, не желает ли господин Гитлер чаю?

— С удовольствием. Хотя… если можно — кофе. Без сахара. И без молока.

Переводчик исчез, а Сталин удовлетворённо кивнул головой.

— Я думаю, что можно приступить к тому, ради чего мы встретились здесь.

Незаметный переводчик, стоящий рядом с креслом Адольфа синхронно шептал перевод на ухо Фюрера. Тот кивнул в знак согласия…

— Без сомнения, Германский Вождь хочет знать, почему именно в Киеве, а не в Москве, столице нашей Родины мы решили провести эту встречу. Что же — отвечу. Если Москва — сердце России, то Киев — МАТЬ городов русских. А мать для любого человека, будь он русским, украинцем, немцем, белорусом — СВЯЩЕННА. И мы, и вы будем защищать нашу матушку до последней капли крови. Любой ценой, любыми жертвами…

Все, даже немцы бурно зааплодировали. Сталин сел на своё место. Поднялся Гитлер.

— Как Вождь Германского народа я прибыл сюда чтобы заключить мир между нашими великими державами. Мы признаём трагическую ошибку, выразившуюся в войне между нами, но надеемся, что это не перечеркнёт возможность её исправления. Со своей стороны мы готовы выплатить любые репарации, оказать любую техническую и материальную компенсацию, но только после того, когда агрессор, нанесший Третьему Рейху подлый удар в спину будет окончательно уничтожен…

Русские загудели, услышав перевод фразы. Но Сталин поднял руку, призывая всех к молчанию.

— Верно ли я понял, что вы готовы заключить мир ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ?

Фюрер понял вопрос без перевода и кивнул головой в знак согласия. Сидевший рядом Геринг вскинул вверх свой маршальский жезл, как бы подтверждая слова своего Вождя. Незаметный доселе Борман положил перед собой толстую папку бумаг и слегка подтолкнул её к Молотову.

— Вот здесь все документы о состоянии нашей экономики. Вы можете на основании этих документов назначить свои требования…

Слабый удар по столу трубкой заставил потянувшегося было за документами наркома вздрогнуть и убрать руки на место. Сталин криво усмехнулся:

— Это не столь важно. А СССР — не версальские крысы. У нас, у русских, есть пословица — «На чужом несчастье, счастье не построишь». И мы не желаем наживаться на горе великого германского народа. Поэтому предлагаю в дальнейшем слова репарации, компенсации, оплата — не употреблять в отношении к обеим великим державам.

Гитлер с трудом сдержал бесстрастное выражение лица — он ожидал ЧЕГО УГОДНО, только не такого. Но Адольф молча кивнул в знак согласия. Зато зашевелился Шахт, германский экономический гений. Он то ПРЕКРАСНО понимал, ЧТО РЕАЛЬНО получат Советы в Германии…

Кофе давно остыл, но самый главный вопрос ещё не поднимался, а именно — вопрос ВОЕННОГО СОЮЗА, а ради него здесь, в огромном здании Киевского Областного Комитета Партии и собрались Сталин и Гитлер, Молотов и фон Риббентроп, фон Браухич и Будённый, Ворошилов и Гудериан, Гиммлер и Берия…

Да, Германия признаёт себя агрессором и готова понести наказание от русских, лишь бы получить МИР. Мир для того, чтобы сосредоточить все свои силы на борьбе с англо-французскими оккупантами, чтобы выбросить их с земли тысячелетнего Рейха, НАКАЗАТЬ их по степени их вины, восстановить собственную страну…

— У меня есть предложение для господина Гитлера…

Сталин вновь поднялся, вышел из-за стола и принялся расхаживать по огромному кабинету, слегка покачивая незажженной трубкой:

— Я предлагаю объединить НАШИ усилия для СОВМЕСТНОЙ борьбы с англо-французскими захватчиками. Почему? Потому что ОБА этих государства принесли огромное горе, смерть и разорение нашим державам. Потому что они нарушили все международные положения и правила ведения войны против наших народов. И поэтому, как говорили древние — «Карфаген должен быть РАЗРУШЕН!»

Выслушав перевод, Фюрер так же поднялся, на его глазах блеснули слёзы — это было тем, на что он ПРАКТИЧЕСКИ НЕ МОГ НАДЕЯТЬСЯ…

Словно бы со стороны он услышал свой голос:

— Но… Как? Насколько я знаю военную экономику — кровь войны это НЕФТЬ! Да, у вас тысячи танков и самолётов, но что в них толку, если нет топлива? Воевать винтовками и снарядами? Переделывать двигатели под альтернативные источники питания (Застольные речи Гитлера)? Это просто нереально… единственный источник нефти — это Румыния. Но её возможности крайне невелики, и их разработки находятся в постоянной опасности бомбардировки англо-французской авиацией. Ваши же нефтепромыслы сейчас выведены из строя, и более того — ОККУПИРОВАНЫ! Что же будет питать военный организм?

Неожиданно для него на лицах русских появились улыбки. Взглядом спросив согласия у Вождя поднялся невысокий круглолицый человек в пенсне. «Берия», — вспомнил Гитлер.

— Товарищу Адольфу Гитлеру неизвестно, как и его окружению, а так же нашим противникам в Париже и Лондоне, что Советский Союз УСПЕШНО начал разработку новых промыслов в Советской Татарии. В настоящее время мы можем удовлетворить ВСЕ потребности в топливе и СССР, и Германии, без дополнительных закупок горючего в САСШ…

Это был ШОК! Озарилось угрюмое до этих слов лицо Гудериана, заволоклись дымкой глаза фон Браухича, уже начавшего планирование наступательных ударов по противнику прямо за столом. Даже бесстрастное пенсне Гиммлера, так же носившего его, как и советский коллега, казалось заиграло яркими лучами июньского солнца. А что говорить о Гитлере? Он вспомнил свой страх, когда вводил войска в Рейнскую область, свой нервный срыв, когда его войска аннексировали Чехословакию, и обуявшие его чувства были сродни тем, когда утопающий, захлёбывающийся человек вдруг получает глоток живительного воздуха, который приводит его к спасению… Фюрер, не сдерживая слёз благодарности всё же смог произнести:

— НИКОГДА Германия не забудет того, что сделала Россия для её спасения. И, клянусь, что ОТНЫНЕ И НАВСЕГДА между нашими великими державами будет МИР!..

Все договора были подписаны, на них навесили сургучные печати, и Вожди вышли на балкон. Перед зданием шумела многотысячная демонстрация, развевались алые знамёна двух государств, и Гитлер впервые смог поздравить себя с верным ходом — приказом СТРОЖАЙШЕ соблюдать ВСЕ военные конвенции. При виде обеих лидеров толпа взревела, и он по привычке вскинул руку в партийном приветствии, потом спохватился, и просто помахал находящимся внизу людям. Снизу вновь послышался довольный крик людей. Сталин так же получил свою порцию народного восторга и ликования. А затем началась многотысячная демонстрация…

Поманив к себе пальцем переводчика Гитлер спросил:

— Господин Сталин, я никак не могу понять одной вещи: если вы и ваш народ так хорошо относитесь к Германии, то ПОЧЕМУ ВЫ ОТКАЗАЛИСЬ ОТ БЕСПРОЦЕНТНОГО КРЕДИТА В МИЛЛИАРД ЗОЛТЫХ МАРОК, КОТОРЫЙ Я ПРЕДЛАГАЛ СССР В 1935 ГОДУ?

И отпрянул — на лице Сталина появилось вначале недоумение, потом растерянность, и тут же — ненависть…

— Извините, товарищ Гитлер, вы говорите, что Германия ПРЕДЛАГАЛА нам кредит на такую сумму без всяких условий?

— Не совсем, геноссе Сталин. Условие было, но одно — этот кредит должен был быть направлен на СТРОИТЕЛЬСТВО И РАЗВИТИЕ ВАШЕЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ. И должен был быть выдан станками, оборудованием, технологиями и инструментом…

Глаза Сталина заледенели. Затем он медленно произнёс:

— Господин Гитлер, я хочу вам процитировать два высказывания… Какой особый общественный элемент надо преодолеть, чтобы упразднить еврейство?… Какова мирская основа еврейства?… Своекорыстие. Что являлось, само по себе, основой еврейской религии?… Эгоизм. Каков мирской культ еврея? Торгашество… Кто его мирской бог? Деньги… Деньги — это ревнивый бог Израиля, пред лицом которого не должно быть никакого другого бога… Бог евреев сделался мирским, стал мировым богом. Вексель — это действительный бог еврея. Его бог — только иллюзорный вексель… Еврейский иезуитизм есть отношение мира своекорыстия к властвующим над ним законам, хитроумный обход которых составляет главное искусство этого мира.

Еврей, в качестве особой составной части гражданского общества, есть лишь особое проявление еврейского характера гражданского общества… Еврей эмансипировал себя не только тем, что присвоил себе денежную власть, но и тем, что через него деньги стали мировой властью, а практический дух еврейства стал практическим духом христианских народов… Евреи настолько эмансипировали себя, насколько христиане стали евреями… Мало того, практическое господство еврейства над христианским миром достигло в Северной Америке своего недвусмысленного, законченного выражения…

Еврейство не могло создать никакого нового мира; оно могло лишь вовлекать в круг своей деятельности новые, образующиеся миры и мировые отношения… Еврейство достигает своей высшей точки с завершением гражданского общества… Только после этого смогло еврейство достигнуть всеобщего господства и превратить человека, природу в предметы купли-продажи, находящиеся в рабской зависимости от эгоистической потребности, от торгашества… Реальная сущность еврея получила в гражданском обществе свое всеобщее действительное осуществление… Следовательно, сущность современного еврея мы находим не только в Пятикнижии или в Талмуде, но и в современном обществе — не только как ограниченность еврея, но и как еврейскую ограниченность общества.

И последнее… Организация общества, которая упразднила бы предпосылки торгашества, а следовательно, и возможность торгашества, — такая организация общества сделала бы еврея невозможным… Общественная эмансипация еврея есть эмансипация общества от еврейства… Эмансипация евреев в ее конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства…

— И ещё: Буржуа относится к установлениям своего режима, как еврей к закону — он обходит их, поскольку это удается в каждом отдельном случае, но хочет, чтобы все другие их соблюдали…

— КТО ЭТО СКАЗАЛ?! — Не выдержал Гитлер, насколько это перекликалось с его ГЛАВНЫМ ТРУДОМ «Майн Кампф».

— Первое высказывание принадлежит самому Карлу Марксу. Второе — Фридриху Энгельсу. Основоположникам коммунизма. Вы поняли, товарищ Гитлер, ЧТО я хотел вам сказать?

— Значит, вы ПРОСТО НЕ ЗНАЛИ об этом предложении?

— Да. НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ. Валлах, которого вы знали под именем Литвинова, просто СКРЫЛ его от меня… Ваш товарищ Гиммлер, он НАДЁЖНЫЙ человек?

— Вам требуется его помощь?

— Буду ОЧЕНЬ ОБЯЗАН…

— Он в вашем полном распоряжении.

— Я думаю, что они НАЙДУТ ОБЩИЙ ЯЗЫК с Лаврентием Павловичем ДАЖЕ БЕЗ ПЕРЕВОДЧИКА…

Глава 19

Ленинград. Карельский перешеек

Верочка злилась на всех. Особенно на своих друзей. Из-за их вечеринки, устроенной у неё дома она, самая красивая и умная девушка на свете потеряла такую возможность! Кто же знал, что её будущий муж, которого она так долго и упорно охмуряла, разыгрывая перед ним скромную недотрогу, вдруг явится с фронта и застанет её в самый разгар веселья… Нет, то что у неё до этого командира были мужчины, и не один, её не волновало — уж с её-то опытом выдать себя за невинную девушку, как раз плюнуть! Есть столько средств и способов добиться обмануть наивного парня… Но то, что когда она устроила новомодный стриптиз на столе в разгар его появления, да ещё некоторое время воздержания потребовало физической близости, что она озвучила в ТОТ самый миг — поставило крест на Верочкиных честолюбивых планах.

Впрочем, она не считала зазорным обманывать Петрова. Он же был русским, славянином, а как говорил её дедушка, старый могилёвский раввин, — «Только еврей является человеком, а гой — хуже собаки» (Орах-хайим, 55, 20). Но для её будущего Владимир был необходим, поскольку лучше чем этот наивный кьютин подставки для сытой и спокойной жизни поблизости не наблюдалось. Её друзья, сыновья начальников торгов, директоров институтов и заведующих всевозможных баз не отказывались приятно проводить с ней время днём, а чаще — ночью. Но выходить замуж, чтобы стать примерной еврейской мамашей с выводком детей, почитать родителей мужа, всех его родственников, строго соблюдать все установления «Талмуда» и «Шулькан Арух», поскольку основное большинство было тщательно скрывающимися верующими. Это — не для неё. Нет, конечно, со временем, когда она станет совсем уж старой и некрасивой — можно будет и «попоститься», и прикинуться строгой нравственной мамочкой. А пока она молода и красива — что же, респектабельный муж-командир, пропадающий на службе, но, тем не менее, прилично обеспечивающий жену, это было то, что ей надо.

Верочка прекрасно знала, СКОЛЬКО получает военный ранга и должности Петрова, и наведя через друзей справки, выяснила, что командир он перспективный и на хорошем, даже ОЧЕНЬ ХОРОШЕМ счету у начальства… И всё, казалось, устраивалось самым лучшим способом, но… Это ЕГО явление… Она даже не успела ничего сообразить, ослеплённая ярким светом люстры, можно сказать, даже не заметила! Если бы не Мордехай, пожаловавшийся друзьям в голос, что его только что зверски избил какой то военный, самовольно ввалившийся в квартиру. Словно молния пронзила Верочку с ног до головы — ВЛАДИМИР! Она торопливо стала разыскивать разбросанные в экстазе предметы одежды, между тем Мойша, повизгивая, продолжал живописать сцену избиения, как ему ломали руки и ноги, выдёргивали щипцами рёбра, загоняли под ногти (кстати, грязные и нестриженные) огромные цыганские иглы, жгли раскалённым железом половые органы…

Друзья, естественно, подогретые алкоголем, решили отомстить и выкатились на улицу, разогревая себя воплями о мести; и пока она накладывала боевую раскраску на лицо, долженствующую показать, что милый Володя ошибся, и она, Верочка, просто сдала квартиру беженцам, а сама, верная и страдающая, возвращается после дежурства из госпиталя, где ухаживала за ранеными… Бегом скользнула в подворотню, проходными дворами выбежала на набережную, и…

Всё произошло прямо на её глазах: пьяный Лейба управляя папиной «эмкой» снёс её соседку, идущую с завода, и Петров, которого они не заметили, поскольку тёмная шинель скрадывалась в тени улицы, открыл огонь из большого чёрного пистолета. Затем — удар, крики, милиция, патруль… Хорошо, что папочка Мордехая, заместитель секретаря Ленинградского Обкома Партии позвонил куда надо, и виноватым оказался, естественно, Владимир. Быстро организовали нужных свидетелей, подтвердивших, что военный был пьян и открыл неспровоцированную стрельбу по случайной машине. И её подставка для блестящей жизни лишилась кубиков на петлицах, и поехала в штрафной батальон… А она осталась ни с чем, все поиски требовалось начинать сначала… Это при теперешнем то дефиците мужчин?! Как она злилась и ненавидела Петрова: ну, подумаешь, увидел! Подумаешь, приревновал! В конце концов, она же с ЛЮДЬМИ была, а не с гоями, как он?! В сердцах она смахнула со стола фарфоровую чайную чашку, та жалобно звякнула, и разлетелась на груду кусочков! Ой, какая жалость! Настоящий мейсенский фарфор, который её дедушка, старый могилёвский раввин выменял в голодном двадцатом у «бывшего», за буханку хлеба из жмыха пополам с лебедой и глиной… О! Верочка прекрасно помнила, как покойный дедушка заливаясь смехом рассказывал ей, тогда ещё маленькой девочке, какой замечательный рецепт хлеба для гоев он придумал: абсолютно без капли муки! Ой, как жалко… Но если бы она знала, ЧТО её ждёт в следующие двадцать четыре часа, то завыла бы в голос…

* * *

…- Есть сигнал, товарищ командующий!

Запыхавшийся вестовой застыл перед Командующим Балтийским Флотом Кузнецовым.

— Отлично. Как оцепление?

— Всё спокойно.

Моложавый старший майор госбезопасности ответил спокойным тоном, словно это не его люди сейчас тщательно скрываясь рассредоточились по окрестностям Кронштадта, наблюдая и охраняя дальние пирсы.

— Ну, что же, товарищи, пойдёмте встречать гостей…

Кузнецов молча одел фуражку на голову и шагнул к выходу…

Громадина линкора впечатляла. В полной тьме, чуть слышно подрабатывая могучими машинами «Гнейзенау» замер у пирса. Ни огонька, ни лишнего звука. Только гул турбин. Чуть светясь в темноте полетели с бортов толстенные, толщиной в руку сизалевые канаты, которые тут же подхватывали швартовые команды и крепили хитрыми узлами за чугунные, ещё екатерининских времён кнехты. Пронзительно взвизгнули кранцы, чуть слышно ударился о доски причала трап. В высоте едва-едва можно было различить лица вахтенных. Но вот послышались тихие шаги, и по ступенькам трапа спустилось несколько фигур. Идущий первым подошёл поближе, поднёс руку к обрезу фуражки и вскинув руку, почти по-русски отдал честь, затем, слегка картавя, произнёс заученную, по-видимому фразу:

— Добрий вечер, геноссен! Я есть адмирал Дениц.

— Гутен таг, товарищи! Я — флагман флота второго ранга Кузнецов…

…Обсуждение было бурным, но к утру план заранее спланированной лучшими умами Германии и СССР операции был проработан в общих чертах. Конечно, ещё стоило подумать над мелочами, но это уже компетенция многочисленных помощников и заместителей. Цель операции, силы, направление ударов — вот что было решено. А пока командиры занимались стратегией, матросы обеих стран ударно трудились: сытно хлюпали насосы, закачивая татарский мазут в бездонные цистерны. Надрывались тали, втягивая наверх сотни свиных и говяжьих туш, ящики с боеприпасами всех калибров, мешки с мукой и крупами. Точно так же суетились краснофлотцы всех подводных бригад Краснознамённого Балтийского, готовясь сопровождать ВЕСЬ надводный флот, который должен был шквальным огнём своих батарей СТЕРЕТЬ Виппури с лица земли, показав финнам и их покровителям из Англии и Франции, что САМЫЙ ЖУТКИЙ ЗАПАДНЫЙ КОШМАР стал РЕАЛЬНОСТЬЮ! Россия и Германия НА ОДНОЙ СТОРОНЕ!..

…Гершель Самуилович Розенблюм спешил изо всех сил, поминутно вытирая вспотевший лоб. Ему ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО нужно было передать имеющиеся у него сведения в Москву со знакомым проводником «Красной Стрелы». Звонить было слишком опасно… Семеня короткими ножками он подбежал к вагону и отдуваясь поманил Лейбу в сторону:

— Срочно, передай в Москву — здесь НЕМЦЫ.

— Что?!

— Ой, какой вы непонятливый, Лейба! Немцы здесь, в Кронштадте! «Бисмарк», ещё два линкора, подводные лодки, целая армада шнельботов, вспомогательные суда и крейсера… Они принимают топливо и снаряды. Готовится операция… Что с вами, Лейба?!

Только тут он заметил выпученные от УЖАСА круглые глаза проводника и внезапно его пронзил холод, которого заведующий продовольственной базой до этого момента просто не замечал. Гершель медленно-медленно, заранее обмирая, повернулся и… обмочился… Перед ним стояли четверо. Двое — с синими петлицами ВСЕМОГУЩЕГО Комиссариата Внутренних Дел, а ещё двое — рослые, светловолосые, с квадратными нордическими чертами чистокровных арийцев, одетые в униформу гестаповских агентов — чёрные кожаные плащи, подбитые собачьим мехом и щегольские фуражки с высокой тульей и серебряными черепами.

— Гражданин Розенблюм, вы АРЕСТОВАНЫ.

Лейба что-то попытался произнести, но один из блондинов коротко врезал ему ногой между ног. Даже ХРУСТНУЛО, и тот молча рухнул на грязный перрон тупика, где отстаивался поезд перед подачей к перрону.

— Юден!..

В этот день по всему Ленинграду захлопали сотни дверей, затопали тысячи сапог. Летели на землю дорогие бекеши и бурки, выплёвывались зубы и челюсти, звенела посуда и разлеталась в щепки мебель — тысячи сотрудников НКВД и гестапо, прибывшие ночью на судах германского Кригсмарине в Кронштадт, начали операцию «ЧАСТЫЙ НЕВОД». Иосиф Виссарионович НЕ ПРОСТИЛ Валлаху жуткий обман. Для СССР получить миллиард марок станками, оборудованием, оснащением — значило построить десятки, сотни огромных заводов, освоить новые месторождения полезных ископаемых, совершить могучий технологический и индустриальный рывок Облегчить жизнь миллионов граждан Советского Союза, избавить крестьян от колхозного рабства, на который он ВЫНУЖДЕН был пойти… Он — НЕ ПРОСТИЛ. Ни смерть тысяч бойцов РККА, погибших на Карельском перешейке в бесплодных атаках, ни умерших от голода в Поволжье, на Украине, в Средней полосе. Ни того, что ЕГО обманули… И цена этого обмана была не золото, священное для каждого иудея, а жизни. Жизни людей ЕГО страны… И многие многие тысячи иудеев, занимавшие хлебные должности начальников и инженеров, завотделами и завбазами, врачей и корреспондентов, а так же прочих писак, стихоплётов, композиторов, критиков, и прочих гуманитариев и дармоедов, и, особенно, членов партии и военных комиссаров сменили свои пригретые места на арестантские теплушки, камеры тюрем, а кое-кто познакомился с новыми верными помощниками чекистов — крепкими ребятами из РСХА…

Впрочем, брали далеко не всех и не подряд. Остались на своих местах слесари и механики, одесские биндюжники и нефтяники в Татарстане. Не арестовывались и жёны в смешанных семьях, но остальные — накипь, они лишились квартир в столицах и областных центрах, сменив их на уютные бараки в Биробиджане и на Новой Земле… Готовились громкие судебные процессы, поскольку творческий союз партайгеноссе Гиммлера и товарища Берии вскрыл ТАКИЕ ЖУТКИЕ вещи, что Иосиф Виссарионович, когда ознакомился с материалами дела, почувствовал, как у него зашевелились волосы на седой голове. Тут был и сознательный саботаж в разработке и внедрении новейшей техники, сокрытие и продажа по своим каналам секретных разработок советских конструкторов. Внедрение заведомо негодного вооружения, сознательное разорение страны колоссальными сериями абсолютно негодного к делу оружия. Прямая клевета и уничтожение самых гениальных в прямом смысле этого слова конструкторов и инженеров, и наоборот, прославление шарлатанов и жуликов, выделение и разворовывание колоссальных сумм народных денег. Но самое страшное — прямое уничтожение практически всех национальностей страны, кроме своей собственной. Начиная от пресловутого р-р-революционного «Закона о национальностях», и заканчивая организацией голода и дефицита промышленных товаров в некоторых Советских Республиках, в частности, на Украине. Ну, никак не могли простить сионисты украинцам того, что не удалось им воплотить план Жаботинского «Новый Сион», по которому Израиль планировалось создать на землях Советской Украинской Республики, а коренное население — ИСТРЕБИТЬ ПОГОЛОВНО! Впрочем, и это было не всё — Сталин, Будённый и Ворошилов не поверили своим глазам, когда на стол легли документы, разоблачающий новый заговор военных… Не давали несостоявшиеся лавры нового наполеона Тухачевского спать спокойно очень многим из нынешних командармов и комбригов: Жукову, Мерецкову, Арбатову, Хрущёву и прочим, прочим, прочим… Продавшим свой народ и свою страну за власть над людьми, возможность воплотить свои низменные инстинкты в жизнь… Ниточка потянулась ОЧЕНЬ ДАЛЕКО… В Англию, во Францию, и в Америку…

Контр-адмирал Несвицкий поднёс к глазам бинокль — где-то там, в туманной дымке изморози прятался Выборг. Его флагман, «Марат», занял место в общем строю.

— Командир! Немцы передают координаты!

Отвлёк от размышлений адмирала голос старшего артиллерийского командира. Николай Николаевич молча махнул рукой:

— Как будете готовы — огонь по команде.

— Есть!

…На пяти крупнейших судах эскадры, на шестнадцати поменьше, и на доброй сотне самых маленьких зашипели и заклацали затворы множества орудий. От трёхсот восьмидесяти миллиметровых на германском «Бисмарке», до 180-мм на советских крейсерах. Скользнули в стволы тяжёлые, матово поблёскивающие конуса снарядов, плотно забиты вслед руками матросов и коленчатыми прибойниками заряды. Стволы медленно и страшно задрались к горизонту. В облаке пара взмыл к свинцовому небу крошечный корректировщик с «Советского Октября» и изо всех сил заспешил к скрытому в тумане Виппури.

— Готовность — минута! Отсчёт!

Напряжение на судах объединённой эскадры достигло апогея…

— Залп!!!

По натянутым, словно струны нервам ударил практически одновременно страшной силы ЗАЛП! Сумрак разорвало сотнями вспышек. С воем ушли за горизонт «чемоданы» и мелочь послабее, а затем… береговая линия ВСПЫХНУЛА… Даже в море, даже на судах моряки ОЩУТИЛИ неимоверную силу одновременного взрыва почти пятисот тонн взрывчатки…

Непрерывно грохотали по восемь главных калибров «Зейдлица» и «Блюхера» по двести восемьдесят миллиметров каждый. Не отставал от них и «Бисмарк», давая восемнадцать выстрелов из своих трёхсот восьмидесяти миллиметровок главного калибра в минуту. Комендоры объединённого флота суетились изо всех сил, страстно желая увидеть результат своих трудов из-за брони, но, увы. Эта мечта была пока недосягаема для них… Десятки, сотни, тысячи снарядов несли смерть, ужас и разрушение в старинный Виппури…

* * *

Поручик Бешановски наслаждался коротким увольнением. После того, как союзники высадились в России, а финские войска вместе с добровольцами отшвырнули прочь грязных славянских варваров (поскольку себя славянином настоящий польский аристократ не считал никоим образом) от линии Маннергейма, поручик подал рапорт на перевод в специальные полицейские части. Он преуспел в Польше на этом поприще, усмиряя немецких бауэров и русинов, почему бы не заняться этим и у большевиков? Жечь их грязные дома, рассадник болезней! Уничтожать всё это быдло, пропитанное ядом коммунистической заразы под корень! И чем больше, тем лучше! Чтобы всё семя этих русских извести под корень, чтобы никогда больше не смели они осквернять воздух, которым дышат настоящие поляки и другие европейцы. Чтобы сама память о них исчезла из памяти других народов… И он старался.

Пылали деревни по всему Северу. Горели загнанные в амбары и клубы их жители. Распинали председателей колхозов, сажали на колья коммунистов и комсомольцев, распарывали животы беременным женщинам, проверяя, не мальчик ли там, в утробе грязной славянки? Словом, Бешановски развернулся во всю, не раз получая благодарности за «усмирение оккупированных территорий». А благодарности влекли за собой денежные премии и перспективу безбедной старости, и, даже может, восстановление прежнего положения польского аристократа на землях возрождённой Ржечи Посполитой от Берлина до Смоленска и Киева… Вот и сейчас поручик наслаждался культурным отдыхом, будучи в увольнении. Вчера вечером он посетил ресторан, благо иногда его жолнежам попадали в руки обручальные кольца, серьги и другие золотые вещички, а знакомый раввин на соседней улице Виппури с удовольствием менял трофейное барахлишко на настоящие английские фунты. И сейчас Виктор принимал ванну. Ароматные французские соли размягчали тело и душу, ласкали обоняние, уютно горел камин в номере лучшей гостиницы города. Жаль, конечно, что это не Хельсинки и не, тем паче, его мечта — Париж, но… Чем чёрт не шутит! Он погасил настоящую кубинскую сигару в пепельнице и сладко потянулся. Надо бы сбросить напряжение в теле, но пока поручик среди «дружественного населения»… Ничего, он потерпит эти пять дней, если не подвернётся какая-нибудь проститутка из числа приехавших на «гастроли». А потом прикажет себе привести самую красивую русскую, велит привязать её к кровати, потешится сам, а потом отдаст своим солдатам… Вдруг ванну с голым поляком ощутимо тряхнуло. Бешановски открыл глаза, прикрытые в сладкой дрёме: что это? И тут… С треском разлетелось оконное стекло, ударив по нежной розовой коже поручика стеклянной шрапнелью с такой силой, что та полетела клочьями. Виктор взвыл от жуткой боли, но тут же перед глазами сверкнуло, и он с ужасом увидел, как массивная стена гостиничного номера толщиной в пять кирпичей треснула и вывалилась наружу. Мгновенно стало невыносимо холодно, а затем ударил гром и по глазам хлестнул огонь…

…Анти Сорвинен был снят с поезда вместе с другими пассажирами и направлен в срочно формируемую спасательную команду, и вместо того, чтобы ехать в родной хутор, теперь должен был разгребать обломки камня и кирпича, оставшихся на месте когда то красивого Виппури. Правда, начальник команды твёрдо пообещал финну, что его отпуск не пропадёт, но непредвиденная задержка злила всегда флегматичного Сорвинена. Впрочем, до того момента, пока он не увидел то, что осталось от города… Перепаханная на метры вглубь земля, усыпанная каменной крошкой. Обломки брёвен и стеклянная пыль… Даже целых трупов невозможно было найти среди павших! Оторванные руки, головы, а зачастую просто куски человеческого мяса и разорванные взрывчаткой на осколки кости… Только один раз они нашли что-то более-менее целое: труп мужчины, вмёрзший в налитую в ванну воду. Верхняя половина туловища была ободрана до бело-жёлтых костей, нижняя, подо льдом, поскольку ванну завалило в леднике, осталась относительно целой… Почти две недели, пока их не сменили Анти надрывался на копке в песчаном грунте братских могил, и лишь когда их сменили, закинул изрядно похудевший вещмешок за спину и занял своё место в вагоне, идущем на юг…

Глава 20

Харьков. Варшава

— Петров! Тебя командир батальона вызывает!

Запыхавшийся посыльный тряс Владимира за плечо. Тот с трудом открыл глаза. Ночью стоял в кухонном наряде и устал, как собака. Доплёлся до койки и рухнув, уснул мгновенно, даже не в силах накрыться байковым одеялом.

— Ч-чего?

— Тебя комбат требует, срочно!

Покряхтывая от боли в затекших от неудобной позы суставах Петров поднялся, с трудом намотал обмотки, и затянув ремень, бросил:

— Пошли.

На ходу приглаживая взъерошенную шевелюру ладонью и отчаянно растирая кранные глаза кулаком другой руки…

— А, явился?

Командир штрафного батальона майор Жваков в принципе, был неплохим человеком и жить давал, но… положение обязывает. Впрочем. Дурными наклонностями не страдал, и попусту над подчинёнными ему арестантами не издевался.

— Бумага на тебя пришла, Петров. Требуют в особый отдел. Так что — собирай свои вещички, и… удачи тебе!

Он неожиданно для бывшего капитана протянул ему руку, попрощавшись крепким мужским рукопожатием…

…Подвывая стареньким двигателем древний «АМО-Ф-15» дотащил сидящего вместе с двумя конвоирами в кузове Владимира до небольшой украинской деревни, где размещался Особый Отдел дивизии, и внутренне холодея Петров дожидался своей участи, сидя вместе со многими другими, так же доставленными сюда отовсюду, во дворе. Немного подождав, он вытащил из кармана кисет и свернув «козью ножку», закурил, ожидая строго окрика конвоира. Но тот, покосившись, внезапно усмехнулся и ничего не сказал. Сосед, красноармеец в потрёпанной форме, толкнул его в бок:

— Слышь, земляк, оставь пару тяг?

— Угу!

Кивнул ему штрафник, но тот не успокоился.

— Откуда ты, земляк?

— Из второго штрафбата.

— А… А я — из Фридрихсгафена…

— Откуда?!

— Да из Германии. Меня в плен в первый день взяли, и на работы в Германию отправили. В лагерь. На третий день привезли, там база у них была морская, а вскоре на них англичане напали. Там ТАКОЕ было… Если бы не корабли — всех бы положили! А что они с населением творили, сволочи…

Он глухо сглотнул и отвернулся, затем, справившись с эмоциями, продолжил свистящим шёпотом:

— Словом, на следующий день после начала войны пришёл к нам комендант в бараки и объявил, что кто желает помочь — пусть выходит и получает оружие. Ну я и вышел вперёд… Четыре дня отбивались. А эти англичане, и не англичане вовсе, как оказалось, а негры. Чёрные, что смола. И звери такие… У нас один в плен попал, так они его сожрали. Человека, представляешь?!

— Не блажи!

Владимир даже отшатнулся, но глаза соседа убедили, что тот говорит ЖУТКУЮ ПРАВДУ…

— Съели. А перед этим — кожу с него содрали. Они так со многими делали. Особенно любили над детишками издеваться. Ещё и солью потом посыпят… мы почти две недели отбивались, пока подмога не подошла. Уже невмоготу было, жрать почти нечего, а на женщин, на детей посмотришь, и откуда силы берутся… Ну после того как мир подписали — меня сюда. Поездом. Вот, вчера приехал, жду. Скоро кормить будут…

— Да ты что?!

— Ага.

Петров опешил от услышанного… Ещё бы! Пленному дали оружие? Бывшие враги? И он воевал НА ИХ стороне? Добровольно? Но… Впрочем, он сам видел на Перешейке ТАКОЕ, что заставляло поверить этому худощавому красноармейцу без всяких оговорок.

— Петров, Владимир Иванович, второй штрафной батальон!

Он вскочил и сунул бывшему пленному дымящийся окурок.

— Ну, не поминай лихом! Даст Бог — увидимся!

— Удачи тебе, земляк!..

— Рябовой Петров по вашему приказанию прибыл!

Он стоял перед накрытым бордовой бархатной скатертью столом, за которым сидел трое. Окна были плотно закрыты ставнями, в глаза била мощная электрическая лампа, не позволяющая видеть лиц членов чрезвычайной тройки.

— Рядовой Петров! Суд Военного Трибунала пересмотрел ваше уголовное дело, и в свете вновь открывшихся обстоятельств постановил следующее — признать ВСЕ обвинения против вас ложными и сфабрикованными. Судимость с вас — снять без всяких последствий. В воинском звании — восстановить! Капитан Петров — поздравляем вас с освобождением из под стражи!

Владимир растерялся на мгновение от услышанного, но всё же сообразил — вскинул руку к пилотке и отчеканил:

— Служу трудовому народу!

— Капитан Петров, вы направляетесь для продолжения дальнейшей службы в семьдесят второй танковый полк на должность командира батальона тяжёлых танков. Пройдите в эту дверь, пожалуйста…

А там уже его встречал писарь. Молча взглянув на Владимира склонился за столом и заскрипел пером по бумаге. Выписал аттестаты, вещевой и продовольственный, протянул проездные документы и командировочное предписание. А сверху — новенькое удостоверение личности командира РККА. Плюхнул на стол пухлый парусиновый пакет с алыми сургучными печатями.

— Ваше, товарищ командир. Изъятое при аресте. Получите и распишитесь. Вещевой аттестат можете отоварить здесь же, через два дома — склад. Там же и продукты. Поезд ваш из Сум отправляется. Через два часа туда автобус пойдёт…

И неожиданно по доброму усмехнулся…

…Ещё утром Петров был никем. Арестантом. А сейчас — вновь командир РККА, и немаленького ранга! Новенькая габардиновая форма, туго перетянутая портупеей, ещё необношенные хромовые сапоги со скрипом, а не уродливые обмотки. На боку — жёлтая кожаная кобура, а в ней не потёртый «наган» образца одна тыща восемьсот «лохматого» года, а плоский аккуратный «Токарев Тульский». Через руку — ворсистая комсоставовская шинель, в ногах — туго набитый вещевой мешок. Урчит мощным мотором ярославский автобус, везёт его в Сумы. По долам, по зелёным холмам, мимо рощ и сосновых лесов ведёт его к новой судьбе…

На станции суетились сотни людей. Казалось, что вся армия снялась с места и куда то движется. Командовали командиры, раздвигая толпу пробивались с набитыми мешками гражданские пассажиры, впрочем, послушно уступая путь военным. Выяснив у патруля отправление своего состава он получил в воинской кассе билет и расположился у окошка пустого купе. Вскоре подсели попутчики — пожилой дедок в свитке, с огромным баулом, двое курсантов, опасливо косившихся на него. Молоденькая, лет семнадцати, девушка с длинной, пшеничного цвета косой, замотанной в кольцо на голове. Вскоре паровоз свистнул, промелькнули мимо окошка клубы серого дыма из трубы, и состав тронулся. Замелькали за окошками придорожные пейзажи… Владимир надвинул на глаза фуражку, откинулся на спинку купе и задремал, по привычке используя каждую свободную минуту для отдыха. Попутчики молчали, и за это высокий светловолосый командир с двумя орденами на груди был им благодарен…

— Прибываем в Харьков! Прибываем в Харьков!..

По коридору пробежал проводник, громогласно объявляя прибытие. А вот и деревянная платформа… Петров вышел наружу и глубоко вздохнул — красиво! Зашагал к зданию. Надо коменданта найти…

Макс фон Шрамм после окончания той самой, так запомнившейся ему «командировки» в Москву, к русским, в окружении Гесса не остался. После того, что он насмотрелся в Берлине, а потом и по всей стране отсиживаться в тылу больше желания не было…

Немного отдохнув в разорённой войной Варшаве, он получил новое назначение: поскольку Гиммлер получил разрешение формировать собственные танковые части, его направили на переподготовку для обучения должности командира танка. Пока. Пообещав, что после курсов он получит для начала взвод, а там будет видно. Какого же было изумление эсэсовца, когда прибыв в указанное в предписание место его запихнули в огромный четырёхмоторный самолёт неизвестной ему конструкции, и вместе с двадцатью другими солдатами Вермахта и СС они полетели неизвестно куда… Впрочем, по нескольким врезавшимся в память по тому памятному полёту ориентирам он быстро догадался куда… В Россию! К новым союзникам. О чём не преминул сообщить своим попутчикам и новоиспечённым коллегам. Те вначале подняли манна на смех, но после посадки убедились в его правоте, когда на поле Харьковского аэродрома их встретил затянутый в ремни аккуратный командир русских и усадив в высокий нескладный автобус повёз в город. Немцы жадно прильнули к квадратным стёклам, жадно вглядываясь в незнакомую доселе жизнь. В принципе, к русским они относились нормально. Уж больно долго были соседями. Воевали, конечно, чего уж тут отрицать, но всё же чаще были союзниками… Да и пропаганда Геббельса после подписания мира, а уже тем более, после большой зачистки от засилья еврейства в управлении страны старалась во всю, заглаживая все свои прошлые негативные высказывания. Макс вспомнил тот жуткий молчаливый день, наступивший после начала войны — жители Кёнигсберга молча подходили к афишам, читали воззвание и уходили, подавленные до глубины души. И гробовая тишина на улицах, нарушаемая только шумом моторов случайных автомобилей, лязгом трамваев по рельсам, и шарканьем шагов горожан. Ужас охватил всю страну… И его ожидание оправдалось: русские дрались упорно и жестоко. Потери Вермахта за десять дней боёв превысили всё, что было в других кампаниях почти вчетверо! А продвинулись они в глубину России где на тридцать километров, а где и вообще не удалось пересечь границу… Если в тридцать девятом Брест захватили почти мгновенно, то в сороковом году красноармейцы так и не сдали крепость, отбиваясь изо всех сил. И жуткая русская авиация… Сотни, тысячи самолётов, перемешивающих в пыль передовые атакующие отряды, жгущие колонны снабжения, разносящие в клочья переправы, мосты, железнодорожные пути… А потом весь кошмар нападения англо-французов. Горящие вместе с жителями, запертыми в собственных домах, города и деревни, карьеры, забитые до краёв трупами, изувеченные до неузнаваемости старики, женщины и дети… Разграбленные до основания фабрики и заводы, всё оборудование с которых было либо спешно демонтировано, либо просто варварски уничтожено. Макс впервые столкнулся с подобным, впрочем, не только он… Ещё никогда, ни в одной стране целью не ставилось ТОТАЛЬНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ МИРНОГО НАСЕЛЕНИЯ. Это относилось к немцам, это же относилось и к русским… Специальные части из колониальных войск или польских и прибалтийских добровольцев шли за передовыми частями и убивали ВСЕХ… От грудных младенцев до глубоких стариков… Шрамма передёрнуло, когда вдруг он вспомнил, что они обнаружили на одной из тирольских лесопилок… После прихода оккупантов та продолжила работать с удвоенной нагрузкой в три смены без выходных, только вот распиливались теперь там не стволы деревьев, а люди… Словно жуткий конвейер… А их останки сбрасывались в протекающую рядом горную реку… Почему?! За что?!! Впрочем, он тут же вспоминал старые французские журналы времён Великой Войны, где призывали к тому же самому — не щадить ни одного немца, австрийца или венгра… Он прикрыл глаза и притворился спящим. Впрочем, задремать по-настоящему так и не успел — автобус остановился. Новоиспечённые курсанты прибыли к месту учёбы…

Курс был очень плотным. Практически свободного времени оставалось только на три раза в сутки поесть, на шесть часов сна, и на полчаса для личных нужд перед сном. Изучали как свои германские танки, которые по слухам вскоре начнут выпускать русские по лицензии, так и на союзнические разработки. «Т-3» и «Т-4», «БТ-7» и «БТ-8», «Т-28» и «Т-26», сутками, неделя за неделей, спеша изо всех сил… теорию прошли быстро. Старались не за страх, а за совесть. Тщательно прорабатывая все мелочи на макетах, пособиях, тренажёрах, благо на курсах был богатый ассортимент всего. Затем — практика. Отрабатывали посадку в танк на скорость и эвакуацию из него. Мелкий ремонт силами экипажа материальной части, вождение, стрельба… И так — каждый день, без выходных и проходных. Справились за три месяца. Получили удостоверения об окончании и… новые назначения. Опять здесь же в России, где формировались новые танковые части. Макс теперь командовал ротой, взводную часть он как то пропустил. Так уж получилось. И каждый день через Харьков тянулись составы с беженцами из Германии… Третий Рейх был разорён практически до основания, и возможности восстановить страну пока не было. Почти половина территории оставалась под оккупантами, истребляющими всё живое, включая кошек и собак, вторая половина подвергалась массированным налётам авиации, уничтожающей всё, что стояло на поверхности. Сталин предоставил для проживания немцев бывшую Республику Поволжья немцев, многие, обычно квалифицированные рабочие, получали жильё и работу на вновь строящихся и действующих предприятиях. А на фронтах установилось позиционное противостояние. Ни у англичан и их французских союзников, ни у русских и немцев пока не было возможности наступать. Первым не хватало сил и стойкости, да и общественное мнение начало сомневаться в некоторых методах ведения войны из войсками. Вторым — умения и горючего. Если обороняться пока получалось, то наступать — не очень. Чаще добивались небольших локальных успехов, и очень большой ценой…

Пока-а-Пока.

И вновь в небольшом швейцарском городке, в глубине суровых Альп собрались те же джентльмены. Вновь ароматный кофе услаждал их нёбо и обоняние, снова завивался сизыми колечками душистый дымок настоящих кубинских сигар ручной работы. Только вот настроение у господ было гораздо ниже, чем в прошлый раз…

— Итак, можно констатировать, что наши планы терпят неудачу.

— Да, господа. Кажется мы выпустили джина из бутылки…

— В чём дело, господин Вартбург? Откуда такой пессимизм? Наоборот, дела идут успешно. Русские и немцы объединились. А зная неистовство Гитлера и холодный азиатский прагматизм Сталина, они долго в мире не уживутся.

— Господин Нобель, ваш оптимизм неуместен. Или вы думаете отсидеться в нейтральной Швеции? Зря… по данным наших аналитиков в ближайшее время, скорее всего — следующей весной начнутся широкомасштабные военные действия на Севере Скандинавского Полуострова, и в Европе. Им нужно освободить территорию, захваченному подконтрольными нам странами, и начать операцию возмездия. Думаете, и немцы, и русские ПРОСТЯТ нам то, что совершили оккупационные войска ТАМ? Да, мы обезлюдили эти местности. Что, впрочем, было всё таки ошибкой с экономической точки зрения. Поскольку РАБОТАТЬ на захваченных месторождениях просто некому…

— Ерунда, господа. Для этого существует Китай. Там миллионы рук дешёвой рабочей силы…

— Ха! А Япония?

— Эти жёлтые? Скоро им будет не до европейских дел. Насколько мы знаем, а мы — ЗНАЕМ, они готовятся к войне. Азия — для азиатов, господа. Вот их новый девиз. Попросим Рузвельта перекрыть им кислород, и всё. Они увязнут в борьбе с Америкой.

— С Америкой?! Это наш последний козырь! Кто сможет сдержать этих тевтонов и азиатов, если они всё же СМОГУТ ужиться в мире?! Только САСШ способны остановить их! И Рузвельта, и всех его приближённых нужно беречь до самого последнего момента! Америка, господа — НЕПРИКОСНОВЕННА!

— Но…

— Никаких «но», господа. Это наш последний шанс удержать демона у узде. Или мы можем окончательно похоронить нашу великую мечту — ВЛАСТЬ НАД МИРОМ! Итак Гитлер и Сталин вырвали у нас почти одну пятую часть мира! Оттуда не поступают деньги, там не контролируются ни людские, ни промышленные ресурсы! Мы не можем проводить политику ползучего захвата власти над странами, не можем спокойно УНИЧТОЖАТЬ эти государства! А самое страшное — это их ИДЕОЛОГИЯ! Они отрицают нашу власть — власть ДЕНЕГ! И на первом плане у них вообще, подумать только — ЧЕЛОВЕК! Эти, которые равноценны калу, (Шулхан Арух, Орах Хайин, 55, 20) посмели считать себя ЛЮДЬМИ!

— Да, господа… Похоже, что мы НЕДООЦЕНИЛИ степень опасности… Вначале нам удалось получить власть ТАМ. А теперь — и Гитлер, и Сталин практически УНИЧТОЖИЛИ пятую колонну иудейства у себя. А это должно кончиться только одним — ПОЛНЫМ УНИЧТОЖЕНИЕМ. Стереть с лица земли саму память о ПОСМЕВШИХ восстать против НИХ, хозяев! Уничтожить если не самих Гитлера и Сталина, так тех, кто ПОСМЕЛ пойти за ними, их детей, внуков, правнуков — ВСЕХ, до седьмого колена…

— Успокойтесь, господин Ротшильд. Мы все прекрасно понимаем, что сейчас идёт борьба уже не за деньги, за НАШЕ будущее. И если мы проиграем, то падёт НАША власть, наша вседозволенность, наша неприкосновенность… Поэтому — уничтожать всех! Без всякой пощады! Стереть их в порошок!

— Господа, господа! И Франция, и Британия УСТАЛИ от войны. Народ — против.

— Народ?!

Тон, которым один из господ произнёс это восклицание, был больше уместен о чём то невыносимо мерзком и противном…

— Что же — дайте народу повод. И он сам снесёт те правительства, которые ПОСМЕЮТ прекратить войну.

— Повод — будет… Предлагаю использовать отряды НАШИХ боевиков. А то они застоялись без НАСТОЯЩЕГО дела…

Глава 21

Камбре-дю-Руаяль. Франция. Карелия. Москва

Стоял обычный воскресный день лета одна тысяча девятьсот сорокового года. В маленьком французском городке жители собирались на воскресную мессу. Нарядные, чистенькие дети в лучших костюмчиках. Аккуратные старички и старушки. Каждый обитатель города считал своим долгом выслушать кюре в самом лучшем своём наряде. Звенели колокола собора, собирая горожан. Ярко светило летнее солнце в пронзительно голубом небе. Ничто не предвещало беды…

…За глуховатым голосом священника люди не услышали нарастающего гула моторов. Высоко в небе появились медленно ползущие трёхмоторные самолёты. А когда они приблизились, под ними расцвели купола парашютов… Падре только закончил проповедь, как дверь собора с треском распахнулась, и на пороге появились вооружённые люди в форме германских парашютистов. Треснула очередь поверх голов, отколов щепки от массивного распятия, мгновенно воцарилась гробовая, в прямом смысле этого слова тишина. Огюст Вуайе, глава прихода медленно поднялся и спросил:

— Что вам надо? Это храм Божий. Здесь женщины и дети, покиньте Божий дом!

В ответ офицер в каске выстрелил ему прямо в лицо. Обливаясь кровью, старик рухнул на каменный пол. Забилась в истерике какая-то женщина, матери крепче прижали к себе детей, закрывая их своими телами от налётчиков. Их командир спокойно прошествовал к амвону, ударом кулака свалил кюре на землю, затем заговорил:

— Доблестный Вермахт решил показать всему миру, что ждёт агрессора. Поэтому вы, все жители Камбре, будете уничтожены в надзидание остальным до последнего человека…

Двери плотно подпёрли металлическими столбами. Напротив окон установили пулемёты. Офицер махнул рукой, подавая знак, стёкла витражей рассыпались с печальным звоном, и внутрь собора полетели канистры с бензином. А затем огнемётчики, одетые в свои специальные костюмы направили стволы своего оружия ВНУТРЬ и открыли огонь…

С треском рушились перекрытия, лопались от невыносимого жара старинные камни постройки, страшный нечеловеческий вой вскоре стих, перекрытый рёвом пламени. В котором горели триста невинных душ… К ногам командира десантников упал уголёк. Тот поднял его рукой, затянутой в лайковую перчатку, прикурил и швырнул снова в жуткий костёр. Затем обратился к стоящему рядом человеку в гражданской одежде.

— Ты готов, Моисей?

— Да, Исхак…

Щелчок пальцев, и десантники стали избивать цивильного. Били долго, пока тот не затих. Затем быстро погрузились в два грузовика с эмблемами торговой компании, взревели моторы, и автомобили быстро исчезли из вида, растворившись в лесу…

Весь мир был в шоке… Неслыханное зверство немецких парашютистов против мирных жителей! Их сожгли живьём в собственной церкви! Единственный свидетель, чудом оставшийся в живых, местный часовщик Моисей Мейер дал показания, после того, как пришёл в себя в больнице! Заливаясь слезами, он с трудом мог говорить от множества эмоций, горя, скорби, переполнявших его душу! Он поклялся на «Святом Писании», что говорит чистую правду, и корреспонденты множества печатных изданий, радиостанций и кинохроникёры были потрясены его бесхитростным рассказом. Мейер, плача, рассказывал, как на его глазах разбивали о камень головы грудным детям, как насиловали молодых женщин и девушек, как мучительно, по варварски убивали мужчин, ломая им руки и ноги, сопровождая эту кровавую вакханалию здравицами в честь Гитлера и Сталина… А многочисленные средства массовой информации в мгновение ока донесли кошмарную весть до самых глухих уголков планеты… И мир ВЗДРОГНУЛ от ужаса и отвращения…

Тысячные демонстрации прокатились по Лондону, Ливерпулю и Манчестеру, по другим британским городам от Калькутты до Сиднея, требуя беспощадной борьбы и уничтожения всех виновных в этой трагедии. Экзальтированные французы вдребезги разнесли все окна Дворца Республики, ворвавшись в зал заседаний и не покинув его до тех пор, пока депутаты Народного собрания не приняли резолюцию о войне до победного конца. Почти двести тысяч американцев прошествовали мимо «Белого Дома» в Вашингтоне с плакатами: «Рузвельт, не спи!» «Америка требует возмездия!» и тому подобными. Ряд конгрессменов выступили с запросами по поводу вступления САСШ в войну. Но почему то накал первых дней очень быстро стих, сенаторы — успокоились, и всё пошло своим чередом, словно ничего и не было. Изоляционисты быстро успокоили народ и страну, разве что было растерзано несколько немецких семей, попавших под горячую руку…

— Ми знаем, товарищ Гитлер, что во Франции была совершена чудовищная, бесчеловечная провокация. И ми знаем, что ни ви, ни один из ваших доблестных солдат не причастен к этому преступлению…

Сталин тоже нервничал — воистину, он ожидал чего то подобного, особенно после того, ЧТО творили французы и англичане на оккупированных землях СССР и Германии. Да, немцы дали отпор врагу. Получив от Красной Армии боеприпасы и оружие, несколько сот танков, германские солдаты смогли остановить бесчинствующих оккупантов, более того, освободили ряд германских земель, смогли начать эвакуацию уцелевших жителей в Генерал-губернаторство и СССР, на выделенные им территории. Объединённый Флот нанёс отрезвляющий удар по финнам, смешав Виппури с землёй и отбил многочисленные попытки англо-французов захватить военные базы Кригсмарине и попытку заблокировать вход в Балтику. Успешно препятствовал перевозкам подкреплений в Норвегию и захваченную ими часть Севера СССР. Но вот так называемые «нейтралы»… Никто не ожидал, что Швеция после двухсот лет настоящего невмешательства в чьи либо дела, начнёт перевозку военных грузов на своих судах и самолётах. Неужели они хотят реванша за Полтаву и Иван-город? Что же, придётся наказать…

Иосиф Виссарионович подошёл к стоящему у раскрытого окна Гитлеру и молча стал рядом. Ноздри широкого носа германского Вождя раздувались, выдавая с трудом сдерживаемое бешенство.

— Я вот что думаю, Адольф Алоизович, не пора ли нам прекратить булавочные уколы? Дать врагам настоящее сражение?

Дождавшись перевода, Сталин поразился почти мгновенной перемене в собеседнике — тот почти мгновенно сменил эмоции.

— Сражение? Но чем? Вермахт имеет всего сто пятьдесят танков, не считая тех трёхсот, которые переданы вами нам. Но экипажи для советских машин проходят переподготовку. Я не могу бросать в бой необученных новобранцев, партайгеноссе.

— Я веду дело вот к чему, товарищ Гитлер: вы смогли эвакуировать очень многих германских конструкторов авиационной и танковой промышленности. Фердинанд Порше, Гюнтер Книмкампф, Хейнкель, Мессершмит, я могу долго перечислять имена. Сейчас вы пытаетесь наладить производство «Т-3» и «Т-4» на переданных вам заводах Урала и Сибири.

— О, да, партайгеноссе…

— Мы подготовили два новейших танка. Им нет аналогов ни у наших врагов, ни у вас, наших союзников. Но машины очень сырые. Первая, «Т-34», великолепный боевой агрегат, обладающий непревзойдённой проходимостью и боевой мощью. Мы установили на него семидесяти шести миллиметровую длинноствольную пушку и дизельный двигатель. Вторая машина — танк имени нашего прославленного маршала Климентия Ворошилова. Достаточно сказать, что только лобовая броня танка достигает ста миллиметров. На нём тоже стоит дизель, но проблемы трансмиссии мы не могли решить до тех пор, пока не расстреляли бывшего директора Кировского завода вместе с его шпионско-вредительским гнездом. Тем не менее, мне кажется, что ваши германские инженеры могли бы внести некоторые полезные усовершенствования в конструкцию этих машин, взяв из них те новинки, которые можно и нужно применить на танках наших обеих стран.

— Великолепное предложение, партайгеноссе! Я немедленно попрошу приступить Шахта к работе.

— Это, кажется, ваш гений экономики?

Сталин лукаво прищурился в усы — чего-чего, а уж лиц такого ранга он прекрасно помнил! Гитлер в ответ тоже улыбнулся, понимая тонкий намёк Вождя. Вообще то как человек Фюрер был очень одинок. Ева Браун, его последняя подружка, погибла в их горном доме в Альпах, когда туда ворвались французские десантники. Её разрезали на куски ещё живую после того, как пал последний защитник виллы, и сейчас Фюрер страдал от тоски. Вождь предоставил ему роскошный дворец под Москвой, где обосновался не только он сам, но и все уцелевшие члены его правительства, и москвичи уже привыкли к скромно, но тщательно одетым личностям, гуляющим по улицам столицы и говорящим на незнакомом им языке. Не редкостью стали и проходящие по мостовым города подразделения пехотинцев в серой форме, или танки с крестами на броне, двигающиеся с Востока на Запад. Конечно, случались и недоразумения, но, как правило, либо мелкие, либо просто из-за незнания языка и обычаев друг друга. Солдаты Вермахта поражались душевной теплоте и широте души русских, принявших так хорошо бывших врагов…

* * *

…Анти Сорвинен сидел на дне окопа, выкопанного в болотистой русской земле и читал письмо из дома. Ему всё же удалось побывать дома. Обнять сына, уже забывающего, как выглядит отец, приголубить соскучившуюся по ласке и оттого ненасытную ночью жену, немного поправить хозяйство, приходящее в упадок из-за отсутствия мужской руки. Уже старый пёс, охраняющий дом, долго вертелся ужом возле хозяина, требуя ласки, а кошка, раньше даже близко не подходившая к Анти, проспала весь день на его сапогах. Словом, дом — это дом, и если тебе даже не показывают внешне, то в душе все рады возвращению хозяина. И вот, спустя месяц он получил весточку из дома. И был ужасно этому рад. Хельга, его жена спешила обрадовать мужа тем, что вскоре в их семействе будет прибавление. Сорвинен вначале обрадовался, а потом задумался: успеет ли он вернуться домой до рождения ребёнка? Закончиться ли к тому времени эта затянувшаяся война? Русские упорно сопротивлялись на всех участках фронта. И, похоже, что они преодолели кризис с горючим. Уже дважды атаки зуавов на соседних участках встречали танки. А в небе появились и самолёты. Пусть пока мало, но они начали летать. Сумеет ли маленькая Суоми договориться с могущественным соседом? И смогут ли русские забыть то, что творят на её землях союзники Финляндии? Пусть сами финны и не запятнали себя преступлениями против мирного населения, но месть — слепа. И не падёт ли меч возмездия на голову гражданских? И пусть радио Хельсинки каждый день вещает о победах славных англо-французских войск на севере и на юге России, но Анти не слепой, и сам видит, что вся война превратилась в бессмысленное топтание на позициях. Как в Великую войну. Так сидеть в окопах можно до бесконечности, и ещё неизвестно, у кого больше ресурсов. СССР — необъятная страна. И если она смогла обойтись без Запада почти двадцать лет социализма, то сможет ли Запад поставить их на колени? Особенно, после того, когда русские узнали, ЧТО ИХ ЖДЁТ? Анти ни на секунду не сомневался в том, что солдаты, стеревшие с лица земли тот французский городок и уничтожившие всех его жителей, не были ни русскими, ни немцами. Уж больно не вязалось это ни с теми, ни с другими. То, как уничтожили Камбре очень сильно напоминало то, что творилось на захваченными французами землях… И Сорвинен сильно подозревал, что в действительности это работа самих французов…

Глава 22

Первый Звонок

…- Отряд! Становись!

На вытоптанном ногами зеков плацу застыли одетые в чёрные лагерные робы шеренги заключённых. Начальник лагеря, почёсывая затылок, кивнул незнакомому лейтенанту НКВД. Тот шагнул вперёд и начал речь. Всё бы было стандартной накачкой перед работой, но вот только говорил лейтенант на незнакомом лающем языке. Урки недоумевающее пожимали плечами, переглядываясь друг с другом, зато внезапно оживились зачуханные, забитые ворами «политические». Лейтенант остановился, потом отдал короткую команду на том же незнакомом языке, и вдруг шеренги дрогнули. Несколько старых заключённых бросили руки на плечи впереди стоящих зеков, требуя прохода, те машинально шагнули вперёд и в сторону, и «политики» вышли из строя. Лейтенант чуть подождал, затем вновь скомандовал, вышедшие сомкнулись, и их под конвоем увели в баню, остальные пошли на работы… Поскольку после большой чистки образовалось множество вакантных мест, а так же в связи с острейшей нехваткой переводчиков товарища Берию осенила гениальная мысль — использовать арестованных ранее «бывших». Он не понаслышке знал, что получившие образование до революции языки знали твёрдо. И часто — не по одному. И вот теперь практически по всем таёжным и заполярным лагерям разъехались эмиссары Лаврентия Палыча, разыскивая и вытаскивая на свободу грамотных людей. На происхождение было приказано не обращать внимания. Тем более, что Отечество в опасности. А поскольку большинство «бывших» было арестовано в приснопамятные времена иудейского засилья в «ЧК», то сейчас они автоматически попадали под амнистию, объявленную Сталиным. Так вот и поехали бывшие поручики, штабс-капитаны, полковники и подполковники обратно. Из Сибири и полярной тундры в Россию. Пусть пока и переводчиками, но в глубине души тлела надежда, что раз поняли и простили, то ещё и ДОВЕРЯТ…

Владимир приник в перископу командира, наблюдая за тем, как союзники готовились к первому залпу. Небольшой кран, установленный на платформе заряжающей машины огромной мортиры, надрываясь, поднял массивный снаряд, толкатель плотно задвинул его в ствол. Следом скользнули пороховые заряды. Легла на место гильза с капсюлем, мягко стал на место затвор… кургузый, неимоверного калибра ствол медленно поплыл к горизонту, БУМ!!! Вздрогнула земля, вырвалось ослепительное пламя, облако кордитового дыма, окутавшее самоходную мортиру, почти мгновенно рассеялось. И вновь — кран, снаряд, заряд, гильза… Артиллеристы работали. Не суетились, не спешили, просто РАБОТАЛИ. Каждые десять минут снаряд в две тысячи сто семьдесят километров улетал на шесть километров, перемешивая в прах траншеи, блиндажи, линии заграждений. Заставляя детонировать минные поля, густо поставленные перед франко-английскими окопами. Стирая с лица земли сразу по несколько сотен метров инженерных сооружений…

— Лихо бьют, товарищ командир!

— Лихо… — Согласился Владимир.

Он никогда ещё не видел ничего подобного. После освобождения из штрафбата его направили в Харьков, в учебную часть. Там ему пришлось переучиваться на новую технику. Это были первые увиденные им новейшие средние танки «Т-34», конструктора Кошкина. Покатая толстая броня, длинноствольная крупнокалиберная пушка. Дизель в пятьсот сил. Четыре человека экипаж. Рация. Петров сразу влюбился в новую машину и всецело отдался любимому делу. С утра до вечера шли занятия о изучению материальной части, тактике действия, использованию новой техники. И незаметно как-то всё менялось вокруг.

Через месяц у них в части вдруг сменилось множество преподавателей, а так же появились новые. Немцы. И в немаленьких чинах. Они читали лекции на своём языке, через переводчиков. Те тоже были странными личностями. Как правило, в плохо сшитой полевой форме, висевшей на них, как на корове седло, без знаков различия, со следами морозных ожогов на щеках, выпавшими от цинги зубами, но язык знавшими превосходно. Да и велись занятия пусть и с немецкой педантичностью, но до жути интересно. Поскольку разбирались не абстрактные «синие» и «красные», а реальные боевые операции в Польше и Германии. Особое внимание уделялось тактике молниеносной войны и взаимодействию с другими родами войск — пехотой, артиллерией, авиацией. А к зиме сменились и танки.

Старые «тридцать четвёрки» отправились обратно на завод, а взамен поступили новые. На торсионной мягкой подвеске, с новенькой ультракоротковолновой рацией, и с длинноствольным семидесяти пяти миллиметровым орудием с дульным тормозом. Увеличилась толщина брони, значительно улучшились приборы наблюдения. Их соседи, немцы, тоже получили новые машины. Вроде старые «Т-IV», но тоже с такой же как у советских танков пушкой, с таким же дизелем, и с утолщённой бронёй. Танки поступали откуда то из-за Урала.

На итоговых учениях полк Петрова взаимодействовал вместе с немецким панцертруппен, и, надо заметить, что получилось неплохо. Командир дивизии полковник Катуков, бритоголовый крепыш, поставил высшую оценку, посовещавшись с невысоким усатым генералом Вермахта. А командир немецкой группы, высокий эсэсовец Макс долго благодарил Владимира за отличную поддержку, нещадно коверкая язык и хлопая огромной ладонью по плечам.

И вот наступила весна сорок первого. Подсохли дороги, танкисты освоили новенькие машины, научились ими пользоваться. Петров уже командовал батальоном, тем более, что имел настоящий фронтовой опыт. Про штрафбат ему никто не напоминал, всё осталось в страшном кошмарном прошлом. Наоборот, это вызывало большее к нему доверие, как пострадавшему от сионистов. А весной прогремели громкие судебные процессы: были приговорены к высшей мере и расстреляны ряд высоких чинов в армии, авиации, народном комиссариате иностранных дел. Широко публиковались и материалы этих процессов, так что недомолвок не было… И вот, наконец, настал час расплаты ЗА ВСЁ. За сотни тысяч уничтоженных русских и немцев, за стёртые с лица земли города и посёлки, за геноцид, разрушенные фабрики и заводы, словом, ЗА ВСЁ.

Выдержав страшный натиск озверевших, потерявших всякий человеческий облик англичан и французов. Многомесячную блокаду Ленинграда, когда продукты в осаждённый город приходилось перебрасывать с помощью транспортных барж и по льду. Массированные бомбёжки Харькова и Киева, Архангельска и Ярославля. Пережившие эвакуацию промышленности и миллионов людей в Сибирь и на Дальний Восток. Где те, живя зачастую в нечеловеческих условиях, в землянках и шалашах, терпя голод и лишения, строили новые заводы и фабрики, города и посёлки. Тянули нитки железных дорог и трассы шоссе, добывали уголь и руду, варили сталь. И строили, строили, строили…

С трудом СССР пережил зиму. Не хватало буквально всего — от продуктов до одежды. Непривычные к русской зиме немцы, которая, как назло выдалась неимоверно суровой, постоянно мёрзли. Но не роптали, веря своему Фюреру. Да и не хотели они жаловаться. Отчасти — по врождённой германской дисциплине, благо орднунг есть орднунг. Частью — потому что остались живы. Практически всюду среди новых переселенцев были очевидцы зверств и разрушения, которые творили оккупанты, и послушав их рассказы недовольные чесали свои затылки, и стиснув зубы терпели, изо всех сил строя новый мир.

Между тем и Гитлер, и Сталин всё чаще задавали себе вопрос — К ЧЕМУ ПРИВЕДЁТ неслыханное доселе объединение двух народов? Нет, оба вождя были довольны тем, как всё происходит. Невиданными темпами вырастали в таёжной глуши гигантские заводы и города вокруг них. Десятки, сотни тысяч гектаров новых земель были распаханы осенью, и несмотря на тяжёлую, очень тяжёлую полуголодную зиму костлявый призрак нехватки продовольствия исчезал вдали.

Иосиф Виссарионович, глядя на успехи германских бауэров, получивших вроде бросовые участки просто поражался тому, какие урожаи снимали степенные немецкие крестьяне, и всё чаще задумывался, а нужны ли колхозы? Со своей стороны, Адольф Алоизович, как его называли в советской прессе, тоже чесал в затылке, видя, как те самые русские, на которых его усиленно науськивали западные державы, отдают свой кусок хлеба бежавшему в одной рубашке ребёнку из Вестфалии или Тюрингии. Он не мог забыть того увиденного на Казанском вокзале Москвы, когда пришедший с сиротами состав был мгновенно окружён москвичами и все до единого дети были расхватаны по семьям. И теперь во многих русских семьях жили Гретхен и Гансы, Катарины и Вилли. Впрочем, и некоторые германские семейства приютили русских сирот, оставшихся без родителей…

А ещё — невиданный всплеск рождаемости. Просто эпидемия какая-то! Практически все молодые русские и немецкие женщины хвастались перед друг другом растущей в них жизнью. Может, правда, что инстинкт, тот самый, заставляет человеческую расу усиленно размножаться, если наступает угроза полного уничтожения виду? Но самое удивительное, что отцами детей были и русские, и немцы. Как и будущие матери. Зов природы не делал выбора между национальностью. Только между полом.

А зимой, наконец то, заработали новые производства, ставя на конвейер те новые танки, самолёты и пушки, над которыми слепли ночами объединённые конструкторские бюро. Развернулись во всю ширь почины и соревнования, нескончаемым потоком хлынули в войска новейшие «Т-34М» и «Т-4Д», взмыли в воздух «Лавочкины» и «Фокке-вульфы», расправили свои плоскости «Яковлев-Мессершмит» и «Туполев — Юнкерс».

Новогоднее обращение в народу зачитывали оба вождя. Вначале — Сталин, как хозяин страны. Затем — Гитлер, как гость. Но на страницах «Правды» и «Ангриффа», «Фёлькишер Беобахтер» и «Известий» оба, и Фюрер, и Вождь, были рядом. На одной фотографии. Как и их речи. Бок о бок.

В самое тяжёлое время неожиданно для всех японский посол Тодзё обратился к вождям с предложением о помощи. Страна Восходящего Солнца поставила в СССР тысячи тонн морепродуктов, оказала помощь мануфактурой, рисом, бумагой. Взамен обе державы торжественно подписали договор о создании нового Союза: СССР — Германия — Япония. Муссолини подписать новый договор отказался, вызвав у Фюрера поток бешенства. Впрочем, неожиданно быстро Гитлер успокоился, навсегда вычеркнув Дуче из списка своих друзей. Поговаривали, что на него так положительно повлияла его новая пассия, вдова русского лётчика, знаменитая актриса Валентина Серова, с которой тот познакомился на одном из приёмов в Кремле, что тоже было необычным для Сталина, ранее ведущего гораздо более замкнутый образ жизни.

И пусть земля Германии была пока оккупирована, а над развалинами Берлина развевался паукообразный британский флаг, страна была жива. Совершив невиданное в истории, а именно — эвакуировав почти шестьдесят миллионов немцев, оставшихся в живых, поскольку тридцать миллионов англо-британцы уничтожили. Остановив превосходящего по силе и мощи врага, к тому же совершившего вероломное нападение, обе страны совершили подвиг. Подвиг, доселе неслыханный в мировой истории… И с каждым днём надвигался час возмездия.

И вот, двадцать второго июня одна тысяча девятьсот сорок первого года объединённые войска под командованием маршала Будённого и фельдмаршала фон Браухича приступили к освобождению Кенигсберга и прорыву блокады Ленинграда. Зазвенел первый похоронный звонок для прогнившего насквозь Запада…

Глава 23

В атаку!

Анти, скрипнув зубами, рывком затянул узел бинта на левой руке. Можно сказать, что ему повезло. И даже — очень! Когда в четыре часа утра воскресным утром на их позиции методически стали падать огромные, медленно летящие снаряды больше человеческого роста, разнося всё, что попадало в гигантский эпицентр взрыва, Сорвинен сразу понял, что надо отходить вглубь обороны.

За больше чем год стояния на оборонительных рубежах Ленинграда обе противостоящие стороны обросли множеством минных полей, многометровыми проволочными заграждениями, выстроили доты и дзоты. Практически каждый клочок нейтральной полосы был тщательно изучен и пристрелян. Осенью сорокового года объединённым англо-французско-финским войскам удалось замкнуть кольцо окружения вокруг «колыбели Революции», как называли старинный Санкт-Петербург, переименованный в Ленинград, русские. Были захвачены весь Кольский полуостров, вся Советская Карелия, пробит коридор вдоль Новгорода и Пскова. Казалось, ничто не может остановить победную поступь войск Новой Антанты, как стали себя называть союзники. Но…

Используемый втёмную Фюрер Германии, войска которого сыграли роль того неотразимого тарана, и пробившие коридор по территории СССР до Ладожского озера, получил смертельный удар в спину. Перебрасываемые якобы на помощь новому союзнику три миллиона негритянско-арабских войск из французских и британских колоний в Африке, внезапно захватили ключевые города Германии. Затем оккупанты начали жуткий геноцид немецкого, а на оккупированных советских землях, и славянского населения. У немцев свободным оставался только Кёнигсберг с прилегающими к нему землями, да удалось отстоять базы флота в Вильгемсхафене и разорённое войной генерал-губернаторство, бывшая санационная Польша, непосредственно граничившая с СССР. Казалось, что навсегда исчезнет с лица земли пангерманская угроза.

Советы потеряли весь Кавказ, захваченный Турцией, на юге хозяйничали англичане, прибравшие к рукам нефтепромыслы Баку и Грозного, и ухватившие заодно всю Среднюю Азию. Лишённые нефти русские отчаянно дрались с винтовками в руках против грозных «Сомюа» и «Рено», сотнями наползавших на окопы отчаянной пехоты. Под градом бомб с бортов «Фарманов» и «Моранов», безнаказанно бомбивших их боевые порядки, поскольку вся бесчисленная советская авиация вместе с армадами танков была прикована к месту стоянок из-за отсутствия топлива, бойцы истекали кровью, подрывали себя гранатами, но держались из последних сил. И смогли остановить идущую на них смерть…

Анти, как и большинство финнов, не одобрял то, что творили новоиспечённые союзники с военнопленными, а тем более — с мирным населением, Да и сам Верховный Главнокомандующий, бывший русский офицер фон Маннергейм пришёл в ужас от неслыханных зверств. Великолепно зная историю, поскольку в Русской Императорской Академии Генерального Штаба учили на совесть, он как то обмолвился, что всё это слишком напоминает ему новый «пурим» (самый весёлый иудейский праздник, в честь истребления целого племени гоев). Барону этого не простили — резко уменьшились поставки продовольствия и амуниции, боеприпасов и вооружения. Финские войска начали испытывать нехватку практически всего. Но…

Вскоре начался шок. Почти уничтоженный Гитлер нашёл в себе силы прийти с повинной к Сталину. И на удивление всему миру оба Вождя смогли ДОГОВОРИТЬСЯ. А зная русскую широкую душу, стоило ли не верить тому, что творилось на территории СССР, когда стали прибывать многочисленные эшелоны беженцев из Германии? Те, кто смог чудом уцелеть от спецкоманд, занимающихся тотальным уничтожением? Добравшихся до Берлина, до береговых баз Кригсмарине, вывезенных подводными лодками с побережья Балтики, по которому несчастные на лодках пытались добраться до нейтральной Швеции?

За немцами охотились в Дании и Голландии, Люксембурге и освобождённой Чехословакии. По всей Европе их убивали, словно бешеных псов. И вот они пришли к своим врагам, а те их приняли, словно родных… Поскольку русские СЛИШКОМ часто в своей истории испытывали подобное. И последнее — совсем недавно… Войска Советов и немцев так же объединились и смогли остановить чудовищный натиск оккупантов на оборонительных рубежах. Затем наступила зима, и непривычные к русским морозам изнеженные французы и британцы на собственной шкуре узнали, как пришлось Наполеону.

Их спасло от полного краха только то, что у русских не было топлива. Поэтому Советы остались стоять в обороне. Зато на оккупированных землях запылало партизанское движение. Стали взлетать в воздух мосты на железных и шоссейных дорогах. Исчезали в небытие целые команды карателей. А затем вдоль дорог вырастали указатели из заледеневших чернокожих и арабов, которых русские обливали водой или замораживали в колодцах. Тоже живьём, как и те, кого сжигали эти изверги. Горели склады с продуктами и горючим. Взрывались самолёты на аэродромах. Озлобленные англичане и французы уничтожали всё живое, что попадалось им на глаза, стирали с лица земли даже брошенные города, посёлки, деревни. Заливали химикатами поля и нивы, бомбили с самолётов химическим оружием бескрайние русские леса, в которых прятались партизаны и уцелевшие беженцы…

Наступила весна. В войсках заговорил о предстоящих боях, о якобы готовящемся новом наступлении союзных войск, но… Все по прежнему стояли на своих рубежах. Быстро подсыхала земля, распускались почки в гигантских русских лесах, превращаясь в листья.

Анти получил отпуск, чтобы засеять ждущую зерна почву, а там и подоспело рождение сына. Словом, всё было неплохо. Он уже свыкся с новой жизнью, привык в походному быту. Конечно, хозяйство оставленное на женщин требовало мужской руки, где нужно было заменить дранку на крыше, где поправить ясли или забор, да и старшие сыновья совсем забыли всякий страх и доводили мать до слёз. Но — война…

А потом началось.

Стёртый с лица земли прорывающимся в Атлантику объединённым русско-немецким флотом Выборг был, как оказалось первым звонком. Русские не сидели подобно медведю в обложенной охотниками берлоге. Оказалось, что они нашли на своих бескрайних просторах новые источники нефти, построили десятки и сотни новых заводов. Объединившись с немцами СССР получил новый толчок в своём научном и техническом развитии. Объединённые конструкторские бюро создали невообразимо мощную технику, и тогда началось…

Взрыв колоссального снаряда ударил по ушам жутким грохотом. Взметнулись ввысь ошмётки непонятно чего, громадные куски бетона с торчащими прутами арматуры с воем пронеслись над полузасыпанным землёй в обвалившемся окопе Анти. Сквозь звон в голове донеслись чьи то вопли о помощи. Сорвинен не верил своим глазам — громадный, двухэтажный командный бункер, в котором находился командир роты, представлял собой воронку глубиной в два человеческих роста. Кое-где в её стенах кипел расплавившийся от разрыва металл, да чернели оплавившиеся от тротила камни фундамента. Он осмотрелся, но тут же новый разрыв швырнул его прочь от остатков бункера. Воздушная волна со всего маза ударила финна о торчащий из земли остаток сосны, Сорвинен вскрикнул от острой боли — торчащий обломок пронзи обмундирование и воткнулся в бицепс левой руки.

— А-а-а!

Он выдохнул воздух и стиснул зубы. Кто-то из своих, он не запомнил, подскочил к сидящему на земле очумевшему Анти и тронул за плечо:

— Бежим отсюда, Сорвинен! Надо идти назад, где снарядов нет! Командир батальона приказал!

Пошатываясь. Анти поднялся, и придерживая торчащую щепку свободной рукой пошатываясь побежал в тыл. Леса не было… Торчащие кое-где обломки стволов, вывернутые начисто из земли огромные вековые пни, многочисленные борозды от валунов, стронутых с места тротилом… Его, похоже, ещё и контузило, поскольку земля под ногами ходила ходуном и раскачивалась, ежесекундно пытаясь убежать прочь. Но он ошибался — это началась артподготовка. Сотни орудий всех калибров извергали тысячи снарядов по первой линии финской обороны, перемешивая землёй тела, камни, бетон, танки и орудия, непрерывный грохот, визг осколков, треск перебиваемых деревьев — ужасающая симфония войны. Где-то потерялся его нечаянный напарник, зато Сорвинен наткнулся на убитого санитара и разжился индивидуальным пакетом в его сумке. На минуту присев в овраге он на скорую руку вытащил из раны дерево, облил спиртом и йодом, взятым там же где бинт, и неумело замотал руку. Поморщившись от дёргающей боли отцепил от пояса фляжку и сделав глоток из склянки, запил водой. Стало легче. Спирт немного притупил боль и привёл его в себя. Встал на ноги, осмотрелся. Сзади, откуда он прибежал стоял сплошной дым, разрываемый и подсвечиваемый множеством непрерывных разрывов. Подумав, Анти двинулся дальше в тыл, решив выйти к штабу полка. Уж там то наверняка есть кто-нибудь из командиров…

— Батальон! В атаку!

Скомандовал Петров, услышав в наушниках команду. Дизель танка взвыл, мехвод воткнул передачу, и новенькая «тридцать четвёрка» рванулась с места. Сизый дым из идущего впереди танка мешал видеть поле боя, но его механик пока справлялся, выругавшись, Владимир крутанул панораму вправо, а потом назад — все машины батальона шли вперёд, раскинувшись широким веером, ныряя в воронки и раскачиваясь на камнях. Хлёстко ударила длинноствольная «семидесяти пяти миллиметровка» соседа справа — чуть впереди вырос разрыв…

— Молодец, шестнадцатый!

Глазастый сын гор усмотрел всё таки в мешанине, оставшейся после такой артподготовки уцелевшую противотанковую пушку, и первым же снарядом превратил её в обломки. Но если здесь есть одна, значит, должны быть и другие.

— Усилить наблюдение!

Едва он выговорил это, как огненная трасса промелькнула перед глазами. Ударившись в башню соседнего 18-ого, бронебойный снаряд прочертил фиолетовый веер рикошета, с фырчанием уйдя в сторону.

— Слева двадцать! Возле валуна!

Но не только командир заметил «антитанк», одновременно сразу четыре танка ударили по ПТО. Из не успевшего опасть фонтана сплошных разрывов вылетело решётчатое колесо британской «двухфунтовки».

— Воздух!

Со стороны врага быстро приближались чёрные чёрточки самолётов, захлопали крышки люков, танкисты быстро устанавливали зенитные «МГ» на турели, торопливо продёргивали ленты, вставляли кольца авиационных прицелов в мушки.

— Огонь без команды! По готовности!

Гулко, чуть скрежуще загрохотала «двадцатимиллиметровая» автоматическая зенитка на шасси устаревшего «Т-26». Наводчик орудия вертелся на своём кресле, словно бешеный, а прислуга на откинутых бортах башни едва успевала втыкать магазины. Но расчёт знал своё дело накрепко — огненные трассы ни на секунду не исчезали из воздуха. И вот, наткнувшись на одну из них вильнул в сторону и запарил мотором «Бленхейм», закладывая разворот, чтобы уйти на аэродром. Но поздно — на повреждённом самолёте скрестились трассы сразу десятка танковых пулемётов, и через мгновение он вдруг ярко вспыхнул, и, медленно вращаясь в воздухе, оставляя за собой чёрный смолистый дым стооктанового бензина беспорядочно вращаясь, отвесно пошёл к земле. Задымил второй штурмовик противника. «Бристоль-Бульдог» наклонив тупую морду вошел в пике, но брызнули в разные стороны обломки винта и капота, сверкнули на солнце крошки плексигласа фонаря, и самолёт вдруг клюнул вниз и воткнулся в землю, в мгновение ока превратившись в груду хлама. Владимир даже опешил — чего-чего, а подобного отпора со своей стороны он не ожидал! Нет, конечно, десятки и сотни учебных часов сказывались! Но чтобы так… Он вновь осмотрелся — самолёты врага поспешно разворачивались и беспорядочно сбрасывая бомбы на своих же уходили на Запад, домой. В чём дело?! А, ясно! распуская тугие дымные хвосты работающих на форсаже моторах, с Востока спешили истребители. Вот они настигли неповоротливых французов, застучали слышимые даже сквозь грохот моторов очереди авиационных пушек, потянулись трассы снарядов к плоскостям и кабинам… В это время танк комбата уже подошёл вплотную к первой линии окопов. Точнее, тому, что там было… Несмотря на весь его боевой опыт Петров НИКОГДА такого не видел. Сплошная перепаханная земля. Хаос. Непонятные остатки неизвестного вещества. НИЧТО…

Он коротко доложил об увиденном и получил новый приказ — выдвинуться вперёд на тридцать-сорок километров к реке, занять оборону, и ждать пехоту. Быстро переключил рацию и, отдав приказ подчинённым, двинул батальон вперёд…

Глава 24

Иркутск. Берлин

Верочка рыдала. Навзрыд. Захлёбываясь слезами и поминутно сглатывая рыдания. Ей было очень плохо. Как всё изменилось за какие то полгода!

Ещё прошлой весной всё было чудесно: она, успешная студентка Ленинградского педагогического института. Поклонник, блестящий военный с перспективным будущим, весёлая студенческая жизнь — молодёжные вечеринки на квартирах друзей, как правило, молодых людях из приличных семей самого лучшего происхождения, с многочисленными родственниками за границей и обширными связями в Торгсине или НКИДЕ. А значит — импортное заграничное бельё, которым она так обожала поражать своих ночных партнёров. Тончайшие чулки из настоящего шёлка, вызывающие зависть окружающих её однокурсниц из ПРОСТЫХ семей, настоящие французские духи и парижская косметика.

Конечно, ничто в жизни не даётся бесплатно, но она происходила из семьи уважаемых раввинов, и её дедушку очень уважали в Бердичеве. Именно он придумал тот знаменитый по всем настоящим семьям рецепт хлеба, который весил ОЧЕНЬ много, но содержал практически не капли муки, и его можно было печь в неограниченном количестве для продажи и обмена на гойское золото. Как он хорошо заработал на нём в те голодные двадцатые годы, когда вспыхнул голод в Поволжье, и тысячи гоев остались без куска хлеба. И пусть этот, так называемый хлеб вызывал впоследствии жуткие язвы по всему телу, погибал желудок, наступала слепота. Пусть! Ведь он шёл гоям! ЛЮДИ его не ели. И ни в коем случае не кормили даже скотину. А гои — что же, на то они и гои… И Верочка навсегда запомнила его слова, что за каждый успех надо платить.

Вот и дедушка… Уехал и пропал. Но успел обеспечить её отцу, многообещающему чекисту достойное будущее. Впрочем, и папочка оказался не промах. Сколько золота и камешков он приносил домой после арестов и обысков! Погубила его страсть к кокаину. Однажды, будучи под воздействием белого порошка он вытащил свой именной наган и расплескал свои мозги по стенам гостиной… Матушка давно умерла от тифа, подхваченного ей на одном из рынков. Так что Верочку воспитывала старая бабушка Мария. И она строго наставляла маленькую внучку, обучая её всему, что знала и умела сама. Заставляла учиться, лично улаживала многочисленные конфликты любимой внучки с педагогами.

Когда в школу пришёл молодой директор, и после проведённой им проверки выяснилось, что Верочка получает завышенные оценки, поскольку учителя опасались ставить настоящие из-за национального вопроса, именно бабушка Мария написала донос на директора своему очень дальнему родственнику Ягоде. В результате директор исчез, а Верочка закончила школу с золотой медалью. Потом институт, в который девушка попала без экзаменов, так же по протекции одного из многочисленных Бердичевских родственников. Но… Родственник сделал своё дело и исчез. Ягоду расстреляли. Бабушка умерла. И Верочка оказалась одна. Впрочем, денег на жизнь ей осталось ОЧЕНЬ много. Но вот протекция… Мария Исааковна не потрудилась познакомить внучку с теми, кто был бы ей нужен в будущем. Но и сама Верочка обладала от рождения острым умом и стремилась занять подобающее ей место. Усердно работая ртом, передом и задом она сдавала экзамены, добывала себе импортные вещи, пробиваясь в тот замкнутый кружок сыновей и дочерей партийно-хозяйственной элиты Ленинграда, и вот…

Сначала она потеряла Петрова, который посмел вернуться без её разрешения с фронта и попал в разгар вечеринки. Потом… Потом началось самое страшное. Этот усатый Сталин РЕШИЛСЯ, Он встретился с Гитлером, удалил ВСЕХ НАСТОЯЩИХ людей из своего окружения, а потом — началось…

Произошла грандиозная чистка во внутренних органах. Все её соотечественники были либо уволены, либо арестованы и расстреляны за многочисленные, по их гойским меркам, прегрешения. Но разве не сказал Моисей, что имущество гоя на самом деле является имуществом иудея и принадлежит гою незаконно? Разве не сказано, что лучшего из гоев надлежит уничтожить? Так в чём их вина? В том, что они поставили «Тору» и «Талмуд» выше их смешных законов и действовали так, как надлежит истинному сыну Израиля?

Немецкое гестапо вызывало ещё больший ужас, те из её знакомых и соотечественников, кто попадал туда НИКОГДА назад не возвращались… Уже весной началась массовая депортация НАСТОЯЩИХ ЛЮДЕЙ в Сибирь и ещё дальше! На самый Крайний Север… Не помогали ни взятки, ни связи, ни знакомства. Пользуясь своей внешностью, Верочке удалось добиться того, что она оказалась в лагере возле Иркутска, а не уехала, как остальные куда-то за Магадан, на жуткую в своей неизвестности Колыму. Правда, у неё потом сильно всё болело, так как пропустить через себя почти пятьдесят человек было нелегко даже ей, с её опытом, обслуживая одновременно трёх, а то и четырёх гоев. Но зато она осталась в относительно тёплой, по сравнению с другими, конечно, зоне.

И жутко голодная зима. Если бы не её умение хорошо делать миньет охранникам, то, наверное, она бы умерла с голоду, как многие в их лагере. А ещё эти жуткие работы! Тяжеленная неподъёмная лопата, смёрзшийся снег или увесистые ящики, выгружаемые с платформ, ради любопытства она раз разбила один, но вместо чего-нибудь съедобного увидела обычное железо. И потом был жуткий скандал. Какой то «победит» едва не стоил её жизни! Если бы, конечно, она бы не ублажила начальника охраны…

Она уже не могла терпеть эту ежедневную пайку из перловки с ржавой селёдкой, этот чуть окрашенный сушёной морковью кипяток, называемый почему то чаем. О! Настоящий индийский чай, который ей дарил сын начальника Торгсина Ленинграда! Правда, он предпочитал получать удовольствие от женщин сзади, как от мальчиков, но… чай того стоил! Да ей и самой больше нравилось такое, поскольку не надо было принимать противозачаточное. Где же её прежняя сладкая жизнь?! Удастся ли вырваться из этой безнадёжности? Верочка рыдала, сидя в углу барака под тусклой керосиновой лампой. Внезапно она услышала чей то голос:

— Сколько?

Мгновенно слёзы высохли на её глазах, и деловитым голосом девушка осведомилась?

— А что хочешь?

— Ну, как говорили у нас в Одессе — все тридцать три удовольствия, спереди, сзади, сверху.

— То есть, и ротиком поработать?

— Конечно! Ты же у нас лучшая в лагере по этой части! — неумело подольстился клиент.

— Чем платишь?

— Сахаром. Вчера разгружали.

Верочка ещё раз попыталась рассмотреть любителя сладкого. Затем, оценив потенциальные возможности клиента, вздохнула и произнесла:

— Килограмм.

— Ты что, сдурела, девка?! Да за такую цену я себе десять баб найму!

— Вот пусть они тебе и делают миньет! И удовольствия не получишь, и отгрызут тебе кое-что! Килограмм, и ни граммом меньше!

Тот ещё немного помялся, а потом махнул рукой.

Чёрт с тобой, девка. Давай…

И бросил синий цибик на койку… Они уединились в мужском сортире. Там хоть и воняло, но было не так холодно. Клиент опустил штаны до колен, долго возился, вытаскивая своё хозяйство, наконец извлёк сморщенный стручок, и Верочка поняла, что ничто не даётся за так в очередной раз… ей пришлось долго работать и руками, и языком, и губами, прежде чем наниматель издал довольный вопль облегчения и выплеснул вонючую сперму ей на лицо. Вытирая потёки и торопливо заглатывая ещё тёплую жидкость девушка в душе посмеивалась над простофилей: и сахаром разжилась, и поужинала бесплатно. Нет, даже здесь она смогла вполне сносно устроиться…

…В непокорённый Берлин вступали освободители. Почти год держалась из последних сил столица Рейха. Солдаты вместе с жителями дрались в окопах, вырытых на улицах города, защищали до последнего вздоха баррикады. Через Польшу транспортными планерами доставлялось продовольствие и другие припасы для осаждённых. Мало того, непрерывным потоком шло пополнение, эвакуировались женщины и дети. Столица Рейха держалась в сплошном кольце осады. Истекая кровью, но не покоряясь оккупантам. И не только от того, что все защитники знали — пощады не будет. Нет! Просто… Ну как бы это сказать, они знали, что пока Берлин держится, существует и Рейх! Фатерланд! И защитники столицы держались. И наконец наступил час освобождения! Ведя ожесточённые бои, преодолевая многочисленные водные преграды, наведя сотни мостов, к Берлину пробились освободители. И теперь по Унтер-ден-Линден шли колонны войск, провожаемые блестящими от недоедания глазами чудом уцелевших жителей. Грохотали дизелями доселе невиданные «Т-34М», покачивая набалдашниками дульных тормозов. Точно так же шлёпали траками «Т-4» с такими же пушками. Колыхались в кузовах бронетранспортёров на шасси устаревших русских танков плотные шеренги гренадёров и пехотинцев. Тянулись бесконечные колонны артиллерии за тягачами, урчали моторами фургоны с продовольствием для голодных берлинцев. И радостные крики, которыми встречали освободителей, взлетали к ярко-голубому небу, в котором проплывали сотни тяжёлых многомоторных самолётов «Туполева», «Юнкерса», «Дорнье» и «Хейнкеля», в сопровождении юрких «Мессершмитов» и «Яков», «Лавочкиных» и «Фоке-вульфов». Страшным ударом новые союзники перерезали кольцо блокады Ленинграда, пробили коридор к Кенигсбергу, взяв в гигантский котёл почти миллион триста тысяч англичан и французов. Со стороны моря их блокировал Кригсмарине вместе с Балтийским флотом. Все попытки Британии ввести в Балтику Королевский Гранд-флит разбились о многокилометровые минные поля и десятки подводных лодок, перекрывших вход в море наглухо. С десантных планеров был выброшен десант на Ханко, Эзель и Церер, в мгновение ока захвативший острова и полуостров, и уже через четыре дня там стояли в ещё старых царских капонирах невиданные доселе пушки 405 мм калибра. Откуда взяли русские эти орудия, и, главное, как доставили их туда, оставалось полной загадкой для лордов Адмиралтейства…

Второй удар русских и немцев был направлен на Север, переброшенные из Сибири после подписания Японией Пакта Нового Тройственного Союза, сибиряки лесами, в полной тайне от разведывательной авиации французов, были доставлены в Архангельск. После этого эти дивизии преодолели непроходимые, как считалось, болота, и стремительным броском захватили мурманскую железную дорогу, доставляющую грузы через Петрозаводск в Финляндию. А затем при массированной поддержке бронепоездов освободили Петрозаводск и отбросили финские войска к старой линии государственной границы, остановившись на линии Маннергейма. Закрепившись там и оставив достаточно сильные заслоны, чтобы деморализованный противник не смог организовать контрнаступление, основная часть свежих сил устремилась на Север, освобождать Мурманск. Одновременно на побережье Кольского Полуострова в районе Оленьей Губы был высажен многочисленный морской десант. У оккупантов не хватало сил, чтобы следить за всей территорией полуострова, и практически без всякого противодействия за четверо суток на берег сошли почти пятьдесят тысяч человек десантников и было выгружено сто десять лёгких танков. И это — не считая артиллерии и миномётов, затем десантники перекрыли единственную шоссейную дорогу Мурманск — Петсамо. Прекратив тем самым поступление никеля в Империю. А с юга, через Лоухи и Кандалакшу уже двигались могучие танковые армии освободителей…

Карина с завистью смотрела на своих более удачливых подруг, которых кружили в танце галантные кавалеры. Их районная организация «Дойче Бундес Медхен» устроила для солдат освободителей настоящие танцы. Подключенная инженерами радиола крутила музыку, и парочки кружились в вальсе и польке, шептались по углам, угощались в начавшем работать баре лимонадом и пивом. И пусть у партнёрш можно было сосчитать рёбра под платьями, тем не менее все были счастливы. Особенно — солдаты. Оккупанты были отброшены от Берлина почти на сто километров, а воздушное пространство города надёжно прикрывали Второй и четвёртый Союзные Воздушные Флота. Уже началось восстановление города, в котором активно принимали участие и войска, и жители. Вышли из бескрайних просторов СССР первые эшелоны со стройматериалами, многочисленные беженцы приступили к осаде управлений по делам репатриантов, желая возвратиться на Родину. Но это будет позже. А сейчас в Берлине на одной из многих танцплощадок Карина Эзель с завистью следила, как её подруги кружатся в танце с бравыми гренадёрами. Она была высокой стройной блондинкой с точёными чертами. Иногда над ней посмеивались и говорили в шутку, что её отец какой нибудь граф или барон. На самом деле девушка не знала своих родителей. В жуткие двадцатые её подбросили на ступеньки приюта, где она и выросла, и получила свои имя и фамилию. В шестнадцать лет Карина расцвела такой неестественной красотой, что парни просто боялись к ней подходить, а подруги страшно завидовали. Да, иногда бывает и такое… Вот и сейчас, только завидев девушку солдаты смущались, краснели и молча проходили мимо, приглашая её менее красивых, а значит, более земных подруг… Девушка молча теребила руками уже и так весь истерзанный платочек, стоя у стены в гордом одиночестве, неужели ей не повезёт? И никто-никто не осмелится пригласить её?! Полусумрак танцплощадки скрывал слёзы, уже заблестевшие на её глазах под длинными ресницами. Распорядитель громко объявил последний танец, и Карина в отчаянии опустила голову, ей опять не повезло… Внезапно в поле её зрения появилась пара неизвестного вида блестящих сапог. Они не прошли мимо, а остановились точно напротив неё. Неужели?! Сердце яростно застучало. Она несмело подняла глаза. Русский?! Да, перед ней стоял высокий крепкий офицер, в новенькой добротной форме с кучей неизвестных орденов и значков. В уголках широких непривычных петлиц чёрного цвета ярко блестели крошечные танки. Панцерваффе? Танкист смущённо улыбнулся, и вдруг девушка поняла, что русский ужасно смущён. И даже немного напуган. Впрочем, как и она… И Карина так же смущённо улыбнулась и протянула свою руку. Зазвучала музыка. Широкая мужская ладонь легла на её талию, девушка подняла глаза и встретилась с партнёром взглядом, мгновенно утонув в синих, как море, глазах…

Глава 25

Россия-матушка

— Полк! Равняйсь! На знамя — стоять смирно! Знамя — внести!

Громыхнули барабаны, забухал бубинг. Взвился вверх тончайший звук трубы, поднесённой к губам горниста. Знаменный отряд, чётко чеканя шаг, двинулся вдоль стройной шеренги. Александр Ковальчук, бывший младший, а теперь — лейтенант, командир отдельной роты особого назначения замер в строю, ощущая, как в горле набухает комок от волнения. Сам бывший пограничник был родом из старых военных. Не офицеров, нет. Его предки были простыми солдатами и унтерами, и всегда в их роду соблюдалась заповедь: За Родину сражаться на совесть! Он гордился тем, что одним из его предков был сам Прохор Дубасов, знаменитый денщик великого Суворова, Александра Васильевича… С Мурмана Саша выбирался долго. Почти месяц. Шёл звериными тропами, карабкался по сопкам, если бы не наука родителей, сызмальства передавших ему родовые секреты и умения воинов и охотников, то вряд ли бы выжил. Уж слишком много преград стояло на пути. И карательные спецотряды союзников, и финские заслоны. Но… Всё преодолел настоящий воин на своём пути, и вышел к своим. Прихватив по пути тяжёлый «браунинг» английского дозора. Когда он выбрался из кустов возле блиндажа «особого отдела» сто тридцать первого полка, часовой опешил — уж слишком мало напоминало то, что вышло на свет божий человека. Но лесное чудовище аккуратно положило массивный пулемёт себе под ноги, а потом ласковым голосом произнесло:

— Слышь, земеля, начальника покличь?..

Разбирались долго. Почти две недели. Потом приехали ребята из головного управления Питерского НКВД и забрали с собой. Там к проверке подключились и гестаповцы. Но… разобрались во всём. Была пара моментов, в которые следователи никак не могли поверить, уж больно это выходило за рамки возможностей человека, но тем не менее всё подтвердилось, как говориться, на все триста процентов. С ударением на первом слоге. После всех мытарств младшего лейтенанта полностью оправдали, и даже наградили за беспримерный поход. С особым вниманием запротоколировали его слова о зверствах оккупантов на захваченных территориях, даже записали его рассказ на новомодный аппарат под названием «магнитофон». Катушки с тончайшей стальной проволокой бесстрастно кружась зафиксировали каждое его слово, и старшина был удивлён, когда по Всесоюзному радио прозвучали его слова о том, что вытворяют оккупанты в Советской стране. Но, как оказалось, все его приключения только начинались. Младший лейтенант получил новое предписание — его направили в Орденский замок под Кенигсберг. По особой просьбе самого Гиммлера, которому впечатлённые подвигами Ковальчука гестаповцы предоставили впечатляющий доклад, и сам Генрих чуть ли не выплакал у Лаврентия Палыча такого уникума. Муштра была жуткой. Александр просто не представлял себе, что может существовать ТАКАЯ подготовка, особенно, когда его оставили на укатанной дороге с сапёрной лопаткой и пустили на него танк, не закопаешься — раздавит, что и случилось с предыдущим курсантом… Он — успел. А занятия дзюдо наоборот, показались семечками. В их старом роду был свой, так называемый родовой уклад боя. И когда невысокий улыбающийся японец попросил напасть на него, чтобы оценить умение новичка, то не успев ничего сообразить, инструктор уже лежал на ковре не в силах пошевелить ни одной мышцей. ЧТО сделал русский, никто не понял, а повторять — отказался, ссылаясь на запрет. Слава Богу, что в Империи Восходящего Солнца есть кодекс бусидо, и инструктор понял, но освободил Ковальчука от занятий по своему виду подготовки, и запретил строго-настрого трогать его. Поскольку то, чем владел Александр не было предназначено для драки, а только для убийства. И лишних жертв никому не было нужно. А так как в Ордене дураков не держали, то Ковальчук стал ещё больше уважаем среди новых сослуживцев. Трудности вызывал только языковой барьер, но и его через полгода Александр смог преодолеть. Во всяком случае — понимал немецкий язык практически полностью, а вот с умением говорить уже было сложнее, но сокурсники всегда были готовы помочь ему с этим, и постепенно дело шло на лад.

Летом началось наступление. Александр вместе с остальными бы брошен в бой в составе спецгруппы, которая должна была захватить мосты по направлению движения ударных частей объединённых сил и удерживать их в целости до подхода основных сил. Всякое пришлось хлебнуть, но задачу его подразделение выполнило полностью и практически без потерь. Причём не в последнюю очередь благодаря звериному чутью Ковальчука. Только четверо легкораненых. За это он получил очередное звание «лейтенант». И лично из рук фон Браухича, командовавшего прорывом — «Железный Крест». После прорыва в Берлин новоиспечённого лейтенанта отозвали, и, вручив под командование роту назначили в возрождённые гвардейские части. Рота Ковальчука числилась в спецподчинении НКВД, хотя и была в составе Лейб-Гвардии Семёновского полка. У гвардии начался короткий, но очень плотный период притирки личного состава, отработки взаимодействия подразделений, освоение новой техники. Никто не скрывал — Гвардия должна была идти в первых рядах наступления. Так долго готовящегося долгожданного возмездия ЗА ВСЁ…

Флайт-коммандер Олбрайт лично вёл свою дивизию в бой, задача была поставлена коротко и ясно — новые нефтеперегонные заводы русских на Волге должны быть уничтожены. Крыло к крылу собирались самолёты над условленным местом встречи, поблёскивая кое где полированным дюралем, проявившимся из под стёртой краски, заботливо натёртые бензином плоскости, чтобы уменьшить сопротивление воздуха чуть подрагивали под напором бешеного урагана воздуха от четырёх могучих винтов. С огромным трудом удалось выяснить, где примерно построены эти новенькие, но так смертельно опасные нефтеперегонные заводы. Казалось, после уничтожения и захвата Баку и Грозного русские лишаться топлива — крови современной войны. И поначалу так и было. Лишившись бронетехники, избиваемые с воздуха и земли всей мощью союзной авиации и танковых армад, поддерживаемой неисчислимыми тучами туземной пехоты из африканских и индийских колоний русские начали откатываться назад. К тому же в спину им ударили немцы. Но… эти грязные славяне умудрились найти новые источники нефти. А немцы, лучшие войска которых должны были перемолоть, согласно задумке ОЧЕНЬ больших людей, эти азиаты, и тем подготовить к внезапному вторжению истинных союзников, оставив Вермахт без солдат, почему то вдруг не только не сдались, как положено истинным джентльменам, умеющим просчитывать каждый ход противника и своё положение, но и заключили с русским мир. Правда, когда их припёрло… По всем законам войны усатый Сталин был ПРОСТО обязан расстрелять Гитлера и всё германское руководство, а уцелевших немцев загнать в Сибирь, и ещё дальше. Но русский вождь ещё раз показал, что славянская логика не поддаётся никаким цивилизованным нормам. Вместо этого он обласкал Фюрера и весь нацистский верх, предоставил место для проживания бесчисленным беженцам из Германии, поскольку в Генерал-губернаторстве оставаться было слишком опасно для мирного населения. Кроме того, по слухам, ходившим среди высших чинов союзников, политика геноцида против Советов привела к прямо противоположным результатам, на которые рассчитывали и англичане, и французы. Вместо того, чтобы поддержать освободителей с Запада, а затем покорно подставить свои головы под ятаганы янычаров, местные горцы начали настоящую войну на истребление против турок, французских чиновников, спешно захвативших Баку, а так же многочисленных представителей оккупационных властей. А потом наступил шок… продержавшись зиму вгрызшиеся в землю зубами русские полки внезапно ударили вначале по финнам, отбросив их от Ленинграда и освободив Петрозаводск. Затем ударный кулак русско-германских сил прорвался к осаждённому, но непобёжденному Берлину, продержавшемуся в осаде почти год. И вот теперь просочились сведения о том, что готовится удар по турецко-английско-французским войскам на Кавказе и Крыму. Обеспокоенное командование оккупационных сил на юге не нашло ничего лучшего для сдерживания будущего наступления, как уничтожить бомбардировками нефтеперегонные заводы и скважины на Средней Волге. И вот флайт-коммандер Уилбур Олбрайт был удостоен вести армаду из трёхсот американских «Б-17», полученных по ленд-лизу из САСШ против Советов…

…Могучие «Райт-Циклоны» гудели убаюкивающее, поскольку путь был не близкий. Олбрайт встряхнул тяжёлой головой и щёлкнув тумблером бросил в ларингофон:

— Уолли, принеси мне кофе.

— Есть, сэр!

Коммандер поморщился — Уолли Буш был добровольцем из тех самых САСШ, из богатой семьи техасских скотоводов. Временами утончённому британскому аристократу казалось, что от этого уродующего настоящий британский язык неотёсанного американца так и несёт навозом… тем не менее, парнем янки был исполнительным. И через пару минут его уважительно тронули снизу за колено — разогретый на бортовой печке настоящий арабский кофе был великолепен, и немного разогнал дремоту. Подумав, флайт-коммандер, приказал найти по радио Лондон и, включив автопилот забросил руки за спину. Внизу проплывали бескрайние русские просторы. «Здесь отличная земля. Если эти турки не истребят всех подряд, то будет и кому её обрабатывать. Впрочем, если и выведут всех — не жалко. Хватит китайцев, хватит негров, если будет земля, то найдётся, кому её обрабатывать…»

— Коммандер! Прямо по курсу — самолёты противника!

Олбрайт мгновенно очнулся от дремоты — вдалеке, в ослепительно чистом небе показались быстро увеличивающиеся чёрные чёрточки. «Дьявол!» — Он выругался про себя — из-за того, что замечтался, он снизился на недопустимо малую высоту. И теперь враг оказался гораздо выше его самолётов. Впрочем, вряд ли они решаться атаковать ТАКУЮ армаду…

В штабе ПВО были встревожены. «Редуты» засекли колоссальных размеров засветку уже давно, и передавая от станции к станции быстро вычислили курс противника — он вёл прямо к новым заводам… А вскоре удалось и подсчитать число самолётов, и это вызвало настоящий ужас — ТРИСТА! Но эти заводы — сердце войны! Если их уничтожат, то оккупанты смогут отбросить нас назад. И всё начнётся по новой? Сколько ещё советских и немецких людей уничтожат потерявшие всякий человеческий облик двуногие звери?! И хотя, зная о том, что рано или поздно англичане и французы узнают о новом нефтедобывающем комплексе, войска ПВО упорно готовились к обороне, но никто не ждал что на бомбардировку бросят СТОЛЬКО самолётов. И КАКИХ!.. Впрочем, будь это хотя бы месяц назад, враги бы ушли безнаказанными. Но не сегодня и не сейчас, теперь их встретят. Как положено встречать незваных гостей!

…Иван подал сектор газа до упора назад и сразу обратно. Мощный, тысяча восьмисот сильный двигатель свирепо зарычал. Отброшенная диким напором воздуха, перемалываемым огромным винтом автоматически регулируемого шага плотно прилегал к земле яркая трава полевого аэродрома. Чуть подрагивая на незаметных глазу неровностях, самолёт вырулил из капонира и вкатился на выложенную шестиугольными плитами взлётную полосу, затем медленно покатился по ней к месту старта. В наушниках шлемофона раздался голос:

— Множественные цели на юго-западе. Курс — 52–40. Слушайте станцию наведения на волне 430. Позывной — «Волна».

— Вас понял, Первый. Я — Тринадцатый, к взлёту готов.

— Тринадцатый, вам — взлёт!

Мотор взвыл, словно пришпоренный. Засвистел тоненько наддув, и его звук неожиданно органично вплёлся в ещё непривычный уху звук «БМВ». С новым высотным мотором «МиГ-2», и прежде неплохая машина, словно обрёл второе дыхание. Когда в войска пошла эта модификация, лётчики начали ругать этот истребитель. Но после того, когда по-настоящему поняли и освоили, тон отзывов резко изменился в противоположную сторону. Четыре тридцати семи миллиметровые пушки в плоскостях и одна сорокапятка в коке винта не оставляли потенциальному противнику, а кто им был — ясно и так, отрицательную величину выживания в случае попадания. А ещё — новейшая взрывчатка Леднёва… Скорость самолёт набрал почти мгновенно и практически отвесно ввинтился в бескрайнюю синеву неба. На мгновение заложило уши, и пилот сделал сглатывающее движение, продувая их. Через перспекс фонаря было видно изумительно далеко и чётко.

— Тринадцатый, тринадцатый! Передаю вас «Ирбису».

— Вас понял, Первый. «Ирбису».

Лёгкое движение рукоятки, и короткокрылый самолёт послушно заложив вираж, рванулся вперёд с такой скоростью, что с концов плоскостей сорвались белые шнуры уплотнённого воздуха…

Тяжёлые бомбардировщики медленно, для истребителей, ползли по небу. И чего им бояться? Откуда НИИ подойди — всюду торчат стволы многочисленных крупнокалиберных пулемётов. И не один, не два самолёта — ТРИСТА! Да если кто осмелиться противостоять такой силище, то его враз прошьёт добрая сотня стволов! англичане пёрли самоуверенно, словно на параде. Иван потянул рукоятку управления на себя, и его машина послушно полезла вверх. Наглые бритты ещё не встречались с их новыми машинами. И теперь самоуверенных гордецов ждала расплата за Баку и Грозный.

Выше. Выше. Ещё выше. Звук мотора слегка изменился, а «соловей», как назвали наддув пилоты, запел чуть громче. Пора! Машина чуть качнулась и опустив нос устремилась к земле. Иван наметил себе самого первого, с нарисованной на носу голой шлюхой. Газ до упора! «МиГ» камнем, подгоняемый не только силой двигателя, но и земным притяжением, мчался на врага. Его силуэт вырастал с ужасающей быстротой в визире прицела. Пора! Мощь отдачи полного залпа тряхнула машину с такой силой, что колени чуть не сорвало с педалей, удержали ремешки, которыми унты пристёгивались к ним. Огненные трассы устремились вниз, обгоняя стремительную молнию перехватчика, и врезались прямо в фюзеляж «семнадцатого» — пилот не поверил своим глазам, когда мощный бронированный корпус внезапно раскрылся, как бутон одуванчика, и оттуда брызнуло пламя и непонятные обломки. Бомбардировщик словно провалился в воздухе и истребитель едва успел среагировать, направив машину в открывшийся просвет. Воздушные стрелки англичан не успевали среагировать на мчащиеся с ураганной скоростью советские машины. Сила инерции вынесла «МиГ» вновь на высоту, пилот осмотрелся, торопливо пересчитывая своих — все на месте. Рядом послушно пристроился ведомый. Потянулся было по привычке показать рукой следующую атаку, но спохватился, нажал рукой тангенту:

— Следующий заход, орлы. Идём — в лоб!..

Глава 26

На пути в Париж!

— Убрать перископ!

Взвыли моторы, и густо смазанная тавотом сигара поползла вниз. Лодка шла на смертельный риск, но дело того стоило: только что Фёдор Видяев рассмотрел среди бушующих на поверхности волн медленно ползущий войсковой конвой. Добрых два десятка транспортников. Эсминцы охранения. Густо дымящий прорыватель, на которые шли либо приговорённые к смертной казни преступники, либо полные отморозки. И даже небольшая авиаматка. Впрочем, из шторма она была вполне безопасна — это только русские могли в такую погоду запускать свои самолёты, невзирая на смертельный риск. А цивилизованные французы — никогда. Вопрос атаковать или не атаковать не стоял. Другое дело, что из-за такого волнения торпеда могла либо просто уйти мимо, либо внезапный шквал мог обнажить лодку, и тогда она станет лёгкой добычей для британских эсминцев. Впрочем, в любой момент её и так могли засечь сонарами, и тогда… Видяев даже передёрнул плечами, вспомнив, как они торпедировали нахального англичанина в Белом море. Скрежет рвущихся переборок, хлопки лопающихся ламп, и даже, как ему показалось в гидрофоне, вопли умирающих «Томми»… Но там — новые полки, а то и дивизия нелюдей, рвущихся напиться человеческой крови, стереть с лица земли очередной город, сжечь живьём его жителей, на кону — судьба страны, его семьи, поэтому, невзирая на риск надо атаковать, чуть помедлив, он отдал приказ:

— Приготовиться к атаке!

Мгновенно эти слова разнеслись по лодке, застучали каблуки торопливо разбегающихся по своим местам краснофлотцев, чуть сильнее, казалось, завыли электромоторы. Лодка медленно, крадучись выходила на позицию, акустик, высунувшись из своей кабины крикнул:

— Шум винтов усиливается, проходит к северу.

Видяев молча кивнул. Томительно поползли секунды, пока «щука» маневрировала.

— Глубина — пятнадцать. Старшина, дифферент на нос — два градуса. Поворот семь градусов.

— Есть!

— Так держать!

— Есть так держать!

Фёдор торопливо повернулся к штурманскому столу.

— Что там?

— Торпедный треугольник рассчитан!

— Всплыть на десять метров! Перископ поднять!

Чуть слышно завыли тяговые, и сигара поползла вверх. Он вжался взглядом в линзы и даже отшатнулся — настолько близко оптика приблизила тронутый ржавчиной, крашеный шаровой краской борт, усеянный громадными заклёпками, практически дистанция пистолетного выстрела! С такого расстояния выпускать торпеду опасно. Что делать? решение пришло мгновенно — поднырнуть под эсминец и бить сразу их кормового и носового торпедного аппарата.

— Первый — пятый аппараты к стрельбе изготовить!

— Первый аппарат — готов!

Через мгновение:

— Пятый аппарат — готов!

Фёдор поднёс к глазам часы, отсчитывая секунды.

— Глубина — двадцать пять метров, погружение! перископ убрать!

Бухание и звон винтов стали невыносимыми. Кое кто даже зажал уши.

— Первый, пятый аппараты — пли!

Он словно физически увидел, как рванули рычаги спуска, как замолотили винты воду и хорошо смазанные смертоносные игрушки выскользнули из своих труб, стремительно ввинчиваясь в воду.

— Пятнадцать. Тринадцать… семь…

Штурман монотонно отсчитывал секунды.

— Одна, ноль, минус один, минус…

Неужели промах?! Командир внутри весь сжался, но в этот миг ударил гулкий взрыв, за ним — другой. С треском лопнула лампа от близкого взрыва, обдав всех осколками даже через защитную решётку.

— Срочное погружение. Моторам — стоп. Акустику — слушать!..

— Есть шум погружения. Слышу металлический скрежет, похоже, ломается корпус. Точно так, товарищ командир!

— Штурман, занесите в журнал: потоплены транспорт водоизмещением восемь тысяч тонн и эсминец охраны. Время, координаты.

— Есть, командир!..

…На мгновение солнце затмила яркая вспышка — брызнули в разные стороны обломки самолёта, мимо фонаря пронеслась гигантская плоскость с ещё вращающими винты моторами. Иван не успел даже охнуть, как его «МиГ» пронёсся мимо уродливого облака дыма, оставшегося на месте взорвавшегося на собственных бомбах «Б-17»… Победа была полной. Начал его полк, затем подоспели ещё, нагрянула и невиданная доселе в этих местах эскадрилья «Фокке-Вульфов» из немецкой авиашколы под Казанью. В воздух было поднято всё, что могло летать: от курсантов лётный школ, до практически всех авиационных частей Люфтваффе и СССР. В эфире стоял сплошной гул от мата русских пилотов и коротких отрывистых команд немцев, до завываний горящих в ослепительном пламени авиационного бензина англичан и американцев. Ожесточение боя достигло высшей стадии. Небо было перечёркнуто огненными трассами снарядов и пуль, распорото в клочья винтами и осколками. Землю изрыли шрамы от падающих с неба обломков самолётов. Из дыма и пламени время от времени выныривали купола спасающихся лётчиков. И не раз и не два нос истребителя склонялся в сторону парашютиста и короткая трасса обрывала жизнь неудачливого агрессора. Или того перерезало пополам, или разрывало на части разрывом крупнокалиберного снаряда, а то и вспыхивал купол, и тело камнем летело к земле, чтобы превратиться в окровавленный мешок костей. Их, этих пилотов, никто из своих не осуждал — все знали, ЧТО принёс родной земле враг, а многие из лётчиков потеряли свои семьи ил других близких в той мясорубке уничтожения, которую организовали англичане и французы…

…Винт наконец-то прекратил своё вращение, фонарь кабины послушно скользнул назад, но Иван не смог выбраться из кабины. Просто не было сил. Он выложился без остатка. Топнули по плоскости сапоги, сильные руки ухватили под мышки, вытащили наружу, бережно уложили на расстеленное кем то прямо под крылом одеяло. Иван лежал, просто любуясь небом. Затем синеву заслонило круглое лицо комполка:

— Ну что скажешь, Кожедуб?

— Всё в порядке, товарищ командир полка. Завалили — всех…

— Что всех, я знаю. Наблюдатели с земли передали, а ты сам?

— Пятеро, товарищ Новиков. Пять крепостей.

— Молоток, Ваня! Коли дырку! Я — не я буду, если тебе орден не выбью!..

Командир полка полковник Новиков доверие Ивана Кожедуба не оправдал. Ордена тому не вручили. Вместо этого ему, а так же Адольфу Галланду, Николаю Алелюхину, Петру Волкову, Александру Покрышкину и Гюнтеру Раллю было присвоено высокое звание «Героя Советского Союза»…

— Бамс! Жжжжж…

С воем ушла в сторону болванка тридцати семи миллиметровки «Сомюа». Макс злобно выругался и чуть довернул башню «четвёрки».

— Огонь!

Длинностволка полностью себя оправдала — донный трассер уткнулся под срез башни и изо всех щелей французского среднего танка рванул жёлтый дым, а через мгновение с резким хлопком гранёная башня, переворачиваясь в воздухе, взлетела вверх, бессильно хлопая кормовыми люками, а вдогонку ей рвануло пламя. Танковая рота «СС» столкнулась с французскими танками, когда пыталась пробиться к Штутгарту. Их пропустили, а потом тяжёлые самоходные орудия перекрыли им проход, а в лоб ударила танковая дивизия под командованием де Голля. Французы не ожидали, что перед таким ошеломляющим превосходством немцы даже не подумают сдаться, а будут сопротивляться до последнего. Фон Шрам быстро рассредоточил свои машины вдоль господствующих высот, затем связался со штабом. Ему обещали помочь, и обещание выполнили — через тридцать минут выстраивающиеся в боевые порядки танки противника были атакованы штурмовиками. Вверх рванули столбы чадного бензинового пламени, так радующие глаз настоящих немцев, поскольку в этом огне сгорали их извечные враги. Впрочем, число противника уменьшилось не настолько, сколько бы хотелось. Но самолёты уже ушли назад. Зато через эфир донеслась весточка от соседей — полк средних танков некоего Петрова спешил им на выручку. Но до них было почти сорок километров по местности, занятой врагом. И Макс особо на них не рассчитывал. Впрочем, сдаваться никто не собирался, поскольку ЧЕМ закончится плен знали все. И желания служить в качестве деликатесной закуски на столе людоедов ни у кого не было… Первая волна «лягушатников» была выбита ещё на дистанции, недоступной их слабым пукалкам, украсив поле чёрными столбами костров и многочисленными потёками горящего бензина. Это немного отрезвило врага, а так же дало немного времени соседям. Но вот во второй атаке уже пришлось туго: пользуясь своим численным преимуществом, целая рота «гочкисов» обошла позиции немцев и ударила с тыла, если бы не предусмотрительность фон Шрама, оставившего в резерве за холмом взвод машин, то им бы пришлось туго. Несмотря на все модернизации броня с кормы была слабовата и вполне по зубам даже французским мелкокалиберным пушкам, особенно — в упор. Но пока уродцы французского танкопрома обходили длинный, но мелкий овражек, ребята, стоящие в резерве успели доложить командиру о любителях лягушачьих лапок. А затем, подождав для приличия, пока французы вытянутся в линию и подставят борта, аккуратно расстреляли их из своих семидесяти пяти миллиметровок. Это отшибло аппетит ещё на полчаса. Затем появился, похоже, сам де Голь. В бинокль было видно, как на поле появилась роскошная штабная машина, из неё выскочила долговязая, крикливо, словно петух, разукрашенная фигура и подбежав к стоящему в тылу «Б-1бис» что-то долго говорила, экспансивно размахивая руками. Макс хорошо это рассмотрел в свой двенадцатикратный морской бинокль. Попасть из пушки по этому галлу не смог бы и лучший в мире наводчик из-за расстояния. Поэтому приходилось только наблюдать. Через полчаса бурной жестикуляции в стане французов наконец наметилось шевеление, и вперёд стали выдвигаться уродливые морды тяжёлых танков. А затем, шевеля плоскими раками и чадя моторами появились настоящие монстры, представляющие неимоверного калибра стволы на гусеничных шасси. Когда пушки загрохотали, пришлось по настоящему туго. Неуклюжие машины били достаточно точно. Маскировка была сбита на раз, и пришлось под огнём перегонять машины на обратный склон холма, оставив только наблюдателей, как только немцы удалились, «лягушатники» ринулись в атаку. Но, как выяснилось, ложную. Едва танки Макса вынырнули из-за склона, как французы ударили из пушек, подбив сразу две машины. Выскочить из них никто не смог, поскольку и спасаться было некому и не из чего. «Четвёрки» просто разнесло на клочки… И тогда фон Шрам понял, что пришёл конец. Французы под прикрытием крупного калибра подберутся поближе, и спокойно расстреляют их из своих орудий. Впрочем, Макс был спокоен, ожидая неизбежного конца с фатальным спокойствием, положенным каждому истинному немцу. И вот этот момент настал… Впрочем, он не стал дожидаться смерти сидя на месте — был один, правда, очень слабенький шанс вырваться: смешаться с атакующими, тогда артиллеристы прекратят огонь, опасаясь подбить своих, а между тем танки врага подползали всё ближе и ближе…

— Дистанция четыреста метров.

Доложил наблюдатель. Фон Шрам пожал плечами и закурил сигарету, выдохнул облачко дыма, посмотрел на солнце, чуть прищурясь. Он — ждал. Может, чуда. Может — случая. Сам не знал, чего. Внезапно он услышал кузнечика. Самое странное! Беспрерывный грохот непрекращающегося обстрела, и стрекотание обычного полевого насекомого… Это же прекратили обстрел тяжёлые пушки, значит, французы уже рядом! Пора! Он щелчком отправил окурок в раскрытый люк, поправил гарнитуру на берете и скомандовал:

— Нибелунги! В атаку!

Взревел на повышенных оборотах «В-2», выстреливший тяжёлую «четвёрку» словно камень из пращи. Следом рванули с места оставшиеся танки его роты. Их появление на склоне холма было неожиданным для «лягушатников», и в первое мгновение те растерялись. Чем Макс и воспользовался, с ходу влепив бронебойный прямо в лоб «Сомюа». Тот даже осел от удара и медленно покатился назад, похоже, что механика-водителя убило на месте. Неуправляемая машина врезалась кормой в более лёгкий «Рено» и на мгновение замерла на месте, но потом законы физики вступили в действие, и оба танка заскользили по склону вниз. Рядом взорвался ещё один француз, которого подшиб кто-то из товарищей Макса. Распустил гусеницы массивный «В-первый бис», густо зачадил второй… Ударила болванка в маску пушки, но броня выдержала, и механик — водитель с ходу врезался в крошечный по сравнению с «Т-4» «Рено». На мгновение замер, затем гусеницы потащили тяжёлую машину вверх, и она стала наползать на француза. А затем… затем резко осела, раздавив гадину. Что-то рвалось под гусеницами, отчаянно визжал перемалываемый траками металл, рассыпая искры. Но «четвёрка» выдержала, и гулко ударила пушка, снося бортовую передачу «Гочкиса»… Мехвод с размаху ударил бортом второй «Гочкис», сыпанули веером искры, но уральская сталь оказалась крепче французской. Уродец зарылся в землю и безуспешно перебирал плоскими гусеницами, пытаясь вылезти из земли, в которую полностью зарылись его катки. В этот момент по застрявшей машине ударил кто-то из сослуживцев Макса, в суматохе боя было непонятно, и башню француза снесло ко всем чертям… Страшный удар бросил немца лицом в прицел, брызнула кровь из рассечённой брови. Кто-то из «лягушатников» оказался более удачлив, чем его предшественники, и болванка влепила точно в борт «Т-4». Броня вспучилась и покрылась сеткой мелких трещин, но выдержала. Ещё удар! Ещё! Фон Шрам понимал, что его везение не бесконечно. Просто сработает закон больших чисел, и галлы, пользуясь своим преимуществом двадцать к одному просто расстреляют их в конце концов, или у панцеваффе кончаться боеприпасы… Пока спасал механик-водитель, который вертел «четвёркой», словно гигантской игрушкой, бросая из стороны в сторону, прячась за французами, не давая тем возможности стрелять, из опасения подбить друг друга. Ещё выручал надёжный сверхмощный русский дизель, натужно ревя, тем не менее, послушно выволакивал многотонную машину. Но Макс сердцем чувствовал, что осталось немного… Уже горел его сосед справа, Курт Майер, и на его волне нёсся непрерывный вой кого-то из членов экипажа, горящего заживо. Скорчился возле покосившегося на бок танка другой панцерман, зажимая распоротый осколком живот, из которого выскальзывали зеленоватые внутренности. Ещё кто-то, разорванный пополам, торчал из сорванной башни, уткнувшейся стволом в землю, и из её погона, висящего над землёй, свисали какие то жуткие кровавые клочья… Оставалось немного. Десяток снарядов. Литров сорок солярки. Двести патронов к пулемётам… Макс оторвался от прицела и посмотрел на заряжающего, тот спокойно выдержал его взгляд, жестом указав на зияющую первозданной пустотой боеукладку. Командир кивнул в ответ. В этот момент их швырнуло из стороны в сторону — Отто заложил видимо совсем уж невероятный вираж, и Макс вновь прилип к панораме командирской башни. Мгновенный холодок пронёсся по телу с пяток до головы — из дальнего лесочка выползали танки. К французам шло подкрепление… Стоп! К французам ли?! Не может… Не может быть!!! Он не выдержал и заорал во всё горло:

— Наши! Наши идут!!!

Спохватившись, вжал тангенту ротной рации:

— Всем, кто меня слышит! Полный вперёд! Там — НАШИ!

И плевать, что скошенные обтекаемые борта выходящих навстречу танков ничем не напоминали гранёные прямые линии тех, кто уже два часа дрался не на жизнь, а на смерть. Плевать! Это — СВОИ! РУССКИЕ — ПРИШЛИ! Как и обещали…

Глава 27

Тыл — Фронту

На обычном русском поле под Кубинкой сегодня было необычно многолюдно. И не только от множества тщательно замаскировавшихся от постороннего глаза охранников в камуфляжной пятнистой форме. Не только от одетой в тщательно отутюженную парадную форму дополнительной цепи почётного караула. Тесно было от необычно большого количества роскошных лимузинов всех видов и марок. Тут стояли «ЗиС-101» и «Паккарды», «Майбахи» и «Мерседесы». Блистали чёрным лаком роскошные «Опель-Адмиралы», доставившие на полигон большое количество людей в самой разнообразной форме, среди которых выделялась голубая, с отделанными серебряным кантом лацканами форма Геринга. Впрочем, его расплывшуюся фигуру трудно было с кем перепутать. Шевелил своими усами Гудериан. Поминутно вытирал бритый череп невысокий, но почти квадратный Катуков, быстро выдвинувшийся благодаря прирождённому таланту полководца во время боёв на первые роли. Ему пророчили должность командира первой танковой армии, вновь организуемой союзными войсками. Рядом с невысоким Роммелем стоял Бирюков, и ожесточённо размахивая руками что-то пытался доказать германскому полководцу. Чуть в стороне сгруппировалась кучка штатских, лысые и с короткими стрижками, в очках и без. В костюмах и толстовках, впрочем, мода на последние уходила с той же скоростью, с какой сыны Израилевы покидали ряды Партии. Все ждали. Чего?

Наконец часовые у большой отдельно стоящей палатки взяли свои винтовки «на караул». Причём абсолютно синхронно: что высокий красноармеец в голубой фуражке, стоящий слева, что примерно такой же тевтон в стальном шлеме, чёрной форме и повязкой на правом рукаве. Из — за тонкого брезента показались оба вождя, советский, и германский. Они шли, непринуждённо о чём то беседуя и улыбаясь встречным. Словно ветер облегчения пронёсся по собравшимся — и Вождь, и Фюрер были в отличном настроении. Вот они рука об руку проследовали к блестевшей свежей краской трибуне и уселись в центре на лучших местах. Следом заспешили члены свит, торопясь усесться поудобнее. Командовавший показом начальник кубинского Полигона Артамонов скомандовал начало показа.

Через минуту из скрытой за кустами балки вырвался необычный танк. Его скошенные борта выдавали русскую школу танкостроения, но торсионная подвеска и дульный тормоз непривычно длинной пушки — германскую. Выдохнув облако сизого дыма, враз обозначившего дизельный двигатель, танк почти мгновенно набрал скорость, и понёсся по целине, совершая резкие повороты, остановки, и даже развороты на месте, загребая широкими гусеницами навстречу друг другу. Из установленных на мачтах динамиках разнёсся голос диктора:

— Уважаемые товарищи! Перед вами образец единого тяжёлого танка «Т-41». Вес — 38 тонн, орудие — восемьдесят восемь миллиметров. Максимальная скорость — пятьдесят километров в час, лобовая броня — сто миллиметров, броня башни — сто миллиметров. Экипаж — четыре человека.

Бурные аплодисменты раздались со всех сторон — перед собравшимися демонстрировались первые опытные экземпляры военной техники, созданной в содружестве конструкторами обеих стран. Вежливые японцы в круглых очках, присутствовавшие по настоянию Адольфа Гитлера в качестве почётных гостей, пытались сдержать свои эмоции, но это удавалось им с трудом. Между тем танк, покрутившись ещё немного, исчез за кустами, и на сцене появился новый артист. Перед собравшимися появился полугусеничный транспортёр. Шлёпая гусеницами и поблёскивая свежей краской на ещё не просохших бортах он вышел на площадку прямо по центру трибуны, раскрылись стальные борта, и оттуда поднялась сборка трубчатых направляющих…

— Перед вами реактивная ствольная установка «Катюша БМ-8-48» на шасси полугусеничного транспортёра, сорок восемь направляющих, калибром сто тридцать два миллиметра. Мины — вращающиеся в полёте, максимальная дальность…

Показ продолжался долго, перед высокими гостями показывали пушки, миномёты, противотанковое оружие. Всех впечатлил солдат с трубой, увенчанной набалдашником. Его кумулятивная мина прошила почти двухсотмиллиметровый стальной лист насквозь. Гитлер склонился к Сталину и прошептал:

— Хотя ни у французов, ни у англичан нет танков с такой бронёй, но зато у них есть доты.

Тот довольно ухмыльнулся в ответ.

— А если у господ французов есть хитрая броня, на линии Мажино, то у наших солдат найдётся хороший консервный нож, чтобы вскрыть их, словно банку килек в томате.

И оба рассмеялись… Наконец показ техники закончился. Промаршировали солдаты тяжёлого сапёрного батальона. Все в тяжёлых защитных кирасах, массивных касках, похожих на шлемы с прорезями для глаз. В руках они несли длинные шесты со свинчивающимися зарядами и шестовые мины. Оживился Геринг — наступал его черёд. Точнее — теперь приступала к показу авиация, рядом с ним так же закопошился генерал Копец, командующий авиацией с Советской стороны. Первым показалась необычная машина, чем то напоминающая давно известные автожиры, но в отличие от них не имеющая винта спереди, на широко разнесённых балках вращались два винта навстречу друг другу. Поблёскивала на солнце широкая полукруглая кабина, из которой торчали стволы двух спаренных «МГ», приблизившись к собравшимся на фигуре необычная машина застыла в воздухе, а затем стала медленно поворачиваться, демонстрируя себя со всех сторон. Народ просто ахнул, увидев по бортам двадцати трёх миллиметровые «ВЯ» на турелях, имеющие впечатляющий радиус обстрела. ТАКИХ машин ещё никто из собравшихся не видел. Восторг усилился ещё больше, когда из люка в днище машины спустился канат с крюком на конце и аккуратно подцепив ведро с водой, поставил его на столик, стоящий чуть в стороне:

…- Данная машина обладает невероятной манёвренностью, как вы видите. Она способна зависать на месте, двигаться со скоростью двести тридцать километров в час и обладает радиусом действия тысяча километров…

Чуть меньше впечатлили поршневые машины, наверное, что в них никто не видел ничего особо нового. А зря! Модернизированный до неузнаваемости «ЛаГГ», превратившийся в «ЛАФВ», с двигателем в 4000 лошадиных сил и ракетной батареей под плоскостями. Массивный, но грациозный «Туполев», наконец то обретший второе дыхание после установки на нём немецких моторов. Бывший советский бомбардировщик «Пе-2» перестал им быть, превратившись в сверхмощный истребитель танков, вооружённый ракетами с кумулятивными боеголовками. И всё — благодаря новым двигателям. Каким чудом удалось немцам вытащить остнастку для их производства, как спасали квалифицированных рабочих и гениальных конструкторов, не волновало никого. Всем был нужен результат. И они его увидели. Когда из-за низких туч с непривычным уху воем прошли четыре машины, не имеющие винтов, но тем не менее идущие с колоссальной скоростью, недоступной обычным истребителям. Первые реактивные самолёты. А завершила показ громадная сигара, с гулом и пламенем вырвавшаяся из под земли, и через мгновение растаявшая далеко в небе…

Майор Петров закончил обозревать окрестности и молча спустился в башню. Было над чем подумать. Впереди — густой, почти непроходимый лес, горные склоны. Заросшие просеки, по которым едва могут пролезть его «тридцать четвёрки» и «Т-4» немецких геноссен. Но задача поставлена, и от её выполнения зависит многое в судьбе их стран, если не всё. Штурмовать могучую линию Мажино будут после того, как их танковый кулак, на острие которого он со своей отдельной бригадой, прорвётся через Арденны и выйдет в долины Арраса, обходя долговременные укрепления с тыла. Англичане и французы наводнили Францию, Бельгию и Голландию пятью тысячами танков, сотнями тысяч солдат, почти тремя тысячами самолётов. И это не считая гигантской оборонительной линии, врытой в землю на десятки и сотни метров, с многометровой бронёй, с подземными заводами, железными дорогами, гигантскими минными полями… Сколько людей потеряют СССР и Германия при атаке в лоб? Стоит ли оно человеческой крови? Нет. Значит — надо…

— Механик — вперёд!

Дизель послушно прибавил обороты, взвизгнуло ферродо сцепления включаемой передачи, и танк послушно, едва перебирая траками, стал спускаться по крутому склону…

Ковальчук поправил ужасно неудобную винтовку поудобнее. Да ещё идиотские ботинки с обмотками жали немилосердно. Оглянулся — его ребята, изображающие немецких дезертиров послушно шлёпали, изображая внешним видом облегчение, рядом с ним шагали другие ряженые под голландских солдат. Их целью был единственный мост через широкое ущелье, который давал возможность войскам группы «С» вырваться на оперативный простор. План захвата был дерзок: поскольку сооружение было подготовлено к взрыву, то решено было пустить вперёд диверсантов, изображающих голландских солдат, конвоирующих немецких дезертиров. Лейтенант изображал одного из голландских солдат, а командиром был средних лет майор из «бывших», говорящих на сложном языке ничуть не хуже природных голландцев. Он единственный вызывал беспокойство Ковальчука, поскольку прибыл в подразделение буквально за два часа до начала операции… Шаг, другой, третий… Вот из будки вышел один из врагов, махнул рукой, что-то заорал. Александр натужно улыбнулся, а вот их «командир» просто расцвёл улыбкой и бойко залопотал на протяжном, со множеством переливов языке. Настороженность часового исчезла, тот махнул рукой — мол, проходи скорее, небольшая колонна поравнялась со сложенным из мешков дотом, миновала будку охраны. Ковальчук чуть заметным кивком головы указал идущему позади сержанту тянущийся змейкой провод, убегающий под опоры. Гулко забухали под ногами металлические плиты моста. Уже немного до конца. Там — второй пост. Вот он. Часовой улыбается. В ответ? Чёрт, улыбка застыла на неестественно стянутом лице. Вот голландец подходит совсем близко, лезет в карман… Сигарета! Александр остановился. Послушно встала и вся колонна. Извлёк из кармана зажигалку, услужливо щёлкнул кремнем, часовой потянулся к огню и вздрогнув, замер на месте, затем рухнул на землю. Плоский ножевой штык пробил череп под челюстью и пронзив мозг, уткнулся в плоскую нелепую каску английского образца. Мгновенно из под длинных шинелей извлечены короткие диверсантские «ППС», все прыскают в стороны, словно тараканы от кипятка. Но это на только на первый взгляд. Каждый в его группе знает, что должен делать, и какая задача перед ним стоит. Валяться, словно скошенные охранники на люксембургской стороне моста. Бухает за дощатыми стенами караулки граната. Со звоном летят в разные стороны стёкла, выдавленные взрывной волной. Мгновенно рубятся провода, тянущиеся к взрывчатке, и вот уже двое сапёров, зацепив тросы, спускаются под каменные опоры, чтобы обезвредить заряды, две минуты — мост захвачен!

«Бывший» останавливается рядом и вытирает нож о шинель валяющегося мёртвого часового. Замечает тесак Ковальчука и заинтересованно приподнимает сползшую на лицо убитого каску. Чуть взблёскивает в утреннем солнце торчащее из черепа жало острия. Уважительный кивок. Но Александру неприятно. Наверняка бывший белогвардеец, который воевал с его родителями, пусть сейчас они и на одной стороне, но всё равно… Немцы ему и ближе, и понятнее. Между тем радист уже связался со штабом и передаёт короткую шифрограмму. Ковальчук зримо представляет, как где-то там раскручиваются винты самолётов, грохочут могучие танковые дизели, суетятся командиры пехоты, надсаживая горла. Армия вторжения начинает МЕСТЬ…

— Все занять позиции! Приготовиться к обороне!

Томительно тянутся минуты. Утренний туман стремительно исчезает в ущелье, и вскоре видна весёлая горная речка, ярко плещущая волнами. Какое ей дело, текущей здесь уже сотни, а то и тысячи лет до короткой человеческой жизни, которая для неё — один миг? Одно движение волны? Её воды текут в цветущие долины, крутят мельницы и генераторы. Поят жаждущие влаги поля. Начало же жизни, которую даёт эта река — в горных ледниках. Вечных и неискоренимых. Смотрящих на суету крошечных существ внизу со спокойствием бессмертных…

Глава 28

Мурманск. Карелия

На обгорелых пирсах Мурманска было столпотворение: тысячи обезумевших, потерявших всякий людской облик существ метались по обугленным доскам причалов, в тщетных попытках взойти на пришвартованные корабли. Время от времени среди них вспыхивали кровавые драки, быстро перерастающие в озверелую поножовщину. Толпа время от времени сменяла направление, когда кто-то из капитанов пришвартованных судов спускал время от времени трап, чтобы принять привилегированных пассажиров, имеющих разрешение и пропуск от Командования экспедиционным корпусом. И тогда летели сметённые слепой силой в чёрную воду тела, одетые в форму, ломались суставы и с хрустом сминались несчастные, угодившие между бортом и стеной пирса в момент, когда небольшая волна чуть отодвигала стальной борт судна, и образовывался промежуток. Самые отважные прыгали на массивные плетёные их манильского троса кранцы, огромные плетёные подушки, предохраняющие корабли от наваливания на причал. А уже с них они пытались перепрыгнуть на ограждённые леерами спасительные палубы, Но… Вдоль лееров блестела примкнутыми штыками морская пехота, отбрасывающая каждого, осмелившегося совершить такой прыжок. Вот и сейчас плоский штык высунулся из спины существа, уже занёсшего ногу через трубу леера и считающего себя спасшимся. Вой донёсся из толпы, увидевшую эту картину…

Коммандер Клинтон скривился и спустившись с мостика в кают компанию на правах старого друга обратился к командующему флотом адмиралу Чейни.

— Сэр, туземцы волнуются. Пехота может не удержать их. Ещё немного, и начнётся бойня.

Полный адмирал лениво потушил сигару, на которые ввёл моду Черчилль в хрустальной пепельнице и сделав глоток виски с содовой, кивнул в ответ:

— Вы правы, Дик. Пожалуй, стоит отвести суда на рейд. Я просто жду доклада. Но, судя по всему — те, кого мы должны забрать, уже на борту.

Щёлкнув пальцами, Клинтон дождался, пока вышколенный вестовой подаст ему порцию спиртного и сделав глоток, вновь заговорил:

— А что будет с этим сбродом? По моим беглым подсчётам, их там около двухсот-трёхсот тысяч.

— Пхе, коммандер! Вас интересует судьба этих туземцев? Неужели вам жаль обезьян? В наших колониях в Африке, Индии и Аравии ещё достаточно пушечного мяса, надеюсь, русские потеряют хоть немного времени, уничтожая дикарей.

— Они могут и не убивать их, а заставить работать. Восстанавливать то, что они уничтожили.

— Не думаю, Дик. Не думаю… Может, они и гуманисты, но вряд ли кто пощадит тех, КТО СОЖРАЛ ЖИВЬЁМ его семью. Так что, не волнуйтесь, коммандер. Сейчас принесут данные, и мы сразу отходим…

Сотни тысяч пар глаз с ненавистью следили за тем, как могучие бронированные дредноуты, крейсера и эсминцы выбирают якоря, и за их кормой начинает бурлить вода. Вытягиваясь в колонну британская эскадра возвращалась в Метрополию, бросив на произвол судьбы почти триста тысяч солдат колониальных войск: негров, арабов, индусов. Привыкшие зверствовать на оккупированных территориях, возродившие уже почти забытое людоедство, всячески поощряемое белыми офицерами-англичанами. И теперь, когда нужда в них миновала, а финские войска вместе с добровольцами со всего мира были отброшены восвояси, за Линию Маннергейма, потерявших людской облик существ ждала неминуемая гибель. Либо — от голода, хотя они могли жрать друг друга… Либо, от пуль и снарядов жаждущих мести русских и немцев. Но никто в Адмиралтействе и Парламенте не мог представить себе, что у брошенных на произвол судьбы туземных солдат, найдутся вожди и грамотные командиры, которые смогут организовать отчаявшихся в сплочённую, горящей ненавистью ко всем белым людям армию. А так же то, что эти командиры поведут эту армию дальше на Север, а потом повернут на Запад, в Норвегию и Швецию прихватив по дороге и Финляндию…

Петсамо пылал. Пылал яростным пламенем. С треском сгорали в огне просоленные морским ветром деревянные стены невысоких норвежских домов. Скручивались от невыносимой жары клейкие ярко-зелёные листья на коричневых берёзах, по высохшему от необычной для этих мест жаре вереску огонь мчался со скоростью урагана. С пальбой моментально вспыхивающих иголок вороники, с тлением коричневого торфа. Но самое жуткое творилось на улицах.

Беспечная Норвегия, которая обеспечивала никелем и железом Финляндию, Британию, Швецию, которая от своих щедрот выделила гордым свободным финнам для защиты от аппетитов северного соседа большую часть вооружения своей армии, крошечной, по европейским масштабам, защищаться от нашествия людоедов не смогла. Брошенные на произвол судьбы под стальной каток горящих справедливым возмездием русских тем не менее негры и арабы, сплотившись вокруг своих племенных вождей, а так же просто вокруг тех, у кого не опустились руки, ринулись к Северу. Туда вела единственная шоссейная дорога. До Петсамо было сто пятьдесят километров по полярной тундре. Под летним, не заходящим солнышком полярного дня. Триста тысяч людоедов, убийц, насильников, грабителей…

Ранним утром они ворвались в порт и город… Защищать которые было некому. Да и нечем, по большому счёту. Его пятьдесят тысяч жителей были съедены в два дня, а все постройки и шахты полностью уничтожены, как привыкли делать в России войска, специально привезённые для этих целей. Затем орда, по другому это не назовёшь, двинулась на юг. Только уже по финской территории, сметая на своём пути всё и всех.

Приведённый в ужас ТАКИМИ новостями Маннергейм объявил всеобщую мобилизацию, поставил под ружьё всех, кого только смог, и даже обратился с просьбой о перемирии к Сталину. Но… Советы и немцы на мир не пошли. Нет, они готовы были даже помочь в борьбе с этими существами, но только ПОСЛЕ БЕЗОГОВОРОЧНОЙ КАПИТУЛЯЦИИ Финляндии. СССР спокойно заявил, что после того, что сотворили на территории страны эти «союзники Суоми», было бы справедливо, чтобы и страна, призвавшая ЭТО на помощь испытала на своей шкуре то, что ЭТИ вытворяли в СССР. Геббельс с трибуны восстановленного в Берлине Олимпийского стадиона безоговорочно поддержал Сталина, ехидно добавив, что нашествие на страны Севера британско-французских колониальных войск послужит замечательным уроком всем поборникам западной демократии… В Москве и Ленинграде люди крестились и говорили, что Бог — есть. И он ВСЁ — видит…

Между тем людоеды вычистили северную Финляндию до последнего человека, и отброшенные ударами спешно собранных добровольцев вновь вернулись в Норвегию… Затем, теряя по пути своих собратьев, поскольку резонанс от ИХ деяний получился уж СЛИШКОМ большим и моментально вести с ужасающими подробностями (русские через немногих нейтралов постарались разместить фотографии и документальные фильмы по всему миру) брошенные на произвол судьбы негры и арабы вышли к чистенькой сытой Швеции…

Но там их уже ждали. После самой настоящей бойни, в которой истребили ВСЕХ до единого, пленных, как все догадываются, никто не брал, ЧЁРНАЯ ЧУМА, как назвали это нашествие ушлые журналисты, закончилась… Скандал был грандиозный. В Лиге Наций впрямую обвинили Британию и Францию в геноциде. В Лондоне разразился жуткий скандал, правительство Черчилля пало. Король Георг решил взять власть над страной ЛИЧНО. Министров кабинета Даладье разъярённые парижане просто выбросили из окон Дворца Конституции, а сам он был раздет, вымазан в экскрементах и торжественно провезён в таком виде по улицам французской столицы.

Зашевелились и французские коммунисты и социалисты, требуя расследования инцидента в Камбре. Уж больно то, что вытворяла Чёрная Чума в Скандинавии напоминало то, что произошло там. Но было уже поздно. И французы, и англичане прекрасно понимали, что ни русские, ни немцы их НЕ ПРОСТЯТ. И драться им придётся в любом случае.

К власти в Париже неожиданно пришёл практически неизвестный никому молодой полковник танковых войск Шарль де Голль. Страна деятельно начала готовится к отражению нашествия русских и немцев, но… уже было поздно. Выманив войска Третьей Республики и Англии в Бельгию, объединённые войска прошли считавшиеся непроходимыми Арденны и вырвались на равнины Галлии… Тысячи танков широким веером ринулись по всей Франции, а сотни самолётов бомбили и расстреливали всё, что двигалось по её дорогам. Был стёрт с лица земли Роттердам. Голландия капитулировала через шесть часов после начала войны. Королева взошла на судно, где хранился предварительно загруженный золотой запас страны, но корабль получил торпеду в борт прямо у пирса, и попытка бежать не удалась… Более того, она попала в плен и была вынуждена обратиться к своему народу с покаянной речью, где признавала сговор с целью ГЕНОЦИДА советско-германского народа…

…Анти наконец выпрямился. Яма была готова. Хорошая, глубокая яма. Всем хватит места. И матери, и жене. И старшему сыну. И младшему. Ещё не успевшему родиться. Конечно, плохо, что они будут лежать все вместе. Но тут уж никуда не денешься. Умерли все в один день. Во всяком случае, он на это надеется… Присмотревшись, чуть подровнял отточенной до остроты бритвы лезвием лопаты стенку могилы. Выбросил из неё упавшую землю и вновь придирчиво осмотрел стенки. Ровно. Широкая могила получилась. Всем места хватит. Ухватившись за свисавший конец верёвки, привязанной к сосне, выбрался наружу. Долго рылся в аккуратно сложенных под навесом досках. Тот гроб, что приготовила матушка — не уцелел. Сгорел вместе с домом, на чердаке которого хранился в душистых сосновых стружках. Хороший был гроб. Красивый. Покрытый коричневым сосновым лаком, сваренным по старинному рецепту. Из настоящих дубовых досок, ручки были железные. Вороненые. Тойво-кузнец покойный ковал. Хорошие были ручки. И гроб — хороший… Сорвинен остановился у чудом уцелевшего навеса и стал придирчиво выбирать доски. Возьмёт одну в руки, долго смотри, нет ли трещин, не завёлся ли жук-короед, сучков не слишком ли много? Дело ведь ответственное. Не для живых старается. Для мёртвых. Живой, он что? Посмотрит, на огрехи укажет, а мёртвый — у него рта нет. Не скажет плохого. А обиду затаит, не хочется лежать в плохом гробу, а приходится. И копится обида на неумеху, обидевшего после смерти. Копится, копится, а потом вдруг раз, и выливается на голову ничего не подозревающего хозяина. Так что делать надо лучше всего, чего умеешь. Чтобы не обидно было мёртвому лежать в таком гробу. Анти отложил последнюю из выбранных досок в сторонку. Взял топор, быстро обтесал стороны. Упёр в верстаке, зажал деревянными клинышками. Зашуршал рубанок. Ещё дедушкин. Тот сам лезвие ковал. Подошву из завозного бука делал. Хороший рубанок получился. Строгает ровно. Аккуратно. Сорвинен снимет стружку, глаз приложит — проверяет. Хорошо ли? Опять построгает-построгает, снова примерится. Ладиться работа. Спориться в привычных руках. Всю мебель в доме Анти сам делал. И соседи многие ему заказывали, сундуки, комоды, шкафы. Всё умел Анти. Анти Сорвинен. Через мебель и женился на своей Урсуле. Приехали они из Тампере. Дом купили. Кто-то им присоветовал к Анти за мебелью обратиться. Сделал им молодой хозяин шкаф для посуды. Приехал, а хозяин в отъезде. Только дочка в доме осталась… Вернулся заказчик — шкаф стоит, а дочки нет, увёз её плотник и женился в тот же день. Не стал дожидаться отца невесты, десять лет с ней Анти прожил душа в душу. Работящая ему жена попалась и красивая. Повезло…

Доска к доске. Без единой щёлочки. Легли на свои места борта. Аккуратно стала на место крышка. Обить бы бархатом, да где сейчас в Суоми его найдёшь? Разорена страна совсем этой войной… Ничего. Поймут Анти родичи. Обижаться не будут. Пора их укладывать в последний путь… Этот череп — матушки родимой, её волосы седые. Этот — жены любимой. Сын старший. А вот этот череп, ещё мягкий, не закостеневший, младшенького. Или младшенькой… Так и не узнал Анти, кто у него родиться должен был. Из утробы материнской плод вырвали, нелюди. И сожрали. Родственников своих Сорвинен из кучи выбирал. Костей. За пепелищем дома. Чёрная Чума аккурат по их местам прошла. Никого не осталось. Ни матери, ни жены, ни наследников. Ни соседей, ни животных. Даже птицы улетели из этих проклятых мест. Один остался Анти Сорвинен на целом свете. Никого больше нет у него. И ничего. Дом — сгорел. Землю всю вытоптали. Скотину — поели и изничтожили. Был бы мир — поднял бы Анти хозяйство вновь, может быть, когда сердце бы отошло, нашёл себе вдовушку, а то и молоденькую бы взял. В Суоми сейчас девок много. Война своё требует. Но… Война, она людей не спрашивает…

Последнюю лопату песка бросил Анти на могилу, где в одном гробу лежат все его родственники. Четыре черепа. Молча поклонился. Взял свою винтовку на плечо. Закинул тощую котомку за спину. Глянул на низкое солнце. Повернул голову на Запад. Посмотрел на Восток. Подумал. Затем сплюнул в сторону и зашагал по дороге. На Восток. Русским навстречу. Не воевать. Проситься, чтобы с собой взяли. В Красную Армию. Есть у него счёт к англичанам. И к французам тоже. Оплаты требует. Чего ему боятся? Финны с русскими честно воевали. По законам войны. Плен? Хуже, чем сейчас ему уже не будет… Остановился. Куда на ночь глядя идти? Уж лучше ещё одну ночь со своими проведёт. Подумал Анти, вернулся назад. Сел у могилы, прислонился к дереву. Молча сидит Анти. Дремлет… Утра ждёт.

Глава 29

Прорыв!

Подминая широкими траками мелкие кусты «Т-34М» вывалился, наконец из нескончаемого леса на волю. Перед танком растилась дорога и широкие, по французским меркам, поля, кое-где разрезаемые живыми изгородями. Владимир наконец то смог на секунду расслабиться, но в тот же миг его скулы закаменели вновь — прямо перед ним вывернулся неизвестно откуда «Рено-35». Он молча сунул под нос заряжающему кулак. Тот нырнул чуть ниже, выхватил из укладки маслянисто поблёскивающий снаряд и загнал в ствол. Лязгнул затвор. Опытный мехвод, услыхав знакомый звук, чуть сбавил скорость, выводя машину на дорожку. Петров мгновенно поймал гранёную башню в прицел и вжал педаль спуска. БУМ! Противник мгновенно осел, словно провалился между гусениц, и заполыхал. Весело. С играющими языками пламени на ветру. Чуть потянуло пороховым дымом, почти мгновенно выдутым из ствола сжатым воздухом. Любовно отполированные искусными руками немецких оптиков стёкла панорамы ухватили большую вражескую автоколонну. Так вот откуда взялся этот «Рено»! Сопровождение конвоя!

— Всем! Всем! Всем! Полный газ! Дави гадов!

Танк с хрустом подмял под себя сделанную из гофрированного металла кабину уродливого трёхколёсного грузовичка, что-то брызнуло из под гусениц, но могучий дизель перемолол и автомобиль, и содержимое кузова и бросил танк дальше. Следом за командирской машиной Петрова выкатывались из леса танки его отдельной бригады.

— Радист! Связь со штабом корпуса — лес пройден! Развиваем наступление. Просим обеспечить авиаразведку.

Коротко пропел унформер, выводя передатчик на волну. Забубнил Серёга Николаев в микрофон, выполняя распоряжение комбрига. Петров между тем погнал бригаду дальше от леса, захватывая плацдарм, куда должны выйти остальные войска его группы и начать наступление на юг, отрезая линию Мажино от самой Франции…

Макс фон Шрам захлопнул массивную крышку «Т-41» и толкнул механика ногой.

— Вперёд!

Зарокотал пятисот двадцати сильный двигатель, пошли бронеходы тяжёлого танкового полка прорыва по пробитой через арденнские чащи танками Петрова дороге. Вверх. Вниз. Чудом удерживаясь на склонах. Едва не срываясь в ущелья. Ныряя в канавы и речушки, разбрызгивая грязь ям. Неудержимо. Неотвратимо. Десять километров в час. Пятнадцать. Три. Опять — десять. Иногда Макс задавался вопросом, как смог этот сумасшедший русский провести машины через такие препятствия, и не находил ответа… Наконец вот он, конец прохода и равнины Арраса. Догорает бесформенная груда железа, в которой с трудом при наличии известной доли воображения можно познать то ли «Рено», то ли «Гочкис». изуродованные гусеницами останки автоколонны и раскатанные в блин по асфальту водители и сопровождающие… Впереди — небольшой французский городок. Танки проходят его не снижая скорости, но аккуратно. Почти не тронут. Из-за стёкол боязливо выглядывают местные жители. Они, похоже, никак не могут понять, что теперь они не подданные гордой Галлии, а всего лишь граждане оккупированной союзными войсками территории.

— Воздух!

Макс торопливо спрятался в башню. Но тревога ложная. Это свои, высоко, не меньше чем на четырёх тысячах проходят строем массивные «Хейнкели» и «СБ». Этих серебристых, очень красивых, но уже устаревших машин у русских достаточно много. Впрочем, они их вполне успешно модернизируют, выводя на новый технический и военный уровень И теперь эти машины вновь в строю и внушают ужас одним своим появлением всем противникам. О! Русские ребята всё таки успели отметиться — на фонаре посреди города болтается на телефонном проводе толстая туша кого-то из местных буржуа. Фон Шрам прищурился, и буквы на табличке, висящей на груди висельника сложились в уже знакомое слово: «Демократ». ну это, конечно, вряд ли. Скорее всего — либо мэр, или кто-то из его помощников. Но когда только успели орлы? Впрочем, ребята они шустрые, и Макс до самой смерти не забудет, что обязан им жизнью…

…Иван Кожедуб чуть поддёрнул нос «ЛаФВ», и неуклюжий «Моран-Солнье», прошитый крупнокалиберными снарядами с грохотом взорвался, разбрасывая в разные стороны куски набора. Юркий тупоносый истребитель завоевания господства в воздухе заложил крутой вираж, уходя от обломков, и тут же вновь изрыгнул смерть, ещё один француз зачадил и камнем пошёл к земле. Законы физики ещё никто не отменял… Коллеги из немецкого крыла могут отбомбиться спокойно. И точно услышав его мысли, ведущий «Ю-87» сделал полубочку и камнем пошёл к земле. Даже сквозь рёв мотора донёсся пронзительный вой его сирены. Икан успел заметить, как пошла выносная штанга, массивная бомба оторвалась от растопырившего тормозные щитки «лаптёжника» и практически отвесно пошла на цель. Внизу, на бункере вырос громадный султан разрыва. Прямое попадание! И через мгновение целый лес разрывов заволок всё внизу дымом и пылью…

— Ну что там?!

— Бьёт, сволочь! Не подобраться!..

Петров выругался — прямо в городке на перекрёстке обнаружился бункер. По идущей спешным маршем в упор ударила крупнокалиберная пушка, а по пехоте сыпанули свинцом пулемёты. И не обойдёшь гада! Либо — лес, Либо такие дома, которые только ящиком тола возьмёшь! Чёрт! Он скрипнул зубами. Темп теряем, темп! Это сейчас главное! Кто-то забарабанил рукояткой револьвера по броне, Владимир выругался сквозь зубы и откинул люк:

— Чего тебе?!

Перед ним стоял незнакомый капитан в каске. Сквозь грохот стрельбы он надсаживаясь, проорал:

— Капитан Иванов! Командир сапёрной штурмовой тяжёлой роты! Прибыл в ваше распоряжение!

— Ага! Лезь сюда, капитан!

Тот не стал себя долго упрашивать и быстро оказался внутри. Наводчик убрался к радисту, и кое как разместились впятером.

— Смотри, капитан — впереди — дот! Мы его уже полчаса кроем, всё без толку! наши пушки слабоваты, тут надо, короче, его заткнуть. Мы темп наступления теряем! Очухаются лягушатннки — много лишней крови будет. Понял, капитан?

Тот приник к панораме, внимательно осмотрелся.

— Понял, майор. Скоро поедешь.

Выпрыгнул наружу. Исчез. Танки по прежнему вели огонь по амбразурам, пытаясь ослепить упорных французов. Внезапно встрепенулся радист:

— Командир! Сапёры просят прекратить огонь! Говорят — десять минут!

— Хорошо! Передай всем — не стрелять, приготовиться к движению через десять минут!

— Есть!

…Напрягая глаза Владимир всматривался в призму командирской башни, но ничего пока не замечал… Ничего?! Да вот же они! Ловко, используя каждый бугорок двое массивных фигур в глухих шлемах с поблёскивающими стёклами прорезей и подползли к стенке бункера, где не было амбразуры, подсаживая друг друга забрались на плоскую крышу, затем что-то потянул за трос. Из кустов вылезло нечто непонятное. Сапёры между тем быстро втащили это наверх, и на виду у всех оказался треножник с закреплённым на нём гигантским цилиндром. Один из смельчаков замахал кувалдой, вгоняя в металл колпака крепёж. Нет. Не крепёж. Вспыхнуло ослепительное магниевое пламя и тут же погасло. «Приварили мину», — понял майор. Сапёры скатились с купола и так же умело скрылись за развалинами здания. А через секунду что-то сверкнуло, и гулкий удар словно расплющил зловредный бункер. Из амбразур хлестнуло огнём, вылетели массивные створки крышек бойниц. Мимо танка просвистел изогнутый неведомой силой ствол орудия.

— Вперёд!

Дизель взвыл, и танки вновь рванули вперёд, к Парижу…

* * *

Верочка повернулась на другой бок. Теплушка чуть раскачиваясь на стыках несла её обратно в Россию. Она пережила зиму неплохо, по сравнению с другими. Кое — кто из зэков и зэчек заболел цингой. Кто-то вообще умер. От голода и холода. Но не она. Девушка всегда имела и пищу, и питьё, и тёплое место. Соседки по бараку завидовали её популярности у мужской половины лагеря и не раз пытались либо избить, либо просто — изуродовать её прекрасное личико. Но Иегова помиловал. Её красота только расцвела ещё больше. Как и всё остальное. В общем, зима закончилась. Режим в лагере стал чуть помягче, поскольку несмотря на все усилия заграницы эти подлые гои смогли не только удержаться, но и нанести сокрушающие удары по французским и английским войскам, и даже отбросить их за пределы СССР и полностью освободить Германию. Более того, теперь под властью СССР была Финляндия, а под немцами — Норвегия. Точнее, то что от них осталось после Чёрной Чумы… Охранники лагеря стали добрее, и Верочка, исправно отрабатывая «субботники» в ночной казарме даже иногда получала кое что из косметики или вещей, которыми щедро делилась со старшей по бараку. Благодаря этому остальные оставили её в покое, наконец то, и девушка перестала бояться за свою внешность… Уже в конце лета в их лагерь прибыл представитель какого то завода в Средней России, и пообещал амнистию тем, кто завербуется на работу на его предприятии. По слухам, упорно циркулировавшим среди арестантов, такая практика стала применяться ввиду острейшей нехватки рабочей силы. Подумав, Верочка резонно рассудила, что ей стоит уговорить себя поехать. По крайней мере — зима там мягче, кормить будут по рабочей норме. А то, что там придётся работать — её не пугало. Она прекрасно знала, что с её то талантами работать… просто смешно. Ничуть не сомневаясь она дала подписку о согласии, и теперь в компании с тремя сотнями женщин, освобождённых из зоны ехала куда то в Среднюю Азию на обогатительную фабрику, где они должны были сортировать какую то урановую руду… Теплушка мягко постукивала на стыках, убаюкивая Верочку. И ей снились толпы влюблённых в неё мужчин всех цветов кожи. Вот она, словно императрица выходит из вагона, к её ногам падают охранники. Сам начальник строительства, кривоногий, с горбатым носом, с пышными пейсами и полными губами падает на колено и целует ей руку. Он влюблён! Он сражён в самое сердце! Он готов на всё, ради благосклонности к нему Верочки, бедный начальник добивается для прекрасной возлюбленной полной амнистии, затем везёт её в Москву, ведёт на Кремлёвский бал, и сам Сталин… Свист гудка прервал такой чудесный сон… Фи! Собака машинист! Да как он посмел! Ничего, она ещё попросит товарища Сталина наказать этого гоя, посмевшего нарушить ЕЁ сон. Верочка вновь повернулась на другой бок и быстро заснула…

Поезд вёз их долго. Почти три недели. Вначале через могучие вековые сибирские леса. Затем, после седого Уральского хребта потянулись бескрайние степи, многотысячные табуны конец провожали тянущуюся по двум стальным полоскам состав недоумевающими влажным взглядом. На редких остановках заключённых кормили, выводили на прогулку. Конвоиры не кричали, обращались со всеми вежливо, и многие опытные зечки начинали тосковать непонятно почему. Одна Верочка не теряла хорошего настроения. О! Она то точно знала, что устроится лучше всех! И её ждут большие перспективы… Состав остановился непроглядной ночью прямо посреди степи. С криками вдоль состава побежали сопровождающие, с грохотом откатывались широкие двери товарных вагонов, и арестанты торопливо выстраивались вдоль насыпи. Конвоиры спеша проводили перекличку. Затем их погнали куда то в глубь ночи. Незаметно сменился конвой. Залаяли свирепые овчарки страхолюдных размеров. Вскоре появилась дорога. Причём огороженная колючей проволокой в несколько рядов, так шагали по ней почти до утра. А когда забрезжило солнце — показался лагерь, двойноё ряд колючки, между которой бегали просто какие то монстры, бросающиеся на проволоку. Одетые в какую то серебристую одежду охранники с автоматами. Всех прибывших тщательно пересчитали, проверили по головам, затем выдали другую одежду. Верочка вначале расплакалась, так жалко ей было прощаться и с новым шерстяным платком, и тёплыми байковыми панталончиками и кружевным лифчиком. Но это было только начало. Всех, раздев догола, загнали в громадную баню, находящуюся под землёй, и включили воду. Просто ледяную, через несколько секунд у девушки началась дрожь, а потом холод проник, казалось, до самых костей. После бани выдали одежду. Грубые бумажные брюки и такую же рубаху. Всем одно и тоже. И мужчинам, и женщинам. Но самое страшное было после — парикмахерская. Стригли под машинку, и у Верочки едва не разорвалось сердце, когда с её головы упали так тщательно лелеемые густые, цвета воронового крыла длинные локоны… Поглубже натянув выданную её кепку она стояла в строю, начиная понимать, что что-то идёт совсем не так, как ей хотелось бы, и должно бы было быть. Затем их погнали в столовую, где, наконец то, накормили горячим. К её удивлению, приготовлено было неплохо, ей даже попался кусочек мяса в супе, а ещё было второе, и даже компот. И после такой еды всех вновь вывели наверх и повели куда то в угол лагеря. Удивляло, что все лагерные сооружения были под землёй. Вели их недолго, и вскоре, как поняли все, лагерники оказались в специальном секторе. Он представлял из себя тщательно охраняемый подземный бункер. Новичков выстроили на громадном бетонном подземном плацу. Двое коротко стриженых зеков бегом принесли деревянную трибуну, на которую взобрался высокий красивый военный. Долгих речей он не произносил, просто протянул руку к ограде и велел включить свет. Вспыхнувшие прожектора выхватили сгрудившихся в кучу возле колючей проволоки ограды негров в рваной и изношенной форме.

— Граждане заключённые! Сейчас от вас требуется лишь одно — ударно работать на благо нашей Великой Социалистической Родины. Кто будет отлынивать — попадёт сюда.

И протянул руку в сторону военнопленных. Один из негров улыбнулся, показывая ярко заблестевшие в свете прожектора белоснежные, аккуратно подпиленные в форме акульих клыков зубы, и стоявшая впереди Верочки средних лет зечка истошно закричала…

Фортиссимо Вивачиссимо.

И вновь собрались некоронованные короли мира. Только не в привычной им Швейцарии, не в уютном зимнем саду. На этот раз срочно созванное совещание проходило в САСШ. На тихом ковбойском ранчо в глубине Техаса…

— Итак, господа, вынужден признать, что мы совершили ряд непоправимых ошибок.

— Это так, господин Вартбург. Можно констатировать, что Европа для нас потеряна. Очень жаль, что мы потеряли наиболее хорошо отлаженные связи и нужных нам ПОКА гоев Но факт остаётся фактом — на Европейском континенте следует поставить крест.

— Но ни Британия, ни Франция не сдались, а продолжают борьбу!

— Ерунда, господин Нобель, падение Франции — дело нескольких недель, если не часов. А крах Британии — предопределён выше. Мы поспешили с Германией, необходимо было дождаться тотальной войны между этими славянами и гуннами, и когда они полностью бы обескровили другу друга — тогда и настала бы пора вмешаться.

— Проклятие! Чума на их головы! Грязные скоты! Мы ведём непримиримую борьбу со славянством уже тысячи лет! Чего только не предпринималось! Натравливали хазаров! Повернули орды Чингис-Хана! А поход Лжедмитрия?! Первый образчик выведенной нами ветви особой расы ЛЮДЕЙ, беспрекословно послушный, нет, эти сучьи гои не сдаются! Мы не можем не успокоиться до тех пор, пока в могилу последнего славянина, где бы он ни был, и кем бы он ни был не будет забит кол, а всему его потомству не перерезано горло! Как мы были близки к успеху, когда организовали октябрьский переворот в России! Наши американские боевики быстро смогли взять в свои руки, но к, сожалению, дорвавшись до абсолютной власти упустили Сталина… И самое страшное — что он СМОГ встретиться Гитлером. Всеми силами мы старались не допустить этого, поскольку их встреча могла прояснить всю нашу паутину, которую мы нагромоздили вокруг обеих, по сути своей, одинаковых течений! Пусть среди них и были какие то различия, но они отвергали наш принцип власти, нашу великую химеру, которую мы внедрили в умы всего человечества — ДЕНЬГИ! И посмели поставить во главу жизни не священное для каждого иудея золото, а ЧЕЛОВЕКА! Причём они ПОСМЕЛИ СЧИТАТЬ СЕБЯ НАСТОЯЩИМИ ЛЮДЬМИ! Нет! международному еврейству необходимо напрячь все силы для борьбы с ними! Эти две расы — смертельные враги по отношению к нам, поскольку обладают теми свойствами души, которые НЕВЫНОСИМЫ для нас: честностью, душевностью, возможностью созидать! А их союз — смертный приговор всему, что нам свято, и самим нам. И славяне, и германцы должны быть УНИЧТОЖЕНЫ! Им нельзя позволить жить даже в качестве рабов! Геноцид! Беспощадный и планомерный! Спаивать их спиртным, травить табаком, растлевать их молодёжь, разбивать их семьи, разрушать производства! Подменять понятия! Запугать до смерти, чтобы при упоминании о том, что они славяне, со всех сторон раздавались вопли: Ату их! Национализм! Пусть во всём мире слово русский будет приравнено к слову фашист! А уж мы постараемся сделать их них исчадия зла! Необходимо провоцировать национальную вражду, разрывать их связи с семьёй, стравливать горожан и сельских жителей… Война! До уничтожения последнего из них! Каждый белый должен быть уничтожен! И Россия, и Германия должны быть мертвы, а их земли будут населять метисы, полукровки, латиняне, и прочие расы, которые послушны нам. Нам нужно устранить Гитлера и Сталина! Поставить во власти верных нам гоев, а когда наступит момент, купить их лидеров, и занять место во главе этих стран. И уж тогда мы ОТПЛАТИМ ЗА ВСЁ! Мы станем во главе мира! Мы УНИЧТОЖИМ ВСЕХ!

— Великолепная речь, господин Ротшильд. И правильная. Вы очень точно обрисовали нашу тактику и политику. Может, немного эмоционально, но верно до последнего слова. Славяне и немцы — вот вечная и неизгладимая угроза нам, международному еврейству. И ни у кого нет сомнения, что они ДОЛЖНЫ БЫТЬ УНИЧТОЖЕНЫ ДО ПОЛЕДНЕЙ ОСОБИ. Но КАК нам это сделать? У нас остался только один шанс, последняя надежда — САСШ. Не будет ли вступление этой страны в войну такой же ошибкой, как и то, что мы сделали в Европе?

— ТАМ мы слишком следовали их ТРАДИЦИЯМ войны. Воевать нужно типично американскими методами: травить газом, распространять бактериологическую заразу, изготовлять отравленные продукты, растлевать нравственность и мораль. Выбора у нас нет.

На некоторое время воцарилось молчание, затем кто-то из сидящих за столом произнёс:

— А как же быть с нашими соплеменниками?

— Все евреи, которые ХОТЯ БЫ ДЫШАЛИ ВОЗДУХОМ РОССИИ И ГЕРМАНИИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ УНИЧТОЖЕНЫ! Поскольку их уже НЕВОЗМОЖНО будет вернуть на путь истины.

— Вы соображаете, ЧТО вы предлагаете?!

— НАШИ евреи — спасутся. И ещё раз продемонстрируют всем, что мы живучи. А ТЕ — они отравлены. Пусть…

— Но их же почти ВОСЕМНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ!

— Восемнадцать миллионов НИКЧЁМНЫХ?! Пропитанных национал-социализмом и коммунизмом? Если бы они ЧЕГО-ТО стоили, то давно бы уже были в наших рядах… пусть решает судьба. Дайте указание господину Рузвельту и Госдепартаменту — ЗАПРЕТИТЬ въезд евреев из ССР и Германии, а так же тех стран, которые ими оккупированы. Ещё передайте — МОЖНО НАЧИНАТЬ! И пусть НЕ СТЕСНЯЮТСЯ в средствах. Объясните, что с этими грязными славянами и с немцами требуется обращаться так, как с индейцами…

Глава 30

Париж. Дюнкерк

Молча и зловеще в город вступали войска. Не совсем молча, конечно: топали тысячи сапог, время от времени лязгало оружие, гулко рокотали танки, потрескивали выхлопом тягачи, тянущие за собой орудия. Они шли по улицам французской столицы, настороженно вглядываясь в пустые окна. Ни один француз не вышел из дома. Лягушатники испуганно косились из-за штор, плотно прикрывающих окна. Мёртво пялились на солдат стальные жалюзи закрытых наглухо витрин магазинов и кафе, исчезли с тротуаров многочисленные столики больших, маленьких, и совсем крохотных бистро. Даже автомобилей, в последние годы заполонивших Париж, и то не стало вдоль тротуаров. Неизвестно куда исчезли их вереницы, ранее заполнявших город беспрерывным гудением моторов и шуршанием шин. Все, кто мог — бежали из столицы. Кто на юг, откуда была возможность перебраться в Африку или нейтральные пока страны. Кто — на Запад, к Ла-Маншу, где рыбаки брали сумасшедшие деньги, чтобы перебросить беженцев в Британию. Но были многие, кому было просто некуда бежать. Они остались, в страхе ожидая своей судьбы. Откуда то появились многочисленные «очевидцы» зверств, которые вытворяли русские и немцы на захваченных ими территориях. Рассказывали о том, что целые городки и селения вывозились неизвестно куда, и людей больше никто никогда не видел. Они словно исчезали среди невообразимых глазу европейца просторах жуткой «Сибири», где вместо охранников страшные белые медведи с кроваво-красными глазами и штурмовыми винтовками в лапах стерегут несчастных французов, и когда запаздывает продовольствие, питаются невинными младенцами. Выползали на свет божий и древние страшилки про людоедов-казаков, которые не могут уснуть, если не напьются крови честного француза. Словом, те, кто остались в городе смотрели на себя, как на живых мертвецов.

В попытке избежать разрушения Парижа и жертв среди мирных жителей мэр города объявил его открытым городом. И вот победители вступали в столицу. Молча. Мрачно. Жутко. Тысячи ног синхронно опускались на брусчатку его улиц, и страшное топание гулко разносилось по ожидающему своей участи городу: Шлёп, шлёп, шлёп… При каждом шаге вздрагивали добропорядочные буржуа и седые матроны, наполнялись слезами глаза детей, которые крепче прижимались к дрожащим от страха матерям. У отцов сжимались от бессильной злобы кулаки… Шлёп… Шлёп… Шлёп… Молча. Неотвратимо. Войска вступали в Париж, который ждал свой участи… Которая, впрочем, уже давно была решена с ОБОИХ сторон. И стой, что проигрывала, и с той, войска которой входили в столицу Франции. И русские, и германские войска горели справедливым желанием отомстить. За миллионы замученных и убитых, за стёртые с лица земли колхозы, фермы, шахты, заводы и фабрики. За всё. За ложь, за обман, словом — мстить БЫЛО за что, за гнусную политику, за продажность и беспринципность, за вероломство, с которым нарушались ВСЕ договора, за двойные стандарты. В сердцах гренадеров и пехотинцев не было жалости. Не было доброты, если у кого то на миг и вздрагивало сердце при виде блестящих чёрных глаз какого-нибудь гавроша, то тут же солдат вспоминал его ровесника где-нибудь в Карелии или в Тюрингии, под Ленинградом или в Швабии, растерзанного на куски озверелой бандой грабителей и убийц, залитого кровью от содранной с тела кожи, или того пуще — насаженного на вертел и приготовленного как лакомое блюдо для людоедов из Африки или Полинезии. Никто не собирался забывать, что именно французы перебросили самое большое количество туземных войск, творивших просто невообразимое для обычных людей. Жалости не было. И Гитлер, и Сталин долго совещались над тем, как следует поступить со страной, являющейся одним из непосредственных виновников жуткой войны на уничтожение, длившейся уже третий год, теми, кто позволил своим правителям творить геноцид на захваченных территориях. И пришли после жарких споров к общему решению: такой страны, как Франция — больше не будет. Всё трудоспособное население должно быть направлено на стройки Германии и СССР для восстановления разрушенного хозяйства. Все несовершеннолетние будут направлены для ариизации, как выразился Функ, в страны — победительницы. Те же, кого вывозить нецелесообразно по причине возраста или никчёмности — использовать для сооружения военных и хозяйственных работ на месте. Загнать их в шахты, на рудники, на корчёвку лесов, строительство дорог и перешивку железнодорожных магистралей. Пусть сносят свою Линию Мажино, тянут линии электропередач, магистральные трубопроводы. Короче — расплачиваются ЗА ВСЁ. Тем более, что на повестке дня оставалось два важных вопроса: первый — это Британия. Второй — освобождение Крыма и Закавказья со Средней Азией. Если Кавказ турки полностью обезлюдили, то в Средней Азии тысячи декхан вспомнили, что такое палка хозяина, гуляющего по твоей спине. Многочисленные «сахибы», понаехавшие из Метрополии заставляли узбеков, таджиков и прочих с утра до вечера гнуть спины на хлопковых плантациях, в карьерах, в рудниках, при малейшей попытке сопротивления или возмущения расстреливая сотнями. Так что — церемониться с французами никто не собирался, да и не хотел…

Войска победителей триумфальным маршем прошли по когда то оживлённому, а теперь — словно вымершему городу насквозь. Затем все расположились за пределами городской черты, ожидая ночи. С ноля часов Париж, согласно древним законам войны, принадлежал ИМ на три дня и три ночи…

Через десятки лет туристы приезжали посмотреть на место, где когда то, по слухам, расстилался город, осмелившийся противостоять могучим свободным странам. Город, бывший рассадником тлена и мерзости, невообразимой каждому нормальному человеку. CARTHAGO DELENDA EST. Карфаген должен быть разрушен. Никто никогда не узнает того, что произошло в эти трое суток ни с Парижем, ни с его жителями. Солдаты вошли в город. Через три дня вышли. Затем на бывшую столицу Франции двинулись сапёрные подразделения. Облака дыма и пыли заволокли когда то синее небо, которое воспевали тысячи поэтов и писателей. Говорят, что ещё долгое время после этого на грудах кирпичей выли потерявшие хозяев собаки и с жутким шипением и мяуканием над трупами жителей дрались одичавшие кошки… А ещё ходил слух, что через десять лет после Судного Дня при расчистке территории нашли ЖИВОГО парижанина. Во время уничтожения он спрятался в городской канализации и умудрился спастись. Чем он питался все эти годы — так и осталось неизвестным. Правда, поговаривали, что неподалёку от его логовища нашли груду костей: крысиных, разных домашних животных, и человечьих… Его торжественно поместили в клетку в зоопарке Берлина и повесили надпись: Последний парижанин. Долго он не прожил. Отвыкший от человеческих глаз, при виде толп, собиравшихся вокруг него, француз сошёл с ума и перегрыз себе вены, покончив самоубийством. Фактом осталось ли то, что от когда то цветущего города остались только груды кирпичей и камня, на которых так ничего и не выросло. Сена быстро обмелела, заросла кустарником и водорослями, и уже ничто никогда не напомнит никому, что на том проклятом месте стоял цветущий город. Лишь ржавые обломки нелепого сооружения исполинских размеров, неизвестно почему не пущенные в переплавку напоминают многочисленным туристам о том, что здесь когда то был город…

Подполковник Петров стоял на берегу Ла-Манша.

Где то там за проливом белели меловые скалы Дувра. Ласковая волна набежала на танкиста, омыла пыльные сапоги, и оставив крохотные капельки на пропитанной соляром обуви вернулась обратно в море. Владимир зачерпнул рукой воду, попробовал — такая же горькая, как вода Финского Залива. Его «Т-41» устало замер на месте, чуть опустив ствол. Экипаж выбрался наружу и любовался панорамой Дюнкерка.

Тысячи тысяч англичан и французов, десятки, сотни орудий и машин, бесчисленное количество танков осталось здесь, на белых песках бухты. Когда объединённые войска уничтожили Париж, союзники пали духом. Стихийный вначале отход превратился в панический драп от бронированных армад СССР и Германии. Генералы теряли всякое управление войсками. Попытки организовать хоть какое-то сопротивление сметались многосантиметровой бронёй и широкими траками тысяч «сорок первых», «Т-34М» и «Т-4». Рассыпалась под тысячами тонн бомб, сбрасываемых воздушными армадами бомбардировщиков. Все чувствовали, что уже виден конец войны и рвались вперёд, не считаясь ни с чем. Почти миллион живой силы, около двадцати тысяч пушек, почти две тысячи танков добрались сюда, до Дюнкерка, где британцы попытались спасти хотя бы своих солдат. Король Британии обратился с призывом к соотечественникам спасти хотя бы кого-нибудь. Десятки лодок и катеров, принадлежащих частным лицам двинулись к берегам Франции. Королевский флот спешно выполз из Скапа-Флоу, чтобы принять на свои палубы тех, кому повезёт.

В воздух поднялись истребители РАФ для прикрытия. И что? Не спасли огромные калибры линкоров и дредноутов ни «томми», ни «лягушатников».

Да, вначале гигантские снаряды переворачивали танки, бьющие прямой наводкой по спасателям с обрывистых берегов, закапывали землёй пехотинцев, штурмующих дерущихся с отчаянием обречённых, знающих, что им уже нечего терять, обороняющихся.

А потом сюда, под Дюнкерк прибыл Черняховский. «Ме-210» спешно доставил его из под сдавшейся на милость победителям Праги сюда. Лично Адольф Гитлер попросил генерала разобраться с этой, прогнившей насквозь, дерьмократией. И Фюреру было плевать, что Черняховский не ариец. Он был СВОЙ. Доказавший верность кровью, пролитой под Львовом и Ленинградом, освободившим Мурманск и взявший Стокгольм. Кроме того, именно генерал Черняховский славился тем, что расходовал больше всего боеприпасов, но терял меньше всего солдат. И генерал, ставший за Дюнкерк маршалом, оправдал доверие полностью. Он двинул вперёд не танки и пехоту, а артиллерию и авиацию. И Новиков, и Геринг превзошли себя: практически ежесекундно в воздухе что-нибудь было. «Юнкерсы», «Туполевы», древние «ТБ» и «Хе-44» высыпали сотни тысяч кассетных бомб на обороняющихся на земле. Вскоре нашлась управа и на флот англичан: Денниц и Кузнецов спешно отозвали от берегов Британии подводные лодки, которые запечатали вход в Скапа — Флоу тысячами мин. А потом в дело вновь вступила авиация. Истребители очень быстро перемололи РАФ, меняя друг друга. Затем в дело двинулись пикировщики и торпедоносцы, поддержанные невиданными доселе бронированными ракетоносцами «Ильюшина». С батареей из двадцати четырёх «Катюш» калибра 132 мм под плоскостями они подкрадывались на огромной скорости и выпускали расстилающие огненные хвосты ракеты в борта английских кораблей практически в упор, расстреливая снующие от берега лодки их крупнокалиберных пулемётов… Через два дня всё было кончено.

Вот они, палачи и садисты… Колыхаются на волнах, валяются на песке, распухшие под солнышком. Чадят останки сгоревших танков и автомобилей, торчат из под воды мачты когда-то грозных дредноутов, багровеют корпуса сгоревших дотла и выбросившихся в тщетной попытке спастись лихтеров и транспортников. Это — конец. Конец освобождения Германии, конец Франции, конец демократии по западному образцу в Европе.

Пала поддерживающая Британию Чехословакия, сбежал Гаха, её президент. Чехи надели чёрные рубашки в знак траура, но тем не менее их заводы работают без единого случая саботажа или диверсии в три смены ударными темпами, выполняя и перевыполняя все нормы. Ударники труда, словом!

Вся Скандинавия входит в состав Советского Союза. Нет больше ни Эстонии, ни Литвы, ни Латвии. Это — генерал-губернаторства Третьего Рейха. Товарищ Сталин уступил их геноссе Гитлеру в качестве компенсации на Норвегию.

А вообще, поговаривают, что раз мы объединили войска, то неплохо бы объединить и государства… Вообще-то границ между Рейхом и СССР и так нет. Поезда свободно, без всяких таможен курсируют по всей Европе. Наши граждане и граждане Германии работают повсюду. Можно встретить настоящего шваба, руководящего добычей золота на Колыме, и русского штейгера в штольнях Рура. Да и у меня вон…

Владимир бережно коснулся груди, где лежало только что полученное письмо от Карины… Печатными буквами по-русски было выведено: «Возвращайся скорее — я тебя люблю»…

Примечания

1

Как самостоятельное государство Польша была создана по договорённостям Версальского Договора. До этого она входила в состав Российской империи.

2

В самом начале Второй Мировой войны польские солдаты зверски замучили свыше 300 жителей г. Бромберга (ныне — Быдгощь) немецкого происхождения. В том числе женщин, детей, стариков.

3

Авторская версия печально известного повода к «Зимней Войне» (советско-финская 1939–1940 гг).

4

Марка финского пистолета-пулемёта.

5

Автомат Томсона. На вооружение в то время не состоял, но печально прославился как излюбленное оружие мафии.

6

Партийная подпольная кличка И. В. Сталина.

7

Так называемый инцидент на тогдашней монголо-китайской границе, где союзные Монгольской Республике войска Красной Армии нанесли врагу поражение ценой огромных потерь. Обычный метод командования Г. Жукова.

8

Марка винтовки, бывшей на вооружении германской армии в Первую Мировую войну. Была на вооружении финских ополченцев добровольцев.

9

Реально существовавшее подразделение РККА, воевавшее в «Зимнюю войну». На вооружении в основном состояли средние танки «Т-28».

10

Помещение для воспитательной и культурной работы среди военнослужащих. Позднее называлось «Ленинской комнатой».

11

Все перечисленные лица непосредственно виновны в развязывании Второй Мировой войны в реальности.

12

Так до начала Второй Мировой называли Первую Мировую войну.

13

Тухачевский действительно был главой заговора с целью физического устранения ИВС, и сделал очень многое для нанесения ущерба молодой Советской Республике и снижению боеспособности Красной Армии.

14

Л. Д. Троцкий. Его настоящая фамилия.

15

Из подлинной речи рабби И. Рабиновича на съезде сионистского Конгресса в 1948 году.

16

Старинный польский дворянский род.

17

Персонаж вымышленный, но методы польской армии по отношению к не полякам — реальные.

18

Одна из центральных варшавских улиц, излюбленное место прогулок польской аристократии до войны.

19

Оборонительная линия на границе Франции. Этакий современный (для тех времён) вариант Великой Китайской Стены.

20

Знаменитое и поныне парижское варьете.

21

Подлинное имя и фамилия наркома Иностранных дел СССР в те годы Литвинова М. М.

22

Подлинная речь Троцкого Л. Д.

23

Один из наиболее почитаемых иудейских духовных учителей.

24

Один из наиболее почитаемых иудейских духовных учителей.

25

Германское Министерство Иностранных Дел.

26

Действительное окружение Валлах в НКИДе.

27

Как известно, только евреи считаются людьми. Остальные — хуже животных.

28

Нееврей. Презрительная кличка наряду с аккумом.

Content

Александр Авраменко, Александр Афанасьев
БЕЗДНА

Часть первая

Пролог

Глава 1 Майнила

Глава 2 Государственная граница СССР. Карельский перешеек. Ленинград

Глава 3 Аллегро Модерато

Глава 4 Лондон. Париж. Вашингтон

Глава 5 Ленинград. Карельский перешеек. Полевой лагерь

Глава 6 Париж. Москва. Ленинград. Карельский перешеек

Глава 7 Кенигсберг. Варшава

Глава 8 Ленинград. Карельский перешеек

Глава 9 Норвегия. Швеция. Финляндия

Глава 10 Москва. Лондон. Стамбул

Глава 11 Берлин. Карелия. Турция. Иран

Часть вторая Кровь войны

Глава 12 Москва. Баку. Севастополь

Глава 13 Москва. Карелия. Севастополь. Берлин

Глава 14 Карелия. Мурманск. Ленинград

Глава 15 Москва. Берлин. Токио

Глава 16 Ленинград. Польша, недалеко от Белостока. Москва

Глава 17 Берлин. Москва

Глава 18 Киев

Глава 19 Ленинград. Карельский перешеек

Глава 20 Харьков. Варшава

Глава 21 Камбре-дю-Руаяль. Франция. Карелия. Москва

Глава 22 Первый Звонок

Глава 23 В атаку!

Глава 24 Иркутск. Берлин

Глава 25 Россия-матушка

Глава 26 На пути в Париж!

Глава 27 Тыл — Фронту

Глава 28 Мурманск. Карелия

Глава 29 Прорыв!

Глава 30 Париж. Дюнкерк

Примечания