Дима Федоров

Отдыхай с Гусом Хиддинком:

четыре анекдотичные футболяшки

Памяти любимой Олечки – доброго Енотика

Футбольная сказочка

…с высоты

Мне виделась Москва, что муравейник;

Внизу народ на площади кипел

И на меня указывал со смехом.

И стыдно мне и страшно становилось…

А. Пушкин. «Борис Годунов»

– А тренером должен быть Леонардо!

– Какой еще Леонардо?

– Какой-какой! Да Винчи.

– Волк, при чем тут да Винчи? Он же иностранец!

– Ну и что. В том-то и фишка… Понимаешь, Сохатый, у обычной же сборной России был Хиддинк. Это как-то естественно, что русскими должен руководить иностранный тренер.

– Ты, Волк, чё, с головой разругался? Да с нами никто разговаривать не станет, если мы твоего Леонардо предложим главным. И потом Кремль… То-се, пятое-десятое.

– Наоборот, надо мыслить глобально! В Европе проект будет иметь бешеный успех как раз с Леонардо. Сами по себе кому мы интересны. И к тому же – «Код да Винчи». Его все читали. У нас на него мода. Леонардо – в кассу!

– Вспомнил! Это лет пять-шесть назад было. Про твой «код» все забыли давно. Ни фига, не прокатит. Не спорь, Волк, точно тебе говорю: как только заикнешься про да Винчи, так мы повсеместно окажемся в жопе. В этом проекте – только наши. Понимаешь, русские гении против звезд мира. Должно быть пафосно!

– Пусть тогда они сами состав формируют, если ты говоришь, что у них могут быть возражения. Их деньги – пусть и команду создают. Мы им предложим чистый креатив.

– Да нет, им сразу надо готовый проект подавать. Весь! Полностью. Чтобы у них в голове все в пазы моментально встало. Чтобы рука потянулась к чековой книжке. Ну и конечно, из Администрации президента им тоже позвонят.

– Нет, Сохатый, скажу тебе, все это жуткая авантюра. Неужели ты веришь в то, что они смогут виртуально сыграть в футбол, с классной картинкой High definition, и весь мир будет смотреть нашу трансляцию?

– Волк, верь мне, через три месяца ты будешь кататься на яхте – на собственной яхте – и не по Химкинскому водохранилищу, а по Атлантическому океану. И в зубах у тебя будет сигара за сто баксов. Только слушай меня и не тащи в команду всякий сброд.

– Нашел сброд… Хороший сброд! Это Леонардо – сброд?

* * *

Соха, Волк и Берлога придумали MAGIC. Точнее, придумал один Берлога. Точнее, он не Берлога, а Берлянд. Берлога – это прозвище. А Сохатый – это Сохаев, Волк – Волконский. Так вот, Берлога придумал… Но он не придумал, как MAGIC использовать. Он вообще на вид такой, что, кажется, муха ему в рот залетит, а он не придумает, как ее оттуда вызволить. А муха залетит, потому что у него открытый рот. Почти всегда… И еще потому, что очень жарко. И мух много. И вот в эту жару надо сидеть в офисе, проливать пот на воротник рубашки от Lagerfeld и ворошить бедную русскую культуру.

– Ни фига себе, бедная. Да ты мне должен на два состава с запасными сразу без запинки фамилий надиктовать. У тебя же два высших образования, Волк, ну ты что!

– Да я тебе и три состава назову, но для внутреннего пользования. Нам же надо матч в Европу продать, в Америку. Поэтому нужны стопроцентные кандидаты.

– Может, со сборной мира начнем?

– Нет, начинать надо со сложного. А со сборной мира все просто – взять из каждой страны по игроку, чтобы максимальное представительство иметь и во все эти страны впарить матч. Восемнадцать игроков плюс тренер. Чистый маркетинг! Минимум двадцать стран купят у нас телеправа. Если хорошенько раскрутить, то вот уже несколько миллионов.

– Согласен! Убедил, – умиротворенно закурил Сохатый, – поехали по нашим колхозникам.

– Толстой. Не обсуждается.

Сохаев молча кивнул и начал изводить чистый листок каракулями.

– По позициям потом расставим? – уточнил Волк.

– Нет, в MAGIC сами тренеры их раскидают.

– Так кого назначим тренерами?

Сохаев отмахнулся: потом-потом.

– Ладно, давай по игрокам. Достоевский, Пушкин, Гоголь…

– Хватит писателей. Кого-нибудь еще – ученых придумай…

– Ученых? Ученых… Хм…

– Что, нет великих ученых? – Сохатый обиделся за всю русскую науку.

– Да есть, конечно, есть, – засмущался своей забывчивости Волк. – Ну, скажем, вот… М-м-м… Да, как же я забыл-то его! Попов – изобретатель радио.

– Сойдет, – одобрил Сохатый. – Я радио очень даже, радио – это круто.

– Менделеев, – поймал кураж Волк.

– Таблицу сочинил – для школы. Помню-помню, – обрадовался Сохатый.

– Кого-то еще забыл… Из таких, великих-великих… Вот проклятие, – растерялся Волк.

– Вспоминай, чем мы гордимся. Балетом, космосом. Оттуда кого-нибудь.

– Космос… О! Королев.

– Я про него по телику недавно документальный фильм смотрел – не пойдет!

– Почему не пойдет? – испугался Волк.

– Потому что он в лагерях сидел.

– Ну и что? Все сидели.

– Все сидели, да не все выжили. Это же совсем недавно было.

– Недавно, да. Так в чем проблема?

– А в том, что лучше брать тех, кто давно жил. Возьмешь Королева, а потом в последний момент, перед самым матчем выяснится, что он ссученный. Какой-нибудь журналюга выудит, что Королев стукач, то-се, пятое-десятое. И сразу удар по имиджу. В Европе напрягутся – они там всего, что связано с Лубянкой, боятся.

– Хорошо, шут с ним, с Королевым. Давай Гагарина возьмем.

– Гагарин… Так, Гагарин, – задумался Сохатый. – Тоже не очень. Он ведь после полета на Луну сказал, что Бога в космосе не видел. А с Богом сейчас, знаешь, не шутят… того… опасно. Начнутся протесты общественности. Патриарх напряжется и не благословит.

– А зачем тебе патриарх?

– Мне нужно, чтобы патриарх побрызгал MAGIC святой водой. Или кого-нибудь от себя прислал. Иначе в Администрации президента со мной разговаривать не станут. Нынче с этим строго.

– Тебе не угодишь. Тогда Циолковский!

– Он на звезды еще до революции глядел? Класс! Циолковский прокатит. Теперь из балета кого-нибудь тащи. «Лебединое озеро» кто придумал?

– Чайковский.

Сохаев мгновенно предоставил Петру Ильичу местечко в заявке.

– А что он педераст, тебя не смущает? – подстраховался Волк.

– Нет, наоборот, теперь быть пидором модно. Престижно! Пидоры вообще-то к футболу не так чтобы очень. А тут наверняка посмотрят трансляцию. За своего поболеют. Чайковский должен быть не просто в составе, а в стартовом составе.

– Ты же сказал, что это тренер решит.

– Надо, чтобы тренер сделал правильный выбор, – многозначительно выпучил глаза Сохатый.

– А разве на MAGIC можно как-то влиять? – Волк от замешательства перешел на полулегальный шепот. – Ты же говорил, что после загрузки исходных данных он будет только воссоздавать реальность, отталкиваясь от общих задач, сформулированных симулятору.

– Ну да, – засмущался Сохатый, – но если там по мелочи, то-се, пятое-десятое, нужно как-то продавить… Совсем по мелочи… Это же возможно, Берлога? Отвечай!

Берлога задумался, захлопнул пасть, осмыслил, что к нему обращаются, снова открыл рот, подумал и резюмировал:

– Попробуем. Если надо, сделаем.

– Надо-надо, – скороговоркой остановил его Сохатый.

И Берлога снова открыл рот – расслабился человек.

– Про Ломоносова забыли, – встрепенулся Волк.

– Ломоносов в порядке, – подтвердил Сохатый, – у него с физикой проблем никаких. Оттопал человек от Холмогор до Москвы. Ты попробуй Кержакова заставь столько пройти. Да он сдохнет где-нибудь под Тамбовом.

– Бог с ним, с Кержаковым. Ты мне вот что скажи: Ломоносов в тонусе, а остальные гении, думаешь, смогут бегать, играть в футбол? Они же ничего тяжелее ручки за всю жизнь не держали.

– Держали-держали, собственный болт держали. Болт тяжелее ручки, – скабрезничал Сохатый.

– Кстати, про болт[1]. Шостаковича допиши. Композитор, – на всякий случай уточнил Волк.

– Вписал.

– Так как они все-таки будут играть? – волновался Волк. – Ты уверен, что программа сможет так радикально изменить их физиологию?

– Конечно, сможет. Я же тебе говорил: они будут взяты в оптимальном возрасте. Все в тридцать лет. Мышцы у них будут разработаны так, будто они занимались футболом с шести лет. При этом особенности их психофизической структуры, – повторял Сохатый с чужого языка, – полностью сохранятся. Берлога, ну-ка, подтверди!

– Попробуем, должно получиться, – затосковал Берлога. – MAGIC нужна серьезная проверка. Вот и проверим…

– Вот и проверим, – обрадовался Сохатый. – Так на ком мы остановились?

– На композиторах. Римский-Корсаков сойдет?

– Во, круто. Звучит благородно и по-западному. Для иностранцев как свой.

Волк тактично промолчал. С Сохаевым вообще нужно вести себя тактично. А то засмеешься и обидишь славного парня. Белобрысого такого… Белобрысые все ранимые. Он увлеченно заполнял листок и даже как будто помогал себе языком, осторожно вывалив его кончик на пухлую нижнюю губу. В уютном детстве он точно так же писал свой первый диктант, и каракули были такими же ломкими, угластыми и непослушными. Первая учительница аккуратно выводила гармоничные «тройки» под его писаниной и не могла вообразить, что Сохаев через двадцать лет дорисует к ним семь нулей и захочет получить эту цифру в долларовом эквиваленте за организацию виртуального матча века в ознаменование 150-летия освобождения России от крепостного права.

– Минимум тридцатка. – Сохатый убедительно распахивал свои голубые глаза. – Ми-ни-мум!

– Сохатый, нас посадят, – смеялся Волк. – Мы торгуем воздухом.

– Мы торгуем воздухом азарта, понтов и политических амбиций, – уверял Сохатый. – Это будет самый зыкинский проект. Но без тебя мы никуда не двинемся. Понимаешь, ты должен производить впечатление – у тебя есть лоск, манеры, то-се, пятое-десятое. Ты выглядишь аристократом – не жулик. Твоя задача не разводить, а непринужденно убедить. Разводить буду я. А сейчас ты вместо того, чтобы вселять уверенность в спонсоров, сомневаешься сам. Олигархи – они как животные. Носом чуют слабость. А слабый для них не человек. Сожрут! Мы их должны съесть, а не они нас! У нас самый крутой матч, самая клевая идея. Нет ничего, что могло бы нам помешать. Только одно – неуверенность…

Тут Волк скосил глаза на Берлогу. И скосил не просто так, а с намеком.

– За Берлогу не волнуйся. Берлога – лучший! Я его с детского сада знаю. Он уже там заделался матерым ботаником. Уже в пять лет воспитательнице приемник починил. В пять! Некоторые еще в постель клали во сне – в пять лет-то, а он уже тиристоры с резисторами крутил. А ты сомневаешься. Да мы за этот проект Нобелевскую премию получим!

Берлога решительно захлопнул рот и сказал:

– Попробуем!

* * *

К вечеру список кандидатов в сборную русских гениев оформился окончательно. Сохаев перечеркал и замарал лист сплошняком, но листик в результате получился золотой:

Толстой

Достоевский

Пушкин

Гоголь

Ломоносов

Попов

Менделеев

Циолковский

Кулибин

Станиславский

Чайковский

Шостакович

Римский-Корсаков

Мусоргский (это персонально для болельщиков «Динамо»)

Рублев

Айвазовский

Малевич

Петров-Водкин

В целом сбалансированный состав, именитый и боеспособный, призванный решать большие задачи. Заминка возникла с тренером. Волконский продвигал Кутузова. Все-таки над сборной нужен не столько гений, сколько военачальник. Сохаев против самого тезиса не возражал, но на Кутузова нашлись контраргументы.

– Он же одноглазый!

– Ну и что?

– Не-е-е, зачем нам уроды? Народ нынче избалованный – привык к хорошему. Калеки, пусть и героические, не котируются.

– Погоди, ему же в MAGIC можно глаз отреставрировать.

– А тогда нас могут обвинить в искажении исторической правды.

– И что теперь, из-за какого-то жалкого выбитого глаза отказываться от Кутузова?

– Ничего не поделаешь – ему не повезло…

В итоге сошлись на других колоритных фигурах: Минин и Пожарский. Тандем. Как Тарасов и Чернышов в хоккее. Кремлю должно понравиться. Сохатому и Волку их детище тоже пришлось по душе. Хотя Волконский категорически возражал против Петрова-Водкина, которого всеми правдами и кривдами продвигал Сохатый.

– Да он вовсе не гений. Конъюнктурщик совет–ской эпохи. И вообще, откуда ты его фамилию знаешь?

– Да мне гуттаперчиво, гений он или наперсточник от искусства, – морщил носик Сохатый. – Я под Петрова-Водкина подтащу Petroff в спонсоры. Двести тысяч за логотип на животе выбью без вопросов. Петров-Водкин – это их формат. Пушкин и Достоевский не подойдут, а вот Петров-Водкин – то, что надо. «Красный богатырь» – его же картина. Хорошие ассоциации!

– Давай еще Церетели в сборную запихнем. Составь сборную бездарей, и Кремль тебе столько из бюджета отвалит! Никас Сафронов, Федя Бондарчук, Михал…

– Подожди ты! Если бы нам просто бабла надо было срубить по-быстрому, то я бы так и сделал. Но тут нужно и в будущее заглядывать. Ведь жизнь на этом матче не заканчивается. Игра – это демоверсия MAGIC. Потом возможности симулятора продадим за миллиарды. Билл Гейтс курит – мы главные. Чего угодно можно намоделировать!.. Как Иван Грозный управляет современной Россией – пожалуйста! Чем занимался бы твой Леонардо да Винчи в наши дни – будьте любезны, посмотрите! Как человек себя поведет, когда станет президентом? Берлога обещает, что через год-другой и это можно будет спрогнозировать и показать в MAGIC.

– Ладно, ставь своего Водкина. – От глобального Волк перешел к локальному.

– Да он не в стартовом составе пойдет, не волнуйся.

– Да я и не волнуюсь.

– Выберется минуты на три-четыре в конце, попылит малость – чисто для отработки контракта. Просто важно, чтобы он фигурировал в списке. Четыреста тысяч гарантирую. Если что, вычеркнем на фиг!

– Уговорил…

* * *

Через три дня Сохаев пробил визит в Администрацию президента. Парочку прожектеров принимали в очень-очень высоком кабинете. И принимало очень-очень серьезное лицо. От волнения в первую минуту все жульнические повадки Сохаева вылезли наружу, а Волконский, напротив, уверенно расположился в кресле и от сознания значимости приема утвердился в собственной привилегированности. Вот что значит порода!.. Когда у тебя густые черные волосы и при этом ты не хач. Когда у тебя нос с небольшой горбинкой, хотя ты не занимался боксом, и тебе никто его не перебивал. Когда у тебя тонкие пальцы, и при этом ты не педераст. И когда у тебя между этими тонкими пальцами аккуратная сигарета, и это не воспринимается как вредная привычка.

Высокопоставленное лицо изучило списки, кратко поинтересовалось возможностями MAGIC, снисходительно проигнорировало плоские намеки Сохатого на «откат» и вынесло пугающее резюме:

– Честно говоря, не понимаю, при чем тут Администрация президента и лично я? Освобождение от крепостного права – это, конечно, замечательно, но я пока не вижу социальной значимости проекта.

– Двадцать пять процентов, – лепетал Сохатый.

– Социальная значимость? – легко нашелся Волк. – Извольте. Главное, что впервые в россий–ской истории отечественные гении получат возможность через самую демократичную игру влиять не на десять тысяч интеллектуалов, а на весь народ. Да что там народ! На народы! Сейчас мир погряз в насилии, в нашей стране торжествует национальная рознь, и сам футбол повсеместно стал жестоким и циничным. А тут выйдут наши гении и продемонстрируют образцы нравственности, чистоты и гуманизма, fair-play. Они поведут человечество к гармонии! Это будет двухчасовой урок добра. Даже не двухчасовой: ведь перед матчем пройдут недельные виртуальные сборы. Человечество целую неделю будет жить этим событием. Граждане недовольны своими правительствами, а тут управление миром фактически окажется в руках гениев. О чем мечтали величайшие умы человечества – Данте, Леонардо да Винчи, Платон… И вот возвышенная утопия реализуется. Впрочем, власть у них будет временно, – немедленно уточнил Волк, почувствовав, что опасно перегибает палку и покушается на незыблемые устои.

– Тридцать процентов, – выдавил из пересохшего горла Сохатый.

– Вот другой разговор, – смягчилось высокопоставленное лицо. – Вам, господин Волконский, надо было с этого начинать. А то вы мне какой-то MAGIC стали подсовывать, виртуальные технологии. Есть, правда, одно «но»… И самое серьезное «но»…

Тут Сохаев на бумажке с составом изобразил цифру 35. Лицо просмотрело внимательнейшим образом документы и закивало одобрительно.

– Состав впечатляющий. Но… Надо побеждать. В худшем случае ничья. Надеюсь, вы понимаете, что будет в случае поражения?

– Наша компания гарантирует победу, – отрапортовал Сохатый. – Мы просто не станем заряжать в программу тренировки звезд мира, а русские звезды будут иметь неделю на подготовку – тут-то мы их и сделаем.

– К завтрашнему дню подайте мне список фирм, которые вы намерены подключить к проекту. Эрнсту на Первый я позвоню. А дальше действуйте сами.

– Спасибо.

– И не забудьте на матч пригласить.

– Так он же виртуальный, – изумился Сохатый.

– Ну и что, в ложу, пусть и виртуальную, вы же меня с семьей можете посадить?

– Как же до меня не доперло? Еще полмиллиона! – осенило Сохатого.

– Не понял, что про полмиллиона?

– У вас пять мест в одной из центральных лож. Все по люксу.

– И хорошенько Минина и Пожарского пропиарьте. Все-таки нам четвертое ноября нужно продвигать. Через год четырехсотлетие освобождения Москвы отмечать – не шутка! Чтобы его народ по-настоящему праздновал, а не только напивался. И вертикаль власти нужно укреплять!

– Вот и отлично – тогда давайте матч четвертого ноября проведем, – обнаглел Волконский.

– В таком случае проект можно сделать федеральным и выделить на него бюджетные деньги. Помимо спонсорских. – Важное лицо окончательно породнилось с головокружительной идеей.

– Сорок процентов, – обезумел Сохатый.

На этом интересном месте парочка откланялась и, чуть не пританцовывая, добежала до машины.

– Ты понял, как надо разговаривать? – Соха самодовольно бил свою грудную клетку кулаком, превращая победоносную тираду в блеяние.

Волконский, впрочем, воспринял риторический вопрос как комплимент в свой адрес:

– Главное – вовремя сказать нужное слово.

– И не жадничать! – Сохатый нравоучительно поднял палец вверх.

– Жадность – удел низких и порочных натур. – Волк тоже красиво навострил пальчик, изрекая истину.

А высокопоставленное лицо опустило пальчик вниз и нажало на кнопку спикерфона.

– С этими меня соединяй, – могущественно велело оно секретарше.

И это означало, что парочка приобщилась к абсолюту !

* * *

В начале следующей недели в компании MAGIC FOOTBALL уже работало десять человек и занимала она пятикомнатный офис на Тверской. Волконский и Сохаев потенциальных партнеров принимали у себя и только к нефтяникам соизволили отправиться сами. «Нефтюг» в идеале должен был выступить генеральным спонсором мероприятия.

– Во-первых, им намекнут, что надо поддержать матч века, – Сохатый обживал коврики нового BMW пеплом сигары, – а во-вторых, надо же им как-то бороться с производителями дискретного топлива. Хоть имиджево бороться, если по-другому не получается.

– Но в России-то у них все в порядке – здесь на дискретное топливо разве что в двадцать втором веке перейдут.

– В том-то и дело! Им нужно бить врага на чужой территории. Трансляция – на всю Европу, и, представляешь, дискретчики увидят рекламу «Нефт–юга»… Да они себе уши обкусают от досады. Им такой утирон будет. Вот на эту идею и надо развести нефтяных лохов.

Лохи, правда, не хотели разводиться. Или делали вид, что не хотят. Заартачились для солидности. Мягко шуршали дорогими галстуками о не менее дорогие рубашки и костюмы и не желали видеть связи между их бизнесом и интеллектуальной сферой.

– При чем тут писатели и мы? Вот если бы автомобильные гонки…

– Но это тоже спорт! – горячился Сохатый.

– Нам проект кажется прежде всего культурным.

– Все зависит от слогана. – Волк после визита в Администрацию президента чувствовал неуемное вдохновение. – Игру увидит вся Европа… Надменная Европа, которая намекает на то, что через десяток лет перейдет на дискретное топливо. И вот она получает страшный укол. Шок! Россия – страна великой культуры и… нефти ! В одном ряду, одной строкой. Культура и нефть – смежные понятия. Культура в России невозможна без нефти. А дискретчики что?.. Разве они помогли Достоевскому? Разве они запустили идеи Толстого в народ? Разве они сделали духовность Пушкина доступной миллионам? Нет! Они думают только о собственной наживе, поэтому дискретное топливо, кстати, и дороже. Русская нефть несет свет миру!

Но на самом деле было пасмурно и угрюмо. Переговоры проходили на верхнем этаже нефтюгов–ского небоскреба в огромном стеклянном павильоне. Дождь плаксиво заливал город, и с высоты даже не птичьего, а соколиного полета народонаселение казалось букашками, на которых писает накачавшийся пивом хам.

Речь Волконского произвела могучий эффект: костюмы зашуршали, как сухой валежник перед тем, как в него попадет молния. Нефтяники загалдели, принялись планировать нюансы креатива. Участие уже не обсуждалось – обсуждались формы.

– Господа хорошие, так когда контракт подписываем? – Сохатый властно остановил суету.

Точно так же он вопрошал остальных клиентов после четверти часа разводилова. И отказов практически не случалось. Сохаев к тому же существенно расширил границы бизнеса. Он занялся продажей мест в виртуальных VIP-ложах. На эту мысль его ненароком навело высокопоставленное лицо в Администрации.

– Берлога, отвечай, можно сделать так, чтобы на стадионе было побольше лож и при укрупнении кадра там сидели совершенно конкретные люди? Все их данные мы тебе дадим. Видео, фотки, то-се, пятое-десятое.

«То-се, пятое-десятое» не были у Сохаева словами-паразитами в чистом виде. Когда ему требовались факты или примеры, а их не хватало, то он добавлял «пятое-десятое» и умозрительно доказательная база таким образом незаметно увеличивалась. Поскольку у Сохатого все время чего-то не хватало, а на собеседников надо было произвести впечатление, то вполне естественно, что «пятое-десятое» регулярно закрывало собой амбразуры в переговорах.

Берлога пообещал рассадить всех VIP-клиентов. И самое забавное, что желающие находились в избытке. После того как СМИ получили пресс-релизы и свихнулись от сознания эксклюзивности матча, VIP-персонажи скупали не отдельные места, а целые балконы. В течение двух недель все было кончено: четыреста мест по периметру принесли за вычетом налогов чуть больше миллиона.

– Мы им еще сертификаты, запаянные в стекло, выдадим, – разошелся Сохатый.

– Я все-таки не в состоянии понять, каким нужно быть идиотом, чтобы за тысячу купить точку в ящике, которую, кроме тебя самого, никто и разглядеть не в состоянии. Они ведь так же, как все, будут смотреть матч по телевизору и не получат никаких преимуществ перед остальными.

– Да они и смотреть-то скорее всего не станут.

– А зачем им тогда?

– Волк, Волк, у тебя, конечно, два высших образования, но ты не догоняешь… Здесь люди рождаются, живут и умирают для того, чтобы хоть как-то, хоть на секунду почувствовать себя VIPом и, что важнее, дать это почувствовать всем остальным. Для такой высокой цели не жалко денег. И деньги в России достаются только тем, кто такую цель имеет.

– А мы сами будем сидеть в VIPе? – загорелся Волк.

– Мы? – Сохатый призадумался. – Нам не надо светиться. Мы – над схваткой!

С этим приятным ощущением надсхваточники прошли в кабинет на очередные переговоры.

* * *

Еще одно ноу-хау Сохатого представляло собой продажу спонсорских контрактов под конкретных игроков. Застрельщиком действительно стал Петров-Водкин. На Пушкина клюнуло «Росвооружение», Достоев–ского подписал Golden Palace, Чайковского – ночной клуб «Три обезьяны», Малевича – «Черноголовка», а Попова – радио «Попса». Всем Сохаев клялся здоровьем ни о чем не подозревающих родителей, что их игроки появятся в стартовом составе. Волк схватился за голову. Сохатый смеялся – прокатит…

Короче, деньги приходили легко и непринужденно. Как девочки по вызову. Зато некоторые оргвопросы упрямствовали и не желали решаться. Для загрузки в MAGIC требовались все существующие в природе творения конкретного человека, все документы о нем и по возможности изображения. Помимо этого, нужен образец ДНК для полного просчета психофизических составляющих. Необходим небольшой соскоб с праха. Некоторые потомки гениев попробовали было возникать (как и положено интеллигентам), роптали по поводу морально-этической стороны эксгумации. Но Сохаев им сунул малость зеленых портретов Франклина, и принципы потомков начали претерпевать эволюцию. А у кого не начали, тем позвонили из Администрации президента. И под влиянием коротких, но насыщенных бесед принципы подвергались переосмыслению на новом этапе исторического развития Родины. Хуже обстояло дело с теми гениями, у которых не оказалось не только потомков, но и, собственно, останков. Что, например, делать с тем же Рублевым?

Выяснилось, что недавно при раскопках Спасо-Андроникова монастыря было обнаружено два захоронения пятнадцатого века. Предположительно, Андрея Рублева и его напарника Даниила Черного. Но немедленно оформилась целая бригада противников гипотезы. Поэтому скелеты так и остались скелетами – в ранг мощей их возводить не стали. И к тому же непонятно, кто из них Андрей, а кто Даниил. Сохаев искренне удивлялся поповской щепетильности:

– Какая, хрен, разница! Все монахи одинаковы. Тогда они не курили, не пили и не увлекались сексом. Короче, примерные ребята, средневековые пионеры.

И вот ночью за сотку баксов сторожу оперативная группа пробралась к сомнительным останкам. Группа состояла из двух отпетых студентов пятого курса. Дилетантам свойственно тянуться к себе подобным – медикам с именем и устоявшейся репутацией Сохаев как-то не доверял. А эти… Эти вполне прозрачны в своих проявлениях. Немного авантюризма, чуточку криминальных инстинктов, бездна брутальности и масса обаяния – коктейль, который нравился и самому Сохатому. Один минус – студентам не хватало мозгов, чтобы принимать самостоятельные решения. Им требовался совет. В два часа ночи. Время их совсем не смущало.

Сохаев как раз раскручивал одну проблемную фемину. Самое страшное, когда девушка не знает, чего хочет. Или, точнее, когда она хочет всего… И денег, и чистоты отношений, и интеллектуальности отношений, и даже грубой чувственности (порой). Сохаев мог похвастаться только первым и последним пунктами программы. Да и то с оговорками, потому что его эротизм был скорее не грубый, а вульгарный. И выпячивался он не моментами, а перманентно. И вот когда Сохаев напряг все свои душевные ресурсы, чтобы создать хоть какую-то видимость присутствия у него добродетелей, тут как раз и завибрировала мобила, возбужденная вызовом медицинских обалдуев.

И здесь Сохаев показал пример правильного, чуткого отношения к делу. Как много вокруг людей, абсолютно индифферентных к тому, что они делают, к конечному результату, к самому процессу, к коллегам. Но Сохатый являл собою полную противоположность инертной части российского общества – в работу он вложил всего себя, поэтому стремительно отключился от разогретой дамы и полностью сосредоточился на выполнении задач, поставленных перед сотрудниками MAGIC FOOTBALL.

– Алло! Это мы… Мы уже на месте. Так с кого брать соскоб? Тут их двое.

– А это засохшие трупы вроде мумий или уже скелеты? – сразу врубился в тему Сохатый.

– Скелеты.

– Берите с того, который лучше сохранился.

– Да они тут оба на женихов не похожи – того… старые очень.

– Ну, тогда киньте жребий между ними. Кому повезет, тот и будет жить в MAGIC.

– А как это? Как жребий? Они же сами кидать не могут.

– Совсем одубели, палки-моталки! – возмутился Сохатый. – Монетку возьмите, на камень-ножницы-бумага разыграйте. Как хотите. Даже с мертвецами сладить не можете! За что деньги вам плачу, чушки позорные!

Диалог на производственную тематику не способствовал усугублению отношений Сохаева с дамой. Она, выражаясь изысканно, решила откланяться. Фифа! Аристократка! Увы, попадаются и такие экземпляры в ночных клубах. Сохатый сам виноват – завысил планку, захотел гармонии внешнего и внутреннего. Вот и житейский урок – современному мужчине следует быть сторонником формализма.

А где-то на небесах (или в иных параллельных мирах и инстанциях) два монаха пришли в трепет, потому что за их душами пришли. И вот презренный металл, которым по уставу чернецы должны пренебрегать, решил их судьбу. Но ведь всякое вещество и существо, увы, тянется к себе подобному. Об этом не стоит забывать. Никогда!

* * *

Проще простого оказалось сколотить сборную мира. Запрос в ФИФА, утверждение расширенного списка и персональные извещения с чеками футболистам – вот и все дела. Практически никому не требовалось и кровь сдавать, потому что образец ДНК можно было получить через ВАДА, которая собирала пробы перед чемпионатом мира в ЮАР. В MAGIC загружалось видео всех матчей, сыгранных кандидатами в сборную, все интервью, фотоматериал. То есть футболисты просто получают по сто тысяч евро, ставят свою подпись под контрактом и спокойненько, не потея, смотрят матч со своим участием по телику. Если есть охота. Отказались только Бекхэм (из-за моря понтов и незначительности – по его меркам – суммы) и Руни (безо всякой причины – просто потому, что отморозок и шпана). Остальные – кто с недоверием, кто с улыбкой – подписались. Еще бы – принять участие в проекте, который, возможно, трансформирует представления о реальности. И его первые участники наверняка попадут в школьные учебники.

Больше всего проблем свалилось оттуда, откуда даже в фильмах ужасов ничего страшного не вылезает. Гоголь! Возникли сложности с его гражданством. Вернее, их нафантазировало МИД Украины. Как только состав сборной русских гениев появился в СМИ, хохлы начали атаку по всем фронтам. Кляузы в ООН, ЮНЕСКО, ВТО и, конечно, в ФИФА и УЕФА. Претензии смешные – он, дескать, не заигран за Украину, но по своему кровному происхождению должен выступать именно за нее, а не за заманившую его обманом Россию. И опять эти бредни про тюрьму народов и жандарма Европы…

«Нефтюг» в ответ пообещал перекрыть им трубу. Тут мигом объявились прибалты и предложили исключить оккупантов из ВТО. Короче, из-за Гоголя разгорелась серьезная политическая буча. Волк предложил вывести Николая Васильевича из состава от греха подальше, но в Администрации президента жестко возразили, что это уже дело принципа. За своих граждан мы должны бороться! ФИФА и УЕФА быстренько умыли ручонки, хотя сразу возникло предположение, что Сохаев летал в Швейцарию на четыре дня не отдыхать, а помогать в ополаскивании конечностей Блаттеру & C°. Впрочем, графа «Непредвиденные расходы» еще ни в одном проекте не отменялась. ООН отбрыкивалась от Украины вялыми вразумлениями. Андрей Шевченко вынужден был отказаться от игры за сборную звезд. Но в конечном счете скандал поспособствовал рекламной раскрутке матча. Прежде всего на Западе: телеправа за три недели ушли в тридцать семь стран. Решили, что Гоголь по-любому в составе – пусть потом душат санкциями и прочей ерундой. Важнее показать миру, что Россией нельзя манипулировать. Именно так и высказался президент. Его ввели в курс дела, и он выразил желание отметиться в VIP-ложе. Поскольку все привилегированные места на стадионе уже обрели своих виртуальных хозяев, Берлоге было дано задание что-нибудь придумать. Берлога решительно захлопнул рот и не сказал «Попробуем». Берлога восстал – по каким-то неведомым причинам он не желал присутствия президента страны на матче.

– Куда я его посажу? На крышу?

– Не только его, но еще и охрану впихнуть надо, – увещевал Волк.

– Ни фига! – упорствовал компьютерный демиург. – Мест нет!

– А давай сделаем подвесную ложу. Вроде люльки.

– Она обзор закроет.

– Да не закроет – залезай в комп, посмотрим.

– И смотреть не собираюсь – чухня все это. – Берлога продолжал свою антипрезидентскую линию.

Если бы Берлоге в тот момент дали бомбу и услужливо подвезли к Кремлю, то он бы ее туда закинул на раз-два. Не из убеждений, а из чистого упрямства. Хорошо, что Сохаев как раз улаживал в Швейцарии разногласия по поводу гражданства Гоголя, а то он по простоте душевной врезал бы Берлоге, и тогда вся затея накрылась бы delеte’ом. Но Волк нашел в своей облагороженной высшими образованиями натуре изрядный запас терпения. Поэтому после четверти часа пререканий, уговоров и воззваний к совести и прочим высокопарным субстанциям виртуальный стадион все-таки распахнулся своими нарядными секторами и ложами. А еще через четверть часа нашлось оптимальное решение… Президент на вертолете садится на крышу стадиона и через специальный люк спускается на вакуумном мини-лифте в подвесную залу. Она по типу люльки прикрепляется под самым козырьком и плавно перемещается в сторону развития атаки, что позволяет президенту наблюдать за происходящим с самой удобной точки. Словно паря над событиями и таким образом укрепляя вертикаль власти.

Служба безопасности одобрила этот план после того, как получила заверения в том, что нижняя часть передвижной залы будет оснащена подушками безопасности на случай падения. Берлога без «попробуем» присоединил к люльке необходимые баллоны, и арена для матча века приобрела окончательный вид.

Еще пришлось согласовывать на самом высоком уровне судейскую бригаду. Можно было, конечно, тупо вписать туда тройку обладателей «Золотого свистка» шестидесятых – семидесятых годов, но их имена стали бы протокольной формальностью. Кому сейчас они о чем-нибудь говорят? А в таком матче каждый персонаж должен быть знаковой фигурой. «И политически лояльной к России», – добавили в Администрации президента.

После долгих проверок и согласований главным арбитром назначили папу римского Иоанна Павла II. Во-первых, он почти святой – против совести не пойдет. Во-вторых, в молодости сам играл в футбол – значит, способен почувствовать нерв игры. В-третьих, папа – самый авторитетный западный деятель за последние тридцать лет. Его участие в проекте поднимет статус всей затеи. В-четвертых, папа обладает доступом к богатствам церкви, что делает его независимым и полностью исключает подозрения в подкупе.

Ватикан благосклонно отнесся к выдвижению кандидатуры папы, потому что был заинтересован в его скорейшей канонизации, чему справедливые решения в предстоящем матче должны очень даже поспособствовать. Против Иоанна Павла II немного побухтела Московская патриархия, но необходимость объединяться перед эскалацией ислама вынудила согласиться. Или дружить, стиснув зубы, с католиками, или со временем чернота тут всех ятаганами перережет. Пришлось дружить…

Боковые арбитры получились разными по харизме и даже по внешнему виду. Чарли Чаплин во всех фильмах выступает как защитник униженных и оскорбленных, поэтому любая несправедливость, в том числе и на поле, для него неприемлема. У него позитивный имидж по всему миру, и за свою жизнь он заработал достаточно, чтобы быть независимым и не поддаться на искушения, которые иногда портят карьеру охочих до земных благ судей. Да и бегает Чарли Чаплин здорово! Успеет за любой атакой.

Второй лайнсмен вызвал недоумение у людей власти, но только в первый момент. Данте Алигьери хорошо умел взвешивать как отдельные поступки людей, так и в целом их жизни. Поэтому он и распределил, невзирая на лица и чины, человечество по кругам ада, чистилища и рая. И неужели он по совести не сможет разобраться с какими-то футболистами? Да не вопрос. И с моральными ценностями у него все в порядке. Конечно, справится. Убедили!

Было еще пожелание со стороны Романа Абрамовича включить в судейскую бригаду царя Соломона, но Берлога объяснил, что исходных данных о нем слишком мало для того, чтобы запрограммировать модель его поведения в MAGIC FOOTBALL. На этом все и успокоились – технику ведь в антисемитизме не обвинишь!

* * *

Десятью сигаретами разом не затянешься – в среду двадцатого в двадцать ноль-ноль Сохатый и Волк постановили закончить все спонсорские, рекламные и PR дела, что с неохотой и было осуществлено. Еще одна неделька разводилова могла принести не меньше миллиона. Но четыре последних месяца бурной деятельности MAGIC FOOTBALL несколько изменили шкалу ценностей авантюрной парочки. Миллион, конечно, на дороге не валяется, но если ты, разогнавшись на Ferrari, все-таки этот миллион на дороге разглядел, то лучше не тормози – останавливаться на Ferrari и наклоняться посреди шоссе как-то несолидно. Больше потеряешь!

Был и другой волнительный момент. Друзья узнали фамилию преемника. Из Администрации президента позвонили и коротко проинформировали:

– Петров.

– Какой Петров? – уточнил Сохаев.

– А что, разве у нас много Петровых?

Пришлось загрузить Петрова через поисковую систему. Выяснилось, что Петровых, конечно, немало, но все они так себе Петровы. Под формат полноценно подходил лишь один. Глава ФСБ. О необходимости присутствия Петрова известили Берлогу. Берлога почему-то не спорил – обещал разместить.

За неделю до матча открылся тренировочный лагерь русских гениев. Собственно, с этого момента MAGIC начинал жить в режиме reality. С этого момента первые полосы газет, стартовые минуты теленовостей и самые крупные баннеры интернет-порталов отдавались матчу века. Гении принялись управлять миром, чего доселе не случалось. Человечество стало пластилиновым и приготовилось ловить каждое слово, любое телодвижение русских светочей мысли.

* * *

Глава только для болельщиков, остальным – пропустить!

С самого утра телевидение нагородило неимоверного ажиотажа. Всех мало-мальски известных людей опрашивали по поводу предстоящего матча. Просто, что думают. Как выяснилось, все дружно именно этим и занимались – думали… Про футбол.

На НТВ-плюс подошли к этой кампании наиболее щепетильно – никакой попсы, борьмоисеевых, депутатов и прочих посторонних лиц – сугубо футбольные деятели. В студии на председательском месте восседал Владимир Маслаченко. Он цитировал газеты и даже Интернет. Кого-то журил, кого-то выделял, а некоторых низвергал, но в целом фонтанировал оптимизмом. Для закрепления оного, в конце концов, решил соединиться телемостами с собеседниками, которые могли считаться наиболее достойными общения.

– Ну-с, дорогие друзья, дабы не утомлять вас собственным красноречием, хочу предложить вашему вниманию мнение весьма уважаемых и, смею заверить, авторитетнейших людей, добившихся уникальных достижений на всевозможных футбольных фронтах, на которых и вы имели возможность побывать благодаря дружной команде НТВ-плюс, освещающей все сколько-нибудь значимые события в мире его величества футбола – в мире, уж поверьте мне, где всем правят не деньги, как пытаются нас уверить так называемые аристократы, но характер, который…

Владимир Никитич перешел было к объяснению, что такое характер, но уже минуты три маячивший на плазмах Валерий Газзаев проявил нетерпение и поздоровался. Маслаченко его не услышал. Тогда зябнущий на фоне свирепствующего моря Валерий Георгиевич начал размахивать руками и тем самым напомнил о себе.

– Да, так я не случайно заговорил про характер. Сейчас из Владивостока, где ЦСКА готовится к матчу с «Лучом», наш прославленный специалист Валерий Газзаев готов высказаться по поводу предстоящей игры русских гениев против звезд мира.

– Здравствуйте, Владимир Никитич и уважаемые телезрители, – перешел в атаку обладатель Кубка УЕФА. – Я, так сказать, полностью поддерживаю идею проведения такого матча в праздник. Но все же, учитывая значимость этого события, тренерский штаб необходимо было усилить кем-то из действующих специалистов.

– Вы имеете в виду российских тренеров или иностранцев, потому что…

– Конечно, отечественных. Я категорически не могу понять, как можно, так сказать, игнорировать наших тренеров, создавших Объединение для того, чтобы, значить, отстаивать свое право на работу. В этом матче слишком велика цена победы. Я не сомневаюсь в квалификации уважаемых мною Минина и Пожарского, но уверен, кто-то из наших лучших тренеров, в разное время работавших со сборной, так сказать, мог бы оказать полезные консультации.

– Вы допускаете совмещение работы в клубе и в сборной русских гениев?

– Безусловно. К тому же у нас много замечательных тренеров, не трудоустроенных из-за засилья иностранцев. Семин, Гершкович, Игнатьев, Ярцев – все они члены Объединения и, значить, могли бы своим опытом помочь команде гениев.

– А вы хотели бы поучаствовать?

– Пока мне такое предложение не поступало, поэтому, так сказать, обсуждать эту тему бессмысленно, – ежился на ветру прославленный, но обойденный вниманием тренер. – В любом случае желаю ребятам удачи. И вообще, надо любить Родину и радоваться победам всех наших команд в международных матчах. А у нас, наоборот, находятся люди, которые, значить, стараются облить грязью все лучшее, но им тоже спасибо, потому что они являются хорошим раздражителем для нас. Их я тоже поздравляю с победами ЦСКА!

В этот момент вместо Газзаева на плазмах возникла гладь воды с красно-белым поплавком, но Маслаченко не заметил смены декораций и продолжил патриотический рейд по национальной истории:

– Если угодно, выражаясь нашим футбольным языком, матч с участием русских гениев – разогрев к четырехсотлетию освобождения Москвы от интервентов, и неплохо было бы – вот прямо сейчас мне эта мысль пришла в голову – на следующий год провести четвертого ноября встречу с участием ветеранов нашего футбола, у которых молодежь, между прочим, могла бы кое-чему и поучиться. Не правда ли, Олег Иванович? Уважаемые телезрители, к нашей дискуссии присоединяется замечательный тренер Олег Романцев, который сейчас отдыхает от большого футбола на Алтае. Итак, как вам моя идея?

Вместо ответа в эфире раздалось легкое шипение – крупный план оккупировал экран. И вдруг задергавшийся поплавок резко исчез из кадра, а следом за ним из воды вылетела огромная рыбина – эффект укрупнения сделал ее похожей на Левиафана. Но когда камера взяла Олега Ивановича общим планом, все встало на свои места – был пойман средненький экземпляр, которого победитель «Арсеналов» и «Аяксов» с удовольствием спрятал в ведерко. И тут же извинился:

– Простите, Владимир Никитич, рыбак во мне победил. Я уж вам и так и сяк подавал знаки, чтобы вы рыбу с подклева не спугнули. Ну да ладно, – засмущался Олег Иванович, – хочется, конечно, и о футболе поговорить, но вы же знаете, я сейчас за ним уже не так пристально слежу, как, скажем, за новыми спиннингами…

– Олег Иванович, – напомнил о себе Маслаченко, – так давайте вернемся к ветеранскому матчу, который мог бы состояться через год. Люди вашего поколения, да и постарше, могли бы тряхнуть стариной-сединой, если она, конечно, есть – седина! Вот вас, я смотрю, она не берет.

– Да что вы, Владимир Никитич, спасибо за добрые слова, – застенчиво усмехнулся Романцев, точно мультипликационный ежик. – Как тут не поседеть! Вчера вот рыбачил с лодки. И рыба пошла крупная-крупная. А тут на тебе – рыбнадзор. Вижу – пьяные. И вместо того чтобы угостить (замерз ведь все-таки, а свое уже выпил), эти ребятки давай меня обвинять в браконьерстве. Я им лицензию. А они мне – фальшивая. Лодку и рыбу конфисковали. Позвонить местным друзьям, чтобы все уладили, не могу. Знаете, рыба не любит всей этой современной техники – боится ее, чувствует, поэтому мобильный не беру с собой. И мы ведь обыгрывали всех подряд в Лиге чемпионов, когда еще никаких мобильных не было. И когда я сейчас вижу, как некоторые горе-специалисты пытаются компьютерными программами компенсировать отсутствие опыта и интуиции, то мне становится смешно.

– А чем все закончилось с рыбнадзором? – участливо и сострадательно осведомился Владимир Никитич.

– К счастью, на берегу я сумел позвонить друзьям, и они объяснили этим разбойникам, что у них могут быть неприятности. Меня отпустили, но рыбу все равно отобрали. Как тут не поседеть!

– Безобразие. А что, они вас не узнали?

– В том-то и дело! Разве можно было, скажем, пятнадцать лет назад представить, чтобы из пяти мужчин хоть один не интересовался футболом? А здесь ни один не то что меня не узнал, но даже не слышал о «Спартаке» – вот ведь до чего дошло!

– И вот поэтому как раз и нужно сыграть ветеранский матч, чтобы молодое поколение увидело не деляческий футбол, а ро-ман-ти-чес-кий – извините уж, Олег Иванович, за невольный каламбур…

– Полностью с вами согласен, Владимир Никитич. И матч должен быть реальный, а не виртуальный.

– Значит, вы не поддерживаете идею матча, который состоится через неделю, – насторожился Маслаченко.

– Нет, почему же, я не против. Хотя… изменил бы состав. На свой вкус. Почему-то забыли Булгакова, великий математик Лобачевский ускользнул от внимания селекционеров, незаслуженно канули в Лету Репин и Верещагин, а также прославленные ученые Курчатов и Павлов. И что, такой замечательный режиссер, как Андрей Тарковский, не заслужил право выступать за эту команду?

– А как вам тренеры?

– Интересный тандем. Мы когда-то с Мишей Гершковичем так же в сборной работали. Думаю, у Минина и Пожарского все получится – они хорошие! – И Олег Иванович озарил экран улыбкой, преисполненной добродушия и благожелательности.

Вопреки логике эфира после ответа Романцева с диким свистом в кадре возник горнолыжник. Он заложил пару разухабистых виражей и от собственной борзости вылетел с трассы в близлежащий лес, перемахнув через сетку, ограждающую трассу. Тут на экране возник Владимир Никитич, который убедил почтенных зрителей в том, что коллеги хотели ему напомнить о приближающемся горнолыжном сезоне и намекают на необходимость быть осторожным. Но он заверяет и их, и всю аудиторию НТВ-плюс, что находится в отменной форме. Лишь бы глобальное потепление не уничтожило остатки снега в Альпах. Впрочем, там используется и искусственный снег, так что трассы все равно в замечательном состоянии! Но тут уже начинается совсем другая сказка…

* * *

И вот наступил вечер. И вот команда русских гениев вышла на свою первую тренировку в виртуальном «Бору». И Волконский, когда увидел их в ящике, выдавил из себя парочку матюгов. А Сохаев промолчал. Но не потому, что гении его ничем не удивили. Просто интеллигентина Волконский никогда не выражался, а тут… И это шокировало даже больше, чем хейератник, поддерживающий пряди Толстого. А еще была навороченная, с брюликами и золотыми виньетками, мобила Пушкина. Гении лениво и вразнобой выходили к полю. Самостоятельно делали растяжки, ожидая появления Минина и Пожарского.

Внешний вид гениев сражал наповал, как второгодник погрязшего в учебниках очкарика. Вот ведь что бывает, когда наспех улетаешь отдыхать. После дедлайна по всем делам MAGIC Волк и Сохатый решили провести четыре дня на Маврикии. И накануне вояжа второпях решили поручить стилисту, радикально не меняя внешность гениев, придать им модный современный вид. Поиск стилиста тоже отдавал спонтанностью.

Сохаев зашел к Волконскому и спросил, каких стилистов он знает. Не лично, конечно, а на слух. Волк почесал под волосами очаг культуры и выудил единственную фамилию – Французов. Сохатый кивнул и молча ушел – даже не сказал, зачем, почему, с какой стати он интересуется. И вот когда гении вы–шли на тренировку, его задумка открылась. Открылись и детали его безответственной акции.

Сохаев после разговора с Волконским тут же дал поручение ассистенту связать его с Французовым. Но у ассистента первоочередным делом значился обед. Теплота, разлившаяся в желудке после бизнес-ланча, придавила в нем чувство исполнительности – он забыл о наказе босса. И когда Сохатый, злобно сверкая обкуренными зубами, потребовал телефон стилиста, чтобы нанести послед–ний штришок на полотно грандиозного проекта, – в этот момент на исходе рабочего дня ассистент уже мысленно пребывал в объятиях силиконовой куклы, которую только-только начал осваивать. А тут нате – подайте стилиста!

Он залез в поисковую систему, наткнулся на школу красоты Французова и щедрыми цифрами выписал шефу требуемый телефон. Сохаев позвонил и броскими, плакатными фразами обрисовал задачу. Соображения на том конце провода его мало интересовали, поэтому он немедленно связал Французова с Берлогой.

После того, как Гоголь вышел на разминку с выстриженными висками и пышным хвостом на затылке, а Менделеев появился с прядками волос, раскрашенными во все цвета радуги, Волк потянул за ниточку причинно-следственных связей, и все разъяснилось. Разъяснилось, что Французов, о котором где-то когда-то слышал Волк, действительно считался весьма раскрученным стилистом. Правда, полгода назад от передоза героина он ушел в тот мир, где нет ни геля, ни помады. А Французов, который якобы имел собственную школу, оказался самозванцем.

Он хорошо ориентировался в мире шоу-бизнеса и знал, что подлинный Французов не жилец, поэтому около года назад поменял фамилию, а потом на нее же зарегистрировал и школу. Настоящий Французов пробовал судиться, но ему уже было не до того, и довести процесс до благополучного завершения он не смог. Лже-Французов исполнил свой циничный замысел и стал срывать шальные деньги с лохов вроде Волка и Сохатого. Продвинутые в этой области знали о фальсификации и к поддельному Французову не обращались.

– Я кончу его! – ревел Сохатый. – Пидору не жить!

– Не имеет смысла – он уже задал все параметры, внешний вид запрограммирован вплоть до матча, MAGIC опечатан, ничего не изменишь, – философствовал Волк. – И может, он вовсе не педераст.

– Все стилисты голубые! Все! Только пидор мог такое придумать! – неистовствовал Сохатый. – А Берлога, олигофрен, куда смотрел?

– Ты сам ему подсунул Французова.

– Но глаза-то у него есть! Он что, не видел, какие уроды получаются из заслуженных людей? И как после этого прикажешь укреплять вертикаль власти? Дай-ка я ему позвоню…

Волк не смог удержать делового партнера, и тот разъярился еще больше, потому как Берлога спокойно возразил, что, с его точки зрения, гении вы–глядят шикарно, и Сохатый просто неотесанная деревня (что, кстати, правда). За это Берлога был в клочья изруган. Масла в огонь подлил и звонок из «Росвооружения». Не то чтобы там возмущались… Скорее, засмущались из-за игривого аксессуара Пушкина и попеняли Сохатому на то, что при подписании контракта не показал эскизы обмундирования и снаряжения Александра Сергеевича. Сохатый униженно извинялся – доперло, что сам во всем виноват.

– У тебя еще Достоевский к концу недели геем станет, – зубоскальничал Волк.

– Тогда я киллера найму.

– Для Достоевского или Французова?

– Для обоих…

* * *

Но Достоевский не стал геем. Федор Михайлович на пятничную тренировку вышел с дредами в бороде. Как растаман. Ломоносов на его фоне выглядел весьма консервативно – всего лишь с сережкой в ухе. Чайковский проколол язык и нижнюю губу, что вызвало омерзительные сплетни в желтой прессе. Гадкие журналюги подозревали, что значительная часть жизни русских гениев в «Бору» остается вне зоны досягаемости reality. И что-то очень важное и запретное не попадает в поле зрения общественности. Всех занимал вопрос, как гении обойдутся без женщин в течение недели и не обернется ли воздержание злоупотреблениями. К счастью, Волк (вот что значит проницательный человек) сразу настоял на том, чтобы все гении жили в одноместных номерах. А если бы жили по двое, то народ такого бы нафантазировал…

Французов сделал себе оглушительную рекламу. До проекта MAGIC FOOTBALL ездил на метро, а тут сразу за два дня наполучал таких заказов, что купил себе Audi Q7.

– Понимаете, – говорил в интервью MTV мразотный самозванец, – я сразу почувствовал, что по своему внутреннему самоощущению Гоголь – запанкованный хип, а Мусоргский – захипованный панк. Исходя из этого, необходимо было придумать им не слишком гламурный, но в то же время и не слишком попсовый имидж.

Недовольных звонков от спонсоров, на удивление, больше не последовало. Зато деструктивная деятельность лже-Французова имела совершенно неожиданные позитивные последствия. Интеллигенция и деятели культуры сначала охаяли проект и испепелили его критикой за моральное растление молодежи. Но когда в течение трех дней только в одной России было продано около двухсот тысяч экземпляров книг Толстого, Достоевского, Пушкина и Гоголя, они перекрутили шарманку и принялись расхваливать такой современный развивающий проект, который нетривиальными способами сумел внушить подрастающему поколению бла-бла-бла…

Когда интеллигенты умничают, лучше напиться и обхватить голову руками, чтобы там шумело и ничего нельзя было услышать из того, что доносится снаружи. Сохатый это как раз и делал каждый вечер (только руками голову не обхватывал). Волк тоже становился акционером попоек, но контрольный пакет все же принадлежал его белобрысому партнеру. Они пили коньяк, чавкали икрой и прочими балыками, утомленно посматривая по телику reality MAGIC FOOTBALL. Там уже Достоевский подсадил половину команды на покер. Началось все с щелбанов, а когда ставки стали серьезнее, проигравшийся Петров-Водкин (по советской привычке) стуканул Минину. Тот сразу прикрыл карточный досуг и пообещал вывести из основы того, кого он засечет за подобным времяпрепровождением.

Вообще Минин по части организационных дел оказался мастак, но в разговоре – полнейший дуб. На интервью к прессе с первого же дня отправлялся исключительно Пожарский. У тренеров произошло четкое распределение полномочий… Минин ходил по номерам, заставляя команду режимить, охлаждал раззвездившихся (вроде Толстого), затыкал рот балагурам, которые не знали грани между досугом и работой, чем грешил Пушкин. Минину приходилось осаживать Шостаковича, считавшего себя знатоком футбола и постоянно пререкавшегося с тренерским штабом по поводу отдельных упражнений и в целом подготовительного процесса. Композитор давал советы, шумно сомневался в целесообразности двухразовых занятий, недоумевал, почему так мало времени уделяется тактике – короче, разлагал команду. «Что с него взять – питерский», – потешался Пожарский. А Минин не смеялся. Минин – серьезный мужик. Крутой!

На четвертый день он внимательно выслушал в коридоре предложение Шостаковича перейти на спагетти, обернулся, посмотрел, нет ли кого вокруг, и врезал Димке по уху. У того аж контактные линзы вылетели.

Пожарский, в отличие от Минина, бравировал своей респектабельностью. Курил дорогие сигары, с игроками общался, но не отличался многословием, мог пошутить, но без панибратства. Минин вел тренировки, а Пожарский как бы находился над процессом, каждым жестом, каждой репликой давая понять, кто в полном смысле стратег. Минина ситуация полностью устраивала – он, по-видимому, и не хотел позиционировать себя публичным человеком.

* * *

После каждой тренировки двадцать минут по регламенту посвящалось общению с журналистами. Пожарский уделял маленьким пресс-конференциям повышенное внимание – отвечал обстоятельно, от ост–рых вопросов не уходил. В общей сложности 816 СМИ прислали заявки на допуск в mixed-зону. Естественно, три четверти пришлось отсеять. Кстати, та желтая пресса, которая скабрезно обсасывала пирсинг Чайковского, изначально не имела допуска со своими вопросами в MAGIC FOOTBALL, поэтому и злопыхательствовала. Как правило, вопросы, поступавшие от неспортивных СМИ, поражали дилетантизмом, но приходилось и их терпеть. Пожарский, впрочем, всегда держался корректно. Если вопросы ему задавали известные спортивные журналисты, то он позволял себе потратить несколько больше времени на ответ, нежели другим.

– Какую роль вы отводите патриотической подготовке перед столь важным матчем государственного значения? – тревожился комментатор Первого канала Виктор Гусев.

– Да, несомненно, мы должны помнить, в какой день играем. Вы все прекрасно понимаете, насколько эта дата важна и лично для меня, – ностальгически посмотрел в прозрачное морозное небо герой 1612 года. – Но мне кажется, нет особого смысла напоминать об этом ребятам. Их патриотические чувства не вызывают сомнений. Но конечно, – скороговоркой закруглился Дмитрий Михайлович, – через индивидуальные беседы мы все равно напоминаем каждому об огромной ответственности, которая лежит на них.

– Вопрос от Би-би-си. Гоголь не может считаться русским патриотом, потому что большую часть своей жизни провел за пределами России – в Украине и в Европе. Вы рассчитываете прежде всего на профессионализм этого легионера?

– Я не делю нашу сборную на легионеров и россиян. – Князь красиво увернулся от провокационного вопроса. – Для меня это единая команда с огромным потенциалом, которая своей чистой и честной игрой в духе fair-play должна показать миру, что есть еще подлинные ценности, настоящие духовные идеалы. А что касается Гоголя… Команда принимает его как своего. В отличие от вас, ни у кого из ребят не возникает мысли, что Коля легионер, что он чужой. Все мы общаемся на одном языке – на русском. Вот что главное.

– РТР «Спорт», Григорий Твалтвадзе. Не стоило ли усилить команду кем-то из наших прославленных ветеранов?.. Бобров, Стрельцов, Федотов… Многомиллионная армия любителей футбола мечтает увидеть их снова и насладиться выдающимися образцами…

– Я не считаю, что у нас слабая команда, нуждающаяся в усилении, – перебил его Пожарский. – Мы способны этим составом решать самые серьезные задачи. К тому же организаторы матча решили, что круг кандидатов должен ограничиваться русскими гениями, не занимавшимися спортивной деятельностью. Давайте каждый будет заниматься своим делом. Мое дело тренировать, а не рассуждать о том, какой можно было бы сделать команду, если бы…

Пожарский даже не счел нужным закончить мысль.

– Я представляю Times, меня зовут Дик Кант. Вы говорите о патриотическом настрое команды. Но когда вы были тренером московского ополчения четыре века назад, то хотели сделать руководителем России шведского принца или немецкого курфюрста. Это намерение противоречит нынешней политике страны. И, зная о данном обстоятельстве, игроки команды не могут с абсолютным доверием принимать ваши установки и идеи – вам так не кажется?

– Нет, не кажется, – снисходительно остановил британца князь. – Вы пытаетесь увязать спорт и политику, а мы говорим, что спорт вне политики. Мы пытаемся объединить человечество вне зависимости от религиозных, политических и национальных взглядов людей, которые будут смотреть этот матч. Поймите, русские гении обладали и обладают вселенским взглядом на окружающую действительность. Им чужды предрассудки. Они глобально смотрят на вещи. Глобально! Мы – народ великой культуры… И нефти, – добавил князь, вспомнив о спонсорских обязательствах, – поэтому на мелкое не обращаем внимания. Масштаб великих не позволяет им пристально всматриваться в незначительные факты и события, – победоносно завершил Пожарский.

– У меня специализированный вопрос, – начал Василий Уткин, не представляясь, так как считал это излишним, – по каким принципам вы определяли амплуа игроков? Уже наметили игровую схему? Кто назначен капитаном? Или, может быть, капитана выберет команда?

– Тут не один вопрос, а сразу серия, – поощрительно засмеялся Пожарский. – Давайте начнем с вратарской позиции. Толстой. Габаритный, мощный, эдакая глыба, матерый человечище, обладает огромным авторитетом, у него отменная реакция. В игре суровое лицо Левы способно напугать соперника. Его коллега – Малевич. Четко занимает позицию, не оглядываясь, чувствует за собой створ, прекрасно просчитывает геометрию прыжка, траекторию удара. Когда Кази в рамке, для соперника это черный прямоугольник. Теперь по защитникам… Ломоносов. Центральный. Отменная физика. Его не продавит ни один нападающий. Потом – универсальность. Нет игровых элементов, которые Мишка не способен исполнить. Он будет и при стандартах идти вперед, но пока не хотел бы конкретизировать. Вот как раз или Толстого, или Ломоносова выберем капитаном. Оба достойны! По моему глубокому убеждению, капитаном должен быть или вратарь, или центральный защитник, чтобы видеть все поле, всю расстановку, чтобы, если что, внести коррективы. Капитана выберет тренерский штаб. Все-таки я не сторонник того, чтобы на ребят еще и в этом вопросе ответственность сваливать. Пусть отдыхают перед матчем – в том числе и психологически. Не надо им голову загружать переживаниями, спорами, сомнениями.

– Так мы на защитниках остановились, – напомнил Уткин.

– Да, конечно. В защите я планировал использовать Попова. У него хороший первый пас. Может дать точную длинную передачу метров на пятьдесят. Я думаю, справа в защите сыграет Менделеев. Он хочет играть только справа. Про левый край и слышать ничего не хочет. У него зуб какой-то на тех, кто действует по левому флангу. Говорит: «Только поставьте меня против них, и я их всех съем».

– Вы в три защитника собираетесь играть? – Уткин подталкивал Пожарского к откровенности.

– Мы до конца не определились… Дело в том, что реактивная скорость Циолковского позволяет ему контролировать всю левую бровку – он вроде Роберто Карлоса. Сыграем в три защитника, как бы свалившись на правый край. Но в таком случае нам следует налаживать диагональную подстраховку и прикрытие левой зоны в обороне кем-то из центральных полузащитников – тоже непросто. Еще в линии обороны должны сыграть Мусоргский и Гоголь. Мне нравятся Колино отношение к делу, позиционная грамотность, консервативность в игре. А вот Модя, к сожалению, закладывает за воротник, но Римский-Корсаков имеет на него огромное влияние и должен вразумить – уверен, все будет в порядке. В полузащите справа мне видится Рублев. У него не только сугубо футбольный контакт с Менделеевым, но и человеческий. Они много общаются вне поля, разделяют взгляды на жизнь. Достоевский – классиче–ский опорник. Есть некоторые нарекания по поведению на базе, но как к игроку – никаких. Впрочем, все великие эгоцентричны, и к каждому нужно найти персональный подход. Айвазовского тоже планирую использовать в середине поля. Не исключено, что они сыграют с Достоевским вместе. Но все-таки это довольно рискованный вариант с учетом того, что я очень хочу сделать плеймейкером Чайковского. Он креативен, тонко чувствует окружающих, изобретателен, по-игроцки остроумен. Одна беда – ни он, ни Айвазовский не любят заниматься черновой работой, а два художника на поле одновременно – это слишком в современном футболе. Поэтому вероятнее появление в стартовом составе Кулибина. Он сам по себе простой человек, поэтому не чурается таскать рояль. Да и пас отдать способен – короче, трудяга. Станиславский еще у нас есть… С ним сложнее всего – человек может на любой позиции сыграть. И это обстоятельство предельно осложняет наш тренерский выбор. Может быть, он станет джокером, который усилит проблемную позицию по ходу матча. Зря вы, журналисты, думаете, что сильнейшие долж–ны появляться на поле с первых минут. И напоследок – нападение… По всей видимости, сделаем ставку на тандем форвардов: Пушкин и Римский-Корсаков. Они имеют хороший совместный опыт. В прошлом. «Моцарт и Сальери», «Золотой петушок». Все-таки игровые связи не забываются. Петров-Водкин тоже производит приятное впечатление. Вот в целом таковы контуры команды.

– Вы не назвали Шостаковича.

– Да, действительно, Диму я сознательно пропустил. Пока мы не уверены, что он остается в команде. Он, конечно, необычный человек, интересный человек. Но все-таки нельзя до такой степени противопоставлять себя тренерскому штабу. У него множество идей и новаций в области футбола – ему самому нужно становиться тренером, чтобы их воплощать. А матч века не поле для экспериментов. Вот и все, что я хотел сказать о составе. Спасибо за интересные вопросы. На этом общение на сегодня закончено. До завтра.

* * *

После окончания тренировки Сохатому немедленно позвонил владелец Petroff по поводу отсутствия своего рекламного носителя в стартовом составе. Сохатый стал изворачиваться, утверждать, что до матча еще несколько дней и их клиента обязательно выпустят если не в основе, то уж точно на замену, и в первом тайме! Количество замен ведь не ограничено.

– Вы же слышали, Пожарский говорил, что по его концепции сильнейшие не сразу появляются на поле.

Водочный король возражал, что, когда контракт подписывался, речи о том, что Петров-Водкин окажется среди сильнейших, не было (и для его компании это совершенно не важно), зато одним из пунктов закреплялся выход в стартовом составе.

– Ну, выйдет он на поле в стартовом составе и через десять минут его заменят, и что, вы будете довольны? Давайте оценивать по результату…

Но водочный магнат не хотел оценивать по результату, хотел оценивать по контракту, поэтому пообещал отсудить деньги, если четвертого в шестна–дцать ноль-ноль не увидит своего игрока в числе одиннадцати. Сохатый положил трубку в задний карман и легкомысленно заржал.

– И что будешь делать, если они действительно станут судиться?

– Не станут. Все будут в восторге от матча. Если дернется, отправлю его в Администрацию президента. Там живо объяснят, что с теми, кто снимает социальное напряжение, судиться нельзя. Эх, брат Волконский, ты даже не понимаешь, какая жизнь теперь откроется перед нами. Мы теперь цари иллюзий с этим MAGIC. И никакие сериалы не нужны. Из Голливуда приползут сюда на Тверскую с сотнями миллионов. Мы без них обойдемся, они без нас – нет. Мы теперь вроде Спилберга!

– Это Берлога вроде Спилберга, а мы так… клерки при нем.

– Берлога славный малый, с мозгами, но не в своем уме. И к тому же увалень – по природе своей. Увальню протягивают кредитку, на которой миллион долларов, а он ее роняет… И как назло стоит над решеткой, и карточка падает ребром – и прямо в щель! И даже когда приходят рабочие и поднимают решетку, в куче дерьма так ничего и не находят. Вот это называется увалень. Даже если он год будет на необитаемом острове с девушкой, то между ними ничего не произойдет. Никакого перепиха!

– Но разве Берлога такой уж урод – ты это напрасно.

– В том-то и фокус, что не урод. И если его причесать и постричь, то он вполне… Приодеть еще нормально. И сохранился он хорошо. Разве ему дашь двадцать семь лет? Но все равно на острове у него ничего не получится…

– Да почему? Объясни!

– Не знаю… Землетрясение, внезапная венерическая болезнь, муха цеце кусает его за задницу, то-се, пятое-десятое. У меня нет фантазии – ты же знаешь. Может, он ее перед этим делом, во время разо–грева как-нибудь того… случайно убьет.

– Убьет? Хорош Берлогу опускать – он нормальный парень. И вовсе он не неудачник.

– Неудачник – другое. Неудачник имеет мечту, цель, но у него не получается. А увалень живет без мечты. И если ему само идет в лапы, то он все равно профукает.

– Гений, одним словом.

– Увалень, одним словом.

– У этого увальня треть акций MAGIC FOOTBALL и изобретательский патент на сам MAGIC.

– Да он не знает, что такое акции. Я его спокойно мог отцепить от всяких акций, но мне просто неудобно его кидать – с детства его знаю. Да и мне чужого не надо. На нас на всех хватит. Правда, зачем Берлоге деньги?

– А тебе они зачем?

– Зачем? Зачем…

Сохатый явно воспринял вопрос с философской точки зрения. И всерьез. Повторил его несколько раз вслух. Потом подошел к окну и поискал ответ на улице. На Тверской как раз было нарядно…

Сумерки прикрывают грязь и неблагополучие, потому что повсеместно зажигается иллюминация. Огни притягивают к себе и властно не отпускают. Свет – это комфорт, это счастье, поэтому и не отпускает. А до этого взгляд рассеивался и останавливался буквально на всем – в том числе и на том, на чем ему останавливаться совсем не хотелось: на поддельных нищих, на мусоре, основоположниками которого с удовольствием выступают и приезжие, и местные.

Вот взгляд останавливается на маленьких менеджерах и продавцах, которые отмучились на работе, – они не уволены, а потому счастливы. И в честь того, что есть надежда и есть завтрашний день, они покупают баночку пива, которая позволяет им чуточку расслабиться и смотреть на окружающую роскошь как на составную часть своей жизни. При этом денег у них ровно столько, чтобы дважды в день съесть гамбургер. И даже на жвачку, подавляющую зловоние изо рта, не всегда хватает. Прыщи лезут изо всех пор, и не на что починить корявые зубы. Ну и по фиг – ты на Тверской, в центре мира! И в данный момент ты никому ничего не должен. По этой же улице ступают олигархи и звезды шоу-бизнеса, политики и модели, а значит, как минимум на пару секунд все равны. После пива все кажется возможным, охватывает легкость и хочется улыбаться таким же баловням судьбы, как ты сам.

Более избалованные баловни судьбы бросают свои умопомрачительные машины у недостойных их ступней тротуаров и торопливо исчезают в бутиках и ресторанах, где нет ни грязи, ни печали. Заведения попроще давным-давно забиты теми, кто жалуется на трудности жизни, на столичную дороговизну и отсутствие времени. Почти все курят, и тяжелый аромат дыма тревожит ноздри. Ноздри раздуваются – как будто жадно ищут что-то. Деньги, славу, карьеру, развлечения. И дым уходит сквозь щелочки в окнах, сквозь открывающиеся двери в безразличное московское небо, под которым каждый чувствует себя немного одиноким.

А Сохатый так и не надумал зачем… Засмотрелся-замечтался. И ничего не ответил, потому что хотел ответить честно. Хочется же иногда быть правдивым!

* * *

Вся тренировочная неделя прошла для Волкон–ского и Сохаева в банкетных увеселениях. Менялись – рестораны, официанты, гости, оркестры, дни недели. Не менялись – тосты, напитки, закуски, журналисты, песни, девушки и, естественно, Сохатый с Волком. Резонно было бы, в том числе и по состоянию здоровья, нанять двойников, но для осуществления этой затеи не хватало… Чего-то не хватало. Совершенно точно, что было какое-то препятствие. Такое нелепое-нелепое. Но парни его забыли… Пытались вспомнить, когда в «Горках» принесли сладкое (между прочим, сказочно тающий на языке «Наполеон»), потом на следующий день случилось озарение в «Антонио», и наконец…

Наконец сама жизнь поставила суровый барьер! Обстоятельства сработали в пользу стремящихся к духовным ценностям молодых людей.

За день до матча MAGIC в присутствии нескольких десятков телекамер кропили святой водой. Патриарх не приехал. Сохатый разозлился. И ругался страшно. Но не в лицо архимандриту. Волконский терпеливо убеждал, что настоятель лавры – это тоже круто.

– По влиянию он второй человек в церкви, – свидетельствовал маленький дьякон с увесистым кадилом, похожим на пращу. – Они друзья детства с Его Святейшеством.

– Вот и приехали бы вдвоем – детство вспомнили, то-се, пятое-десятое, – бурчал Сохатый. – Коньяк, водка, вискарик-бухарик – есть ведь подо что вспомнить. Тут в пяти минутах езды отсюда у нас офис, рядом ресторан – прошу пожаловать…

– Отлично, – трогательно развеселился дьякон, – вот и трапеза после освящения.

Но посидеть отлично в полном смысле этого слова не получилось – Сохаев остался при своем ворчливом настроении, и доброжелательность монахов не могла его смягчить. Разве что совсем чуть-чуть.

– Давайте выпьем за то, чтобы русские гении завтра победили. – Волк поднял бокал вина.

– Да, чтобы все благое, что задумано, воплотилось в честной и красивой игре, – поддержал тем же напитком архимандрит.

А Сохатый молча залил в себя рюмку Hennessy и из принципа не закусил. Переварил быстренько и как только почувствовал движение хмеля по своему организму, подключился к беседе:

– А много ли, святой отец, сейчас церквей строится? Или в основном старые открываете?

– Старые уже все давно восстановлены, а новых, и правда, много строится в нашем регионе. Люди жертвуют деньги охотно и добровольно. Никто их не неволит. Вокруг Москвы строительство идет – вот, например, в Королеве…

– Церкви строят – это хорошо, – перебил Сохатый и накатил без тоста. – Церкви строят – значит, вокруг много воруют.

Архимандрит обиделся, но виду не подал, а маленький дьякон решил заступиться за святыни:

– Что за странные выводы вы делаете.

– Все просто, – оживился Сохатый. – Построить церковь немалых денег стоит, поди. Пожертвовать на такое может только богатый. А богатые у нас особой честностью, знаете ли, не отличаются. Но если, допустим, у честного человека вдруг шальным образом – ну, скажем, с Божьей помощью – скопился большой капитал, то ведь честный человек прежде всего помогает бедным вокруг себя… Ребятишкам там разным из детских домов, пенсионерам, одиноким, деньги на операции дает, то-се, пятое-десятое. У него на строительство церкви денег и не останется. А тот, кто своровал и вину свою чувствует, тот не станет оборванцев всяких баловать. Они ему до вольтовой дуги! И чтобы беды с ним никакой не случилось, он прямой «откат» Богу сделает – без посредников. Сразу на церковь. Так что в моих словах ничего для вас обидного нет. Просто логика. Же-лез-на-я!

Маленький дьякон несколько раз порывался встать из-за стола, но тактичный Волконский его вкрадчиво удерживал. Архимандрит, напротив, с аппетитом закусывал и не делал ни малейших попыток остановить Сохаева. Вот тот и высказался, наглец.

– Каждому жертвующему в душу не заглянешь, – спокойно взял слово архимандрит, расхвалив предварительно куриные пупки с пюре. – Для меня важнее всего, что нет никакого насилия над совестью людей и деньги они дают от чистого сердца.

– Дают-то они, может, от чистого сердца, но изначально оно у них не больно чистое. – Точность формулировок не была сильной стороной личности Сохатого.

– Проясните, пожалуйста, свою мысль. – Правдолюбивый дьякон решил поставить его на место.

– Да легко! Дают эти жулики, и правда, святой отец, искренне, потому что искренне боятся наказания от Бога за свое воровство. Раз – и сосулька с крыши по голове! Тр-р-рах – и киллер у подъезда. Бумс – и лобовой удар на скорости сто пятьдесят километров в час. А раньше времени на Страшный суд им не хочется. Дают они искренне, от души, но душонка у них, поверьте мне, никакая – даже, прямо скажем, дерьмовая. Надеюсь, толково объяснил? Вы меня поняли? Я же не на вас нападаю, а на них.

– Если вы, чадо, всех, кто жертвует на строительство храмов, жуликами считаете, – примирительно заговорил архимандрит, – то взяли бы, раз так все плохо, и сами построили церковь. Себя же вы наверняка считаете порядочным человеком?

– Нет, увы, не считаю. Я такой же, как все. – Сохатый чокнулся с растерявшимися монахами. – Но! – Сохатый заговорщицки пригнулся к столу. – Именно поэтому мы с вами встретимся как-нибудь после матча. Обсудим то-се, пятое-десятое. И без патриарха! Зачем нам патриарх? Мы и без него можем с небесной прокуратурой все уладить.

Банкетная неделя добила Сохатого – он стал предлагать монахам девочек. Волк артистично преобразовал эту бестактность в весьма остроумную шутку. Все посмеялись. Впрочем, Сохатый уже не понимал юмора – он смеялся потому, что смеялись остальные. Монахи ушли, а его уложили на кожаный диван в приемной. Посетителей накануне матча все равно не предвиделось.

Народонаселение готовилось к праздникам, поэтому максимум на что сорганизовалось, так это на звонки. Звонков было достаточно. Даже от президента звонили – напомнили, что нужна победа. Волк терпеливо успокаивал – все параметры загружены с преимуществом русских гениев, хотя, конечно, в спорте всякое бывает.

– В нашем спорте бывает не всякое, а то, что нужно руководству страны. Мы стараемся исключить случайность. Поэтому еще раз прошу – внесите необходимые коррективы.

– К сожалению, MAGIC уже опечатан, – ласково возразил Волк.

– Если завтра возникнут проблемы по ходу матча, срывайте печати и вмешивайтесь в игру. Потом звоните мне – мы пришлем специалистов по печатям.

Тут проснулся Сохаев и, зевая пожухлым лицом, принялся мониторить ящик. Примерно треть всех программ перетирали матч века. Все обсуждали шансы. Даже Алла Пугачева из какой-то швейцарской клиники высказалась по этому поводу. Даже Владимир Познер пообещал его посмотреть.

Букмекеры давали за победу русских от 1,7 до 1,9, на сборную мира коэффициент доходил до 3. Общий объем ставок в мире превысил 80 миллионов долларов.

– Мать честная, сколько бабок на кону! И все от нас зависит, – ухмыльнулся Сохатый.

– Ты лучше предупреди Берлогу по поводу печатей. Их можно сорвать в случае чего. А потом умельцы восстановят. Из Администрации президента звонили. Предупредили. Все-таки запасной вариант тоже надо рассматривать. Пусть он там завтра посидит – рядом с MAGIC.

– А Берлоги нет…

– Как нет?

– Я ему уже три дня звоню. Сначала просто не отвечал, а потом телефон оказался отключен.

– Странно. А он не мог запить?

– Он не пьет и не курит. Поэтому иногда его клинит и он начинает спорить из-за ерунды.

– Ты думаешь, из-за этого?

– А из-за чего же еще? Попробуй хоть месяц не пить, не курить, не заниматься сексом, не играть в казино и в карты, не смотреть телевизор и DVD, не колоться и не нюхать… Да ты кого-нибудь задушишь – человек не способен такое выдержать, а Берлога выдерживает. Но… иногда его заносит.

– Так куда его сейчас занесло?

– Не-зна-ю, – по слогам произнес Сохатый и погрузился в меланхолию, которая для него была столь же новым чувством, как угрызения совести для мента.

– Может, его выкрали? Не было никаких звонков? Подозрительных…

– Нет, ничего такого. Сам волнуюсь. Он мог, конечно, смотаться куда-нибудь без предупреждения, то-се, пятое-десятое. Но все-таки на него не похоже. Предупредил бы.

– Но он мог посчитать, что MAGIC запущен, опечатан и его личное присутствие совершенно не обязательно.

– Мог… А мог и сдрейфить. Побоялся, что все накроется на хрен во время игры.

– И что нам теперь делать?

– Расслабься, брат Волконский, посмотри на меня… Разве я мог пустить дело на самотек? У нас есть, – Сохатый сменил меланхолию на самодовольство, – запасной аэродром. В прямом смысле слова, – прошептал он перегаром.

– Что значит «запасной аэродром»?

– Да не кричи. Все будет о’кей.

– Надо найти Берлогу.

– Надо… Заряди кого-нибудь из ассистентов, чтобы разыскали телефон его мамы. Отец у него, кажется, умер пару лет назад… Да, точно, умер. Маму и сестру пусть найдут. Они должны с ним общаться – наверное, знают, куда он делся. Увалень, блин!

* * *

Утро организовывалось изумительное: прохладное, но без влажности, заставляющей ныть все косточки. Небо серое, но без намеков на дождь. Не слишком людно на улицах, а те, кто вышел из дома, аккуратны и даже в какой-то мере изысканны в честь праздника.

По радио звучат всякие лирические мелодии. Ди–джеи сменяют скороговорку и агрессию будней на медлительную, но вместе с тем задушевную манеру, которая вдохновляет дозваниваться и заказывать уже вышедшие из моды песенки. Записанные, кажется, еще на виниле. Гурченко промяукала «Команду молодости нашей», ее сменил марш Блантера, заритмованный в техно, какой-то мажористый рэпер суетливо прочитал «Эй, вратарь!». И всем все нравится. В такой замечательный день всех все устраивает. Короче, не день, а конфетка. К вечеру, правда, улицы заполнятся пьяными, но надо ловить то, что есть, и не переживать из-за будущего. Да и чего переживать, когда смотришь из палат ХVII века на Театральную площадь, на отреставрированный за полмиллиарда баксов Большой театр, – жизнь удалась по всем основополагающим параметрам.

– Погодка-то футбольная, – сладко жмурился хорошенько проспавшийся Сохатый. – Кстати, в MAGIC FOOTBALL всегда хорошая погода.

– Лучше бы ливень зарядил. Тогда все сядут дома смотреть телик.

– И так сядут. Что им еще делать в праздник? Сам подумай… Э-э, а почему не проходит?

Карточка Сохаева предательски не желала оплачивать собою вечернюю пирушку для сотрудников офиса. Причем менеджер из «Годунова» утверждал полнейшую ересь, что на счету нет шести тысяч долларов с копейками. Смехота! Сохатый повозмущался малость, заказал рюмку медовухи, а Волк за все расплатился наличными. Банк в праздник закрыт, поэтому препирательства отложили на завтра. В конце концов, в игровой день не до них!

– На какое имя зарезервировать столик? – Ряженный в боярскую робу менеджер проявил любо–знательность.

– На Пименова.

– А почему на Пименова? – удивился Волк.

– Не на свое же имя заказывать, – доступно объяснил Сохатый.

Мелкие хлопоты чуть не закончились опозданием. Друзья открыли офис в 15.15, то есть за пятнадцать минут до начала разминки. Пушкин, как обычно, вышел к полю раньше всех и трещал по своей нигерской мобиле. Ответственный Ломоносов делал растяжки. Остальной народ подходил по одному. Так, собственно, и в «Бору» было перед тренировками – полнейшая демократия. Но Волконский расстроился:

– Ну что это такое? У нас команда или банда мародеров?

– А чего тебе не нравится?

– И на игру, и на разминку все должны выходить вместе. Так принято! А здесь никакой организации. Где Минин, о чем он думает?

– Ни фига! Вышли бы они вместе, западные газеты написали бы, что у нас при новом президенте тоталитаризм и палочная дисциплина, как в Совет–ском Союзе. Это же гении! Они должны быть слегонца раздолбаями. Давай радио послушаем.

Волк пощелкал пультом… «Отдыхай-FM» подводила итоги опроса слушателей на предмет того, кто самый сексапильный в сборной гениев. Пушкин тут без вопросов побеждал. Достоевского признали самым альтернативным. А диджеи строили догадки, с кем постоянно разговаривает Александр Сергеевич. Выяснилось, что его сотовый телефон сделан на заказ у D&G. Сохатый напрягся, так как кто-то вторгся в его епархию и продал скрытую рекламу. По ходу выяснилось, что и брюлики были из той же пещеры Аладдина.

– Блин, с Французовым после матча я поговорю. Возьму машинку для стрижки баранов – и поговорю. Если не расколется, то сначала один височек побреем, потом другой. Будет и дальше упорствовать – «под ноль» оформим. И пусть потом ментам жалуется! Я еще ни разу не слышал, чтобы кого-то затаскали по судам за стрижку. Вот пидор-то, надуть меня вздумал.

– А может, это Берлога?

– Ты, кстати, его нашел?

– У матери телефоны не отвечают – ни домашний, ни мобильный. Приехали к ней на квартиру около двенадцати – никого.

– Фигово. А сестра?

– Сестра уже год в Швейцарии.

– Вот это да! А на какие шиши она там? Там же дорого, в Швейцарии. Жилье, продукты, страховка, то-се, пятое-десятое.

– Навели справки. Она студентка – учится в Берне. Наверное, где-нибудь в общаге живет, в хостеле. Подрабатывает. Студентам много не надо.

– Все это, блин, странно. Очень-очень странно.

– В милицию надо звонить. Четыре дня уже нет человека. Может, его паяльной лампой плавят, чтобы он выдал секрет MAGIC.

– Или хотят узнать, как по ходу игры влиять на нее. Слышал, пять миллионов евро поставили на тотализаторе за последний час?

– А может, его взяли под контроль фээсбэшники, чтобы русские гении обязательно победили. Так ведь безопаснее, чтобы Берлога всегда был под рукой, чтобы его никто не похитил, чтобы враги страны не использовали его в политических целях. Звони, Сохатый, в Администрацию президента – пусть ищут!

– Подожди, не суетись. Они с перепугу вообще матч отменят. Представляешь, что будет? Обмишуримся по полной. И все деньги вернуть придется. Не-е-е, давай после игры. Все хорошо закончится – уверен. А после матча, если победим, Берлога вообще героем нации будет. Его из-под земли отроют.

– А если проиграем?

– А если проиграем, тем более найдут. На него всех собак повесят. Скрылся – наверное, что-то недоброе затаил. Иначе зачем скрывался?

– Как скажешь…

По «Союзному радио» сообщили о последнем ультиматуме Украины. Если Гоголь выходит на поле, то в Крыму с завтрашнего дня не пришвартуется ни одно русское судно. На «Спорт-FM» Юрий Розанов сказал, что ставить Ломоносова в центр обороны глупо, потому что игрок, способный проделать такой огромный объем работы, лучше проявит себя или в середине поля, или как латераль. Легконогих и нежестких Айвазовского и Чайковского на поле одновременно быть не должно. Если Минин и Пожарский выпустят их в старте, то исключительно в расчете на быстрый гол, после которого одного из них нужно вовремя заменить на игрока сдерживающего, оборонительного плана. «И наверняка будет „верх“ по голам, – неожиданно резюмировал комментатор, – хотя „Марафон“ дает „тотал“ 3,5, а Bet&Win даже 4, я уверен, что будет „доезд“».

И тут же Сохатый словил на Рен ТВ Жиринов–ского. Владимир Вольфович не сомневался в крахе русских гениев. Публика в студии посмеивалась, но Жирика их реакция только заводила.

– Это экспортные гении. Для Запада, для прибыли! Они не для победы! Среди них мало настоящих мужиков. Русских националистов! Ну что такое Чайковский, Айвазовский, Римский-Корсаков? – Жирик даже сморщился. – Балерины, интеллигенты… Нужно было брать Грибоедова – он погиб, защищая наше посольство. Как настоящий патриот. И его не взять в сборную? Лескова надо приглашать с «Левшой». А Тургенев где? Где Тургенев, я вас спрашиваю?! Он же «Муму» написал! А Некрасов? Некрасов сочинил лучшую поэму про русских женщин. Я тоже каждой одинокой женщине дам по мужику – обещаю. Если меня сделают президентом. Есенина забыли, Шолохова. Этого… как его… всех с большими глазами рисует… Глазунова!

– Так ведь Илья Глазунов еще жив, – попробовала укротить Жирика Марианна Максимовская.

– Жив? – на мгновение задумался либеральный демократ. – И замечательно! Россия – страна живых гениев. Надо было хотя бы одного действующего гения туда засунуть. И тренера другого ставить!

– Владимир Вольфович, чем же вам Минин и Пожарский не угодили?

– Да уже тем, что они вдвоем. У нас страна, где народ привык кому-то одному подчиняться. Коллективная ответственность – обман! Тренер нужен вроде Петра Первого. Шостакович недоволен двухразовыми тренировками? Гнать Шостаковича! Менделеев хочет играть справа? Выпустить его за две минуты до конца левым полузащитником. Хотя вообще-то он хороший мужик – входил в «Союз русского народа». Но дисциплина для всех одна. Никому никаких послаблений. И тогда победим. А тут посмотрите! Нет-нет, вы только посмотрите! – Жирик размахивал руками и требовал, чтобы все в студии обратили внимание на то, что Гоголь на разминке выбежал за бровку – поправить хвостик на затылке, который выбился из-под резинки. – Он волосы поправляет, Гоголь ваш прославленный. Да нам такой даром не нужен – пусть играет за свою Украину. Они все мнят себя гениями и поэтому выставляются как модели на подиуме. А главное, что они русские гении! Русские тут основное слово. Слышите?! Соберите нормальную русскую команду, и она всех обыграет!

Шквал аплодисментов. Владимир Вольфович еще малость понеистовствовал и дал высказаться массовке. Впрочем, остальные мало кого интересовали. Вообще какофония в офисе стояла дикая, но вместе с тем довольно органичная. Сохатый и Волк одним глазом посматривали разминку на Первом, другим глазом штудировали вторую плазму и на ней обозревали остальные каналы. Вдобавок бурчало радио. Со стадиона доносился экспрессивный ремейк «В мире животных» – гении били по воротам и потихоньку вживались в роль просветителей человечества. Стадион заполнялся VIPами и просто фигурками для фона. Сохатого и Волка начало трясти. Сначала Волка, потом его товарища.

– Ты чего трясешься? – осведомился Сохатый.

– А ты чего?

– Мне зябко – выпить бы…

– Я тоже не прочь.

Сохатый разлил виски, и тут, когда команды, размявшись, ушли в подтрибунное помещение, на экране появились составы с расстановкой. Хорошо, что Сохатый уже разлил и поставил бутылку, а то бы точно разбил. Это же надо такой стартовый придумать!

– Пожарский обкурился травки, – констатировал Волк.

– И куда Минин смотрит? Минин-то нормальный мужик. Практичный. Он ведь должен понимать, что к чему!

И действительно, составчик нарисовался рисковенький.

1 Толстой

К 19 Ломоносов 7 Попов

62 Менделеев

14 Циолковский

3 Рублев 36 Достоевский

9 Айвазовский

6 Чайковский

69 Пушкин 15 Римский-Корсаков

Тренеры: Пожарский, Минин

Запасные:

01 Малевич

13 Станиславский

74 Мусоргский

52 Гоголь

12 Кулибин

78 Шостакович

17 Петров-Водкин

– Хоть Ломоносова догадались сделать капитаном, – искал позитив Сохатый.

– Да, Толстой заносчивый какой-то парень. Ему власть дай, полномочия – всех задавит.

У Сохатого зазвонил мобильный. Номер определился – пришлось выключить телефон. Окончательно! А то матч не дадут посмотреть! В Petroff увидели стартовый состав и, видимо, решили все-таки судиться. Скандалисты! Россию спаивают и еще якобы за закон и порядок…

– А у звезд мира какая расстановка?

К 14 Анри (Франция) 9 Тони (Италия)

10 Роналдинью (Бразилия) 7 Роналду (Португалия)

8 Джеррард (Англия)

4 Фабрегас (Испания)

66 Риисе (Норвегия) 5 Аггер (Дания)

6 Сендерос (Швейцария) 15 Видич (Сербия)

71 Никополидис (Греция)

Тренер: Моуриньо (Португалия)

Запасные:

01 Чех (Чехия)

21 Лам (Германия)

19 Месси (Аргентина)

23 Ван дер Варт (Голландия)

15 Дрогба (Кот-д’Ивуар)

17 Класнич (Хорватия)

88 Ибрагимович (Швеция)

– Хорошо хоть Руни отказался, – никак не мог унять трясучку Волк, – а то совсем тяжко пришлось бы. Да и защиту ты вполне дырявенькую ангажировал – молодчик! Никаких вам Каннаваро и Фердинандов.

– Справимся. – Сохатый в третий раз обратился за моральной поддержкой к бутылке.

– А Никополидис вроде засланного казачка?

– Должен же я задание партии и правительства выполнять. Победу обеспечивать.

– Но не так же – ему сорок лет в обед. Да еще и седой весь, дедушка.

– Чемпион Европы, если у кого возражения.

– Но Чех-то объективно лучше.

– У Чеха объективно, – на этом слове Сохатый сделал акцент, – объективно был тяжелый сезон после чемпионата мира, так что ему лучше провести не всю игру. И у него опять что-то с головой – помнишь, ему пять лет назад разбили. И вот последствия. Вроде рецидива. И вообще – забойная командочка! От каждой страны по игроку, как и планировали. Короче, можно сказать, в некотором роде все честно… Почти честно.

* * *

В паузе до появления команд из туннеля пошли положенные укрупнения на VIP-ложи, реклама и прочие составляющие суперматча. И вот заиграла торжественная музыка.

– Сейчас нас Французов опять чем-нибудь порадует, – прокряхтел Сохатый.

Но он ошибся – русские гении выглядели довольно скромно… Слегка нагеленный ирокез Пушкина, бело-красно-голубые ленточки в бороде Достоевского, тренировочные Толстого, напоминающие шаровары. А Циолковский решил нацепить темные очки, наподобие тех, что носил Давидс (хотя до этого на тренировках ракетных дел мастер не позволял себе ничего лишнего). Гоголь снова выпендрился: на висках выбрил православные кресты, а на предплечье сочинил наколку – гроб, летящий на ангельских крыльях, с надписью на боковине, выполненной готиче–ским шрифтом: «Russland uеber аllеs»[2].

– Хорошо хоть этот отморозок не попал в стартовый состав, – нервно засмеялся Сохатый.

– Там других отморозков хватает. – Волк снова ударился в интеллигентский пессимизм.

– Знаешь, я сильно на Ломоносова надеюсь. И на Циолковского, – размечтался Сохатый. – Толстой, если засунет свою гордость в жопу, тоже способен потянуть. Нельзя забывать о патриотизме Менделеева и Рублева. А остальные… Как получится.

– Достоевский может на злости здорово сыграть.

– Может…

– Пушкин, если дадут разбежаться, тоже может.

– Может… Все они могут, только все равно ужасно страшно.

Отыграл гимн России. При его исполнении, наверное, целую минуту показывали президента, зависшего в люльке под крышей стадиона. А рядом с ним… Рядом находился преемник, но почему-то только его оболочка. Сидела фигура в красивом дорогом костюме. И галстук шикарный. Но вместо лица какой-то студень с металлическим отливом. Был такой фильм со Шварценеггером «Хищник». Вот там у пришельца фактура точь-в-точь. Хотя все черты вроде бы сделаны, но телесности никакой. Наверное, Берлога смоделировал под преемника болванку, а потом забыл наполнить ее реальным содержанием. Вот облом! Преемник держал руку на сердце во время исполнения гимна. Зрители могли подумать, что это робот-охранник.

Когда закруглился последний аккорд, комментатор Виктор Гусев озвучил феноменальную цифру суммарной зрительской аудитории – сто восемьдесят один миллион шестьсот пятьдесят три тысячи девяносто один телевизор включен в данный момент на трансляции матча русских гениев против звезд мира. А ведь у телевизора может быть несколько человек одновременно! Плюс еще огромная радиоаудитория. Многие, вероятно, смотрят через Интернет.

Виктор убеждал, что перед лицом такой народной массы наши футболисты не могут сыграть посредственно. Сохаев добил бутылку и полез в бар за следующей. Алкоголь утратил свою силу – вся сила теперь в игре!

– Круто – за нами начало! – обрадовался Сохатый после того, как Иоанн Павел II кинул монетку.

– Что мы наделали! – вдруг переполошился Волк. – Ни одного черного нет в стартовом составе. Нас закопают за расизм.

– Ты что, ослеп? А Роналдинью с Анри?

– Сохатый, в нынешней обстановке нужны настоящие, чистые негры, а не ретушь.

– Что такое ретушь?

– Ретушь? – Вопрос застал Волка врасплох. – Что такое ретушь… Ретушь – это ненастоящие негры – помесь, мулаты всякие.

– А-а-а, понятно. Ретушь тоже сойдет.

Практически все гении перекрестились, а Пушкин послал трибунам воздушный поцелуй и начал встречу первым ударом. Мяч сразу отпасовали в оборону, чтобы партнеры успели его почувствовать, обыграться с ним. А может, и для того, чтобы Ломоносов начал атаку длинным пасом.

– Если я правильно понял, Чайковский «под нападающими», а Айвазовский в центре – вроде свободного художника? – проявил любознательность Волк.

– Это меня и волнует больше всего. Видишь, какой вариант – заточенный под атаку. А если не пойдет игра впереди?

Но она пошла. По-хорошему простенькая. Гусев находил в ней русскую смекалку. Ломоносов и Попов давали длиннющие диагонали по пологой траектории. На них шли либо Циолковский, либо Римский-Корсаков. Причем давали очень удачные скидки на Чайковского, а тот пасовал вперед вертлявому Пушкину. Или назад под мощный удар Достоевскому, буквально затоптавшему Фабрегаса. Так удачно прошло всего три раза, но и трех раз для четверти часа достаточно.

Аггер, не привыкший к игре справа, был в легком замешательстве, Роналду вообще не приучен отрабатывать назад, поэтому Циолковский, пока они между собой разбирались, принял мяч, сместился в центр, сотворил стеночку с Айвазовским, приблизился к штрафной и как дал в ближнюю «шестерку»!.. Никополидис сейванул, но на отскок набежал Пушкин. И хотя грек успел вскочить после первого прыжка и броситься на перехват, Саша с острого угла сумел угодить в ближнюю «девятку». На повторе, правда, показалось, что мяч у него просто срезался, что он изначально хотел прострелить, но Гусев уверил телезрителей в высоком исполнительском мастерстве творца «Золотого петушка»… Так вывернуть стопу и подстроиться под удар – великое искусство! Четырнадцатая минута – 1:0. Сохатый и Волк прыгали по всему офису, как каучуковые. Сохаев даже открыл окно и запустил петарду. И не он один. По городу слышались многочисленные хлопки, символизировавшие народное единение.

– Ну все, сели, ребятки, в оборонку – надо мяч тупо выбивать и минут двадцать потерпеть, – запричитал Сохатый.

– Наоборот, если сейчас начнут отбиваться, то быстро пропустят.

– Ни фига! Если до перерыва не пропустим, то как минимум не проиграем.

– А вот увидим.

– А вот не каркай!

Виктор Гусев тоже убеждал, что сейчас надо рационально сыграть в обороне. Но легко сказать – трудно сделать. Айвазовский отметился в голевой атаке изумительным пасом, а потом растерялся – просто поплыл человек. Не понимал, куда бежать. Бедного Чайковского легко отыгрывали. Ну, и уж совсем неприятная история вышла с Рублевым… Пока атаковали, его инертность еще кое-как компенсировалась приличной игрой остальных. И через его фланг остроты совсем не было. Но когда русских гениев стали прижимать к воротам, Андрей почему-то вообще перешел на ходьбу. И вот тут Менделеев попал под Риисе с Роналдинью. И его накрыло с потрохами.

– Андрюха, назад! Играй компактнее! – орал Менделеев.

– Это ты, Димон, давай поближе ко мне.

Их препирательства были слышны даже за ревом стадиона.

– Сукины дети, на дыбу отправлю, – осадил их Минин от кромки поля, но без толку.

А Пожарский не стал напрягать связки. И на двадцать девятой минуте Рублева заменил Станислав–ский. Но до этого из-за Рублева крепко поссорились Толстой и Достоевский. Хотя, наверное, не только из-за него. Лева вытащил два весьма непростых удара – один после рикошета, а другой от Роналдинью. Хитрющий – с разножкой. Причем бить давали из одной и той же зоны. Толстой молча тащил. И только зыркал сурово.

– Это он от гордости и из-за понтов не хочет напихать. Не снисходит до них до всех, – предположил Сохатый.

– Пусть Ломоносов подсказывает – он капитан, центральный защитник. Это его дело.

– Смотри, они практически молча играют. Кто-то должен их завести, если тренеры сопли жуют.

И вот, наконец, Толстой высказался, когда мяч выкатился за линию ворот. От всей простецкой, яснополянской души.

– Федя, бля! – обратился он к Достоевскому. – Ну, хоть ты страхуй этих долбаных реакционеров. Стой рядом с богомазом и, когда его Роналдинью обходит, херачь в отбор или просто сбивай его в пизду! Наведи, бля, порядок!

– Ёбтыть, если я сяду на карточку, Лева, то мы к перерыву уже вдесятером будем, – огрызнулся Достоевский. – А на хуй мне это надо?

– Вы, психологи херовы, заткнитесь, – заревел Менделеев. – За этим зубастым дьяволом ни одна живая душа не угонится.

– А какого хрена я тогда все ловлю?

– Ты же ловец душ – тебе ловить привычно, – нагнал сарказма Достоевский.

– Ты меня, сучонок рулеточный, не учи…

Но Иоанн Павел II не дал забыковавшему Толстому закончить разоблачительную тираду – и тому, и другому влепил по карточке. Вот тут Минин и Пожарский прочухали, что Рублева надо снимать с игры, пока вся команда не передралась. И как только князь велел Станиславскому разминаться, случилась еще одна досадная история. Шостакович, видимо, надеялся выйти на поле первым, но, увидев, что его очередь еще не пришла и неизвестно когда придет, разнервничался до неприличия – сорвал с себя тренировочную манишку и кинул ее на трибуну. Минин попробовал его урезонить, но Дима проигнорировал тренера и отправился в раздевалку.

– Гонору-то сколько у человека, – удивился Сохатый.

– При чем тут гонор? – завыл Волк. – Команда разваливается на глазах. Какие идеалы, на фиг, духовные высоты, гармония…

– Ладно тебе хныкать, ведь ведем 1:0. Победим – и плевать на идеалы!

– Пока ведем…

Гусев жестко осудил Шостаковича за индивидуализм. Отчитал! Такого не надо было даже на сбор приглашать. Теперь лишь бы до перерыва дотерпеть, а там тренеры внесут коррективы. И тут залихватски выступил Станиславский. Сборная мира минут два–дцать висела на воротах гениев, а он через три минуты после выхода на поле протащил мяч в штрафную, обыграл Риисе и Сендероса, потом перед Видичем резко тормознул, подождал, пока обыгранные вернутся, и рванул между ними, так что те непроизвольно сделали коробочку. Станиславский покатился кубарем, и все приостановились – вперились в главного арбитра. Даже Сендерос с Риисе. Но папа замахал руками – мол, давайте играйте, хватит изображать из себя пни.

Станиславский, корчившийся на газоне, резко вскочил и набросился с руганью на Иоанна Павла II. Его задело даже не то, что судья зажилил пенальти, а то, что папа ему, Станиславскому, не поверил. И если он симулировал, нырял (Станиславский жестом изобразил рыбку), то почему Иоанн Павел II не показал ему карточку? Последнее было легко исправить, что папа и сделал незамедлительно. Таким образом, трое наших уже повисли на карточках из-за недисциплинированности. Да еще Чайковский в самом начале игры получил предупреждение за то, что подкатился под красавчика Фабрегаса сзади. А у сборной мира – чистый лист. Эстеты!

– Но пеналь-то явный, – мучился Сохатый.

– Слишком очевидно его выпрашивал. Пошел прямо на двух, чтобы упасть.

– Но его же завалили!

– Он просто уткнулся в них.

– Да ты повтор посмотри!

Эпизод показали с пяти ракурсов, а потом продемонстрировали недовольную мину президента в VIP-люльке.

– Блин, как же мы с судьей лоханулись, – восскорбел Сохатый. – Сейчас бы уже 2:0 вели. И впереди отпуск на Бали.

– Нормально все – учись мыслить стратегиче–ски. Представляешь, какой позитивный PR будет в Европе. Мы могли поставить на матч какого-нибудь прикормленного судьишку. Например, Джавахарлала Неру или Нельсона Манделу. А мы, русские, не боимся ничего, потому что великодушны и чувствуем свою внутреннюю духовную силу.

– Да какая сила! Пропустим сейчас пилюлю. Если проиграем, то вся эта духовная сила ударит по нашим задницам. Отымеют так, что при слове «Россия» вскочишь со стула.

И действительно, Анри & C° задумали что-то недоброе против задниц основоположников виртуального футбола. Они вовсю покушались на их доброе имя. Они смело проходили середину поля, решительно били по воротам и даже не утруждали себя переживаниями, когда мяч шел мимо или его вылавливал Лева. Они не обращали внимания на Ломоносова, работавшего руками, точно ребенок, у которого пробуждаются хватательные рефлексы.

Криштиану Роналду дал длинный кросс на одиннадцатиметровую отметку. Тони выпрыгнул высоко, но Михайло догнал его в прыжке и вмазал локтем прямо по переносице. Кровь, натурально, залила штрафную. Папа положил руки на поврежденное место и, видимо, прочитал молитву, но ничего не помогало. Тогда Иоанн Павел II вызвал медицинскую бригаду и предпринял карательные меры, посоветовавшись с боковым. Сам он проглядел столкновение – занял неверную позицию при атаке.

Боковым на той половине поля оказался Данте… И вот он нашушукал папе удаление и пенальти. Отомстил за соотечественника.

– Пипец, мы пропали, – деловито констатировал Сохатый.

– Пенальти еще забить надо.

Ломоносов по инерции чуток попререкался с Иоанном Павлом II, матюгнулся в сторону Данте и передал капитанскую повязку Леве.

– Выручай…

– Ничего, Мишань, бывает.

Тони увозили в подтрибунное помещение на сенсорных носилках, а развенчанный капитан даже не оглянулся, чтобы посмотреть на разбег Джеррарда. Но прямо перед ним радостно прыгнул выходящий на замену вместо Тони Дидье Дрогба. 1:1. Гол в раздевалку – до перерыва три минуты.

Достоевский оттянулся назад, вся центральная ось села чуть поглубже, и тайм доиграли в одного чистого форварда. Впрочем, Пушкин за последние двадцать минут мяч получил лишь однажды – так что проку от двух нападающих в концовке не было никакого. Саша болтался посреди поля и не знал, как себя вести в этой ситуации. Минин проорал ему, что надо больше двигаться. А Пушкин в ответ: мы не на дискотеке, чтобы просто так двигаться. Тут и протяжный свисток Иоанна Павла II подоспел. Напоследок перед рекламной паузой показали президента, который жестом просил, чтобы ему набрали номер и соединили с…

Понятно, с кем он хотел поговорить. Но тот, с кем он стремился, мягко говоря, обсудить ход матча, был не расположен к общению и давно выключил телефон, а sim-карту спустил в унитаз. Сохатый и Волк расположены были смотреть Рен ТВ.

* * *

– Это провокация! – солировал Жирик. – Надо же такое придумать – поставить поляка судить матч четвертого ноября, чтобы он взял реванш за то, что было четыре века назад. Унижение России! А потом итальянец помогает итальянцу. Слепой папа ничего не видел, а Данте ему настучал. Он вообще не имел права этого делать. Его дело маленькое – поднимай свой флажок и вспоминай, что когда-то Рим правил миром. А теперь Москва – Третий Рим. Слышите, Москва! И всякие экстремисты мешают нам честно и разумно управлять Европой. Пенальти не дали на Станиславском чистейший.

– Владимир Вольфович, но это может быть обыкновенная судейская ошибка – без умысла, – вставила реплику Марианна Максимовская. – А Ломоносов действительно нарушал правила – мы видели на повторе.

– Папа – фашист, – устало нахмурился Жирик. – Есть фотографии, сделанные во время Второй мировой войны. Он стоит с автоматом в нацистской форме, а за его спиной на заднем плане пылают украин–ские села. И вы хотите меня убедить, что он всего лишь ошибся?! Да вам такое только Явлинский и Немцов скажут. Иоанн Павел II – эмиссар западных спецслужб, которые хотят деморализовать русский народ. С этой целью они дали задание организаторам матча ввести программу на поражение русских гениев. Которые к тому же изначально были в ослабленном, непатриотическом составе. Однозначно!

Сохаев прислушался к «Эху Москвы». Там в перерыве разбор вел Василий Уткин:

– …а я утверждаю, что матч продан.

– Всей командой? – ужаснулся ведущий.

– Нет, его сдают отдельные игроки. Например, Андрей Рублев. Он не совершил ни одного отбора, за счет позиционно неправильной игры все время оголял свой фланг. И поэтому тренерский штаб его так быстро заменил.

– Это серьезное обвинение. За него организаторы матча могут подать в суд. Какие еще аргументы в пользу этой версии?

– Да пусть подают! А аргументы такие… Как только Рублева заменили, Шостакович пошел в раздевалку. Чтобы разобраться там с ним. Поговорить по-мужски. И оба так и не вернулись. То есть там была драка. Оба с синяками, поэтому им нельзя показаться на скамейке перед телекамерами. А Минин их пытался разнять. Помните, какой у него был помятый вид, когда он снова оказался у бровки. И еще он что-то на ухо говорил Пожарскому – я специально смотрел интерактивную камеру.

– Кто подкупил Рублева? Звезды мира?

– Скорее всего букмекеры. Объем ставок на русских гениев таков, что если они проиграют, то букмекеры весьма и весьма серьезно наварят на этом деле.

Сохаев вырубил пультом всю технику разом.

– Эти уроды не с того скелета взяли соскоб.

– Вот что значит пользоваться услугами людей с незаконченным высшим образованием.

– Но ведь им только диплом осталось написать!

– Сохатый, нам лучше отсюда уйти.

– Почему? – перетрусил белобрысый.

– Для безопасности.

– А где игру досматривать будем?

– Да в любом баре.

– Тогда пошли в «Старину Мюллера» – там всегда футбик показывают.

Волк выгреб из сейфа всю наличность и заполнил ее шуршанием спортивную сумку Adidas. Для конспирации сунул туда еще и теннисную ракетку. В таком виде хоть к Маше Шараповой сватайся!

– Лучше бы теннисный матч провели.

– Ахматова против Анны Курниковой.

– Нет, лучше Екатерина II против Ангелы Меркель. – Сохатый проявил спорадическую эрудицию и нажал на кнопку лифта.

Но Волконский приложил палец к губам и повел наверх. Парочка прокралась через чердак к люку, выводившему на лестницу крайнего подъезда, и там начала спуск. На улице тут как тут припарковались две недвусмысленные машины с затемненными внутренностями, в которых, по-видимому, скрывался десяток укрепителей вертикали власти. На счастье виртуальных авантюристов, свободные парковочные места были только на дальнем конце дома. Поэтому они неузнанными закатились за угол в переулок и уже через пять минут расчищали места для табуреток у самого входа. В тесноте, да не на Лубянке.

* * *

Шла восьмая минута второго тайма. Гусев зычным словом гнал русских гениев вперед, и русские гении послушно бежали именно туда – на ворота Никополидиса (Чех почему-то так и не вышел на замену). У грека в первом тайме, по сути, и не было возможностей показать свою списанность, а после перерыва он вовсю пожарил, но при этом ничего не пропускал. Словно издевался, гад!

Минин и Пожарский существенно перекроили состав: вместо Чайковского появился Гоголь, чтобы укрепить оборону, а чтобы в середине поля игра пошла поживее, Кулибин занял место Айвазовского. Римский-Корсаков ушел в оттяжку – Пушкин остался один на острие. И стало что-то получаться. Даже вдесятером гении возюкали звезд мира довольно разухабисто. Правда, Сохатого это не устраивало. Вернее, устраивало, но не полностью.

– Атаку, атаку надо усиливать. Почему они не выпускают Петрова-Водкина? Римский-Корсаков уже «наелся». Смотри, почти не открывается. Видич его без напряга держит. Водкин моторный – он обязательно кого-то еще из защитников потянет к себе, тут и у Пушкина появится шансик, то-се, пятое-десятое. Кулибин опять же… Не, ты только глянь на его бутсы, это надо же такое придумать…

Кулибин разукрасил бутсы под диких зверей – то ли под акул, то ли еще под каких-то чертей неведомых. И судя по всему, когда он бежал, миниатюрные клаксончики в пятках производили тихие душераздирающие звуки, которые, по-видимому, должны были повышать уровень тревожности у соперника. И повысили! Ваня «съел» Джеррарда, тому на помощь прибежал Фабрегас, но им даже вдвоем не удавалось с ним сладить. Чтобы подзавести команду, Моуриньо выпустил вместо схлопотавшего карточку испанца Ван дер Варта, а замордованного Станиславским Риисе обменял на Лама. И получилось… неудачно.

Через пару минут звезды прокололись. Толстой выбил мяч на чужую половину поля и… в аут. Поднял руку, извинился перед командой. Аггер сбросил на Роналду, тот хотел надуть Циолковского пижон–ской «улиткой» и, развернувшись, убежать, как он умеет. Но Костя, уже падая, зацепил-таки мяч. Достоевский (тоже в подкате) опередил португальца на долю секунды. Попов рискнул, оставив свою зону, прибежал им на помощь и по-простому вынес мяч подальше. А получилось прямо на ход Пушкину, который опередил не успевшего вернуться в оборону Аггера. Пушок не пожадничал и закинул шуструю передачку между Видичем и Сендеросом – Кулибин юркнул в зазор между защитниками и черпаком переправил мяч в ворота. Прямо под планку загнал. И все это в меньшинстве! Красавчики!

– Ха! Эти муфлоны на черных тачках приехали с нами разбираться, а получилось, что президент их нам в качестве почетного эскорта прислал. В Кремль после матча поедем. На чествование!

– Подожди радоваться – еще двадцать пять минут играть.

– Да игра пошла – ты чего, не видишь…

Игра пошла с середины поля, но в ближайшей паузе Роналду устроил противнейший поклеп на Кулибина. Кажется, даже требовал гол отменить. Но уже принятое решение не имеет обратной силы – объяснил ему Иоанн Павел II. Португалец заставил папу прислушаться к звукам, издаваемым автором второго забитого мяча. Папа попросил Ивана побегать во–круг себя, склонил голову набок в задумчивости, а потом дал ему желтую карточку за неправильную экипировку и велел сменить психоделические бутсы на обычные. Нечего делать – пришлось исполнять.

И этот момент стал переломным!

Пока Кулибин возился с традиционными шнурками, Роналдинью и Роналду придумали затейливое скрещивание с двумя пасами пяткой, подключением Ван дер Варта и выведением Анри один в ноль. Толстой, конечно, бросился на перехват, но хитрый француз в подскоке пробросил мяч мимо и, задев Левины руки, грохнулся оземь. В штрафной! Иоанн Павел II коршуном спикировал на еще лежащего Толстого и, как топор, занес над его всклокоченной шевелюрой желтую карточку. Русский гений поднялся и взглянул на него с презрением:

– Суд твой не принимаю – нет в нем истины.

– Roma locuta, res finite est[3], – отрезал папа и за–крепил анафему красной карточкой.

Гусев предположил, что судья намеренно пытается деморализовать нашу команду, удаляя капитанов. Сохатый уже ничего не предполагал – он просто впрыскивал в себя виски. Народ забрасывал плазму пивными бутылками и кружками – от гибели ее спасло защитное стекло, прикрученное хозяевами, тонко понимавшими нравы посетителей.

Минин и Пожарский выпустили Малевича вместо проворонившего Анри Попова. Болелы закидали поле рулонами туалетной бумаги, заботливо прихваченными из сортиров. Пока бумагу убирали, Кази даже успел размяться. Впрочем, от удара Анри не спасла бы и получасовая тренировка. Дал в самую «паутину». 2:2. Моуриньо нагло запрыгал вдоль бровки, явно провоцируя нашу скамейку.

Капитанскую повязку надел Достоевский и собрал вокруг себя команду – за ничью ратовал, наверное. А Сохатый ни к чему не призывал – даже к тому, чтоб выпустить Петрова-Водкина. Происходящее стало ему безразлично. Потому что он упился. Не буйно и развязно, а скорее мелодраматически. И теперь смотрел на происходящее с позиций вечности.

А вот Виктор Гусев категорически не хотел забывать, какой сегодня день на дворе. В национальный праздник проигрывать нельзя! Впрочем, он потихоньку и весьма умело начал подкладывать соломку – сравнил забитые мячи. У них оба некрасивые – с не–однозначных пенальти. У нас голы в результате ярких атак, было показано высокое исполнительское мастерство. И главное… Русские гении показали сплоченность, играли комбинационно, с выдумкой и с огромным желанием. Не сдавались ни при каких обстоятельствах. Не ушли в глухую оборону. Не… Вероятно, список добродетелей русских гениев не исчерпался бы до конца матча, но тут звезды мира забили. Корявенько. Как они еще могут забить! Затол–кали мяч с четвертого раза. Джеррард подсуетился – 2:3. И двенадцать минут до конца основного времени. И непонятно, что делать. Вдевятером.

Попробовали поддавить, но, естественно, не прокатило. Словили две контратаки и вообще растерялись. Облом по всем фронтам! Так и возились минут семь-восемь между центральной линией и штрафной. Одни ничего не могут, другие не хотят, потому что им и не надо ничего – и так ведут в счете. Даже ни одного шального углового. Объективно говоря, скукотища. Если бы Роналдинью не лыбился постоянно, то просто не на что смотреть, и так бы, наверное, и добегали бессобытийно, если бы на восемьдесят девятой минуте мяч не выкатился за пределы поля рядом с угловым флажком по правому краю атаки русских гениев.

Подумать только, за все предыдущее время игры мячик в этой зоне ни разу не выкатывался в аут, и маленький Йося лишь на восемьдесят девятой минуте смог приобщиться к происходящему. Ведь мальчиков, подающих мячи, для этой встречи тоже набирали из реально существующих детей. И настоящий, а не виртуальный Йося Цукерман с глазами на мокром месте от собственной невостребованности сидел у телевизора и ждал своего часа. И дождался!

* * *

Йося Цукерман был изгоем. Не потому что он был евреем. А потому что он был евреем, обожавшим футбол. Все его сверстники дружно пиликали на скрипках и прочих смычковых, играли в шахматы, в конце концов, тривиально занимались математикой, чтобы потом, в более зрелом возрасте, направить это увлечение в плоскость банковского дела. А Йося с семи лет пошел в футбольную школу. Родители и друзья родителей, чуть не разрывая на себе одежды, твердили, что спорт – занятие для гоев, что настоящий еврей не может посвящать всю жизнь столь низкому, животному занятию. Но Йося не желал их слушать. Он плакал, когда его заставляли отречься от футбола, он закрывал уши, когда в синагоге его корили благовоспитанные раввины, он…

Он стал изгоем и в футбольной школе. Там над ним издевались русские ребята, которые считали, что еврей не способен нормально играть. Если Йося передерживал мяч и запаздывал с передачей, то ему кричали, что он жадный жид. Если он отдавал в касание (и удачно отдавал), то его называли трусом – боится брать инициативу на себя, поэтому и стремится скорее от мяча избавиться. Короче, его везде травили. Но маленький Йося стоически переносил все невзгоды и тренировался до изнеможения. Он забивал, но команда не поздравляла его с успехом. И только вечно пьяный тренер Иван Мефодиевич, спотыкаясь на собственном языке, говорил: «Ты наш человек!»

Впрочем, Йося готов был терпеть все, что угодно, лишь бы гонять мяч. Пусть глумятся, пусть подкладывают гвозди в ботинки, но разрешают играть вместе с ними!

Как только объявили кастинг мальчиков, подающих мячи, на матч русских гениев, он начал умолять маму отвести его туда. Мама уверяла, что он никогда не пройдет конкурс. Йося настаивал и плакал от безысходности. Мама сдалась, и в воскресенье они приехали в Черкизово на стадион «Локомотив», где шумела и галдела толпа мальчишек с еще более шумными и скандальными родителями.

И выяснилось, что мама Йоси была тысячу раз права! Йосю не выбрали из-за пухлых щек. Так и сказали, что в ящике он будет неважно смотреться, хотя сам по себе очень симпатичный ребенок. На всякий случай записали телефон. Йося ревел целый день и не нашел в себе сил пойти вечером тренировать удар о кирпичную стенку, окружающую мусорные контейнеры. Жизнь раздавила маленького еврейского мальчика, как Grinders божью коровку, размечтавшуюся на тротуаре. Но чудеса иногда протискиваются сквозь нагромождения враждебных обстоятельств.

За день до окончательной загрузки данных в MAGIC FOOTBALL один из мальчиков, отобранных для работы на стадионе, заболел. И в качестве замены почему-то выбрали Йосю. Несмотря на щеки. Мама, когда ей позвонили и пригласили прийти вместе с сыном, расплакалась. Она всей душой желала сыну добра, только не верила, что футбол способен дать это добро. Йося не помнил, как прожил неделю до начала матча. Он почти ничего не ел, перестал понимать, о чем его спрашивают на уроках. Учителя раздражались, одноклассники радовались, что Йосе ставят плохие отметки. К счастью, подоспели осенние каникулы.

Мама скорбно гладила чадо по безумной голове, которая буквально бредила тем, как ее обладатель будет помогать Толстому и Достоевскому показывать светлые идеалы гуманизма на футбольном поле. Йося прочитал «Кавказского пленника» и «Мальчика у Христа на елке». Этот рассказ Достоевского он вы–брал потому, что тот был совсем коротенький, ведь из-за футбола времени на книжки совсем не оставалось. Правда, читать приходилось втайне. Если бы родители увидели, как он взял книжку про Христа, его бы непременно наказали. И сильно наказали. А ему рассказ понравился – мальчика только ужасно жалко. Йосю Христос тоже взял бы к себе на елку: Йосю все преследовали, а Христос как раз защищал и обогревал униженных. И вот сейчас создатель этого шедевра бежал к нему и требовал побыстрее дать ему мяч. Ведь надо отыгрываться!

– Ёбты, хуйли ты в мяч вцепился? Давай сюда!

Но руки не повиновались Йосе. Они прилипли к мячу. И тот же самый столбняк напал на реального Йосю перед телевизором. Этот день должен был стать его триумфом. Все, кто смеялся и презирал маленького толстощекого еврейского мальчика, увидят Йосю в ящике рядом с гениями русской культуры. И тем самым Йося победит своих недоброжелателей. Победит упорством и верой в то, что футбол – это круто!

Но восемьдесят девять минут мяч не хотел выкатываться за пределы поля там, где стоял в растерянности виртуальный Йося. Другие мальчики уже не–однократно получали порцию славы, а до него очередь все никак не доходила. До него одного! И вот тут такое счастье свалилось, когда он совершенно отчаялся. Родители бросились к телефону звонить многочисленной родне, а Йося все никак не мог отдать мяч Федору Михайловичу. Йося оцепенел от восторга и от сознания ответственности момента. И никакие окрики не помогали…

* * *

Достоевский почувствовал недоброе еще в конце первого тайма. Еще когда вели в счете. И стартовый состав какой-то совсем неразумный эти двое придумали. Циолковский еще ладно – он хоть бегает. Правда, напрочь глухой – ничего нельзя подсказать, но зато старается. А Попов совсем мертвый – Гоголь на тренировках посильнее выглядел. Про Рублева и говорить нечего – этого пришибленного в команде по определению быть не должно. Айвазовский тоже пустой. Короче, тревожно было. На эмоциях, на кураже забили, но дальше-то что делать, когда нужно на классе и выдержке доигрывать каждый эпизод.

Федор Михайлович ощущал всеобщую растерянность, отсутствие объединяющей команду идеи, отсутствие соборного начала. Компания ярких индивидуальностей – и не более. Впрочем, хваленые звезды из сытой Европы не лучше. Тем обиднее так бездарно с ними бодаться.

В перерыве Минин кричал, что надо действовать жестче: когда судьи отворачиваются, бить по ахиллам, под коленки. А у Федора Михайловича в это время навязчиво зудела одна мысль: почему у русских всегда все так нелепо и кондово получается и кто виноват, что нет счастья и радости от происходящего? Кто виноват, что все происходит именно так ?

Смутные догадки терзали его уже в середине второго тайма, и в особенности после удаления Толстого. Сомнения мешали играть раскрепощенно, но освободиться от них не представлялось никакой возможности. Последние десять минут уже не играл – бегал на автопилоте. И вот когда мяч выкатился у самого углового флажка, вдруг затрепыхалась надежда забросить его в штрафную, где пара коренастых ребят, вроде Циолковского и Кулибина, способна просто-таки вдавить оборону звезд в ворота. Он поспешил к боковой, но там стоял жирный мальчишка и не желал давать мяч. Федор Михайлович и так, и эдак его окликал, но тот сознательно убивал время, помогая соперникам. И чем ближе Достоевский подходил к этому маленькому подлецу с характерной внешностью, тем отчетливее в его душе звучал ответ на вопрос, кто виноват в том, что все так сложилось. ЕВРЕИ!

* * *

Родина проиграла… Россия бессовестно унижена! И вот за все эти страдания Достоевский имеет возможность расплатиться с одним из виновников. Он врезал кулаком по мячу так, что тот пулей вылетел из деревянных рук Йоси и отскочил метров на десять. Но этого мало… Федор Михайлович дал еврейчику оплеуху. И распаляясь, капитан русской сборной стал бить что есть силы. Бить беззащитного. По плачущим, по кротким глазам. Если бы Йося закрылся руками, то все бы наверняка прекратилось, но он продолжал сквозь брызнувшие слезы смотреть с испугом на разбушевавшегося Достоевского. Не понимая, почему? За что его бьет вселенский гений?

А Федор Михайлович с каждым ударом падал глубже и глубже. В ад. В самое пекло! Он понимал, что теперь не видать ему вечного блаженства и спасения. И что если он врежет еще хоть раз, то не будет уже никакой мировой гармонии и лань никогда не ляжет рядом со львом. Из-за него одного не ляжет. Но он все-таки бил. С остервенением. Осознавая, что кругом не прав. И навесил еще парочку оплеух по распухшему лицу маленького Йоси, пока не скрутили секьюрити. Секьюрити повсюду. Они пытались разнять плюющегося Пушкина и Криштиану Роналду. Оттащить Гоголя, кусающего Лама. Циолковского… Да всех нужно было растаскивать. Поле превратилось в лужайку для драк. Показали пустую президентскую ложу, в которой восторженно аплодировал одинокий преемник, по-видимому, выпавший изо всех рабочих параметров MAGIC. Матч закончился…

* * *

В баре народ стал переворачивать столы и ухитрился-таки разнести укрепленную дополнительным стеклом плазму. Сохатый и Волк скоренько ретировались – благо сидели у самого выхода. На улице несколько тинейджеров вяло кидали пустые бутылки в окна домов, а заодно и в дорогие машины. Сохатый буквально упал на капот старенькой «Волги» и заставил человеколюбивого водилу профессорской наружности вывезти их из опасной зоны. За пятьсот евро, впрочем, не только профессор, но и академик куда угодно рванет.

– А действительно, куда мы? – обеспокоился Волк.

– На запасной аэродром.

– Нет, правда, куда?

– Летим в Египет на специальном самолете. Я позавчера чартер заказал. Знаешь, как-то неспокойно было. Нужны ведь пути к отступлению. На всякий случай.

– А что мне об этом не сказал?

– Не хотел тебя пугать заранее, то-се, пятое-десятое. А сейчас зато получился приятный сюрприз.

– Приятнее некуда…

– Пересидим там месяцок-другой, а здесь как раз все забудется.

– Откуда вылет?

– Из Быково.

По радио шли сводки погромов. В Москве пьяная толпа свергла монумент Минину и Пожарскому на Красной площади. И еще почему-то пострадал памятник Воровскому. В Архангельске запылал музей деревянного зодчества. В трех или четырех городах народонаселение сокрушило менее значительные символы государственной власти. А в Питере скинхеды отодрали от гранита бронзового Чижика-Пыжика и проломили им голову милиционеру, сделавшему варварам строгое замечание. Повсеместно доставалось кавказцам. Но эти происшествия, естественно, оставались без серьезного учета. Вследствие многочисленности. Впрочем, успокаивали по радио, пока попадало кавказцам слегка: переломанные носы, ребра и руки, сотрясения мозга, но без летальных исходов.

Нет худа без добра. Хоть дороги оказались полупустыми – обыватели попрятались по домам. Заторы возникали только в тех местах, где пылали подожженные BMW и «мерсы». Пугало другое – Сохатый позвонил с законспирированной симки в диспетчерскую, чтобы скорректировать время вылета, но там сказали, что вылет вообще не состоится из-за отсутствия подтверждения об оплате. Отослали к коммерческому директору. Тому удалось дозвониться раза с пятого – видно, праздник отмечал, зараза. Он подтвердил неутешительное – чек Сохатого в банке не оплатили. Причем добавили, что счет обнулен.

Сохатый занялся идиотством – решил доказать, что тут явная ошибка, и на вот этом конкретно счете, по его прикидкам, сосредоточены несметные богатства. Но директор посоветовал не отвлекать его от застолья и заняться поисками затерянных денег завтра. Как только Сохатый недоуменно повторил в трубку слово «завтра», Волк понял – надо действовать. Действовать самому и решительно! Он вырвал трубку и сразу помимо расплаты наличными в аэропорту посулил десятку тысяч евро сверху лично ему. Но сегодня! Через час. И тут выяснилось, что за десятку праздничный стол может лишиться лучших своих представителей. И легко… Даже с радостью.

* * *

Радио тем временем выдавало столь шокирующие подробности, что Сохатый протрезвел на неделю вперед. Офис на Тверской толпа разгромила, несмотря на вооруженное сопротивление органов правопорядка. MAGIC FOOTBALL тоже постигла печальная участь – он не подлежал восстановлению. Правда, перед тем как исчезнуть навеки, MAGIC успел показать, как Йосю отвезли в Склифосовского. Врачи констатировали, что жизни и здоровью малыша угрозы нет. Йося отошел от болевого и психологического шока и сказал шепотом, что прощает Достоевского. Тут-то трансляция и закончилась.

Журналисты и прочие умники состряпали свою версию поражения русских гениев… В программу компьютерного симулятора изначально (скорее всего со злым умыслом) внесли неправильные данные об участ–никах. Служба безопасности Жириновского услужливо откопала имя создателя MAGIC FOOTBALL, и после его оглашения практически все стало ясно. Иосиф Берлянд! Народ по окончании матча интуитивно понял, что гениев подменили, дабы опорочить русскую культуру, чтобы дискредитировать государственность, и именно этим объяснялся стихийный всплеск недовольства. Берлянда немедленно объявили в розыск. Фамилии Волконского и Сохаева упоминались в том же контексте.

– Ты знал, что он Иосиф?

– Да он с детского сада был Женькой.

– А чек на чартер ты выписал в тот же банк, кредитку которого у тебя не приняли в «Годунове»?

– Нет, в другой… Разные банки. А к чему ты клонишь?

– А кто имел доступ к этим счетам?

– Ты, я и… Берлога.

– Поздравляю тебя, Сохатый, со вступлением в ряды увальней.

– Не может быть. – Сохаев уронил голову между коленками, и она почти закатилась под переднее сиденье.

– А есть счета, которые Берлога не знал?

Сохатый извлек на поверхность свой мыслительный центр.

– Да, был один в «Дойче-банке».

– И сколько на нем?

– Около двух.

– Евро или долларов?

– Долларов. Нет, кажется, евро. Не помню.

– Да ладно, все равно. Не отчаивайся – живем.

– Точно. Два – совсем неплохо.

– И тут еще около двухсот. Наликом.

– И правда – живем…

Сохатый частично реанимировался, но ненадолго. Его и без того невысокий лоб избороздила мысль – так что лоб совсем сжался. Как гармошка перед тем, как разразиться музыкальным откровением.

– Почему же все-таки проиграли? Берлога хоть и подонок, как выясняется, но он бы, наверное, струсил программировать на поражение.

– Кто знает… Хотя, конечно, это было не в его интересах. Кинуть нас – частное дело. И малоопасное. А вот нагнуть государство и вдобавок отыметь на глазах у Европы – такое и Гришке Отрепьеву в голову не пришло бы.

– Так чего проиграли?

– Потому что все они звездные. И психи к тому же.

– Ни фига! Те тоже на здоровенных понтах.

– Да наплевать.

– Не-е-е, не наплевать. Если бы хоть ничья была, мы бы сейчас в Кремле с президентом водяру хлестали, то-се, пятое-десятое, потом девочки, сауна. А тут эти еще разборки, блин, устроили. Бычьё интеллигентское!

– Футбол любого человека скотом сделает.

– Но те-то, европейские, по люксу себя вели. Прилично! И к тому же победили. А эти…

– Все потому, что Петрова-Водкина в основе не было, – паясничал жестокий Волк, но Сохатый не заметил насмешку:

– И даже на замену не выпустили, уроды.

– С кем же теперь Petroff судиться станет?

– Вот уж кого по полной обули…

– Да мы всех обули, а в итоге обули нас. Но мы хоть кусочек отпилили.

– Кусочек… А знаешь, что надо было с кусочком делать? Я, дурья башка, вовремя не додумался! Надо было дать прямой «откат» Богу!

– Сохатый, ты вообще в себе?

– Конечно, «откат». Помнишь, тогда святой отец просил на церковь. Хороший такой мужик, славный. По всему видать, что не вор. А мы его отшили. Я отшил, пьяный был – и нахамил. Вот и проиграли из-за этого. Точно тебе говорю. С Богом шутить нельзя!

– Да нет, я же говорил, надо было главным тренером делать Леонардо!

Ноябрь-декабрь 2006 года

«Спартак»-интерактив

Голосование первое

Как защитить права ветеранов?

…И еще этот новый стадион построили…

В «Лужниках» все быдло спокойненько орало себе издалека и никому не мешало. Его можно было игнорировать. А здесь беснующиеся рожи прямо перед носом кривляются и с воплями виснут на поручнях.

– Вот тебе, гнида, за Егорку!

– Ну что, хорошо без капитана?

– Эй, Козлов, получил от мусоров?

Полетели бутылки с водой. Главное, заглушить чувство самосохранения и не пригибаться. Если бутылка попадет в голову, то хорошо – он будет вы–глядеть жертвой. Все начнут сочувствовать: репортажи из больницы, никакой критики, акценты в прессе на нездоровой атмосфере вокруг «Спартака»… Но фанаты – мазилы. Какая команда – такие и болельщики.

В туннеле он попытался сложить слова для пресс-конференции. Но в голове паскудничали одни междометия. Что им про Титова-то сказать? Да с ним бы вообще 0:3 сгорели! Как это объяснить профанам? В любом случае надо идти после Кобелева. Он отговорит, эмоции схлынут, часть журналистов спустится в микст-зону к игрокам – тут-то можно и заглянуть, что-нибудь процедить, отделаться общими фразами и свалить…

Но через пятнадцать минут после матча, когда он вошел, зал оставался полным. Полным и злым. Кобелев в раздевалке оперативно поблагодарил команду, немедленно поднялся к журналистам, проблеял на три минуты победных банальностей, и потом пресса десять минут ждала его, Козлова. Ждала и копила раздражение из-за того, что он не торопится.

Александр Петрович сел за стол и налил минералки, машинально подвинул к себе микрофоны. Сгруппировал их в полукруг так, что они стали похожи на сообщников, молчаливо готовых по его призыву совершить противоправные действия. Слова в отличие от микрофонов по-прежнему не желали вступать в коалицию с Козловым. Впрочем, важно как-то начать, а потом кто-нибудь непременно задаст хамский вопрос, и можно, изящно оскорбившись, уйти. И желательно, конечно, чтобы вопрос прозвучал от пьяного. Идеальный вариант!

– Сегодня проиграли… Очень обидно…

Зал культурно переварил это тонкое наблюдение.

– Ведя 2:0 за пятнадцать минут до конца и… В зоне подбора уступили в борьбе. Слишком глубоко сели в оборону…

– Вопросы будут? – услужливо заполнил паузу пресс-атташе Тарас.

– Может быть, не хватало Егора Титова, который как раз способен подержать мяч, отвести игру подальше от спартаковских ворот? Вы не пожалели, что вывели его из состава?

Тема Титова занимала интеллигентную девушку в очках, она явно не употребляла спиртного и сформулировала вопрос вызывающе корректно. Наверняка подсадная.

– А вы из какого издания? – Тарас спасительно угадал направление мыслей Козлова.

– Я из «Русского репортера», – приветливо улыбнулась девушка, – вот моя аккредитация. У нас о конфликте с Титовым главный материал номера.

– Нет-нет, что вы! Такой красавице можно ответить и без аккредитации.

Александр Петрович хотел показаться галантным, но реплика, напротив, получилась вульгарной. Значит, любой смазливой куколке, пустив слюни, он про Титова готов слить всю правду, а профессиональному журналисту откажет.

– Титов выставлен на трансфер. Показатели его тестов не соответствуют требованиям, предъявляемым к игрокам «Спартака».

– А какие результаты тестов у тех футболистов, что сегодня пропустили три мяча за тринадцать минут? – продолжала умничать репортерша.

«Запереть бы тебя, милая, в раздевалке на часик с командой – там бы эти подонки такие тесты тебе показали», – подумал Александр Петрович.

– Это был несчастный случай.

– Но таких несчастных случаев слишком много для команды, претендующей на чемпионство, – не унималась критическая девица.

– Хочу напомнить: это не эксклюзивное интервью, а пресс-конференция, – выручил Тарас. – Есть еще вопросы? Нет? Спасибо!

Последние слова вылетели в публику столь стремительно, что никто не успел собраться с мыслями и возразить. На этом внешние мучения закончились. Начались мучения внутренние.

Голосование второе

Как заставить народ любить тебя?

В понедельник утром Козлов направился в офис на Покровский бульвар. По дороге Александр Петрович изучал прессу. Оптимизма газеты не добавили. Тяжелее всего выступил «МК». Там знаменитый маг и чародей Павел Глобус говорил о бедственном характере цифры шесть и об очистительном значении семерки. Резюме: Козлов – шестой тренер «Спартака» в российский период его истории, а значит, от Козлова после поражения в игре с «Динамо» необходимо как можно скорее избавиться.

Александр Петрович ностальгически вспомнил о Средневековье. Славные были времена! В историче–ской ретроспективе нарисовался Глобус в рубище из холстины, с нахлобученной на голову бумажной тиарой, разрисованной чертями. Он прикован цепями к позорному столбу, и вокруг него семь тучных охапок хвороста, по которым с оптимистическим треском бежит очистительный огонек, запаленный святой инквизицией.

Однако в офисе осовремененная инквизиция ждала не Глобуса, а самого Александра Петровича. По центру стола восседал президент клуба Фатиков, а с краю примостился спортивный директор Молчалко, которого Козлов за глаза называл Мочалкой. Но, видимо, наступал час расплаты за острословие.

– Присаживайтесь, – ласково приказал Фатиков. – Наши болельщики весьма недовольны…

Александр Петрович состроил огорченную гримасу, но тут же сообразил, что лицо выглядит скорее идиотическим, а не огорченным, и вернул ему изначальную нейтральность. Фатиков его ужимки посчитал недостойными даже своего периферического зрения. Он игнорировал душевные переживания окружающих как побочное явление в бизнесе. Высокомерие, впрочем, свойственно в повседневности и лучшим русским людям. Приспособленцев и чиновников они презирают по вполне понятным причинам. Более успешных в финансовом отношении сограждан справедливо подозревают в отступлении от моральных принципов – ведь без сделки с совестью добиться чего-либо в России невозможно. Что касается бедняков и прочих неказистых личностей, то к ним тоже симпатии быть не должно – по-видимому, они занимали в жизни слишком пассивную позицию, им не хватало твердости характера, мешали вредные привычки (пьянство, например). Опускаться до равенства с ними – значит терять чувство собственного достоинства, а вместе с ним и благородные манеры, которые и выделяют их носителей из быдлятника всеобщей пошлости, грубости и продажности. Но вообще-то Фатиков к плеяде лучших людей не имел ни малейшего отношения.

– И беда не только в поражении от «Динамо», – продолжил красно-белый босс. – Беда в том, что «Спартак» остался без своей иконы – без Титова.

– Титов замедляет атаку. Семьдесят процентов брака. Мы с Дмитричем, – Козлов кивнул на Молчалко, – обсудили сложившуюся ситуацию и приняли совместное решение…

– Я на прошлой неделе был в командировке, просматривал в Австрии двух левых защитников.

Мочалка сдал Александра Петровича и даже глаза не спрятал.

– Теперь ничего не вернешь. – Фатиков предпочел не доводить до конца расследование обстоятельств изгнания Титова. – Но ситуацию в клубе надо исправлять. Я бы хотел представить нашего нового маркетингового директора. У господина Червякова есть интересная идея, как выйти из кризиса.

Фатиков по спикерфону велел секретарше запустить Червякова, который, проникнув в кабинет, немедленно захламил стол распечатками. Ежик его волос казался мультипликационным, да и сами предложения никак нельзя было назвать взрослыми и серьезными.

– Сегодня развитие футбольного клуба зависит не столько от положительного спортивного результата, сколько от степени вовлеченности болельщиков в его экономическую жизнь. В случае со «Спартаком» капитализация его огромной аудитории крайне низкая. А на фоне непопулярных решений, вроде отчисления Титова, на фоне трех поражений в сезоне (в особенности от «Динамо») возникает процесс отчуждения платеже–способной зрительской массы от «Спартака». А конкуренты, напротив, активно приобщают своих болельщиков к делам команды. Так, капитана армейцев вы–брали с помощью официального сайта команды. За Акинфеева проголосовало более миллиона человек, у которых возникло ощущение сопричастности. Как следствие – посещаемость домашних матчей ЦСКА выросла на восемнадцать процентов по сравнению с прошлым годом. Продаваемость атрибутики – на два–дцать шесть процентов…

– Так вы мне предлагаете капитана через Интернет назначить? – Александру Петровичу претила идея заигрывания с дебилами на трибунах.

– Нет, это слабенький ход. К тому же повторение всегда хуже оригинала. Мой маркетинговый план предполагает управление командой по ходу матча с помощью эсэмэс. За эсэмэску болельщики платят двадцать рублей. В качестве поощрения, для стимулирования голосования можно еще разыгрывать различные призы. Например, поездка на матч «Спартака» в Лиге чемпионов – это приз для того, кто отправит больше всех сообщений. Ну, и призы поменьше… Ужин с лучшим игроком матча или, скажем, со Степаном Дмитриевичем. Посидят, поговорят о селекции – болельщику будет приятно.

– Вот кому-то счастье подвалит! – не смог удержаться от колкости Александр Петрович.

– Но все это частности, – воодушевился Червяков. – Важно, что мы на акции зарабатываем деньги – это раз. И два – мы возвращаем себе несколько подпорченный имидж народной команды. Получается, за «Спартак» не только болеют миллионы. Но миллионы и влияют на его игру.

– Это каким же образом они влияют на игру при живом-то тренере?

– Самое простое предложение! Болельщики выбирают игрока, который выйдет на замену, и игрока, который должен быть заменен в перерыве.

– А если игрок получает травму в первом тайме?

– Тогда голосование останавливается и вы выпускаете на поле того, кто на данный момент набрал наибольшее количество голосов. Программа, которую мы разработали вместе с оператором мобильной связи СТМ, предполагает подсчет голосов в режиме онлайн.

– А что делать с игроком, который, по мнению болельщиков, должен быть заменен? – Александр Петрович пытался подловить этого пройдоху на противоречиях.

– Он будет планово заменен в перерыве. Тем, кем вы его захотите заменить.

– А если травмируется защитник, а болельщики проголосуют за нападающего, то как же я их поменяю? – торжествующе повысил голос Александр Петрович.

– Вот на то и нужен тренер, чтобы поменять схему игры, исходя из обстоятельств. Или перепрофилировать футболистов, – не сдавался Червяков.

– По-моему, нужно перепрофилировать маркетингового директора, – неуверенно засмеялся Козлов.

– А мне кажется, идея здравая, – срезал его Фатиков. – Следующий матч с «Сатурном». Риск минимальный. К перерыву наверняка забьем гол или два. Если замена окажется совсем неудачной, то через пятнадцать минут вы ее исправите. За пятнадцать минут ничего серьезного не случится.

– Ущипните меня, я просто не могу поверить в то, что происходящее в этом кабинете – явь. Футбол не шоу-бизнес, не реалити-шоу. Мы потеряем управление командой. Игроки перестанут нас уважать! Ведь они профессионалы, они все понимают…

– Никакие они не профессионалы, – скривился Фатиков. – Профессионалы за четверть часа не пропускают три мяча.

– Да, правда, им не хватает профессионализма. Но все равно – в профессиональном спорте ничего подобного делать нельзя.

– Не упрямьтесь, Александр Петрович, – тихо и раздраженно произнес Фатиков. – У нас нет выбора. Нет! Если бы вы выгнали Титова и выиграли у «Динамо», то претензий к вам никаких, но сейчас мы вынуждены пойти на экстренные меры, чтобы спасти имидж великого клуба. Господин Червяков предлагает совершенно беспроигрышный ход, при котором ответственность во многом ложится на болельщиков. Вот скажите, вам понравился баннер «МНОГО ВАС, КОЗЛОВ, НО ОДИН ЕГОР ТИТОВ»? Понравился? Мне – нет. И если мы поступим, как предлагает господин Червяков, то этой похабщины больше не будет. Все! Решение принято! Идите работайте.

И Фатиков демонстративно стал разговаривать по мобильному.

Голосование третье

Как сохранить лицо, когда дело задница?

Уже в среду весь город был в растяжках «Играй в народной команде!». Афиши и газеты завлекали тем же самым. Червяков, подлец, видимо, давно вынашивал свой план, везде успел договориться и лишь ждал неудачного для «Спартака» дня, чтобы нажиться на чужой беде.

Александр Петрович долго думал, как объяснить игрокам всю эту дичь, но в конце концов постановил за благо темы эсэмэс вообще не касаться. Как будто она существует вне его. Он ее игнорирует. А если журналисты полезут с вопросами, надо отослать их к Червякову. Пусть объясняется, оправдывается и покрывается вечным позором.

Футболисты, судя по шуточкам, были в курсе готовящейся акции. И что удивительно, она им подняла настроение – подгонять их не приходилось, никто не филонил. После окончания занятия почти все остались дополнительно постучать по воротам, подкрутить штрафные.

– Сейчас пошлю эсэмэску, и тебя в дубль сошлют.

– Болельщики голосуют за пеналь в правый угол.

– Ты, лошок, хоть всю зарплату спали на эсэмэски, в основу не пробьешься.

– С таким ударом у тебя одна надежда – эсэмэс!

Журналисты после тренировки приставать к Александру Петровичу не стали, а с игроками действительно обсуждали исключительно грядущую акцию. Она сыграла положительную роль, потому что поражение от «Динамо» уже никто не вспоминал – появился другой информационный повод. Короче, к концу дня Козлов совершенно перестал переживать из-за дилетантской инициативы Червякова и сосредоточился на анализе слабых сторон игры соперника. «Сатурн», как выяснилось после просмотра двух матчей, плохо выходил из обороны. Защитники безынициативно передавали друг другу мяч, не знали, что с ним делать. Надо в первые двадцать минут активным прессингом задушить их и забить быстрый гол. Поэтому Александр Петрович решил впервые в сезоне сыграть в три форварда. Собственная смелость настолько воодушевила его самооценку, что он достал из холодильника бутылку шампанского, выпил с женой по фужеру и позволил себе пару раз легкомысленно ущипнуть ее.

Голосование четвертое

Как мотивировать бездельников?

В Раменском все пошло наперекосяк: эти высокооплачиваемые уроды растоптали его идеальный план на игру. Целую неделю прилежно тренировались, а тут перепрофилировались на пешеходный футбол. А подбитые летчики из «Сатурна» непонятно с какого перепугу сноровисто полетели. Какой там прессинг! Три олуха впереди тупо стояли, как светофор на проселочной дороге. Сами себя развлекали. Зато вся скамейка не обращала ни малейшего внимания на поле и с увлечением давила на кнопки мобильных, чтобы выйти во втором тайме.

Александр Петрович хотел уже на двадцатой минуте снять с игры мертвого Велю, но Мочалка с Червяковым перехватили заявочный листок на замену.

– Кто здесь тренер?! Решения принимаю только я. Валите в свой VIP.

– Это твоя последняя игра, если сорвешь нам акцию! Дождись перерыва, – пролаял спортивный директор.

Перспектива расстаться с тридцаткой в месяц произвела успокаивающее воздействие.

Предатели на поле тоже пытались дотянуть до отдыха. Почти дотерпели. И тут Лебеденко в компенсированное время забил в раздевалку. Ну это ж надо!

Улыбчивый Червяков через минуту после свистка сунул в руку Козлова распечатку. Болелы справедливо отправили в душ бразильца, что, собственно, Александр Петрович и сам собирался проделать гораздо раньше. Но на смену ему они делегировали Прудникова, а он после молодежного чемпионата ну просто никакущий. Устал, слегка травмировался, эмоции растерял из-за поражения в финале – короче, его и в заявку включать не стоило, а тут такое дело…

– Готовься, Саша.

Прудников без особого энтузиазма пошел разминаться. Остальные запасные положили уже ненужные мобильники в сумки. Наверное, стоило сказать команде какие-то слова, корректирующие игру и настрой, но Козлов совершенно измельчал духом из-за пропущенного гола, из-за собственной вторичности при принятии судьбоносных решений. Он бродил по раздевалке, а футболисты обратили к нему свои пытливые рожи. Ждали приказов. Установки! И Александр Петрович почувствовал себя военачальником…

Вот он смотрит в бинокль на битву и по копошению крошечных фигур пытается понять, чья взяла. Солдаты в родных красно-белых мундирах становятся все крупнее, из чего можно сделать вывод – сражение проиграно. Через пятнадцать минут обезумевшие люди врываются в лагерь, и он останавливает их отступление зычным окриком. Постепенно остатки войска собираются вокруг вожака, который влезает на лафет пушки, чтобы его было видно отовсюду. Он должен крикнуть нечто воодушевляющее, вдохновить толпу на лютый бой, но правильные, нужные слова запропастились под пересохшим языком. Вместо яркого, зажигательного клича – вялый взмах руки в сторону атакующего противника. С его уст срывается первое, что приходит в голову: «Вперед, рахиты!»

И вот усталые люди устремляются в заданном направлении. Устремляются не потому, что верят в победу! Наткнуться через несколько минут на организованные ряды противника, получить пулю в какой-нибудь жизненно важный орган и мгновенно уйти из этой кретинской жизни, в которой людьми руководят такие придурки, как Фатиков, Мочалка, Червяков да и сам Александр Петрович, – вот она, простая цель последнего броска красно-белого войска.

– Вперед, рахиты! – крикнул Козлов.

И для закрепления эффекта энергично захлопал в ладоши. Никто не удивился краткости и самому содержанию установки. В конце концов, они спартаковцы и сами уже давным-давно все понимают.

Голосование пятое

Как повысить эффективность труда?

Болельщики были в курсе, кого они выбрали, и в перерыве вывесили наляпанный кривыми буквами на простыне баннер: «САША, ЗАПРУДИ ИХ». Но Саша выступил не столь погромно. Он совершил всего пятнадцать тактико-технических действий. Тринадцать из них со знаком минус. Мяч отскакивал от него, как обруганный. Защитники «Сатурна» делали недружной толпой пару вялых шагов вперед, и он оказывался в офсайде. Пас ему совсем перестали давать – зачем заниматься бесполезным? Но два ТТД на сорок шестой и девяностой минутах получились сказочными. Сначала в верховом единоборстве его развернули на сто восемьдесят градусов, и мяч, срикошетив от его своевременного затылка, заскочил в ворота. А в самом конце он хотел сделать навес, но нога не послушалась его, пошла в сторону, и удар пришелся в ближнюю «девятку». 2:1.

Червяков, упырь, выскочил к бровке и стал трепать Прудникова за щечки. Из-за этого вредителя клуб оштрафуют – резервный судья решительно схватил его за руку. Выдворенный к скамейке маркетинговый директор дал указание Козлову:

– Похвалите, пожалуйста, болельщиков – скажите, это всё они!

– Болельщики у вас всё, а тренер – ничто!

Червяков не обиделся:

– С победой вас, Александр Петрович. Вы – молодец.

Вместе со свистком судьи на трибуне растянули новый баннер: «СЛАВА ЭСЭМЭС». Наверняка Червяков проплатил.

Час назад Козлов их всех ненавидел и презирал. Презирал и боялся. А сейчас в их лицах обнаруживалась одухотворенность, глаза поражали непосредственностью и чистотой, доброжелательные улыбки побуждали говорить исключительно позитивное. Журналисты… Как только он вошел в зал для пресс-конференций, его встретили дружными аплодисментами. Александр Петрович подождал, когда они угомонятся, и неторопливо изложил всю правду о последних событиях.

– Я очень благодарен нашим умным и тонко разбирающимся в футболе болельщикам. Сегодня великий день в истории мирового футбола. Поклонники «Спартака» стали двенадцатым игроком. Не на словах, а на деле. Они приняли участие в сегодняшнем матче, повлияли на его ход, сделали удачную замену. И я рад, что наши мнения полностью совпали. Саша переломил ход игры…

– А почему «Спартак» так плохо выглядел в первом тайме?

– Это мы усыпляли бдительность соперника, – отшутился Козлов. – В перерыве пришлось напомнить игрокам, что у них на груди спартаковский ромбик. Некоторые забыли, за какой великий клуб они выступают.

– То есть все дело в психологии?

– Нет, почему же… В перерыве мы говорили и о тактике. Крайние форварды плохо садились на «своих» защитников. Я скорректировал их игру. Были проблемы в опорной зоне. И тут еще раз пришлось четко определить меру ответственности каждого. Вроде бы на установке все объясняешь, но некоторые с первого раза не понимают.

– Будут ли еще какие-то акции с участием болельщиков эсэмэс-голосованием?

– Подробный план всех мероприятий у маркетингового директора господина Червякова. Он красиво все изложит. И про поездку на Лигу чемпионов, и про познавательный ужин с нашим спортивным директором. Спасибо. Всем успехов!

И ни одного вопроса про Титова. Ни одного! Безоговорочная победа.

Голосование шестое

Как стать исторической личностью?

В понедельник компания встретила его в офисе, не переставая шушукаться и скрытничать, даже когда он появился в дверях. Словно не могли все заранее обсудить. Александр Петрович решил напустить на себя аристократическую безучастность. И на все их предложения реагировать с легким презрением. Пусть дилетанты резвятся. Фатиков сразу передал слово Червякову, а Мочалка открыл блокнот и стал конспектировать. Своих-то мыслей никаких – так хоть чужое записать.

– Чистый доход от эсэмэс-голосования составил около трехсот сорока тысяч долларов, что для первого раза отличный показатель. Но, конечно, главное – практический успех акции. То, что выпущенный болельщиками на замену Прудников забил два мяча и принес команде победу…

– Ну, Прудникова на замену все-таки выпустил я, – не удержался Александр Петрович.

– Да, конечно, – не размениваясь на бессмысленные споры, согласился Червяков. – И сейчас на волне эйфории после отличного результата, после максимального слияния активной зрительской аудитории с брендом «Спартака» мы должны пойти на более революционные шаги. Тем более, наши конкуренты не дремлют. На клубном сайте ЦСКА объявлено, что по итогам ближайшего матча, который как раз против «Спартака», процент премиальных каждому игроку будут определять болельщики. Голосованием. Мы должны превзойти их в степени сближения с нашей аудиторией, поэтому я предлагаю с завтрашнего дня объявить эсэмэс-голосование, определяющее стартовый состав.

– А мне что прикажете делать? – Александр Петрович уже не мог обдавать их только презрением, он хотел полноценно злиться.

– А вы тренируйте, – встрял Фатиков. – На то вы и тренер. Готовьте команду к матчу. Изучайте соперника, его уязвимые стороны. Придумывайте тактические схемы. Подсказывайте, наконец, по ходу игры. На то и тренер, чтобы из данного ему материала сделать команду.

– Нет уж! Я – тренер! Понимаете, я – главный. Я! Так устроено в профессиональном спорте.

– В «Спартаке» главные – болельщики, – строго заметил Мочалка.

– Так пусть болельщики и тренируют.

– Не сердитесь, Александр Петрович, никто не сомневается в вашей высокой квалификации, – с раздражением отозвался Фатиков. – Вы великий тренер, потому что вы осуществляете грандиозный прорыв в футболе, применяя новые технологии. В ближайшем будущем их позаимствует вся Европа. И Моуриньо, и Липпи, и Венгер – все они пусть учатся у вас. Такой шанс, как вам, судьба предоставляет одному из десятка тысяч. Это счастье! Трудное счастье. Но счастье простым не бывает. Его нужно выстрадать. Представляю, как вам непросто, но во имя «Спартака» мы должны смирять свои амбиции.

– И ведь вы можете исправить ситуацию заменами. Замены – ваши. Замены у вас никто не отнимал, – заискивающе произнес Червяков.

– И на том спасибо… Но будет пожелание… Окончательный состав – у меня в день матча утром. В десять. Чтобы я мог придумать, что мне с ним делать и как играть.

– Конечно. Завершим голосование в девять.

Александр Петрович пришел домой, выдул в одиночку бутылку шампанского… А вечером не удержался, зашел на сайт СТМ, узнал номер, на который нужно посылать эсэмэс, и раз десять послал свой, правильный вариант состава. Отправил бы еще, но тут из парикмахерской вернулась жена. При ней заниматься такой ерундой было как-то неудобно. Хотя, судя по ее внешнему виду, она в салоне занималась еще большей ерундой.

Голосование седьмое

Как сделать совесть чистой?

Его личный вариант состава расходился с эсэмэс-версией по четырем позициям. В том числе и по вратарской. То есть даже быстрыми заменами исправить игру не представлялось возможным. Поэтому Козлов сразу решил не паниковать и не кидаться из крайности в крайность, не дергать команду передвижками. В конце концов, чего нервничать? За результат он, ясное дело, отвечать не может и не должен. И любой трезвомыслящий идиот обязан это понимать. Восемь лет не побеждали ЦСКА, а он, Козлов, должен с навязанным ему составом немедленно победить – чушь!

Правда, болелы придерживались несколько иной точки зрения. На пятнадцатой минуте, когда забил Быстров, на противоположной от Александра Петровича трибуне появился баннер: «УЧИСЬ У НАС ЗАМЕНЫ ДЕЛАТЬ». Намек на то, что они Прудникова выбрали в игре с «Сатурном». Смешные. Теперь всю свою дурацкую жизнь кичиться будут.

К тридцать пятой минуте совершенно подсел Ребко. Внучок Хиддинка, блин! Что он в сборной год делал? Ни мяча отобрать, ни атаку начать. Просто вывалился из игры. Надо указать фанатам их место. Замена. Только замена! Зачем он из Казани вернулся?

Он подозвал улыбчивого Сабитова.

– Две минуты разомнись – и вперед.

– Вместо Ребко? – понимающе кивнул длинноволосый.

Игра, как назло, долго не останавливалась. Тут сам Ребко, почуяв, что силы исходят из него, как евреи из Египта, взял и выбил мяч за линию ворот в довольно простом единоборстве. Угловой. Александр Петрович легкомысленно провернул замену, потому что во что бы то ни стало хотел ее провернуть. В назидание всем. Но Сабитов не сумел сразу попасть в расстановку при стандарте, и Жо головой сыграл на опережение. 1:1. Вот подстава!

К счастью, в самом запале второго тайма хорошо по центру убежал Дзюба и забил. Потом основательно посидели в обороне. ЦСКА моментов не создал, но измотал прилично. Тут бы Иванова и заменить – Кудряшов бы как раз до конца игры и справился бы с этим безалаберным навалом. Но прокол первого тайма оставил в исторической памяти Козлова пессимистиче–скую кляксу. И он промедлил. То есть даже не промедлил, а струхнул. Вторая замена невпопад – окончательная дискредитация. Вдобавок этот поучающий баннер перед глазами… В общем, паршивец Жо наказал. Косичками хрясть по роже Иванову, развернул на месте – и 2:2.

В оставшиеся пятнадцать минут и те, и другие убедительно перекатывали мяч в неопасных частях поля, беря пример осторожности с Александра Петровича. Им посвистывали, но от свиста карманы не пустеют. Козлов им покрикивал, но их уши умело уворачивались от его подстегивающих воплей. Короче, он остался один. Буквально.

После матча все вымерло. Нет, людей хватало. Но не спартаковских людей. Спартаковскую публику, словно плевком чумы, выкосило. Червяков не дразнил своей коммерческой ухмылочкой, не слонялся без дела Мочалка. И даже Тарас не направлял его к журналистам. И тогда Козлов сам пошел к ним. Униженный, обиженный, но не потерявший способности сопротивляться.

– Добрый день… Впрочем, он не добрый. Потому что мы заслуживали победу. Но тяжело выигрывать, когда ты руководишь не совсем той командой, которую видишь в идеале. Наложило отпечаток то обстоятельство, что состав формировали болельщики. Я, конечно, очень уважаю наших болельщиков – они лучшие в мире, но у них несколько иное представление об игре, чем у профессионалов, поэтому…

– А какой состав предложили бы вы? – пробудился зал.

– Мой состав отличался по четырем позициям, но теперь вряд ли имеет смысл конкретизировать. Зачем?

– А зачем вы сами об этом говорите? – прогнусавил кто-то из-за колонны.

– Я объясняю, почему нам не удалось сегодня победить.

– Так вам не удалось сегодня победить ЦСКА из-за своих болельщиков? – не унимался гнусавый.

– Я этого не говорил. Я сказал, что эсэмэс-голосование серьезно повлияло на состав. А состав был не тот, чтобы принести положительный результат.

– А у вас были ошибки в этом матче?

– Нет, никаких ошибок – я могу смело смотреть в глаза болельщикам. Моя совесть чиста. Сделал все, что смог.

– Вы уже беседовали с руководством клуба? Как оно отнеслось к тому, что безвыигрышная серия с ЦСКА продолжается?

– Нет, я пока ни с кем не общался. Наши встречи традиционно проходят по понедельникам.

– Как вы думаете, возможна ваша отставка?

– Тренерская судьба нелегка. И надо быть готовым к любым поворотам. Но я, повторюсь, своей вины не вижу. К тому же мы не проиграли. Я понимаю, что ничья не тот результат, который может удовлетворить наших взыскательных болельщиков, но положение дел вовсе не катастрофическое. У меня идеальный контакт с командой. И мы намерены бороться за чемпионство.

Голосование восьмое

Как воспитать будущее России?

В понедельник Козлов сразу понял, что бороться он будет не за чемпионство, а исключительно за самого себя. Его водитель Чернов не подал машину к подъезду. И ладно бы просто опаздывал! Но он даже не позвонил предупредить. Всего лишь раз Чернов не приехал в назначенное время из-за жуткой пробки. Так он сорвал какого-то знакомого, жившего поблизости, чтобы тот повез Александра Петровича в сторону базы, а сам благополучно перехватил их в середине пути.

А тут Александру Петровичу пришлось звонить самому. И этот пес сознался, что стоит в пробке, но даже не извинился. Даже не смог сказать, сколько еще продлится ожидание. Раздосадованный Александр Петрович прикинул, что подниматься домой глупо, поэтому предпочел прогуляться в Воронцов–ском парке, который располагался через дорогу от его дома. Решил заняться освоением новых территорий. Клуб в течение года снимал ему здесь апартаменты, а он и не удосужился разведать окрестности.

В парке из пруда били жизнеутверждающие фонтанчики. Праздные люди, уклонявшиеся от курса на удвоение ВВП, подплывали к ним на лодках, чтобы побыть под шатром брызг. Мамаши, не предупрежденные социологами о демографической катастрофе, воспитывали в песочницах своих чад.

Когда педагогические приемы исчерпывались и укротить будущее России не представлялось возможным, с ближайших деревьев на подмогу спускались белки. За небольшое вознаграждение орехами и прочим пропитанием они охотно развлекали капризуль своими прыжками. У края воды те же функции выполняли утки – эдакие спасатели Малибу. Так что плач и страдания исключены! В этом парковом раю ничто не напоминало о существовании «Спартака», ЦСКА, «Динамо» и других командных субстанций. Да и Александра Петровича не узнавали.

Идиллия кишмя кишела затейливо высаженными цветами и кустарниками, а также влюбленными юношами и девушками. Они ходили парами и порознь. Одинокие влюбленные не отрывали глаз и больших пальцев от мобильных, обстреливая объект обожания разо–гревающими эсэмэсками. А парочки… Парочки, разомлев на солнце, валялись без стеснения посреди лужаек.

Именно такой конгломерат напротив скамейки Александра Петровича в расслабленном состоянии мялся губами. Она держала в руке бутылку пива, которое, наверное, прогрелось до температуры термальных источников. Он смолил дешевую сигарету. Они не жадничали и давали попробовать друг другу своего добра. Она заливала пиво себе в рот, держала его там секунду-другую, а потом переливала обогащенную слюной жидкость в любящую пасть своего парня.

Александр Петрович представил себе, как у них сладенько во рту, и поморщился. Впрочем, она совсем молоденькая, а Козлов вступил в тот возраст, когда это самая важная характеристика для противоположного пола. Он все больше вживлялся в любовную игру юных посетителей парка. И даже начал давать им мысленные директивы. Советовал, куда ему направить руку, где и как ей стоит сжать своего парня. Но они оказались совершенно невосприимчивы к его командам. «Непрофессионалы!» – несколько раз повторил про себя Александр Петрович. И тут пропиликала мелодия мобильного. Чернов приехал.

Последнее голосование

Как уходить красиво?

Троица недругов не шушукалась, не прикрывалась коварными улыбками – она занималась своими делами, ожидая его для вынесения приговора.

– Господин Червяков сейчас подведет финансовые итоги нашей воскресной акции, – начал заседание Фатиков.

Матч теперь у них называется акцией. Докатились…

– Сразу должен сказать, что это не просто успех, а фантастический успех. Коммерческая составляющая акции превзошла самые смелые ожидания нашего маркетингового отдела. Чистый доход более полутора миллионов долларов. Такой всплеск стал возможен из-за альтернативного голосования. Болельщики ЦСКА пытались ослабить, испортить нам состав и голосовали за игроков, редко попадающих в основу. Спартаковские болельщики, видя результаты онлайн, видя, что их любимая команда теряет боеспособность на глазах, активизировались и смогли исправить ситуацию. То есть наличие сильной оппозиции стимулирует приток голосующих. Вот смотрите, – Червяков с конфиденциальным видом достал из папки бумагу, – по данным СТМ, наибольшее количество сообщений поступило с телефона президента ЦСКА Евгения Гинера…

– Гинера?! – Три глотки впервые за все время работы в «Спартаке» оказались солидарны.

– Да, Евгений Леннорович всю неделю исступленно засылал фамилии наших дублеров. И мы обязательно используем эту историю в PR-целях. Завтра в «Желтой жизни» готовится огромный заголовок на первую полосу – «ЧТО ГИНЕР НЕ КУПИЛ, ТО ВЫИГРАЛ». Ведь он теперь получит от нас в качестве приза путевку на матч «Спартака» в Лиге чемпионов.

– А как же он попадет на наш матч, если у него своя команда в Лиге играет? – Мочалка простодушно озаботился зрительскими интересами Гинера.

Все дружно помолчали, опять-таки проявив несвойственное доселе единомыслие. Червяков, в меру насладившись тишиной, продолжил:

– В общем, курьез с Гинером показал, что мы на верном пути. Поэтому в будущем считаем необходимым искусственно создавать конфликтность через словесные провокации в Интернете и СМИ. И считаем возможным преодоление рубежа в два миллиона долларов. Но в то же время для коммерческого успеха необходимо довольно часто менять параметры и задачи голосования. Темы должны быть разные. Иначе выработается стереотип, возникнет привыкание, и это приведет к потере голосующей аудитории.

– И какая тема кажется вам наиболее привлекательной с маркетинговой точки зрения? – встрял Мочалка с заранее утвержденным у Фатикова вопросом.

– Сейчас, когда болельщики почувствовали свою генетическую связь с клубом, их волнует вопрос: что дальше? Со своей стороны они сделали все для того, чтобы «Спартак» дал положительный результат… отличная замена с «Сатурном», квалифицированно подобранный состав с ЦСКА…

– А кто вам сказал такую глупость про состав?

– Этот состав дважды вел в счете. К тому же пресс-служба осуществила мониторинг СМИ с многочисленными интервью экспертов, и выяснилось, что никто не оценил состав, избранный болельщиками, как ослабленный. Напротив, большинство полагает, что состав был выбран атакующий, в лучших спартаковских традициях.

– Это Ребко-то в атакующих традициях?

– Не будем сбиваться на частности. – Как обычно, Фатиков возложил на себя функции миротворца. – Так какой вопрос вы предлагаете для голосования на ближайшую неделю?

– Не стоит забывать, что у нас очень требовательный болельщик, поэтому он должен решать и концептуальные вопросы развития клуба, он должен чувствовать, как мы ему во всем доверяем и работаем с ним на паритетных началах.

– На каких началах? – не врубился Мочалка.

– Мы с болельщиками равноправны! – гордо уточнил Червяков.

– Я полностью разделяю эту концепцию, – обдал пафосом Фатиков.

– И поэтому мы предложим болельщикам вопрос, отвечающий их чаяниям и настроениям.

Червяков взял паузу и осмотрелся. Мочалка открыл пустой блокнот и приготовился записать вопрос.

– Вопрос простой. Нужно ли отправить в отставку главного тренера Козлова Александра Петровича?

– А если они проголосуют за отставку? – Внутри Александра Петровича сразу стало холодно и неуютно.

– Мнение болельщиков для нас закон. – Фатиков совсем обронзовел.

– Так, может, лучше просто сказать мне сейчас, что я уволен? – жалобно осведомился Александр Петрович.

– Дело не только в посредственных результатах, которые команда показывает под вашим руководством. – Наконец Фатиков решил показать свою доминирующую роль. – Дело в том, что при новом положении вещей тренер вообще не нужен. С игроками необходимо заниматься физическими упражнениями, чтобы они находились в хорошей форме. А тактику, состав и даже замены теперь будут определять болельщики с помощью эсэмэс. И к тому же клуб получит от этой акции солидные дивиденды. «Спартак» станет настоящим бизнесом. Не обижайтесь, Александр Петрович, но у нас просто нет выбора в отношении вас. Проанализируйте все внимательно, и вы поймете: ваша отставка – единственно возможный ход в клубной политике. Но на ней «Спартак» еще сможет заработать. Поэтому она не должна быть добровольной.

– Ладно, мне предельно ясна ваша позиция. Пойду анализировать, – понуро поднялся со всего места Козлов.

К хорошим деньгам быстро привыкаешь. Выходя из комнаты, Александр Петрович понял, что от них теперь придется отвыкать. И довольно энергично. И не только ему, но и всей семье. Он-то отвыкнет, а вот жена… Его постигло отчаяние. В последнее время всяческие разновидности депрессии частенько наведывались в его душу. Но не надолго. И конечно, в легкой форме. Сейчас не то. Сейчас вселенская скорбь охватила его. К двери шагал он медленно и шаги делал неуверенно, как роботы в советских фантастических фильмах. Но чем страшнее падаешь, тем решительнее вступает в дело инстинкт самосохранения.

Козлов резко развернулся на каблуках и отважно бросил своим мучителям:

– Если вы меня уволите, то кто же будет отвечать за поражения, на кого вы возложите вину за неудачу?

И по тому, как озадаченно переглянулась троица, он понял, что пришиб их логикой и склонил чашу весов в свою пользу. Всего одним аргументом! Он остается.

Вот что значит не давать себя в обиду и в любых обстоятельствах сохранять чувство собственного достоинства!

Июль 2007 года

Фанатский вернисаж

Тринадцать футбольных картин

Картина первая

Моцарт на выезде

Все началось на «Театральной». Да, точно – именно там. У эскалатора стайка подростков скандировала несусветное. Даже находиться рядом с ними было как-то неудобно. Ужасно стыдно, ужасно! Респектабельные граждане, коих в метро, объективно говоря, не так уж и много, отворачивались в воротники пальто.

Николай Андреевич укорил себя за излишний демократизм – надо было, конечно, вызвать такси. В выходной-то день без пробок за десять минут можно доехать до Большого. Ну да ладно. Все не так уж плохо – подростки на выходе из метро куда-то упорхнули, а спекулянты утренний спектакль проигнорировали. Отсыпались, наверное, после пятничной попойки. Вот как интересно мир устроен – даже этому отребью перепадают крохи со стола великой русской культуры!

В гардеробе Николая Андреевича узнали, заулыбались… Приятно все-таки спонтанно нагрянуть на собственную оперу. Есть особый шарм в том, чтобы сидеть в ложе и осознавать, что сотни людей подчинены тебе силой музыки. Твоей музыки!

Приятно с ангельским снисхождением смотреть на Сальери, тщательно выпевающего придуманные тобой арии. Смотреть как на падшее по причине творческой ограниченности создание. Камин в углу бутафорской комнаты великого завистника излучал умеренный оптимизм – верилось в очистительную силу искусства…

Явление Моцарта в белых одеждах привнесло в зрительный зал сияние. Правда, после эпизода с убогим скрипачом возникло раздражающее оживление на верхнем балконе. Какие-то наглецы разворачивали транспарант с возмутительной надписью «Моцарт, не пей». И тут Николай Андреевич узнал горластых сорванцов, потревоживших его спокойствие еще в метро. Они нисколько не смущались шиканья окружающих и деловито закрепляли ткань на перилах балкона. А треск скотча, подумать только, заглушал певцов! Чуть ниже другая группа вывесила растяжку «Сальери все купил».

К счастью, перед арией «Жду тебя» отважные старушки-билетерши сумели выдворить из зала распоясавшихся хамов. Но душевное потрясение Николая Андреевича было столь велико, что он уже не мог наслаждаться. Пушкиным, собой, атмосферой – не мог! Заставил себя досидеть до завершения, а в перерыве поспешил вниз – на «Шопениану» оставаться не хотелось.

В фойе на огромных плазмах крутили повторы наиболее опасных моментов оперы. Публика живо обсуждала расстановку соперников на подмостках и объясняла поражение Моцарта тем, что он изначально оказался в худшем положении – во всех сценах играл на выезде, а не дома. Идиотское наблюдение! Что-то такое он уже, впрочем, и видел и слышал. Николая Андреевича все начинало раздражать: и зрители-дилетанты, и восторгающиеся им гардеробщицы, и в особенности спекулянты, восторжествовавшие таки у касс возле метро. Позорнейшее безобразие! День, кажется, беспросветно испоганен. Такси, такси!

Картина вторая

Договорняк Гоголя с властью

Дома ждало еще одно потрясение. Позвонил Иванов. Из Рима. Само по себе это не сулило ничего доброго. Дело в том, что Александр Андреевич перманент–но нуждался. И деньги ему подавай срочно! Перечислением по Western Union. А вот возвращал Иванов наличными с оказией через друзей. И не всегда во–время, и без компенсации процентов, потраченных на перевод. Но ведь он гений! Двадцать пять лет писать картину всей жизни – самоотвержение удивительное. Скромность ко всему прочему необычайная! Бог с ними, с процентами, – пусть творит!

Но Иванов не хотел творить, он хотел вернуть две тысячи долларов. Озаботился, на какой счет их сбросить. Был в воодушевленном состоянии, чем вынудил Римского-Корсакова заинтересоваться переменами в его судьбе:

– У вас, Александр Андреевич, судя по голосу, все в порядке. Надеюсь, не последнее отдаете?

– Да нет, с финансами, напротив, прорыв.

– Поздравляю! Рад за вас. А картина-то как?

– Законсервировалась, – весело отрапортовал художник. – Сейчас есть заказ поважнее.

Римский-Корсаков засомневался в добром здравии своего правого уха, поэтому на всякий случай поднес трубку к левому. В нем воцарилась тишина.

– Так что с картиной? Скверно слышно.

– С картиной порядок, – акцентированно произнес Александр Андреевич. – Отложил я ее…

– Куда отложили?

– Ну, доделаю… Как-нибудь. Потом. В перспективе.

– А что случилось? Почему не сейчас?

– Да эскиз один придумываю.

– Но ведь можно же параллельно. Кто мешает?

– В том-то и дело – нельзя… Столкновение интересов.

– Каких интересов? Александр Андреевич, будьте любезны, не говорите загадками. Извольте объяснить все по порядку. А то я вас совсем перестал понимать.

– Все просто… Мне поступил заказ от «Спартака».

– От кого?

– От «Спартака». Команда такая. Футбольная. У вас в Москве, кстати, играет.

– Ничего не разобрать, что вы там говорите из своего Рима. Что за связь!

– Они вратаря купили прямо перед началом сезона. Хорвата. И им нужно сделать по этому поводу баннер на полтрибуны. Для устрашения противника.

– Вратарь… А вы-то тут при чем?

– Да я вот как раз и делаю для «Спартака» эскиз баннера. «Явление Плетикосы народу». Они долго вратаря не могли купить, а тут прямо на флажке перехватили из «Шахтера». Только попросили, чтобы я свою картину в ближайшие три-четыре месяца не показывал никому. Композиции абсолютно одинаковые, сюжеты похожие. В противном случае, если я все-таки покажу, то заказов больше не будет. А они двадцатку дали. Двадцатка – это серьезно. Вот вам долг верну. Как переслать, кстати?

– Вы… рисуете плакаты?

– Да, – гордо подтвердил Иванов, – рисую. Но не плакаты, а баннер рисую. А Николай Васильевич, тезка ваш, «Ревизора» вовсю переделывает.

– Что, цензура? – вскрикнул Римский-Корсаков.

– Да нет, никакой цензуры. Просто вариант «Ревизора». В предвыборный год. Всего на один театральный сезон. Футбольный «Ревизор».

– Про футбол?! Вы там, в своей Италии, похоже, совсем забыли о подлинном предназначении искусства.

– Наоборот, мы теперь несем высокое искусство тысячам, десяткам тысяч людей. И в кои-то веки адекватные деньги за это получаем. Николаю Васильевичу вон полтос перепал.

– Полтос…

Римский-Корсаков разочаровался и в своем левом ухе, нажал на кнопку спикерфона, поставил трубку на стол и сел в кресло, чтобы спокойно разобраться в новых реалиях.

– Сюжет фактически тот же, – успокоил Иванов. – Футбольные руководители принимают Хлестакова за важную шишку. Тот наобещал им золотые горы, наврал с три короба – вот они и отдали ему телевизионные права на показ своих матчей. Договорились на всякие распилы и откаты. В том числе и борзыми щенками. Хлестаков почувствовал, что должно свершиться возмездие, и скрылся в неизвестном направлении. А над клубными боссами и председателем всего российского футбола Виталием Мутко звучит трубный глас. Путин посылает Дмитрия Медведева в качестве ревизора разобраться с чиновниками, забывшими об интересах рядовых болельщиков. Каково, а? Николай Андреевич, есть ведь тут гражданский пафос?!

– По-моему, тут жесточайшая ерунда и сплошной гражданский идиотизм, – патетически разозлился Римский-Корсаков.

– А хоть бы и ерунда, – согласился Иванов. – Зато оплачиваемая. Я вот долги отдам, а Николай Васильевич давно хотел по святым местам в паломничество.

– И кто же платит за этот, как вы изволили выразиться, гражданский пафос? – подпустил иронии Николай Андреевич.

– Николаю Васильевичу, кажется, Администрация президента, а мне, наверное, «Лукойл», спартаковские сановники. Они как раз и попросили изобразить рабочих, стоящих у огромного нефтяного потока. Некоторые в трудовом порыве чуть ли не с головой окунулись в черное золото. И вот вдалеке появляется долгожданный вратарь. Все знали о том, что рано или поздно он должен прийти, чтобы спасти «Спартак». Болельщик со стажем, сжимающий древко красно-белого флага, первым заметил мессию и указывает на него остальным. А Плетикоса уверенным шагом приближается к группе страждущих болельщиков. Вот так!

Николай Андреевич выслушал и сухо проинформировал деградировавшего художника, каким образом тот может перевести деньги. На том и распрощались. После разговора был включен телевизор. Для эмоциональной разрядки. Но в нем как назло играли в футбол. Какая-то причуда сознания напомнила композитору, что он точно так же гонял мяч в ящике. Но Николай Андреевич отогнал эту дерзкую навязчивую мысль, хотя попутно всплыли совсем уж откровенные подробности, вроде паса от Пушкина. Гоголь опять-таки маячил где-то вдалеке. Чепуха, отравляющая подсознание!

А потом, к счастью, в телевизоре пошел снег и отвлек от блужданий по закоулкам памяти. Он валил густо и заретушировал контуры тех, ради кого слабохарактерный Иванов променял искусство на житейскую выгоду. Футболисты мельтешили подобно запоздалым мартовским снежинкам. А Николай Андреевич погружался в меланхолию, из которой способно вывести только очень-очень высокое чувство. И оно нагрянуло!..

Картина третья

Профиль ангела, грачи и спартачи

Метель перестала засорять глаз. Погода успокоилась. Небо, правда, окончательно так и не прояснилось. Легкой грусти пейзажу добавляла обветшалая колокольня. Чуть ближе набухали мрачными красками сарай и забор. А на переднем плане находилась корявая и вследствие этого печальная береза, на которой вместо привычных грачей появлялись портреты заграничных персонажей. Алексей Кондратьевич Саврасов собственными руками вживлял эти чуждые элементы в свою знаменитую картину «Грачи прилетели». Им руководила миниатюрная девушка в кожаной куртке. Так и возникли на ветвях молодые симпатичные лица: Фогель, Хильдебранд, Савиола, Бабел, Амелиа. С помощью лестницы-стремянки Саврасов взобрался к самым гнездам и проволокой прикручивал портреты.

– Что это? Кто это? – закричал Николай Андреевич, которого затрясло не только от очередного поругания шедевра, но и от промозглой сырой действительности. – Кем вы засоряете полотно?

– Здравствуйте! – напомнил Саврасов о правилах вежливости, сделал шаг назад и по колено провалился в талый, просевший снег. – Вот, познакомьтесь, Карина. Болельщица «Зенита». Мы теперь вместе трудимся. Карина мне помогает с перформансом. Или я ей помогаю…

Николай Андреевич остался безмолвен. Нет, он не забыл о правилах этикета, он не потерял дар речи после того, как за один день обогатился новыми словами «полтос», «баннер» и «перформанс». Он влюбился! Не с первого взгляда, как принято говорить в таких случаях. Влюбился с определенного ракурса. Карина медленно поворачивала голову, и когда она повернулась в профиль… Вот тут-то и накрыло! То, что дальше, – это уже не важно. Анфас – милое личико, не более того. Даже заурядное. Анфас – для документов. Для пошлой действительности. Для того, чтобы смотреть в глаза, если не веришь, если хочешь пронзительным взглядом внутрь души заставить совесть девушки выдать хитрость, коварство или измену. Но разве ангела можно в чем-то подозревать?

В профиль Карина походила на благовещенское существо с полотна Леонардо, которое Римский-Корсаков видел полгода назад в галерее Уффици, когда путешествовал по Италии. И помнится, Иванов вернул тогда при встрече три тысячи. Правда, через месяц опять попросил две. Лучше бы вернул тысячу, а на две попросил отсрочку – было бы честнее. Впрочем, все это такая мелочь, такая пошлость теперь!..

Карина снова развернулась своей ангельской стороной к смятенному Николаю Андреевичу. А деловой ракурс девушки был обращен к расщепленному пню у березки. Там работал маленький переносной телевизор. Ящик шумел, понятное дело, футболом. «Зенит» проигрывал. Какому-то «Сатурну». Саврасов тоже обозначил интерес к происходящему на экране. Николаю Андреевичу вдруг представилось, что Саврасов – это от слова «совращение», но он тут же устыдился подобной идеи.

– Угловой, угловой! – скандировала Карина.

Саврасов от волнения выронил Кежмана в сугроб. Мяч взвился в воздух, и какая-то буйная голова во–гнала его в ворота. Карина возликовала и в счастливом порыве прыгнула на Николая Андреевича, чтобы расцеловать его в губы, – так ее переполняли эмоции. От нее не слишком приятно пахло сигаретами, и была она неопрятна, но ее влажный чмок обдал композитора таким провоцирующим жаром, что он почувствовал абсолютно юношеское шевеление плоти. Даже не шевеление, а прямо-таки буйство! Он еле сдерживал себя. Только присутствие Саврасова за–ставляло его оставаться в рамках приличий. И возраст вроде бы уже… Но Николай Андреевич меньше всего хотел думать про свои годы.

Саврасов немедленно разлил коньяк из блестящей фляжки в маленькие изящные металлические рюмочки.

– Радуюсь ничьей, как победе! – зажмурилась Карина.

– А мы тогда так и не смогли спасти матч. – На Николая Андреевича снова напали какие-то смутные образы из прошлого, но, к счастью, ликующая Карина не обратила на них ни малейшего внимания.

– Давайте выпьем за знакомство, – снисходительно успокаивал молодость Алексей Кондратьевич.

– Текке – красавчик! – Карина превозносила автора гола, просто-таки смаковала его фамилию с шикарным французским коньяком.

И Николая Андреевича прожгла жуткая ревность. Молодой гладиатор вызывает у нее восхищение, а у него, великого русского композитора, жалкий зябнущий вид. И нос, наверное, покраснел на холоде.

– Сейчас пройдем «Сатурн» в Кубке, порвем на выезде «Ростов» и как раз к третьему туру вашу картину раскрасим, – строила планы Карина.

– Что раскрасите? – вернулся к реальности Николай Андреевич.

– «Спартачи не прилетели», – пояснил Саврасов. – Они провалили селекцию – никого зимой не купили. Вот все над ними и смеются. В третьем туре как раз играют в Питере. Картина их сразу поставит на место. Как обухом по голове! Это все те, кого они в Европе обещали подписать.

– А Плетикоса? Они же хорвата купили. – Римский-Корсаков невольно вспомнил о заказе, поступившем Иванову.

– Эге, а с каких это пор вы футболом стали увлекаться? – поразился Саврасов.

– Сейчас все… Футбол – такое дело… Каждый смотрит.

Николай Андреевич решил не закладывать Иванова, хотя предатель искусства того заслуживал. Саврасов, кажется, занялся тем же промыслом. Просто он воюет на другой стороне. Вернее, рисует на другой стороне.

– А не жалко вам так свою картину, – Николай Андреевич долго подыскивал слово, – трансформировать?

– Да нет, – сразу потускнел Саврасов, – это же, получается, лучше любой выставки. На вернисаж от силы тысяч десять придет в общей сложности. А здесь один стадион «Петровский» больше двадцатки вмещает. Да плюс еще телевидение. Первый канал «Зенит» со «Спартаком» показывает. Миллионная аудитория. А на выставке одна аренда помещения сколько стоит… На такие деньги разведут!

– Все вы про деньги. – Римский-Корсаков не–ожиданно почувствовал жгучую зависть к финансовым успехам собратьев по искусству.

– А кто это «вы»? – насторожился Саврасов. – Что, кто-то еще из наших знакомых занялся перформансом?

– Да слухи тут разные ходят, – увернулся Рим–ский-Корсаков.

– Слухи… Ну-ка, ну-ка, интересно. Что за слухи?

– Да я не в курсе, – неубедительно врал Николай Андреевич. – Спросите там у своих. Они должны знать. Я же все-таки не художник.

– Ой, а кто вы? – Карина своей любознательностью спасла ситуацию.

– Я композитор, – приосанился Римский-Корсаков. – Приглашаю вас в следующее воскресенье на свою оперу. В Большой. И вообще, люблю студенчество, – уж совсем некстати стал заискивать Николай Андреевич. – Преподаю…

– Здорово! Я как раз буду в Москве в воскресенье, – обрадовалась Карина и выпятила нижнюю губу. – Только я, наверное, не смогу вечером. «Зенит» в Ростове играет то ли в четыре, то ли в пять. Когда ваш спектакль начинается?

– Утром, в двенадцать. Вы замечательно успеете, Кариночка, на свой футбол. Мы еще в Камергерском перед просмотром игры отобедаем.

– Договорились. – Карина по-мужски протянула руку и крепенько пожала вялую композиторскую ладонь.

Саврасов долил коньяку и похвалил свою работу:

– Ничего креатив получился.

– Только Кежмана поднять надо бы, – проявил педантизм Николай Андреевич.

– А мне так даже больше нравится, – заступилась Карина. – Чувствуется полный пофигизм «Спартака». Бардак… Упало, а они и поднять не хотят. Или ничего не замечают. Так обиднее получается.

– Пожалуй. – Саврасов был польщен.

А Римский-Корсаков опять приревновал:

– Все-таки в исходном варианте картина гармоничнее.

– Об исходном варианте забыто, мой друг. Это окончательный вариант. Живем настоящим. Да, Кариночка?

– Живем от тура до тура. Или, если повезет, с кубковыми играми посреди недели, – затосковала Карина. – Интересно, а в Раменском Адвокат выпустит Владика? Хочу Владика!

Николай Андреевич уже устал от обилия мужчин, которые чем-то могли нравиться его непостижимому ангелу. Устал и озлобился:

– А что мы стоим на холоде? Матч закончился, коньяк тоже, гладиаторов своих вы, Алексей Кондратьевич, развесили вместо милых русскому сердцу птичьих гнезд. Что еще нужно?

– Да ничего. Сфотографируем сейчас то, что получилось, а Карина в Питере перенесет со своими ребятами на баннер.

– Не забудьте телевизор убрать, а то он вам всю картину испортит, – смягчился композитор.

– Непременно.

Пришло время расстаться. Саврасов побрел к своей машине, а Карина к железнодорожной станции, чтобы отправиться к себе домой в Санкт-Петербург. Николай Андреевич, естественно, вызвался ее провожать чуть ли не до поезда. Они оказались за забором, стали спускаться к церкви, но тут из-за сарая к ним довольно ретиво устремились два габаритных молодца, в одном из которых композитор узнал дебошира, растягивавшего транспарант в опере. Он хотел с ними объясниться цивилизованно и добротой, своим педагогическим тактом смягчить их уличную агрессию, но Карина совершила неожиданную акцию. Она толкнула одного из хулиганов прямо на Николая Андреевича и крикнула:

– Все у него!

А сама бросилась со всех ног удирать. Шпана в красно-белых шарфиках отчего-то сразу ей поверила и в четыре руки надавала композитору тумаков.

– Сразу отдашь или еще порезвимся?

– Я не понимаю, о чем вы? Если о деньгах, то у меня чуть больше тысячи. Берите, но оставьте на билет.

– Тысячу возьмем, конечно. Но ты нам наивняка не заговаривай, – человеконенавистничал оперный злодей. – Отдавай главное!

– А что главное?

Вопрос Николая Андреевича прозвучал, наверное, слишком философски. Почти созвучно пилатовскому вопросу «Что есть истина?». И это, по-видимому, особенно взбесило разбойников, которые вкладывали в свое требование нечто сугубо житейское.

– Ах ты, сральник культурной столицы! Московский суппорт разводить вздумал?

Напарник подонка из оперы пихнул Римского-Корсакова в грудь. Тот упал и больно ударился затылком о стенку сарая. Нападавшие, воспользовавшись его неудачным падением, тут же пробили коваными ботинками в и без того маломощный профессорский пах. Николай Андреевич увидел крест на вершине церкви, и колокола в угрюмых арках могуче ударили своими звучными языками перед тем, как у него отключилось сознание.

Картина четвертая

Годичная дисквалификация

Очнуться заставил тоже звон. Звон в прихожей. Он энергично соскочил с дивана, но почувствовал ломоту и слабость в нижней части тела. И под ребрами болело. Николай Андреевич прильнул к глазку и увидел ангела в его житейской ипостаси. Карина вбежала в квартиру и обняла своего нового друга. Композитор, как и в прошлый раз, ощутил физическое волнение, но тут оно доставило и неприятные ощущения. Сразу припомнились подробности столкновения у обветшалой колокольни.

Но кажется, это не первый раз, когда ему приходилось драться из-за футбола. Сейчас он вспомнил про загадочный MAGIC, который, как ему мерещилось, радикально изменил его жизнь. Правда, в психиатрической клинике, где он профилактически лежал год назад, его уверили, что никакого MAGIC не существовало. В любом случае ангелу, который слетел в его обитель, о своих сомнениях рассказывать не стоило.

– Ты настоящий герой! Ты спас меня, – восхищалась Карина.

– Да что ты, разве я мог поступить иначе? – сконфузился Николай Андреевич.

– Вступить в бой с двумя ультрас – жесткач!

– Чего хотели эти негодяи?

– Ничего, пусть сунутся к нам в Питер – мы им наваляем. – Карина пропустила вопрос мимо ушей. – Но они тебя подбили. Где у тебя болит?

Николай Андреевич тоже уклонился от ответа и не стал конкретизировать. Зато он захотел конкретизировать текущее время и пристально вгляделся в огромное табло, озарявшее таинственным электронным светом сумрачную холостяцкую прихожую. Часы настойчиво просились на помойку. Потому что показывали восемнадцатое число. Пятнадцать минут двенадцатого и восемнадцатое марта. Николай Андреевич возмутился, но Карина заступилась за прибор. Показала те же цифры на своих наручных часах.

– Я мог, конечно, забыться на день. Из-за болевого шока. Но ведь не на неделю же!

– Счастливый! Фанаты не знают, куда себя девать всю неделю, а ты так легко проскочил от тура до тура. Правда, Кубок не видел. Представляешь, мы прошли «Сатурн»! Вот выиграем Кубок и осенью будем в Европе играть. Я так хочу на выезд. У меня по России уже выезды были – в Самару, в Ростов. А в загранке еще ни разу не была. Слушай, а ты что, правда не помнишь, что целую неделю тут делал?

Композитор готов был стерпеть любые временные катаклизмы. Еще бы! Ведь Карина безо всяких предварительных договоренностей перешла на ты.

– В конце концов, в книгах и фильмах легко пропускаются дни и даже годы, если там ничего важного не происходит, – поучительно заметила Карина.

Николай Андреевич умилился ее женской мудрости:

– А какие книжки ты читаешь?

– Да особо… никакие, – честно ответила Карина. – Разве что в детстве. Но это давно было.

– В детстве… Отлично! Я приглашаю тебя на сказку. Впрочем, взрослую. Моя опера. Читала «Золотого петушка» Пушкина?

– Так твоя опера или Пушкина? – рассмеялась Карина.

Римский-Корсаков пришел в замешательство:

– Моя там только музыка. А слова, то есть стихи, – Пушкина. Хотя и Бельский помогал.

– Кому помогал, тебе или Пушкину?

Композитор окончательно запутался в нюансах распределения творческих полномочий, поэтому еще раз повторил свой призыв немедленно ехать в Большой. Карина изначально поддерживала затею, и вот через двадцать минут они уже ловили такси. Вернее, частника. Вернее, их просто подвезли. Без денег. И на роскошном BMW. Такое даже подстроить невозможно!

Он только поднял руку у светофора, и немедленно черная, пугающе красивая машина сделала зигзаг в сторону тротуара. Владелец автомобиля велел своему водителю подобрать парочку, потому что в начале месяца смотрел программу «Культурная революция», где Николай Андреевич выступал против осовременивания классических произведений.

– Я сразу вас узнал… э-э-э… – Добродетельный любитель традиционного искусства явно забыл имя-отчество композитора. – Сам когда-то начинал ассистентом режиссера… второго режиссера в кино, на «Центрнаучфильме». Но потом стал торговать техникой. Электроника тогда в Союзе только появилась. И вот как-то так пошло… э-э-э… удачно! И вот, знаете, до сих пор… А с творчеством как-то не сложилось. Но я всегда смотрю. Смотрю, знаете, если что-то такое в культуре происходит. Брожения, дискуссии или премьеры. Премьеры стараюсь не пропускать. Надо, знаете ли, оставаться цивилизованным человеком. Нельзя погрязнуть в бизнесе. И вот смотрю ваши… э-э-э… так сказать, произведения. По возможности…

– А футбол смотрите? – Карина прервала интеллектуальный отчет ассистента второго режиссера в отставке.

– Дочка у вас с юмором.

– Остановите, пожалуйста, здесь. Да-да, прямо здесь. – Николай Андреевич ощутил в промежности металлическую жесткость фанатского ботинка, хотя его никто не бил.

– А разве вам не в Большой? Вы же говорили, вам в Большой надо, – вмешался водитель.

– Да, в Большой, но я хочу пройтись. Центр Москвы так прекрасен холодным весенним утром.

Он презирал себя. И за бегство, и за то, что придумал мещанскую красивость, чтобы это бегство объяснить. Надо было смеяться вместе с Кариной, спокойно выйти на Театральной и никуда не опаздывать. А так он делал вид, что ему импонирует быстрая ходьба. Вдобавок приходилось еще оглядываться вокруг и восторженно произносить: «Как хорошо! Как замечательно!»

Карина то ли язвительно, то ли совсем уж по-дружески называла его папашей. Но даже если это обращение – способ дискредитации, Николая Андреевича переполняли исключительно радостные чувства. Хорошо, что они вышли из машины. Хорошо! Карина целеустремленно двигалась вперед. Он видел ее профиль – ее ангельскую сторону. И ради этого эстетического экстаза он готов был терпеть насмешки, готов был числиться папашей, готов был стать фанатом «Зенита» и носить такой же шарфик, как тот, что брутально топорщился на худенькой шее Карины.

Он не был готов к одному… Что на двери зала Новой сцены его убьет объявление – «Опера „Золотой петушок“ отменена». На сегодня. На завтра. И на ближайший год. На замену вышла «Снегурочка» Петра Ильича. Подсидели… Сплавили… Засудили! Тяжелые глаголы глушили мозг.

Чайковский, помнится, и в MAGIC все где-то рядом с Николаем Андреевичем увивался, бегал поблизости. И вот, когда MAGIC не стало (теперь Римский-Корсаков на девяносто процентов был уверен, что творение с таким названием существовало), коллега снова врывается в его игровую зону – и теснит, эгоистически теснит.

Николай Андреевич повел Карину через служебный вход. Усадил ее в обстоятельное кресло приемной директора. А сам пошел на штурм враждебных обстоятельств.

Директор курил вонючую сигару и уклонялся от точных формулировок. Впрочем, скорее от неспособности их придумать, а вовсе не от страха перед посетителем.

Картина пятая

Классика сплава

– Это не мое решение, – лениво отбрыкивался повелитель муз. – Мне-то все равно – вы же знаете…

– Так чье же, чье?! Вы все на некие загадочные персоны киваете, а на подлинное лицо, ставшее причиной моих душевных терзаний, указывать не желаете.

– Да потому что конкретного лица нет. Ну, не знаю, как вам объяснить… Ну, награждение было, сами понимаете где…

– Нет, не понимаю.

От Николая Андреевича даже дым сигары отшатнулся, шокированный его недогадливостью.

– Там награждение было. – Поднятый вверх палец словно намекал на то, что в небесах уже состоялось подобие Судного дня и смиренные праведники от искусства получили на нем все причитающиеся им блага. Впрочем, вполне материальные.

– А при чем тут моя опера? – на всякий случай испугался Николай Андреевич.

– А при том… После награждения был фуршет… Знаете, вроде бы ничего особенного, но собрались люди, определяющие… Так, в узком кругу, можно сказать, неформально. Просто разговор. Неофициально.

– Так какие претензии к «Золотому петушку»?

– Да никаких! – неожиданно развернул беседу сигарный божок. – Абсолютно никаких!

– Так в чем же дело?!

– Но меня там, – снова с помощью поднятого вверх пальца небеса оказались втянутыми во вполне земную историю, – там меня попросили подчистить репертуар. Скоро выборы… Чего доброго, возникнут ненужные аналогии.

– Какие аналогии? О чем вы?

– Ну как же… А это ваше «Кири-ку-ку! Царствуй, лежа на боку!».

– Но ведь там же Пушкин! Классика!

– Вот-вот, классика! Правильно вы выразились – классика. А классика ведь никогда не устареет. Через год возобновим вашу классику, и будет она выглядеть лучше прежней. Как хорошее вино. Вот на фуршете как раз было вино…

– Это мракобесие! – взвизгнул Римский-Корсаков.

– Согласен. – Сигара исторгла самую тлетворную порцию дыма, на какую был способен кремлевский прихвостень. – Это мракобесие, против которого мы бессильны. Но и власть можно (и нужно!) понять. Не известно, какие мысли возникнут у юношества после прослушивания столь дерзновенных произведений, подрывающих сами основы государственности.

– Но что же мне делать? – как-то сразу смалодушничал Николай Андреевич.

– А ничего не делать. Смириться и ждать. Забыть и жить в свое удовольствие. Власть, если чем обидит, потом обязательно вернет должок.

– Нет, скажите, что мне сейчас делать? Я привел, – тут композитор замолчал, потому что не знал, как охарактеризовать Карину, – пришел сюда с дамой, а тут такой афронт приключился. И как, я вас спрашиваю, милостивый государь, как мне выйти к ней в столь скомпрометированном виде?

– А спокойненько так выйти. И повести даму в ресторан. Или, если хотите коллегу послушать, могу выписать билеты в центральную ложу. Одни будете там. Весьма почетно.

– По-моему, это вовсе не почетно. Это унизительно, милостивый государь. Вот так!

И тут Римский-Корсаков залихватски развернулся на каблуках, но у самой двери в который уже раз за утро дал слабака.

– Но, я надеюсь, остальные оперы по-прежнему в репертуаре? – просительно поинтересовался он, обернувшись.

– Не волнуйтесь, с остальными вашими трудами у власти полный альянс.

Картина шестая

Все фанаты попадают в рай

В коридоре скучала Карина. Лучше бы ему снова надавали тумаков парни из-за сарая, что нарисован на картине Саврасова. Физическая боль как-то неприметно, буквально за час сошла на нет, зато нравственные страдания помножились.

– Оперу сняли… Цензура… Сатрапы. В этой стране нет места свободной творческой личности.

– Ты, как «Зенит», – неожиданно посочувствовала Карина.

– В каком смысле? – остолбенел Николай Андреевич.

– В том смысле, что никогда не станешь чемпионом.

– А почему «Зенит» никогда не станет чемпионом? – Композитор словно согласился с тем, что он неудачник, поэтому судьба ему подобных стала небезразлична маэстро.

– «Зенит» не станет чемпионом, потому что Москва не дает. Засудят. Это так бывший тренер сказал. Петржела его звали. Чех. Но сейчас не так. Сейчас «Газпром» рулит. Сейчас пусть попробуют не дать!

Николай Андреевич почувствовал себя в полном одиночестве. Если раньше они могли ощущать несправедливость бытия вместе с «Зенитом», то сейчас любимая команда Карины сделала ему ручкой и умчалась в счастливое, укрепленное полезными ископаемыми будущее. Вместе с Кариной. Она сияла. Радовалась!

– Как здорово получилось! А то Юлию пришлось бы нас ждать два часа.

– Какому Юлию? Ждать…

– Это наш художник. По эскизам перформанс рисует. Он утром приехал. Хотел встретиться, но я ему сказала, что мы идем на музыку. Он расстроился. Обещал ждать. А теперь ждать не надо. Теперь мы с ним встретимся, и все вместе посидим.

– Сколько Юлию лет? – Николай Андреевич не смог удержать свою ревность в узде.

– Двадцать четыре. Уже старенький.

Такт, вежливость и манеры не были сильной стороной питерской девочки. И Римский-Корсаков страдал. Впрочем, большая часть страданий человека инициирована им самим. Ревновать не стоило.

Юлий ждал их в кафе, где курили, кажется, даже официанты. Зато там был Wi-Fi. Бесплатный. Без Интернета у Юлия жить не получалось. Никак. Поэтому Николаю Андреевичу не стоило тревожиться. Конечно, хладнокровный человек вообще не стал бы опасаться конкуренции со стороны персонажа с женским именем. Но композитор в последний раз имел трезвомыслящую голову до эскалатора на «Театральной», с которого неделю назад все и началось.

Все, что возвышалось над воротником рубашки Юлия, словно состояло из частей, позаимствованных у разных людей. И к тому же разных возрастов. (И даже разных полов.) Но вместе с тем уродливой его голову обзывать не стоило. Наоборот! Юлий всем своим обликом сигнализировал о принадлежности к племени красавчиков. Длинные вьющиеся волосы – правда, с проседью. Брови значительно темнее волос, но тонкие, будто выщипанные. Щеки подростковые, горящие, как бы принесенные с мороза. Рот крохотный, зато губы пышные. Глазки вроде маленькие, а ресницы над ними похлеще папоротника. Короче, Юлий смотрелся шедевром природы.

Впрочем, природа с удалью отыгралась на внутреннем мире художника. Это походило на месть. Только не ясно, за что. Юлий постоянно общался. То есть в самой общительности нет ничего предосудительного. Она сама по себе симпатична. К общительным тянутся окружающие. С общительными легко в компании. Общительным доверяют сокровенные мысли и даже тайны, за исключением государственных. Но Юлий был фанатиком общения. Из-за общения для него никого и ничего вокруг не существовало. Он одновременно набивал эсэмэски левой рукой, а правой чатился в ноутбуке. При этом его рот произносил короткие фразы, обращенные к ближайшим объектам. В результате он принадлежал всем вообще и никому в частности. То же самое, наверное, можно сказать и о любом другом шедевре мирового искусства.

Теоретически он мог нравиться женщинам. Но практического смысла это чувство было лишено. Дамам же хочется, чтобы на них обращали внимание… Но такой шанс мог им выпасть лишь в том случае, если бы дамы закидывали Юлию свои фотки через Интернет. Тут он даже мог восхититься, полюбоваться, провести сопоставительный анализ с живописными красавицами эпохи Возрождения. Но присутствие первоисточника рядом с ним в кресле или, страшно подумать, на ложе наслаждений вряд ли увлекло бы его дольше, чем на пять-шесть секунд. Именно столько требовалось времени, чтобы сказать одно предложение. Следующее предложение по духовному регламенту Юлия уже предназначалось другому собеседнику, счастливо приобщенному к какому-то современному средству коммуникации. Собственно, он даже не являлся собеседником. Его следовало называть жертвой. Юлий набрасывался на него. Информационно! Если Юлию не отвечали, то он нисколько не отчаивался и тут же выходил на охоту в виртуальном, сотовом и прочих пространствах.

Он поприветствовал Николая Андреевича и немедленно предложил обменяться номерами мобильных. Причем, видимо, для экономии времени сначала продиктовал свой, а потом попросил отзвониться ему. Композитор автоматически повиновался. Его голова была занята совсем другим. Там вибрировало наполненное ароматом Карининой мечты слово «выезд». Причем в довесок к нему воображение подрисовало тройку с бубенцами. На ее козлах восседал кучер в кафтане и бейсболке от Bosco di Ciliegi, одной рукой сжимавший вожжи, а другой гитару. Гитару, как успел разглядеть Николай Андреевич, семиструнную. Кучер даже пытался петь нечто гусарско-залихватское на цивилизованных просторах Европы, но Римский-Корсаков на этом усмирил воображение.

Карина хотела попробовать несколько коктейлей, а Юлий интересовался, за кого он болеет. Впрочем, можно было обойтись и без ответа, но на тот момент Николай Андреевич еще не осознавал, с кем имеет дело.

– А с Саврасовым? – Юлий изменил вектор общения, взяв вопрос словно из середины диалога.

– Расплатились. Он готов и дальше писать для нас. А ты уже сделал эскиз?

– Вполне нарисовалось. – Юлий не искал нужные слова, довольствуясь первыми попавшимися.

– А с цветовой гаммой что получилось?

– Корректно. – Юлий, кажется, процитировал эсэмэску перед отправкой. – Вот как рисовали. – Он развернул ноутбук в сторону Карины и композитора.

Кучка молодых людей в спортивном зале ползла по огромному полотну, расстеленному на полу, и копировала творение Алексея Кондратьевича.

– Быстро сделали?

– Просыхает сейчас.

– Где футбол будем смотреть?

– У меня замечательная плазма, – похвастался Николай Андреевич.

– Да у тебя скучно – давай где-нибудь в баре.

Оплеухи судьбы сыпались на Римского-Корсакова, как яблоки на Ньютона. Карина манкирует им. Не воспринимает его всерьез. Ей с ним не интересно. К тому же она совершенно не понимает его значимость в культурной жизни России. А объяснить ей не удается из-за череды враждебных обстоятельств. Но сейчас ему нужно изъявить свою современность и заманить их к себе, где он будет чувствовать себя раскрепощенно, сможет показать им как бы невзначай многочисленные дипломы, интервью в журналах и газетах, коллекцию дисков с его произведениями. Комната с архивом должна произвести на пришельца из ангельских сфер сильное впечатление. Он пообещает написать в ее честь сюиту. И тут, конечно, она восхитится им, начнет относиться к нему уважительно. А у женщин где уважение, там уже совсем близко любовь и желание завести семью. Впрочем, так далеко Николай Андреевич не хотел заглядывать – сейчас надо как-то заманить ее домой вместе с этим сверхкоммуникабельным субъектом.

– Поедем ко мне. По дороге купим пиво. Вы какое любите, разливное или в бутылках? – Композитор заискивал перед молодежью.

– Сначала попробовать, а потом понимание, какое брать, – неопределенно брякнул Юлий.

– А я в жестянках люблю. – Опять Карина вы–ступила с особым мнением.

– Десять банок – и можно смотреть, – солидаризировался Юлий.

– Вот и замечательно, – подсюсюкнул Николай Андреевич, – тогда ко мне.

– Отойти не помешает, – захлопнул ноутбук Юлий.

– И мне тоже туда. – Карина идеально понимала язык полунамеков и недосказанностей Юлия.

Николай Андреевич остался урегулировать финансовый вопрос с официантом. К счастью, у него оказалась требуемая сумма без сдачи, и он сразу устремился в тамбурчик, откуда можно было попасть и в туалет, и во множество других неизвестных мест – во всяком случае, дверей без табличек хватало. А вот людей – вообще никого. Пустота, правда, просуществовала совсем недолго.

Возникли две фигуры. В шарфиках, естественно. Но не красно-белых. Хотя красный цвет присутствовал. Едкий красный. С ним соседствовал синий. Новая гамма дала Николаю Андреевичу надежду на мирное сосуществование с юными посетителями кафе, но они незамедлительно задушили веру в лучшее.

Униженный, дисквалифицированный из оперы композитор захрипел – безжалостная рука сковала его горло, и голос безо всяких намеков на гуманизм потребовал от него сдачи друзей.

– Где парочка отморозков, с которыми ты сидел у окна?

– Не знаю.

– Врешь, старый дикобраз!

– Мы расстались здесь, и я их больше не видел.

– Сейчас ты с жизнью расстанешься, упырь млекопитающий. Разводить нас вздумал?

Тот, что угрожал, для окончательного устрашения решил улыбнуться. И не прогадал. В его пасти начисто отсутствовал один из резцов и по соседству половина переднего зуба. Странно, но прореха не произвела на смятенную душу Николая Андреевича никакого эффекта, а вот недобитость переднего зуба прямо-таки заставила трепетать коленки. И в паху тоже стало как-то неспокойно. И то, что зуб обломился (или его обломили?) по диагонали, придавало ему какую-то демоническую свирепость.

Ноздри у подростков раздувались, учуяли исходящие от композитора испарения страха. Их кулаки округлились, и Римский-Корсаков приготовился ощутить на своем лице ярость и гнев фанатской расправы. Он даже закрыл глаза, чтобы не видеть звериную сторону человеческой натуры, но тут рука одного из нападавших вполне щадяще схватила его за шиворот и направила в ближайшую дверь.

Голова без трагических последствий для себя дверь открыла. И была тьма, и тьма объяла его, и он летел неведомо куда. Вокруг – что-то твердое, но не ребристое. Не лестница. Кажется, туннель, обшитый мягким материалом. Впрочем, перемещение в пространстве получалось довольно лаконичным и не–обременительным. Он оказался на краю трубы диаметром в три, а то и четыре человеческих роста. С одной стороны мягкий доброжелательный свет, с другой… улыбчивые милиционеры аккуратно поднимали к трубе юношей в пестрых шарфиках с эмблемами любимых клубов. Болельщики почему-то были голыми. Там и сям попадались и бывшие партнеры Николая Андреевича по MAGIC. За всем происходящим с удобного пьедестала наблюдал патлатый мужчина в длиннополых одеждах.

Он стоял за мольбертом и энергично наносил мазки. Строго и с сознанием важности собственного занятия. И вдруг он разглядел на том конце трубы растопыренного Николая Андреевича. Пауза на осмысление – и рассерженный голос, усугубленный эхом, начал перепалку:

– Что вы здесь делаете? Вы мешаете мне! – Акцент выдавал в нем голландца.

– То же самое могу спросить у вас. – Общение с болельщиками научило Николая Андреевича быть нахрапистым. – Я на родной земле, а вы что делаете в России?

– Разрешите представиться. Я – Иероним Антонио Ван Акен из Хертогенбоса. Мои соотечественники с недавних пор осваивают эту ленивую страну и учат ваших нерадивых игроков таинствам футбольной науки. Хиддинк, Адвокат – и, уверен, это только начало.

– А вы-то, господин Босх, тут при чем?

– Тренеры исправляют игру, а я нравы. И то, и другое полезно для вас.

– Нравы? Ну, вы-то, насколько мне известно, милостивый государь, женились по расчету, чтобы получить доступ в высшие слои городского общества и, соответственно, хорошие заказы. А если так, то не вам читать мне мораль.

– Так вы не только в мою картину залезли, но и в мою личную жизнь. Да еще и учить меня вздумали! – обиделся голландский гений и стал своей кисточкой с белой краской тыкать в Николая Андреевича, пытаясь то ли закрасить его, то ли спихнуть.

От нескольких выпадов композитор ловко увернулся, но в конце концов Босх взял хитростью. Он якобы что-то подправил на своей картине, сделал пару мазков – Николай Андреевич расслабился, и тут Иероним застал его врасплох. Тычок кисти пришелся в грудь, но даже этот мощный удар, наверное, не свалил бы жертву фанатской войны, если бы не поток газа, который неожиданно пошел по трубе. Голова закружилась, и Николай Андреевич оступился на самом краю. Он полетел в пустоту, наполненную молочным светом. И почему-то совсем не испугался. Совсем! Это удивило. А еще больше удивила мысль, промелькнувшая следом: «Жаль, так и не узнаю, как там у „Зенита“ с „Ростовом“ сложилось». И тут возник профиль ангела. И мыслей больше не было…

Картина седьмая

Приглашение на суппорт

Мысли возникли только после звука. Коротенький такой проигрыш. Может быть, это первые звуки сюиты, посвященной Карине? И снова тишина. Проигрыш недурен. И даже без современной пошлости. Незнакомый. Правда, неживой… Электронные звуки – так что нет, не сюита. И кажется, прямо из груди. Николай Андреевич открыл глаза и увидел над собой доски. Старенькие и неокрашенные. А рядом небо. Не прикрытое грустью облаков – оптимистическое и жизнеутверждающее. Майское. Он лежал у речки под покосившимся грибком, выструганным, наверное, еще при Брежневе. Композитор приподнялся, и мобильный съехал с его груди на песок.

Кое-что начало проясняться – это звонок телефона выдернул его из состояния легкого, необременительного сна. Но на дисплее никаких следов пропущенного вызова. Поисковые усилия привели в раздел эсэмэсок, где до сего момента гостила лишь пустота – сверстники Николая Андреевича не пользовались данной услугой, потому что толком не понимали ее предназначения. А значит, Николай Андреевич ни разу не слышал треньканья дошедшей эсэмэски. Но сейчас у него в мобильном трепыхалась первая ласточка, и он, давя большими пальцами на кнопки, принялся ее извлекать. Основательно перелопатив меню аппарата, он обнаружил послание, способное изменить его судьбу. Ибо оно было от абонента с питерским кодом. Вряд ли смертные получали от ангелов что-либо более окрыляющее за всю историю их взаимоотношений.

«Жду тебя сокровище! седня на игре с Самарой мы д.б. вместе. жду в час у доски с расп. деньги на мобиле конча».

Николай Андреевич с ужасом посмотрел на часы – 9.30. До встречи с Кариной четыре часа, а он непонятно где находится. То есть понятно, что он в пойме реки, вокруг деревья и прочая зелень средней полосы, а вдалеке мост… Но где конкретно все это?

Он перезвонил по номеру – ангел оказался недоступен, как и положено всякому неземному существу. Выбора нет – композитор устремился к мосту, где просматривалось автомобильное движение. В карманах джинсов обнаружились паспорт и деньги – хоть это обнадеживало. Происхождение денег, правда, пугало – вперемежку с купюрами находились чеки на их получение в кассе Большого. За апрель и за май. Но подробности получения изгладились из памяти беспросветно. Более того, он пытался вспомнить, что же происходило в апреле вообще. Не так чтобы день за днем, но хотя бы самые значимые моменты. Да что там значимые! Хоть какие… И ничего. Ни малейшего намека на жизнедеятельность. Та же песня в мае.

Хотя, если логически рассуждать, какие-то поступки он совершал. На это указывал его наряд. Абсолютно новый. Неожиданный, даже шокирующий. Кроссовки Adidas (в бутсах этой фирмы он, помнится, когда-то играл), джинсы клеш – такие он стеснялся носить даже в семидесятые – и футболка, сшитая из непростроченных по краям лоскутов. Он же покупал все это, заходил в магазин. Даже если такой наряд он получил от кого-то как презент, то должен же сохраниться в голове сам акт дарения.

Композитор в ужасе схватился за голову и выяснил, что там волосы несколько длиннее, чем обычно. А вот борода… его солидная борода, указывающая на вдумчивость во всех делах и поступках, – так вот борода как бы и вовсе отсутствовала. На ее месте торчала легкая щетина с излишествами бакенбард. При таком нелепом развитии событий, конечно, следовало устремиться домой, сорвать шутовское облачение и, уединившись на одном из диванов, проанализировать свою жизнь – может быть, даже с первых ее дней. Но высокое поэтическое чувство полностью притупило презренное чувство осторожности. Облик Карины, ждущей его в Северной столице, девальвировал критическое начало. Поэтому Николай Андреевич, цепляясь за ветки, сучки и коренья, взобрался на мост и таким образом отчасти прояснил свое местонахождение. Придорожный указатель ясно давал понять, что композитор прохлаждался на берегу реки Пахры.

Хотя, конечно, после всего, что с ним происходило с первого тура, верить каким-то указателям по меньшей мере наивно. Он запросто мог быть поддельным. Даже наверняка! Но у Николая Андреевича не оставалось выбора. Из-за поворота вывернула подходящая «Волга», и он замахал руками, как дирижер перед задремавшими музыкантами. Водитель не испугался, тормознул и понимающе кивнул на расплывчатую просьбу отвезти в аэропорт.

– Далеко ехать? Сколько минут? – волновался композитор.

– Длительность всякого пути зависит не от свойств и обстоятельств дороги, а от духовного содержания перемещающихся в пространстве.

Водитель приложил правую ладонь к сердцу и ускорился, а его новый духовный ученик занялся приведением в порядок своего внутреннего мира, чтобы поскорее добраться до цели и успеть на самолет.

Картина восьмая

Разогрев перед туром

Успел! Домодедово. «Пулковские авиалинии», 10.45 – вылет, билеты есть, задержка рейса символическая, быстрее на регистрацию! Попутчики смотрели на него с некоторым замешательством – ну и плевать на них! Пусть соблаговолят для начала обучиться хорошим манерам и не пялятся на незнакомых людей. Хотя, впрочем, может, они узнали его – все-таки он достаточно популярный человек. Не для всех слоев населения, но все же.

Николай Андреевич заглянул в дорожный киоск и присмотрел себе там солнцезащитные очки, чтобы стать совсем неузнаваемым. Полюбовался собой в зеркале во весь рост. Больше сорока не дашь. Чертовски приятно быть в идеальной форме!

Он зашел в туалет умыться, вспомнил о необходимости иметь свежий запах изо рта, поэтому купил мятную жвачку и вдобавок спортивную прессу, чтобы покорить Карину на всех фронтах. Заодно и узнал, какой день и какое число на дворе. Шестое мая. Но удивляться совсем не хотелось. Хотелось читать и быть в курсе успехов «Зенита».

Он смаковал косноязычные строки репортажей. Он восхищался неведомыми фамилиями. Он обогащался статистической летописью минувших лет с балансом личных встреч. Мнения экспертов о предстоящих встречах казались откровениями ветхозаветных пророков. Грядущий тур дышал мистикой и юношеской энергетикой, ведь Карина наверняка сейчас думает о том же самом.

И конечно, о скорой встрече у доски с расписанием.

Картина девятая

Рывок на допинге любви

Имущество – зло! То, о чем говорили Библия и некоторые другие назидательные издания, подтвердилось на практике. Пассажиры понуро дожидались шмоток у транспортерных лент, а Николай Андреевич налегке уже ловил такси. Не торговался. Торговля опошлила бы чувства. Карина назвала его сокровищем, а сокровище не должно дробиться на сотни – оно целостно. Водитель полностью разделял эту точку зрения, поэтому округлил собственный гонорар до двух тысяч. Зато гарантировал доставку в заданную точку за тридцать минут. Время пришлось скорректировать из-за остановки у цветочного киоска для покупки букета. Потом из-за того, что несколько улиц оказались блокированными. Потом Николай Андреевич уже не мог выдержать бессмысленного стояния в пробке и, вырвавшись из никчемной машины, ринулся к видневшемуся вдалеке стадиону. Оставалось десять минут до встречи. Он торопливо семенил между неспешными подростками, слышал вслед что-то оскорбительное, несколько раз больно ударялся о фанатские плечи. Но от всех этих препятствий только еще больше распалялся, разгонялся, влюблялся. И от охватившего его предчувствия желанной встречи в конце концов перешел на бег. С криком «Посторонись!» он врезался в толпу болельщиков, не ожидавших атаки сзади. В памяти отпечатались номера упавших – 16 и 14. Николай Андреевич выскочил на открытое пространство, но не успел насладиться свободой.

Неведомо как очутившийся здесь велосипедист зацепил Николая Андреевича рулем и с лязгом брякнулся об асфальт. Из уст бедолаги вылетело что-то рассерженное на немецком языке. Цветы, предна–значавшиеся Карине, красиво взмыв в воздух, упали в беспорядке на распластавшегося гонщика. Композитор кинулся помогать пострадавшему иностранцу, а заодно подобрать букет, но его протянутую ладонь заломали за спину, а самого нагнули – так что позвоночник предупреждающе хрустнул. Очки шмякнулись оземь, и тут же грубая нога в служебном ботинке раздавила их.

Его запихивали в милицейскую машину, видимо, чтобы уберечь от недружелюбных фанатов. Или как важного свидетеля. А ведь он не успел извиниться перед немцем, не добежал до поджидающего его ангела в шарфике. Он пал жертвой роковых обстоятельств. И эти обстоятельства были в погонах и с пистолетами. Они нервно переругивались по рациям и вызывали подкрепление к стадиону. Из доносившихся хрипов Николай Андреевич понял, что велосипедист существенно не пострадал, ссадины да ушибы не в счет.

– А разве сегодня не футбол? Что за велогонка?

– Для вас сегодня никакого футбола. Для вас сегодня КПЗ, – сурово объявил майор, восседавший на переднем сиденье.

– Да по какому праву?

– Здесь нет прав – здесь только обязанности.

– Вы не смеете!..

– А ты смеешь людям праздник портить?.. Зачем сбивал зарубежного гостя?

– Да я не сбивал. Поймите, он сам наехал. Милостивые государи, тут явное недоразумение. Сейчас все объяснится. Я – известный композитор. Моя фамилия Римский-Корсаков. Николай Андреевич Римский-Корсаков. Я спешил на встречу… С девушкой. Ее зовут Карина. Очень красивая девушка. Вот, посмотрите ее номер. Тут эсэмэска. Она меня любит. Я ничего плохого не хотел. У меня есть от нее эсэмэска. Это мое алиби! Вот…

Он попытался набрать номер ангела, но демоны в погонах отобрали трубку и сразу же стали проверять номер, с которого пришло сообщение. Через пять минут последовало разоблачение.

– Номер зарегистрирован на Юлия Гаева. По нашим оперативным сведениям, он же сам и пользуется им. Так вы еще и голубой, оказывается? – Майор, видимо, посчитал это окончательной уликой против Николая Андреевича.

– Нет, я был уверен, что это от Карины. Она болельщица «Зенита»… Занимается перформансом. Мы в Москве познакомились.

– Чем-чем она занимается?

– Перформансом. Это живопись болельщиков. Баннеры и прочее. А этот Юлий – он тоже художник. Он рисует…

– Если они художники, а вы композитор, то почему они с вами познакомились?

Римский-Корсаков не нашелся, чем бить эту карту, но милиционер не унимался:

– Если вы не голубой, то почему вы так странно одеты?

– А что странного?

– Не по возрасту.

– На мне то, в чем проснулся, – сказал правду композитор.

– Конечно-конечно, всю ночь провели в гей-клубе, а наутро полетели к милому дружку, чтобы совершить диверсию против государства! А все потому, что наша власть не дает вам устраивать гей-парады.

Тут дорога закончилась. Николая Андреевича закупорили в камеру предварительного заключения. А утомленный майор отправился сливать информацию. Ведь органы правопорядка должны дружить с прессой! И взаимодействовать…

Картина десятая

Спонсор трансляции – оператор мобильной связи

Все зло от плохой связи. Если бы связь была хорошей, то ничего бы скандального не вышло. То есть допросили бы Юлия, вскрылось бы недоразумение, Николая Андреевича еще немного помусолили бы и отпустили. Но связь, когда майор звонил репортеру Скорлуповичу из «Гласа Невы», оказалась плохой. Очень плохой. И произошел не то чтобы слив информации, а натуральный разлив. Вот что значит пользоваться дешевой мобильной связью.

– Привет, это майор Смычок.

– Да, здорово. Чем порадуешь? Мертвяков много?

– Два трупа. Но скучные. Бомж да драка на вокзале.

– Бомба? Теракт на канале? Плохо слышно. На каком канале? Повтори.

– Да никого не наказали. Пока не наказали. Но наверняка дадут по шапке за немца.

– Говори громче. Ничего не слышно!

– Да немца сбили. Того, что на велосипеде приехал. Из «Шальке». Представляешь, композитор из Москвы.

– Какой композитор? По буквам.

– Рим-ский-Кор-са-ков. Из Рима Корсаков. Понимаешь? И еще геем оказался. Известный композитор.

– Кто оказался?

– Голубым он оказался. Ну, пидор, понимаешь. Взял и сбил немца. Сейчас разбираться будем.

– Что? Еще раз.

– Что еще? Да вот «Марш несогласных» готовится. Пять дней торчим без выходных.

– Короче, все ясно.

– Ну, давай!

– Спасибо за инфу.

Слушать дальше из трубки шипение и хрипы не имело смысла. Майор и так уже наговорил на увесистую сенсацию. Надо только навести справки да кое-что проверить. Сугубо для очистки совести!

Картина одиннадцатая

Фол последней надежды на противоходе

Наутро следствие по делу Римского-Корсакова получило много дополнительных фактов. Собственно, само по себе следствие никаких мероприятий розыскного характера не проводило. В стране много бдительных граждан – им не надо мешать, и они сами найдут всевозможных злодеев. А если еще и помочь им немножко!

Статья Скорлуповича называлась «Марш голубых. Не согласны?».

«В воскресенье Питер ждал второй в сезоне домашней победы „Зенита“. Но не сложилось… Можно искать причины в отвратительном, насквозь предвзятом судействе Захарова, можно видеть ошибку в назначении Хагена капитаном, можно задаваться вопросом о причинах неубедительных действий Аршавина – и все это будет поверхностным взглядом. Наша команда, как удалось выяснить корреспонденту „Гласа Невы“, стала жертвой спланированной акции. И откуда растут ее корни, еще предстоит выяснить следствию.

Все началось в городе Гельзенкирхен, с которым Питер теперь многое роднит. „Газпром“ спонсирует наши команды, но интересы бизнеса никогда не смогут объединить, если у людей не установятся друг с другом неформальные отношения. Болельщиков „Шальке“ и „Зенита“ связывает не только общая цветовая гамма, но и большие выезды в поддержку клубов-побратимов. А недавно Мартин Мибах выехал из Гельзенкирхена в Петербург на велосипеде, чтобы показать – для настоящего фаната никаких препятствий не существует. Он ехал по трудным дорогам Европы и благополучно прибыл в Северную столицу. Мибах ехал на свидание с „Петровским“, повсюду его встречали доброжелательные питерские болельщики, Мартин был переполнен радужными впечатлениями и в этот самый момент стал жертвой циничного замысла.

Всякий, кто увлекается спортом, знает, что человек на скорости теряет равновесие даже от малейшего толчка. Окровавленный Мибах оказался на земле со многочисленными ушибами и ранами. Его поймал на встречном движении некогда известный композитор Николай Римский-Корсаков. Наше журналистское расследование вскрыло причины и побудительные мотивы его поступка.

Он хорошо известен в московской гей-тусовке. И наверное, в его нетрадиционной ориентации следует искать завязку данной истории. Недавно у Николая Андреевича случился конфликт с другим геем музыкальной направленности. Поговаривают, что разрыв с Петром Чайковским привел к тому, что в Большом вместо „Золотого петушка“ пошла „Снегурочка“. Петр Ильич, используя свои связи в верхах, сумел выдавить оперу конкурента со сцены.

Обида заставила Римского-Корсакова мстить. Он сблизился с политическими противниками Кремля. Но „Маршу несогласных“ не только нужно было имя композитора для своих акций. Им необходим был скандал вокруг господина Римского-Корсакова. И они его срежиссировали. В воскресенье утром композитор прилетел в Петербург, быстро доехал из аэропорта до „Петровского“, где в нужный момент выбежал на дорогу и сбил велосипедиста из Германии. На стадионе готовились к его приезду, это во–одушевило бы команду, которую известили о визите Мибаха. Но в покалеченном виде немецкий болельщик не мог появиться на стадионе. Врачи оказали ему медицинскую помощь, и только в перерыве он из VIP-ложи поприветствовал питерскую публику. Торжественный въезд на велосипеде пришлось отменить.

Конечно, случившееся – это диверсия против власти в лице „Газпрома“ – главного спонсора „Зенита“ и „Шальке“. Господин Корсаков, чванливо именующий себя Римским, конечно, видел надпись на груди немецкого болельщика. Он знал, на что руку поднимал. Вернее, что он толкнул своей рукой, которая уже давным-давно не выводит ноты на партитуре. Творческий и духовный кризис привел этого человека в стан господина Гаспарова. Но эта акция не поднимет акции „Марша несогласных“. У людей отняли праздник, а у падшего духом „Зенита“ отняли победу. Жители культурной столицы, в отличие от пресыщенного масс-культурой более крупного мегаполиса, способны различать черный PR. Хотя пребывание Римского-Корсакова в камере предварительного заключения будет подаваться оппозицией как акт гражданского мужества и героизма.

Хочется верить, что правоохранительные органы разберутся в этом деле и не спишут его в разряд случайных происшествий. Думаю, петербуржцы на такое не согласны».

Картина двенадцатая

Суппорт дефективный дошел до «Спортивной»

Через две недели «Глас Невы» опубликовал открытое письмо Римского-Корсакова. Оно называлось «Мне стыдно».

«Я всегда любил Петербург, а по-старому Ленин–град. Мне нравилось приезжать на выходные, чтобы сходить в Эрмитаж, насладиться постановками произведений коллег в Мариинском театре, мне доставляли огромную радость прогулки по берегу каналов. Русский музей, Петергоф… В то воскресенье я снова приехал в Северную столицу… Мне горько, что я оказался способен на такое. Нет, это не было диверсией. Это было хулиганство. Мелкое хулиганство с большими социальными последствиями. Люди, безуспешно пытающиеся спровоцировать напряженность в обществе и изменить политическую жизнь страны, убедили меня в необходимости толкнуть ни в чем не повинного болельщика „Шальке“ ради того, чтобы сорвать праздник и дискредитировать власть. А ведь человек мог покалечиться, мог остаться инвалидом. Но когда я соглашался на предложение „Марша несогласных“, судьба отдельно взятого человека не волновала меня. Не волновала она и заказчиков этой провокации. После всего происшедшего они трусливо открестились от меня, заявив, что я не вхожу в их организацию и они со мной вообще не знакомы. Им нужен был скандал вокруг известного человека, чтобы впоследствии заявить о том, что в России существуют политические гонения. Моя фигура стала разменной монетой. И господин Гаспаров может наговорить сколько угодно красивых ярких слов, но я теперь знаю им цену! Меня предали… Правда, и сам я предал. Предал этот самый красивый город на земле, оскорбил его жителей, и мне теперь мучительно стыдно выходить на Дворцовую площадь и смотреть в добрые глаза окружающих людей. Простите, если сможете».

Люди с добрыми глазами выпустили Николая Андреевича на Дворцовую площадь, а равно и на все остальные площади Питера только в субботу второго июня. В своем нелепом наряде он старался по возможности незаметно пробраться к вокзалу. Знакомым звонить стеснялся. Да и кто сейчас с ним станет говорить! Главное, чтобы на улице не узнали.

Он стоял вторым от окошечка железнодорожной кассы, и тут его настиг звонок. Николай Андреевич испугался, что милиция хочет вернуть его в камеру ради еще одного разоблачительного письма, а это оказалась Карина. Он хотел нажать отбой, чтобы не слушать упреки, но Карина звонила извиниться:

– Прости Юлия. Ему совсем башку снесло.

– Он что, действительно гей? И разве я мог ему понравиться?

– Да нет, Юля просто любит со всеми общаться и знакомиться. К тому же он быстро влюбляется. В пятницу он встретился с девушкой по имени Римма, записал ее телефон, а рядом был твой номер. Он сокращенно записал тебя Рим. Вот и перепутал – отправил эсэмэску тебе, а не ей. Понимаешь?

– Так, значит, они с Риммой в субботу не встретились? – после паузы спросил Николай Андреевич, которого судьба влюбленной части человечества, казалось, интересовала больше собственной.

Карина озадачилась таким поворотом беседы:

– Ну-у-у… ну да. Наверное, не встретились. Но ничего страшного. Юля встретился с другой. Точно встретился. Он все время с кем-то встречается и в кого-то влюбляется. Так что ничего страшного! Ему пофиг, с кем встречаться – главное, интерактив.

– А ты откуда узнала, что меня… выпустили?

– Так в Интернете написано. И у меня теперь есть высокие связи – мне рассказали.

Ангел с высокими связями – где-то там, в лазурных сферах, на одном из семи недоступных простому смертному небес. И тут он… Почти гей, враг отечества, отщепенец, антипетербуржец! Да просто мизантроп, испортивший людям воскресное настроение, дискредитировавший страну. Николаю Андреевичу уже ясно дали понять, что в Большом его опер не будет. Он изгой, и мечты о том, чтобы одухотворенно наслаждаться профилем Карины с близкого расстояния, казались пустыми, как пионерский барабан. Но как и положено, с райских высот падшему естеству человека была протянута спасительная рука.

– Сегодня сборная России играет. С Андоррой. Приходи к нам в ложу. Я тебя с одним человеком познакомлю. Важным. Он…

– Говорите! – приказала кассирша, потому что подошла его очередь. – Быстрее. Заказывайте или уходите!

Николай Андреевич ничего не ответил на ее глагольную серию – он просто исчез из ее жизни и воскрес для жизни иной.

– Где мы можем встретиться?

– Давай у стенда с расписанием матчей чемпионата. Там, рядом с кассами.

– Нет, нет, не там, можно где-нибудь еще?

– Да, ты прав. Там толкотня. Надо где-то подальше от стадиона. У метро нормально будет? Станция «Спортивная».

– Только я одет не очень…

– Сойдет! Мы же не в театр идем.

– А когда встреча?

– В шесть. Там есть фонтан. Сразу как выйдешь из метро. Станция «Спортивная» – запомни. Ну, я, может, на десять минут задержусь. Максимум.

– Теперь время – мой враг, – старомодно пошутил Николай Андреевич.

– Наше время – время больших свершений, – отрезала Карина.

– А как «Зенит» сыграл? Пока я сидел. – Композитор сам не понял своего интереса.

– С «Крыльями» 1:1 отскочили. «Рубин» грохнули 2:1. На воле вытянули – после первого тайма горели. А «коняшкам» слили 0:2. Вообще позор. Шава совсем мертвый. Да и Паша тоже. А Адвокат этот – Наполеончик хренов. У него слева играть некому – Ким дисквалифицирован, так он Горшкова, которому сто лет в обед, ставит на всю левую бровку, а Анюкова в запасе мурыжит. Бабла срубил и теперь понты кидает, голландская вонючка. Он в конце года уедет, а мы тут сиди опять на четвертом месте и рисуй стенгазету про заговор Москвы. Надоело!

Николай Андреевич наполнился сладостными звуками этой фанатской молитвы, а рядом трогались поезда. Они отправлялись в дальние края. Пассажиры томились мыслями о грядущем, строили планы, соизмеряли их с часами и днями своей жизни. А Римский-Корсаков почувствовал себя зависшим вне времен и пространств. Он существовал от матча и до матча. При этом саму игру не смотрел. И вот сегодня он наконец увидит это. Да еще вживую. Да еще и в обществе своей неземной Музы, взгляд которой будет устремлен на поле, а значит, она окажется вполоборота к нему, а значит, к нему должно прийти вдохновение. И он сочинит что-нибудь, прославляющее тонкие черты избранницы его души.

Картина тринадцатая

Сочи-2014 против козней Моцарта

В небо летели шарики. Много шариков. Столько шариков, чтобы на них можно было списать весь бюджет, выделенный на шоу-программу перед матчем. Ведущий шоу раздирал глотку патриотическими воззваниями. В беззаботном воздухе плескались стяги «Газпрома». А солнце, отражаясь от сусальных крестов Князь-Владимирского собора, посылало импульсы русским игрокам и болельщикам, вдохновляя на славную битву с андоррцами. Город жил, жила страна, и даже Николай Андреевич приободрился. Особенно после того, как Карина увидела его и отвесила комплимент: «Ты клевый в этом прикиде». Хорошо быть клевым, хорошо пить пиво, кричать «Вперед, Россия!» и ни о чем не думать.

Они с Кариной сидели в нижнем VIPе, а чуть выше в гранитном обрамлении, словно патриции, восседали высокопоставленные особы. Вокруг справа и слева, напротив и по диагонали бушевал пестрый плебс. Карина хлопала в ладоши, молодежь размахивала флагами, милиция снисходительно жмурилась на ярком свету – и все это благолепие от изумрудного поля отделяла металлическая решетка в два метра высотой. Поэтому туда, где заканчивались трибуны, композитор старался не смотреть.

Потом забил Керж. И еще разок забил. Все обсуждали этого самого Кержа, так как он оказался местным, а если игрок местный, то, как понял Николай Андреевич, он уже не бежит по полю, а парит над ним. То есть Керж для питерских болельщиков был тем же, чем была Карина для него. Рядом с ней исчезло чувство страха, реанимированное решетчатым обрамлением поля. Но как только ему захотелось улыбаться и ощущать свою общность с окружающими, прозвучал свисток на перерыв. И Карина бросила его. Она загадочно сказала, что ей надо встретиться в самом крутом VIPе с тем самым новым высокопоставленным знакомым, который поддерживал деньгами создание их перформанса.

Карина поднялась по проходу на несколько рядов вверх, и респектабельный молодой человек дал знак охраннику, чтобы тот ее пропустил. Значимость кивка олигарха подкреплялась таким тонким пробором, точно он в багажнике машины повсеместно возит с собой парикмахера. Охранник протянул Карине руку и помог перелезть через гранитный бортик, отделявший избранных от просто успешных. VIPы ушли на перерыв внутрь – видимо, выпить, закусить и обсудить игру под все это эпикурейство. А Карина болтала со своим знакомым.

Николай Андреевич повернулся спиной к полю, стоял и смотрел поверх голов, а она не обращала на него внимания. Она смеялась и была раскованна, она наслаждалась обществом собеседника, а тот, кажется, даже коснулся ее руки. Словно невзначай. Впрочем, он мог и обнять ее, и поцеловать. Он обладал полным контролем над Кариной, над всем стадионом. Потому что олицетворял власть ! У него просто не было необходимости демонстрировать свое могущество – вот он и не демонстрировал. И все самые красивые девушки принадлежали власти, и она могла их дарить, распределять. Облагодетельствовать ими!..

Николай Андреевич прозябал в собственном ничтожестве, и каждая секунда пребывания Карины в VIPе усугубляла пропасть между ним и властью. И он бы, наверное, сгинул совсем, если бы Карина не повернулась и не сделала в его сторону призывающий жест. Собеседник Карины тоже поискал его глазами и, когда он оказался у бортика VIPа, сделал характерный знак секьюрити – чтобы пропустил. И вот он рядом, нелепый и запыхавшийся, потому что ему пришлось перелезать без помощи охранника.

– Познакомьтесь, – представляла Карина, – это президент «Русского сокровища», главный спонсор сборной России Антон Ерисальев. А это знаменитый композитор Николай Андреевич Римский-Корсаков.

– Очень приятно, – располагающе пожал руку композитора хранитель сокровищницы. – Много слышал о вас.

В любое другое время это можно было воспринимать как комплимент, но сейчас, после всего случившегося, реплика олигарха походила на изощренное издевательство. Николай Андреевич так и решил, что его призвали, чтобы поглумиться.

– Это дурацкая история, в которой я не виноват. Меня…

– Да, я в курсе, – перебил Антон.

– Меня просто развели. – Николай Андреевич вспомнил жутко вульгарное, но идеально отражающее происшедшее слово.

– Это Питер. Здесь даже мосты разводят. Не то что людей.

Антон опять покровительственно коснулся Карины, которая, как хотелось думать Николаю Андреевичу, вынужденно рассмеялась на шутку олигарха. И тот продолжил мысль:

– Но, скажу вам, не только в Питере разводят. Вот мы сейчас занимаемся проектом «Сочи-2014» (слышали, наверное?) – хотим Олимпиаду у себя провести. Так у России конкурент – Зальцбург. Мы всем этим инспекторам из МОКа про нашу инфраструктуру рассказываем, а австрийцы в ответ сказочки про Моцарта сочиняют – дескать, он в Зальцбурге родился да в пять лет первый менуэт придумал, и поэтому там до сих пор все такое прекрасное и музыкальное. Но при чем тут Моцарт и Олимпиада? – У Антона, кажется, даже пробор потерял прямолинейность. – Моцарт что, мировые рекорды устанавливал? Что, по его симфониям фигуристы кататься будут, а лыжники по операм побегут коньковым шагом? Абсурд! Разводка, как вы говорите. Так что боремся сейчас и против Моцарта тоже. Через месяц выборы. Тревожно. Такую работу проделали…

Приобщенный к олимпийской стычке Моцарт в сбившемся парике размахивал огромной виолончелью и крушил ею подъемники на склоне. Он мочился на белейший снег, по которому бежали зардевшиеся биатлонистки. Он с грохотом испражнялся туда, где полосатый арбитр готовился произвести стартовое вбрасывание шайбы. И после всех этих деструктивных художеств австрийский гений застегнул ширинку и промурлыкал бравурный марш. Он всецело был на стороне врагов России, и прощения ему не было. Николай Андреевич и не пытался его защищать. В конце концов, он сам вляпался!

– А какие у вас творческие планы? – Антон приостановил поток фантазии композитора.

Его доброжелательный интерес получился жестоким, потому что вопрошаемый не имел не только творческих, но и жизненных планов. Даже самых примитивных. И Антон непроизвольно указал ему на душевную деградацию. Он даже умудрился позабыть о сюите в честь Карины!

– Я, собственно, к чему клоню. – Антон выручил растерявшегося Николая Андреевича. – В октябре сборная России играет в «Лужниках» с Англией. Решающий матч цикла! Там и до выборов в Думу, кстати, недалеко. В общем, ажиотаж намечается приличный. Мне бы очень хотелось, чтобы к этой игре у наших болельщиков был свой гимн. Понимаете, чтобы торжественный, но не заумный. С запоминающейся мелодией, но не попсовый. Чтобы люди искренне пели на трибунах. От души. Нет, на PR, само собой, бюджет выделим. Солидный! И все это я к тому, что… А вы бы не хотели написать этот гимн?

Карина захлопала в ладоши и толкнула Николая Андреевича в бок, стадион взревел – сборная России снова появилась на поле. Официант подлил вина.

– Я хорошо заплачу. – Антон испугался возникшей паузы. – Пятьдесят! Нормально? – Антон заволновался.

Но Николай Андреевич молчал. Молчал не потому, что высокое искусство в его лице было жесточайшим образом оскорблено предложением низменного свойства. Просто у него от волнения начались перебои с дыханием. Он набирал воздух в легкие, а потом сдувался, точно шарик первоклассника, который еще не может завязать по-настоящему крепкий узелок. В конце концов он хлебнул вина, приосанился, принял независимый, гордый вид, достойный носителя традиций русской интеллигенции, и выпалил:

– Почту за честь!

Март-июнь 2007 года

Отдыхай с Гусом Хиддинком

…если ты трудолюбив,

Прилежен, бодр и не ленив,

Тогда, согласно правил,

Тотчас потребуют, чтоб ты

Шлараффский край оставил.

Дурак, болтун и ротозей

Имеют звания князей.

Так вот вам, лодыри, совет:

Зря небо не коптите,

А всей компанией честной

В Шлараффию катите.

Ганс Сакс. Страна лентяев (Перевод Л. Гинзбурга)

Глава 1

В Европе человека оценивают по его деловым качествам: как проявляет себя в работе, чего добился на службе. В России человек создает себе репутацию тем, как он умеет отдыхать.

Гус интуитивно понял это уже в мае при обсуждении контракта с русским футбольным биг-боссом Виталием и группой инициативных олигархов с высокой социальной ответственностью. Обсудили общие вопросы, и тут, когда разговор зашел о его обязанностях, он забросил ногу на ногу и вальяжно раскурил длинную сигару. В бокале лениво плескалось что-то аристократически дорогостоящее. Пригубил. Пустил дым. Развалился в кресле, как в шезлонге. Вопрос о количестве дней в году, которые он должен отработать непосредственно в России, как-то сам собой отпал. Положились на его профессионализм – сам решит, сколько надо быть и какие матчи смотреть.

Довольно быстро стало очевидным, что усердствовать с визитами в Москву голландцу не стоит: все и так ясно – толковых футболистов на всю страну и двух десятков не наберется. Выбора, по сути, нет. И в расстановке тоже без особых вариантов. Три лучших защитника из ЦСКА. ЦСКА играть в четыре защитника не привык. О’кей – три так три. Пусть и в сборной будет так же. Вратарь – Акинфеев. Кто бы спорил! Тех, кому за тридцать, – культурно гнать. На первом сборе они ни одного рывка не сделали, даже из вежливости. Хиддинк забеспокоился: что с ними? И тут ему знающие люди приоткрыли глаза:

– Они такие деньги получают, Гус! Им не до рывков. Лоськов, Титов – они что, бегать будут? Несолидно как-то. Пусть Торбинский бегает.

– Торбинский? А кто это?

– Да из «Спартака». Полузащитник. Слева играет.

– И быстро бегает?

– Довольно быстро.

– Торбинский, Торбинский… – запоминал Хиддинк. – Тогда его надо к нам в сборную.

– Как скажешь, Гус.

– И правда, пусть тогда Торбинский бегает. Если он так хочет, – затосковал голландец.

Хиддинк дал простое упражнение: передача из центра поля во фланг, оттуда навес в штрафную и удар по воротам. Десять минут никто даже в створ попасть не мог. Потом помощники Гуса в процессе поучаствовали: Корнеев пошел к бровке, а Бородюк встал на подступах к штрафной. Разыграли мяч, и Саша положил два из трех.

Короче, смотреть не на что – так зачем напрягаться и приезжать сюда? А если будет что-то хорошее, запишут игру на DVD. Можно диск потом посмотреть. Как-нибудь. Хоть DVD-то у них тут имеется?

– Гус, зачем ты нас обижаешь? – улыбнулся биг-босс Виталий через переводчика. – Мы тебя завалим дисками. Любыми. И скоро откроем «Дом футбола». И у тебя там будет огромный кабинет. Даже не кабинет, а апартаменты. Можно сказать, собственный дворец. И полей в этом году мы открыли уже целых двадцать. «Подарим детям стадион!» – у нас так эта акция называется. И еще восемь полей в прошлом году.

«Поле, русское поле…» Хиддинк узнал эту замечательную песню в ресторане, где ограниченным контингентом отмечалось подписание контракта. Угощал Владимир Мономах. Веселый богач с маленькими прижатыми ушками и словно похищенными у Бармалея густыми бровями. Так получилось, что зарплату Гуса подкреплял финансами и личным отсутствием Роман Абрамович, а Владимир остался в стороне, но ему тоже хотелось хоть каким-то образом считаться при деле. Например, застолье устроить. Вот он и не скупился. Вообще-то его фамилия была Монарев. Но окружение для всеобщей приятности и масштабности называло его Мономахом. Владимир ненавязчиво обнимал Хиддинка и объяснялся в целомудренной футбольной любви:

– Как же славно, Гус, что ты теперь наш. В доску свой. Через два года не только отдохнем в Альпах, но и поболеем. С тобой, Гус, мы точно на Европу поедем.

– А как называется это блюдо? – Хиддинк пытался погасить пожар восторгов, а заодно и свернуть беседу.

– Кулебяка. Вкусно? То-то же! Национальное блюдо – кулебяка. Мы, русские, здорово умеем печь пироги.

– Как-как? Еще раз, трудно запомнить.

– Кулебяка! Ну… Cool – клево по-английски. Понял, да? И ебяка. Клевая ебяка. Cool-ебяка.

– Ебяка, ебяка, – старательно повторял Хиддинк. – Cool-ебяка. Я ее всегда буду заказывать в России.

– Гус, не зарекайся. Тут столько всего хорошего. Ты еще распробуешь нашу страну. Не страна, а сказка! Уезжать не захочешь, когда контракт закончится.

На первых порах Гусу все-таки больше не хотелось приезжать в Россию. Хотя в «Арарате», где он жил, кормили, конечно, отменно. И капуччино был неплох. Только, ему передали, биг-босс Виталий возмущался большим количеством выпитого кофе. Загадочная страна, шесть миллионов на контракт у них имеется, а на капуччино денег нет!

Зато ему были рады простые люди и журналисты. Он приехал в Питер в розовых пляжных штанах и сандалиях на босу ногу. Фурор! Все хотели пожать руку и сфотографироваться рядом. «Нам нужен волшебник!», «In Guus we trust». Саша Бородюк – внезапный друг, старший тренер сборной – со смехом переводил доброжелательные заголовки газет.

– Я все посчитал, – отчитывался Хиддинк перед прессой Северной столицы. – В высшей российской лиге выступают двести двадцать иностранных игроков. Это означает, что мне приходится выбирать из шестидесяти футболистов, причем из них только тридцать пять регулярно играют за первые составы. Не надо ждать от меня футбольных чудес. Не следует надеяться, что, раз я приехал, Россия станет выигрывать все матчи.

Все улыбались – скромничает. Вот что значит европеец!

Гуса привезли в детскую школу «Смена». Для ознакомления. Он ведь обещал выстроить пирамиду российского футбола. Или вертикаль… Он точно не запомнил этот термин. Короче, что-то из геометрии обещал. Дети тренировались кто в чем. Выглядели стайкой мародеров – наподобие гитлерюгенда на исходе апреля 45-го. Хиддинк почувствовал, что пирамида закачалась и вот-вот разрушится.

– Дик, надо что-то делать с этим. – Вечером Гус делился скорбью со своим соотечественником – главным тренером «Зенита» Адвокатом. – Это же школа вашей команды! Им нужно выдать одинаковую форму.

– Успокойся, здесь дети никому не нужны. Я все понял. Только результат основной команды. Разговоры о будущем, о стратегии – профанация. Нужен сию–минутный результат. Потому что сиюминутный результат – это амбиции тех, кто дает деньги. Много не работай – переложи все на помощников. Так принято. Иначе упадешь в глазах русских. И почаще надувай щеки. Они любят пафос, грандиозные планы. Чем грандиознее, тем лучше. Вот «Зенит» за десять лет должен завоевать три Кубка УЕФА. – Дик перешел на английский, чтобы вовлечь в беседу босса клуба.

– Да, – убедительно кивнул тот. – Я уже доложил об этом совету директоров «Газпрома». Поэтому мы обязательно выиграем три Кубка.

– Три?! – недоверчиво повторил Хиддинк. – Почему именно три?

– Три – хорошее число. Бог троицу любит – так у нас в России говорят.

Хороший мужик. Говорят, изобретатель. Не по футбольным делам. Какие-то высокие технологии, но лучше не интересоваться. Гус сделал вывод, что в России лучше отделываться несколькими формальными фразами. Иначе не встанешь из-за стола и не сможешь приступить к работе.

На прощание они закадычно обнялись. Вообще с Хиддинком все норовили обняться. И зазвать к себе в ложу. Вся Россия состояла из лож. В них замешивались сливки газового, нефтяного и металлодобывающего общества. Для пущей важности и на зависть окружающим на ложах вывешивались логотипы владеющих ими компаний, которые, судя по всему, обеспечивали финансовую жизнеспособность страны. Эти компании функционировали, остальные по мере возможности что-то отщипывали от их богатств. Или просто силой отбирали у их владельцев. Когда предоставлялась такая возможность.

Зависть, если разобраться, не во всех случаях отрицательное качество. В Европе зависть породила конкуренцию. А в России – силовые структуры. Зачем пытаться сделать что-то лучше и эффективнее, когда можно просто и незатейливо отнять?

А потом беззаботно наслаждаться жизнью. Как это делал Вова Мономах. Он, очевидно, не имел нужды в том, чтобы постоянно сидеть в офисе и раздавать указания подчиненным. При нем находился тихий и скромный человек по имени Василий, который и сосредотачивал в двух своих непрерывно звонящих мобильных всю полноту Мономаховой власти. А Вова по телефону общался совсем-совсем редко. Наверное, в его представлении – сотовый телефон был приспособлением скорее для обустройства интимной жизни, а не для деловой.

Мономах любил заехать к национальной команде на сбор. Просто так – поболтать, посмотреть на тренировку, пошататься с футболистами. Впрочем, без разлагающего влияния. Захаживал на официальные пресс-конференции Хиддинка и биг-босса Виталия. И так же, как и они, пользовался вниманием журналистов.

Бывало, он играл положительную роль в жизни Хиддинка. Например, когда репортеры на втором часу общения начинали донимать Гуса уж совсем далекими от футбола темами. К примеру, вопросами анкеты для глянцевого журнала: а кто ваш любимый писатель, а актер, а композитор? Хиддинк старался выглядеть патриотом – называл своих.

– А любимый художник? Тоже голландский? – не унималась девушка-любознайка. – Рембрандт, Брейгель, Босх…

– Кого вы последним назвали? Бош? – на всякий случай уточнил Гус.

– Да, Босх – в России так его называют.

– Тогда Босх, – брякнул Гус.

– А кто ваш любимый…

– Вот и здорово! – завопил Вован, которому уже давно не терпелось раскурить с голландцем сигару. – Гусу нравится Бош. Холодильник ему нравится! Если выйдем на Евро, я подарю Гусу холодильник. Все слышали? Я обязательно куплю ему картину этого вашего Босха или Боша – какая, на фиг, разница. Пусть дома у себя повесит. А сейчас все, Гусу пора. Извините, дамы и господа, леди и джентльмены, товарищи, пропустите…

Все направили микрофоны и диктофоны к красноречивым устам Мономаха. Подбежали даже те, кто стоял в стороне. Они пропустили завязку сюжета и не понимали, о чем идет речь, но, естественно, хотели узнать, почему главному тренеру сборной нужно дарить холодильник. И немедленно стали приставать со своим недоумением к осведомленным коллегам. Воспользовавшись этой сумятицей, Вован подхватил Гуса под локоть и повел в бар. Охранники организовали коридор. А Хиддинк, обрадованный таким освобождением, на прощание смущенно развел руками перед журналистами. Через четыре минуты в баре он повторит тот же жест в отношении своего спасителя и обретет независимость. От Мономаха иногда была несомненная польза.

Глава 2

Правду сказать, Иерону ван Акену, прозванному Босхом, стали надоедать обеды «Лебединого Братства»… Все эти церемонии распределения материальной помощи, рассмотрение ходатайств, жалобы, моления, изучение доносов на адамитов и прочие мелочи бытия. И жареный лебедь на новогодней сходке тоже уже поперек зубов встал. И постные физиономии благочестивых аристократов в обрамлении монашеских капюшонов осточертели. Все достало! Но выбора не было. То есть, конечно, выбор был. Но до одна тысяча четыреста семьдесят восьмого года от Рождества Христова. До женитьбы на Алейд ван Меервенн. И выбор этот был так себе…

Без приданого Алейд он сидел бы сейчас в сырой мастерской рядом с вонючим каналом и выписывал тонкой кисточкой харю какого-нибудь жирного донатора-купчишки, умиротворенно сложившего ручки рядом с разродившейся Мадонной. Без перезрелой Алейд он не сидел бы сейчас за столом Братства и не ел с серебра, не получал дорогие заказы и не был бы известен по всей просвещенной Европе. Его бы не чтили Филипп Красивый, Изабелла Кастильская и Маргарита Австрийская. Впрочем, зачем такое самоуничижение? Может, со славой все сложилось бы и без Алейд – при его-то божественном таланте…

Но полно искать оправдания! Ему все опостылело вовсе не из-за рутинности этого собрания и не из-за лебединого мяса – кстати, отменно приготовленного. Ему просто стыдно! Стыдно сидеть за одним столом с добрыми христианами как ни в чем не бывало, рассуждать о пороках и уклонении от догм, выносить решения, журить за мелкие слабости и простительные излишества, смотреть в глаза, наконец. Стыдно, что он, он – степенный человек в летах, моралист и обличитель пороков, светоч городской мысли и рассадник добродетели, предался самому обыкновенному блудному греху и сладострастно получил от него неизъяснимое удовольствие. Удовольствие, от которого он хочет отречься и забыть навсегда, но как только вспоминает, хочет повторить, вызывающе не страшась мук ада.

И самое чудовищное, что маленькая служанка Люша восприняла все происшедшее в его мастер–ской как нечто абсолютно естественное и никак не напоминала о нем своим поведением. Словно ничего и не было на том сундуке с неудобной для амурных наслаждений резьбой на крышке! Для нее случившееся оказалось рутинным делом, которое она на следующий же день безо всякого принуждения выкинула из памяти. Потому что совсем скоро подвернется другое, такое же. Или даже еще веселее и приятнее. Надо только воспользоваться своим шансом в этой скоротечной и беззаботной жизни. Пока есть молодость и привлекательность. Вот в чем смысл ее бытия.

Иерон для нее не был престарелым искусителем. Он стал одной из тысяч ступенек, по которым этот эстетически безупречный ангел спускался в преисподнюю вместе с миллионами себе подобных бессмысленных существ. Не таких прекрасных, но таких же порочных и безнадежных для вечности. Она даже не шантажировала его! Не просила повысить жалованье – работала как прежде, тяжело и тупо, точно ослица у жернова.

И спасения нет! Можно, конечно, исповедаться и пролить смиренные слезы покаяния, но он сам того не желает. И не должен он делать этого. Потому что живет своим грехом, купается в нем и не может выблевать его из своей души вместе со смрадными демонами похоти. Обман Бога, в сущности, еще страшнее, чем прелюбодеяние. Не надо исповеди – надо просто выждать. Время освободит от дьявольских пут греха. Только как оно освободит, если маленькая Люша все время рядом и напевает своим тихим дет–ским голоском базарные песенки?

Надо просто уехать. Родной город Ден Босх стал слишком мал для него. Не пристало таланту томиться в географической скорлупе своего отечества. Просторы мира ждут, чтобы обогатить новыми знаниями и умениями. Добрый Эразм давеча писал ему из Роттердама и снова звал в Италию, в великолепную Венецию. Да еще и соблазнял путешествием в компании гениального немца из Нюрнберга – Дюрера, о котором идет великая слава по земле.

Они втроем проводили бы дни в изысканных беседах о природе прекрасного и ужасного, совершенствовались и наблюдали за творчеством италийских мастеров. Писали бы сами. Не по надобности, а по душевному расположению. Так что выход, конечно же, есть – немедленное бегство от конклава благочестивых рож, из его доходной деревни Оерошорт, из уютного дома, где грех принял ангельское обличье и смешался с невинностью и наивностью дет–ского тела, развращенного повседневностью страстей.

Видимо, Иерон стал в задумчивости отмахиваться руками от соблазнов, одолевавших его, и тем самым привлек внимание епископа и всего собрания в целом.

– Дорогой Иерон, вам стало скучно наблюдать за нашими незначительными делами? – участливо наклонился к нему сосед.

– Нет-нет. – Художник вернул свою душу из греховных странствий. – Просто меня посетил приступ меланхолии, которая так свойственна столь унылому времени года, как февраль.

– Поспешу разогнать вашу меланхолию разговором об очень важном заказе, – вступил епископ. – Я как раз приберегал эту просьбу на конец нашего сегодняшнего заседания, дабы ничто сиюминутное не отвлекало нас от высоких помыслов, воплощенных в тонком и мистическом искусстве, коим вы уже не один десяток лет одухотворяете наши души и души простого люда.

– Благодарю за столь изысканные слова о моем скромном даре, но я хотел в ближайшие месяцы, как только погода станет благоприятной для путешествия, впервые в жизни отправиться в Италию вместе с моим ученым другом Эразмом, о добродетелях и мудрости которого наслышаны все образованные люди нашего века.

– Уверен, любезнейший Иерон, что вы отсрочите свое путешествие, когда узнаете о теме заказа…

– И что же это за тема? – Иерон вдруг проявил заносчивость в интонации.

– Страшный суд.

– Ха! Да это который уже Страшный суд в моей жизни – я их с десяток написал.

– И все же есть идея, которая, мне кажется, за–ставит вас по-новому взглянуть на эту картину.

– Картины пока что нет вовсе. – Босх продолжал беседу в неучтивой манере и словно хотел своим вызовом заставить епископа прекратить ее, но добрый святой отец не сдавался.

– Давайте не будем обременять собрание нашими прениями. Я вам сделал предложение в присутствии Братства, а о сюжете мы можем поговорить отдельно в малой зале.

– Как будет угодно епископу, – неожиданно смирился Иерон.

Освобожденное Братство задвигалось, защебетало и поспешило вернуться к рутинным делам и разговорам, а Босх приготовился прилежно слушать и разумно возражать. Епископ попросил у слуги вина – очевидно, для непринужденности. Непринужденности интонации прежде всего. Еще Иерон давно обратил внимание на то, что люди, как правило, не знают, куда пристроить свои руки, которые в результате придают телу некрасивые, неустойчивые очертания. Сами они того не замечают, но его изощренный глаз улавливает болезненную искривленность человеческой натуры, удалившейся от путей Господних, а значит, потерявшей изначальную грацию и незамысловатость. Но если одна рука занята кубком, то человек выглядит естественнее. Поэтому он берет его не столько для пития вина, сколько для придания своему виду большей убедительности. К епископу это наблюдение относилось в полной мере. Тем более что обширный кубок никак не подходил к его худому, асимметричному лицу. Босха позабавило, как, заняв делом правую руку, его собеседник тут же стал невпопад двигать левой, словно пытаясь помочь своим словам достучаться до сердца художника.

– Я, наверное, не с того начал этот разговор… И неправильно изъяснил вам, любезнейший Иерон, тему заказа. Собственно, это и не Страшный суд. То есть, конечно, именно так следует назвать сам сюжет, но… нам хотелось бы… мне хотелось, чтобы вы не сосредотачивались исключительно на теме мук и воздаяния за грехи. О, конечно, вы прекрасно умеете передать кистью весь ужас расплаты, правда…

– Не понимаю, о чем вы? – искренне удивился Иерон. – Какая же тема, по-вашему, будет уместна, кроме наказания в геенне огненной?

– Страшный суд, как мы надеемся, – это не только расплата человечества за все плохое, но и надежда…

– Надежда?! – Босх словно проверил свой голос на звонкость. – Вы хотите, чтобы я отыскал вам надежду в нашем смрадном мире, где самые низменные инстинкты рядятся в одежды духовности, где инквизиция обвиняет праведников в колдовстве…

– Да, я знаю о судьбе вашего друга Дионисия Ван Ренкеля.

– Знаете? Так помогите же его освободить! Вам известно, что в его монастыре проповедовались высокие идеалы аскетической жизни, там братия стремилась к просвещению…

– Освободить не в моих силах.

– Не в ваших? Тогда о какой надежде вы говорите?! Праведники томятся в темнице, арестованные по клеветническим обвинениям! Габсбурги захватили наш родной Брабант!..

– Тише, тише! Прошу вас… Именно поэтому мне видится такой сюжет…

– Вы хотите написать картину за меня?

– Понимаю вашу иронию. Наверное, действительно смешно получается, что я, смиренный пастырь, пытаюсь учить великого художника, как ему писать, но я все же расскажу о своей идее. А вы уже решите сами, интересна она вам или нет.

– Я весь внимание.

– Мне кажется, что в верхней части полотна можно изобразить святого, цепляясь за которого с верой и надеждой менее праведные люди все же попадают в рай. Он словно поднимает их своей верой в обители Божьи. Добропорядочные христиане хватаются за полы его одежды, за руки, в свою очередь, они точно так же тянут остальных, и, словно гроздь винограда, возносятся к Иисусу, милостиво протягивающему им свою руку. Получается, на каждом хорошем человеке, который является примером в повседневной жизни, виснет несколько не столь благочестивых граждан – и тем спасается. А люди, чьи грехи перевешивают их немногочисленные добрые деяния, отпадают под тяжестью пороков – например, тяжелых мешков с деньгами, которые, кстати, следует изобразить, – так вот, они слетают вниз, в бездну, отрываясь в ужасе от этой спасительной виноградной лозы. Причем все это наши современники. Думаю, стоит изобразить и всем знакомых людей.

– Ну и кто же тот всем известный святой, за которого все хватаются, как за спасительную соломинку, и который силой своей веры вытаскивает сотни своих менее праведных современников? Уж не благодаря ли индульгенциям должен спасаться люд на вашей картине? Уж не папа ли Юлий, который собирает оброк с закоренелых негодяев на строительство храма Святого Петра в Риме, тащит простых смертных к Богу?

– Понимаю вашу иронию. У меня есть предложение, которое более придется вам по душе. Придайте святому черты сходства с вашим другом Дионисием Ван Ренкелем. Да что уж там… Нарисуйте портрет отца Дионисия. Пусть святой и будет Дионисием Ван Ренкелем.

– А почему вам так надо это? Чего вы хотите? Какой ваш интерес? Ведь не судьба же моего бедного друга вас волнует?

– Вы правы, его судьбой я озабочен в меньшей степени, чем созданием картины, способной дать тысячам простых людей надежду на Божье милосердие и спасение. Я знаю, что такую картину можете написать только вы. И моя задача – любыми способами убедить вас изобразить этот очистительный Страшный суд. Для меня важен образ, для вас – судьба друга. Мы живем в смутные времена, по дорогам бродит множество проповедников, сеющих сомнение в умы. Там и сям мы слышим леденящие душу пророчества. Церковь шатается.

– Уж не я ли тот, кто ее отремонтирует?

– Не смейтесь. Один человек с верой и талантом сильнее тысячи двуногих баранов. Братство выделило на этот заказ большие деньги, но я знаю, что они не способны вас привлечь, ибо вы весьма обеспеченный человек. Но ради друга вы можете взяться за это – я знаю.

– Что толку, если я изображу невиновного философа. Никто ничего не поймет. Или не захочет понять. Я уже живописал в компании с музыкантами, проповедующими порочное многоголосие, свинью в доминиканском одеянии. И кто-нибудь догадался, что я намекаю на связь этих псевдомонахов с Габсбургами? Кто-то стал смотреть на их инквизиторские процессы как на козни самого дьявола против рода людского? Нет!

– Разумные люди увидели и все поняли – просто не каждая мысль говорится вслух. Особенно в наше время. Главное, чтобы вы с чистым сердцем приступили к исполнению нового замысла.

– С чистым сердцем? – Босху надоело носить отчаяние в себе, и он порывисто решил его выплеснуть, освободиться, если не от греха, то от сумрачного состояния, порожденного этим грехом. – Сердце мое смердит, епископ, от засевшего в нем смертного греха блуда. То, что я осуждал в людях, над чем так зло смеялся, – теперь это тоже мое. Мне самому нет спасения, так как же я спасу своим творчеством других?

Святой отец хлебнул из кубка так, что крупные капли полетели на сутану. Внимательный взгляд Босха с этого момента не мог оторваться от них. Он видел, как жидкость расплывается на черной ткани, образуя круги, края которых по мере того, как вино впитывается, сереют. В конце концов, даже самые точки, куда попали брызги, невозможно стало различить – черный покров выглядел однородным.

Пауза получилась настолько долгой, что художнику показалось, епископ молится и отрешился не только от важного разговора, но даже от самого факта существования собеседника. Босху захотелось немедленно осуществить набросок пером – что-то на тему «Пьяная молитва». Ведь и под воздействием хмеля можно вполне искренне обратиться к Богу. Такая миниатюра может получиться сколь ироничной, столь и дидактичной. И в неприглядном положении не следует забывать о горнем!

Иерон мысленно прорисовывал детали, а епископ наконец вернулся к насущному. Он выговаривал слова по слогам. То ли потому, что язык не вполне добросовестно выполнял обет послушания своему хозяину, то ли потому, что мысли приходили на ум спонтанно и их необходимо было ждать, то ли епископ хотел придать особую торжественность тому, что говорил, а для этого требуется медлительность – она же синоним основательности и значимости.

– Спасение – это чудо! Чудо, которого мы не заслуживаем. И вообще, любое чудо – незаслуженно, ибо Бог ради нас изменяет им же самим созданный порядок. Кто не понимает этого и думает, что достоин всего, что имеет в жизни, тот попадет в нижнюю часть вашей картины – туда, где ад! А что касается вашего… падения… Не всякий солдат, Иерон, выживает в битве и празднует с войском победу. Но всякий солдат стремится к победе и верит в нее. Так и мы… Не все попадут в рай. Но каждый должен стремиться к выполнению Божьей воли и спасению ближнего своего. Даже если ты закоренелый грешник, но у тебя есть одухотворяющая идея, то ангелы будут помогать тебе в твоем деле.

Иерон ван Акен вышел на базарную площадь своего родного города Ден Босх, название которого из огромной любви он сделал дополнением к своему имени. Люди вокруг продавали, покупали, клянчили, требовали, молили, теребили, ругались, пили воду и пиво, торговались, плакали, попрошайничали, вопили, испускали ветры из живота, спорили, божились, просили, кривлялись, обманывали, кряхтели, недовешивали, боялись Страшного суда, плутовали, брали под проценты, смеялись, рыгали, сквернословили, клялись всеми святыми, ели, крестились, целовались, доносили, воняли чесноком, разорялись, хватали друг друга за выдающиеся части тела, воровали, обогащались, убегали, мерзли, одалживали деньги, улыбались, договаривались о свидании, взывали о помощи, считали на пальцах, арестовывали, грозили небесной карой, благодарили, падали в грязь, проповедовали, пели, нагружали повозки, пищали, знакомились, бренчали на лютне, рукоприкладствовали, хамили, женщины вынашивали дитя под сердцем, примеряли обновки, жертвовали, сплетничали, выменивали, прощали, лечились, глумились, служили, давали подзатыльники, подхалимничали, утеплялись, влюблялись, надеялись и просто существовали. Зима одна тысяча пятьсот седьмого года от Рождества Христова не принесла ничего нового в жизнь рода людского.

Глава 3

Это вчерашняя поездка на судебный процесс в Ден Босх во всем виновата! Она совершенно вымотала Гуса. Совершенно! Вымотала и опустошила. Он не имел права орать на Титова. Он ни на кого еще не орал за время работы в России. Да, 1:4. Да, позорно. И тем более позорно, что слили у него на родине полурезервному составу – без ван Перси, Нистелроя, ван дер Сара и Роббена. И вся Голландия увидела, что он со своей командой пустой. Попавший под суд злостный неплательщик налогов и специалист с притупившимся самолюбием, который поехал зарабатывать на тихую старость в богатую страну.

Да, капитан команды не имеет права играть в пешеходный футбол. Да, им нельзя так пассивно смотреть на то, что их перебегали, пересилили. Просил всех превзойти в движении оппонентов – каждого против каждого. И в результате все уступили – каждый каждому. Удивительное безволие! Но орать – нельзя. Орать на них, на которых все до него орали, – это как раз и значит проиграть!

Гус сидел в углу раздевалки и уперто молчал. Потом включил мобильный и тут же попался на звонок адвоката Яна Лелифелда. Тот набрал его номер вроде бы для того, чтобы поддержать после поражения и заодно чтобы уточнить кое-какие детали по процессу, но с первых же слов стало ясно, что Ян звонит просто так – напомнить о том, что он не бездействует и занимается делом. И это еще более угнетающе подействовало на Гуса.

Прокурор требовал тюремного срока в десять месяцев. Конечно, посадить его не должны, но ведь бывают иногда показательные процессы, когда всем гражданам на примере известных людей хотят продемонстрировать, что законы действуют и что перед законом все равны.

Хиддинк холодно попрощался с командой, взял вещи и отправился на выход. Он остается в Голландии, а бездельники пусть летят к себе домой и оправдываются. Если хотят, пусть валят на него, потому что ему все равно – он по-русски не читает и не знает, что про него напишут скверного в газетах.

У раздевалки стояли Никита Симонян и жена биг-босса Татьяна. Оба негодовали по поводу результата и обращали в свою веру окружающих. Русскоязычных окружающих. Ко всему прочему Симоняна Хиддинк обидел накануне за завтраком в отеле. Одним легким движением руки. Восьмидесятилетний олимпийский чемпион и вице-президент Футбольного союза решил пообщаться с молодежью, зарядиться энергией, рассказать что-то поучительное – короче, сел за один стол с игроками. Но Хиддинк указал ему, что надо пересесть за другой стол, – команда должна есть отдельно от всех. Пусть и в общем зале.

Татьяну Хиддинк ничем обидеть не успел, но женщины любят победителей, а следовательно, Гус в этот холодный вечер симпатий у супруги такого успешного и активного человека, как Виталий, вызвать не мог. И не вызвал!

И вот источник скандалезного настроения, жалко улыбнувшись, кивнул в знак прощания и получил ответные кивки – правда, без улыбок. Все друг другом недовольны, все в чем-то недорабатывают… Титов не бегает, генеральный менеджер сборной Йоп Алберда, которого Хиддинк пролоббировал на двести пятьдесят тысяч евро в год, не может обеспечить нормальное поле для тренировок молодежки, качественное питание на сборе в Сочи – ничего не может. Советник по налогам ван ден Боом не может дать правильную рекомендацию, как Гусу вести свои дела.

Самим Хиддинком, в свою очередь, недовольны голландские налоговые службы и чуть ли не прямо называют жуликом. А Хиддинк злится на своих игроков, хотя должен злиться на самого себя, потому что выпустил заточенный под атаку состав на выезде, да еще и когда сезон в России не начался, и футболисты не набрали оптимальную форму. И еще он не поехал на Кубок Первого канала, где было много сборников. И даже DVD не посмотрел, хотя все записи ему передали. Но было как-то не до того. И вообще Гусу не до футбола. Когда тебя в тюрьму хотят упечь, тут как-то сразу становится не до игры.

Футболисты потихоньку собирались в автобусе, прячась от журналистов, как граф Дракула от дневного света. Говорить не хотелось, потому что сказать нечего, а междометия кому интересно слушать. Бин и Сид сели сзади – двоечники в школе тоже занимают последнюю парту.

– Жалко Дедушку, – досадовал Сид, но без напряга.

– Конечно, жалко, – согласился Бин. – Вот взял бы и помог Дедушке.

– А как я помогу, если он меня только на один тайм выпустил? Да и тот без моментов.

– Как, как! Взял бы и забил.

– А сам?

– А он меня заменил.

– Ну и сиди.

– Сижу.

– Хреново чего-то на душе – все, чувствую, дальше Керж играть будет. Не я. Я в пролете. А он еще и чемпионом с «Севильей» станет.

– Да, Керж в поряде. И Кубок УЕФА тоже может выиграть. Круто!

– Смотри-ка, обычно наш уедет за границу, и все там сначала на него надеются, чуть ли не молятся, интервью берут. Потом он садится лавку полировать, и тут же в обидку на тренера – зажимает русского, а в конце концов, команда куда-нибудь на самое дно скатывается. Или вообще вылетает.

– Да уж! Где мы, там катастрофа.

– А как думаешь, почему?

– Потому что мы любим футбол за то, что бывает после футбола, – засмеялся Бин.

– А Дедушку и правда жалко. Он хороший. Сегодня в первый раз пошумел.

– Европеец. У них с матюгами не принято.

– Теперь Гус вроде русского – ему же срок светит. Вот ведь фигня – как приехал человек к нам, так сразу попал под статью.

– Но ведь не за то же, что к нам приехал.

– Совпадение. Но в этом что-то есть… А прикинь, Гус на нарах лежит. И весь такой в татуировках. На шее здоровенные золотые цепуры и крест. Наш крест. Матчи соперников на DVD отсматривает, а потом Бородюку по мобиле состав надиктовывает и установку дает по громкой связи…

– Да, а Йоп Алберда идет бомжевать. Он же с женой разводится – жилье, значит, ей отдает.

– Клевые у нас начальники: уголовник и бомж…

– Да уж. И мы… тунеядцы.

Range rover уносил Гуса подальше от его позора. Командор восседал с надутыми губами на заднем сиденье и копил свои претензии к игрокам, систематизировал претензии и конкретизировал. Для всех и персонально для каждого. Впрочем, больше всего хотелось плюнуть на все и уехать с Элизабет на недельку куда-нибудь в Африку, в Танзанию. Или хотя бы в соседнюю Бельгию, в которой он якобы проживал и платил налоги.

Машина резко уткнулась во что-то, и Гус даже тюкнулся лбом о подголовник. Парнишка, который сунулся под колеса, тоже пострадал – больно стукнулся коленкой о бампер. Он потирал ушибленное место, морщился от боли и вместе с тем улыбался, потому что ему было хорошо. Между указательным и средним пальцами зажат ароматный косячок, который не выскользнул даже после столкновения с машиной. Водитель, убедившись, что все завершилось благополучно, грубо прикрикнул на обкуренного, а тот, нисколько не обидевшись, пожелал им удачи. Ему так клево, он ни на кого не держит зла, весь мир братья и сестры. Он мог погибнуть, но судьба хранит тех, кто беззлобен.

Гус засмеялся. Удивленный водитель посмотрел на него в зеркало заднего вида.

Он больше ни на кого не станет кричать. Потому что требовательностью и жесткими установками ничего не сделаешь с этими тихими и практически лишенными амбиций парнями. Быть доброжелательным. Подбадривать, внушать уверенность в собственных силах, почаще хвалить. Если критиковать, то с юмором. Чтобы не обижались. На них нельзя злиться – они просто еще совсем маленькие и играют в детский футбол. Киндершпиль!

Надо просто плыть по течению. Это единственный способ выжить в стране, где не привыкли трудиться. Надо стать таким же, как они, – русским!

Глава 4

Будущее целиком и полностью вырастает из коротких штанишек мелочей. Англичане допустили одну ошибку в отборочном цикле. Одну! И даже не все, а только трое высокомерных оболтусов. И вся команда, вся чокнутая на футболе страна поплатились за это. А смешной тренер, похожий на туповатого лакея из романов Диккенса, еще и с должности своей слетел.

Тактика, выбор состава, травмы, своевременные замены – все это ерунда, если разобраться. После того, как бритиши кокнули русских на «Уэмбли» 3:0, Торбинский, Сычев и Быстров хотели обменяться с соперниками футболками. Заслали с этой целью в чужую раздевалку массажиста Мишу Насибова. И тот сходил неудачно. То есть английские футболки он принес – все в порядке. Но принес вместе с российскими. От лузеров, намекнули, подарки не нужны.

Русские пытаются отвоевать себе особое место в мировой истории, строят по этому поводу какие-то иллюзии, доказывают кому-то, объясняют, грозят. Но уж их место-то в мировом футболе хорошо известно. Когда им в очередной раз указывают на него, то им не обидно. Только дурак обижается на правду. Но одно дело спортивное унижение, и совсем другое – унижение человеческого достоинства… И тут-то лузеры завелись.

Сид в раздевалке перед разминкой прямо-таки помешался на этих футболках. Мне, говорит, все равно, попадем мы на чемпионат Европы или нет, а вот Англию нужно порвать и майкой Райт-Филлипса в сортире подтереться.

– Футболкой подтираться неудобно, – оспорил эту затею Бин. – Здесь туалет хороший – там бумажка мягкая есть. И если выиграем, то зачем нам-то подтираться? Пусть они тогда подтираются. Они же обкакаются…

Гуса за полчаса до матча выдернули к бровке давать интервью в прямом эфире. На Первом канале у Малахова в ток-шоу самые популярные люди страны могли позволить себе в отношении Англии все, что допускала их внутренняя культура. А у внутренней культуры в этот день, семнадцатого октября, случился выходной. Поэтому можно было с удовольствием отпустить на волю инстинкты – ликовать по поводу того, что англичане встречены оглушительным свистом лужниковских трибун, и призывать игроков обматерить англичан после победы.

Первый канал – это каста! Гусу в России сразу объяснили, что телевидение тут ручное. Кто-то на более коротком поводке, кому-то разрешено ходить вокруг будки, но Первый канал… Первый канал не только делает, что велено, он и сам кое-что решает, сам влияет, а посему обладает некоторым всесилием! В разумных пределах, конечно. Так что пришлось, сдерживая тревогу в душе, сказать пару успокоительных слов. Хотя было непросто – уже по телу пробегала предматчевая дрожь, вовсю ураганил стадион, а из наушника, по которому задавались вопросы, доносились патриотические хрипы и вопли.

Когда он вернулся, в раздевалке ждала еще одна неприятность. И тоже в присутствии Первого канала, логотип которого сразу бросился в глаза. Он был на камере, которая снимала речь какого-то очкастого политического деятеля, отвлекавшего игроков от подготовки к матчу. У Хиддинка не было ни малейших сомнений – важная шишка! Но надо же иметь голову над галстуком – он же не ходит к ним в Кремль и не учит, как управлять страной.

Следует отдать должное оратору – выступил кратко. То ли потому, что обладал даром лаконично доносить свои мысли, то ли потому, что, в сущности, ему нечего было сказать, то ли косноязычие не позволяло адекватно развить свои мысли. Незваный гость завершил свое выступление, убедился в том, что его сняли на камеры, и ушел под неодобрительным взглядом Гуса.

Была в этот вечер и еще одна неприятность, покрупнее – гол Руни. И на этом неприятности дружно завершились. В перерыве Хиддинк убрал брата Васю – надо было снимать одного защитника, а он слабее всех низом играет, и первый пас у него рахитический, так атаку не начнешь. Тренер англичан Макларен его замену зевнул, Торбинский забегал, Джеррард не разглядел перед носом пустые ворота и промахнулся – в общем, дело стало клеиться. Гус окончательно раздухарился и велел разминаться Павлюченко. Должен же этот добродушный гигант хоть сейчас разозлиться!

– Давай, сынок! Постарайся, – шепнул Гус, а Корнеев перевел.

А Сид как увидел Павлюка у бровки, так сразу заорал:

– Рома, давай! За майки!

В одна тысяча восемьсот тридцать шестом году от Рождества Христова Михаил Глинка сочинил первую классическую русскую оперу. Называлась она лозунгово – «Жизнь за царя». Ровно через сто пять лет в битве под Москвой солдаты, бросаясь под фашист–ские «тигры», кричали «За Родину! За Сталина!» и героически отстояли столицу. К началу двадцать первого века на подвиг люди шли за другие понятия. Впрочем, не важно, что именно они кричали, важно, до чего они докричались. Эти перцы добегались и докричались до победы!

Павлюк с ошалелыми глазами носился по полю и не мог поверить в свое счастье. «Лужники» ревели, как тот злобный медведь, которого изобразили на гигантском баннере, устрашавшем англичан перед началом игры. Рома сделал дубль, и теперь его все любили. И Дедушка его не ругал – Дедушка сам прыгал, как ребенок, которому подарили лошадку.

А в VIP-ложе штормил биг-босс Виталий. Он был готов, как рок-певец, прыгающий со сцены на руки фанов, полететь к простым болельщикам. Без страховки. На разудалых крыльях победы! Но этому порыву мешало одно обстоятельство. Нет, не страх, совсем не страх. Просто надо было еще обсудить одну очень важную тему. И ее деликатность не позволяла спросить Абрамовича и компанию в лоб. В конце концов, председатель в паузе между объятиями выдохнул:

– Ну, как?.. В Израиле мы решим вопрос?

Роман Аркадьевич, плативший зарплату Хиддинку, в этот момент наконец почувствовал себя не кошельком, а подлинным творцом, в руке которого бездушная кисть оживляет на полотне доселе чуждые прекрасному субстанции. Сбылись мечты, и вера в лучшее, вера в прогресс переполняли его мальчише–ское сердце. Он аплодировал и не мог остановиться. И на этих эмоциях не воспринял вопрос председателя как вопрос с подтекстом.

– Конечно, пройдем, – наивно улыбнулся он.

– Все будет нормально! – поддержал общий порыв Вова Мономах. – Европа в наших руках, не волнуйтесь. Гус форева!

Биг-босс Виталий поспешил к команде, чтобы не только снять сливки славы, но и первым донести важную весть, с которой в ближайший месяц до игры с Израилем можно будет спокойно ложиться спать, не волнуясь за результат отборочного цикла.

Он появился в дверях раздевалки таинственно и торжественно, как мистер Икс под куполом цирка. Аршавин увидел своего бывшего клубного президента, немедленно вспомнил, что он не просто игрок, а капитан, и пропищал:

– Тихо! Тихо! Леонтьич пришел. Говори. – Памятуя о прежних временах и близком общении, Шава вальяжно тыкал председателю.

– Сейчас главное – отдыхайте! Хорошо поработали – надо и отдохнуть… – И через многозначительную паузу: – В Израиле… решим вопрос.

Глава 5

Утро Владимира Мономаха восемнадцатого октября две тысячи седьмого года от Рождества Христова было мучительным и вместе с тем радостным. Мучительным потому, что оно настало персонально для него значительно позже, чем для остального народонаселения, – где-то после обеда. И сопровождалось его личное утро изматывающей головной болью, которая ретировалась лишь после вмешательства личного доктора. Впрочем, ни одно предписание доктора не было выполнено, да и предписаний, собственно, никаких и не было – просто Вован вместе с ним рванул коньячку, и все постепенно встало на свои места. А вот тут-то и наметилась радостность утра – Россия же победила Англию! 2:1!

Пришел с докладом Василий, для которого утро началось, как и для всей страны, примерно в восемь часов. Если прет, то прет во всем. Солдат спит – служба идет. С акциями за последние сутки произо–шла приятная трансформация, и Вован стал богаче примерно на семь миллионов. Мономах зажмурился и принял еще рюмашку. Последний пункт программы Василия неожиданно касался культуры. В приемную сумел прозвониться загадочный человек и предложил картину Босха.

– А разве я скупаю картины? – удивился Вован и даже немножко протрезвел.

– Нет, он говорит, что вы обещали подарить Хиддинку картину Босха, если сборная России выйдет на Евро-2008. У него есть такая картина.

– Я обещал?!! Картину? – Мономах готов был поклясться всеми своими акциями, что подобных глупостей он даже по пьяни сделать не способен.

Но Василий неумолимо убеждал его в обратном:

– Этот человек обнаружил в Интернете несколько газетных заметок с вашим интервью, где вы действительно обещаете подарить Босха. Вот, я распечатал. Можете убедиться.

Мономах схватил листы бумаги и попытался внедриться в буквы. Буквы поддались. Не сразу, но все-таки дрогнули и подтвердили правоту Василия.

– Да-да, припоминаю, что хотел подарить Гусу холодильник. Шутка была такая. А что за картинка у этого чувака?

– Он предлагает встречу, на которой все расскажет.

– Разводчик?

– Нет.

Если Василий что-то утверждал, то сомневаться не стоило – стоило прислушаться. Что Мономах и сделал.

– Ну, и когда же встреча?

– В восемнадцать, если вы не возражаете.

– Да, если ничего другого у меня в графике нет, то…

– Конечно, нет. – Василий дал понять, что у Вована ничего нет и быть не должно, потому что такие бездельники и алкаши не способны участвовать в серьезных деловых переговорах и совещаниях по определению.

– Ладно, приглашай… Как его зовут хоть?

– Тимофей Ундалов.

– Где ж такие фамилии люди берут.

– Не всем же быть Мономахами.

В средневековой Европе право смеяться над хозяевами и вышестоящими инстанциями имели шуты, в России такие полномочия вплоть до революции предоставлялись юродивым, в современном мире надо быть очень умным, незаменимым человеком, чтобы позволить себе такое. Василий был именно таким.

Ундалов при ближайшем рассмотрении оказался тщедушным, скромно, но не бедно одетым человеком. При этом у него не обнаруживалось никакой робости перед роскошью обстановки и статусом хозяина дома. Возможно, обладание уникальной картиной делало его внешне независимым. Но раз он ее продает, то, значит, нуждается, а данное обстоятельство никак не может способствовать повышению собственной самооценки.

Вован предложил испить коньяка, и Ундалов согласился. Закусили икоркой. После чего гость перешел к изложению своего дела:

– В мире всего двадцать пять картин и семь гравюр, которые исследователи безоговорочно считают работами Босха. И вы понимаете, в такой ситуации приобрести что-либо не представляется возможным. Все это давно хранится в крупнейших картинных галереях и не продается ни за какие деньги.

– А как же эта картина, которая у тебя? Что-то не срастается.

– Если у вас есть пятнадцать минут, то я объясню. У этой картины весьма занятная история.

– Валяй, рассказывай – времени вагон.

– Босха до двадцатого века мало исследовали и не ставили в один ряд с великими художниками. «Страшный суд», который сейчас в мюнхенской Старой Пинакотеке выставляется сразу при входе, когда-то пылился в запаснике филиала в Нюрнбергском замке. То есть в запаснике запасника. Мой фрагмент этой картины находился в Бременской кунстхалле. Но он не был атрибутирован…

– Чего, чего?

– Не было установлено авторство.

– А ты, значит, установил?

– Сейчас все расскажу. Союзники начали бомбить немецкие города. Просто так, чтобы отомстить. И вот, чтобы искусство не погибло, в конце Второй мировой картину вывезли вместе с сотнями других и спрятали в замке неподалеку от Берлина. Наши, когда оккупировали Германию, заняли замок, но только перед самым уходом обнаружили замурованный лаз в подвал. Думали, клад. А там картины. Но тоже неплохо – разобрали на сувениры. В этой саперной бригаде был и мой дедушка.

– Хороший сувенир прихватил дедушка. – Мономах одобрил мародерство. – Умел выбрать!

– Дедушка опоздал – он рыбачил, когда обнаружили подвал. Ему просто ничего другого не досталось. Выбор был небогат. Картины с обнаженной натурой уже все утащили. До того, как он прибежал в подвал.

– А там много было голых баб? – оживился Мономах.

– Да. Хватало.

– То есть картина без документов?

– Какие документы? – не смог сдержать улыбки Ундалов.

– А чем докажешь, что у тебя Босх? Раз документов нет.

– Все просто. В Мюнхене выставляется «Страшный суд», который не является полноценной картиной. Это фрагмент – так считают искусствоведы. И правильно считают. На той картине, что хранится у меня, есть несколько деталей, которые имеются и на мюнхенской – в левом верхнем углу. Там император, папа римский и кардинал с отчаянием смотрят вверх. У меня на картине они тоже присутствуют. Один в один. Они смотрят на праведников, которых неизвестный святой уносит в райские блаженства к Иисусу.

– Подожди, подожди… Как это так, они и у тебя, и в Мюнхене? Как так могло получиться?

– Все просто – объясняю. Босх написал картину. Кстати, не на холсте, а на доске – на дубе. С нее в середине шестнадцатого века сделали копию. Вы можете провести экспертизу и установить ее принадлежность к этому периоду. Копию делал не маляр, а настоящий мастер. Либо кто-то из ближайших учеников, либо кто-то из семейства Брейгелей, что делает ее не менее ценной. Во всяком случае, в каталоге кунстхалле, составленном после Первой мировой войны, она приписывается именно артели Брейгеля. Соотнести ее с картиной, хранившейся в замке Нюрн–берга, никто не удосужился – возможно, из-за элементарного незнания о ее существовании. В общем, была картина Босха и был список с нее. Большая часть творения Босха, очевидно, пострадала и ее распилили, оставив правую нижнюю часть. Не исключено, что копия как раз и делалась из-за невозможности использовать картину. Но и копии тоже не повезло. Правда, погибла другая часть. На данный момент отсутствуют левый нижний и верхний правый сегменты.

– И какого размера твоя доска?

– Метр на восемьдесят.

– Маленькая. Перевозить удобно. И сколько ты за нее хочешь?

– Пять миллионов.

– Пять миллионов долларов?!! Ты хочешь мне впарить копию за пять миллионов баксов?!

– Нет, – спокойно возразил Ундалов. – За пять миллионов евро. Более того, сразу скажу, что ее рыночная стоимость значительно выше – она бесценна, потому что такие вещи невозможно купить в принципе. Но я опасаюсь, что у меня картину могут реквизировать при попытке продать ее через аукцион. А у вас никаких проблем с ней не возникнет. Равно как и у Хиддинка. Вас никто не тронет. Поэтому я здесь.

Окончательно выплеснуться благородному гневу Мономаха помешал звонок мобилы. Вован удивленно посмотрел на номер, высветившийся на дисплее.

– Из-за границы. Странно. Кто-то из девочек с отдыха звонит, наверное… Да… Я… Здравствуйте… Кто? Какой Шмуил?.. А откуда у вас мой личный номер?.. Так, хорошо… И что вы можете?.. Сделать результат?.. Так… Так… Отлично… Но вчера после матча за это дело брался Роман. Я-то готов – просто некрасиво получится, если и он, и я… Да, ему звоните… Я все понимаю… Конечно… Да, согласен… Да, согласен, так будет лучше… Всего хорошего, успехов… Нет… Нет… До свидания!.. Нет, не нужен… Не-е-е-ет… Спасибо… Пока!

Мономах нажал на отбой, хотя из трубки еще доносился мурлыкающий голос.

– Сегодня все вокруг футбола. Какой-то жид предлагает матч у Израиля купить. Посредник. Я его к Ромке отправил.

– Неужели и такие матчи продаются? – удивился Ундалов.

– Ты же картины продаешь.

– Картина – другое.

– Да нет, все одно и то же. Израилю-то уже ничего не нужно – они на Евро по-любому не попадают. Сдадут, как миленькие. Так о чем мы там говорили?

– Мы говорили о том, почему картина стоит пять миллионов евро.

– Не, круто ты заломил – побойся Бога. Конечно, я Гусу хочу подарок сделать, но такой… адекватный. Давай ты еще подумай, а после Израиля мы с тобой снова встретимся – надо для начала выиграть в Тель-Авиве. И саму картину хочу посмотреть. А то мы про миллионы базарим, но самого предмета торга нет.

– Согласен. Через месяц я звоню, и мы встречаемся.

– Главное, не обменяй свой «Страшный суд» на голых баб!

Глава 6

Агент Шмуил Пинхасик в отличие от русских футболистов любил футбол не за то, что бывает после футбола, а за то, что бывает до него. А до него бывают контракты, бонусы и договоренности. Зато на самом футболе уже отдыхаешь.

Во второй половине дня он набрал номер председателя российского футбола.

– Алло, Виталий? Это лицензированный агент ФИФА Шмуил Пинхасик – мы знакомились год назад в Москве. На игре наших сборных. Помните?

– Здравствуйте, помню, – неуверенно согласился собеседник.

– Ну и замечательно. Поздравляю с победой!

– Спасибо.

– Как собираетесь играть в Израиле? – вкрадчиво осведомился Пинхасик.

– Только на победу, – уверенно отрапортовал председатель.

– Великолепно! А я как раз звоню сообщить о том, что знаю рецепт победы… – Поскольку повисла пауза, агент решил еще раз повторить ключевую фразу, если вдруг председатель ее не расслышал: – Я знаю, как победить Израиль.

– У нас победой над Израилем занимается Владимир Монарев. Олигарх. С высокой социальной ответственностью. Звоните ему.

– А телефончик… организуете?

Председатель порылся в меню мобильника и продиктовал. Ради такого дела можно и всю телефонную книгу перелопатить.

Пинхасик немедленно связался с ответственным перед обществом олигархом, но тот, мгновенно оценив суть предложения, переложил дело на Абрамовича. Агент посокрушался, что подлинной ответственности перед обществом олигархам все же не хватает и за державу никому в действительности не обидно. С тем и набрал номер Романа Аркадьевича. Миновав нескольких секретарей, Пинхасик уперся либо в наивность, либо в сверхпринципиальность главного болельщика России, который порекомендовал все организационные вопросы решать с председателем.

Либо русские сбивают цену, либо русские дураки, решил мудрый Шмуил.

– Виталий, это опять я. Ваши друзья Монарев и Абрамович с оргвопросами отправили меня снова к вам.

– А-а-а, ну раз об остальном вы уже договорились, то тогда вам надо к нашему менеджеру Николаю Игумнову.

Русские хотели играть честно. Впервые в своей осознанной жизни Шмуил совершенно не понимал, что происходит. Мир рушился, вселенная соскакивала со спиц бытия, привычные смысловые связи рвались, как карты шулера в руках уличившего его благородного господина.

После сеанса разговора с Россией Пинхасик пятнадцать минут втирал в свою голову крем против облысения, потом поочередно набрал номера четырех своих клиентов, выступавших за сборную Израиля, и сказал им одно и то же:

– Привет! Это Шмуил… Все отлично. Только что общался с премьер-министром… Да… Он очень просил, чтобы мы выиграли у русских. Понимаешь, пошли разговоры, что Абрамович нас купит. Так вот, нужно показать нашу еврейскую честь и гордость. Нужно поставить на место этих зарвавшихся гоев… Обязательно поговори с ребятами, пожалуйста… Спасибо, пока!

Договорив, Пинхасик засунул мобильник между подушками дивана и с грустью понял, что до шабата у него нет никаких дел. Но этот отдых, увы, не сулил ему подлинной душевной радости.

Глава 7

В перерыве матча на «Рамат-Ган» седьмого числа месяца кислев пять тысяч семьсот шестьдесят восьмого года от сотворения мира биг-босс Виталий всем своим видом демонстрировал спокойствие. Горим 0:1, но чего переживать! Хороший сценарий: за Израилем первый тайм, во втором на морально-волевых забиваем парочку. И все красиво! А англичане потом пусть Шерлоку Холмсу жалуются и у доктора Ватсона просят успокоительное.

После перерыва вокруг понимающе шушукались…

Ну, наконец побежали.

Израиль глубоко-то как «сел».

У них никакой компактности.

Они за подборы вообще не бьются.

В правой зоне у Израиля такой коридорище!

Наши ни прострелить, ни подать нормально не в состоянии!

Даже некрасиво так сливать.

Последний пас-то кто-нибудь может сделать!

Хорошая ставка у букмекеров Р1 – Р2. Можно отбить все затраты!

Они отдают, а мы забить не можем – цирк!

Шепот после гола Беляша перерос в жужжание, а после того, как Голан обокрал Игнашевича и забил победный мяч, звуки оборвались, словно болельщиков из России прихлопнули гигантской мухобойкой.

После матча VIPы ссорились и не могли понять: кто же все-таки отвечал за положительный результат? Кто в «Лужниках» первым сказал: «Я решу вопрос»? Выяснилось, что личное местоимение «я» никто не употреблял – все говорили надежное «мы» и надеялись на качественную игру сборной России. Про звонок Пинхасика его абоненты вспоминать не стали. К Абрамовичу с претензиями никто, естественно, не сунулся.

Роман Аркадьевич перед матчем ходил в простецких кедах по холлам отеля «Давид интерконтиненталь», в котором жила сборная, и излучал уверенность. Уверенность в своих силах, в том, что будущее прекрасно и удивительно, в том, что дорогу осилит идущий и что деньги вложены в отличного специалиста. Никто не задумывался о том, что вся эта уверенность касалась лично его, Абрамовича, а не команды в целом. В нем и в целой плеяде поселившихся в отеле олигархов с социальной ответственностью игроки видели гарантов, подстраховку. А те просто приехали расслабиться, поболеть, сходить в находившийся напротив отеля фэшн-бар с самой развратной в Тель-Авиве репутацией.

Вот и получилась комедия с летальным исходом! Интересы Руси и Святой земли оказались несовместимы. А посему… Добро пожаловать в сказочное княжество Андорра! Правда, уже без турнирной мотивации.

Честный Гус прямо так и сказал в интервью, что надежды никакой. Если бы не пропустили на последней минуте, то, может быть, ничью с англичанами на «Уэмбли» хорваты и сгоняли. Хотя им уже ничего не нужно – они уже на Евро. А так…

Сычеву в самолете снились штанги, о которые с плеском волн бьются сдувшиеся мячи. В конце концов, он выходит на пляж, залитый солнцем, и собирается поднять штангу. «Вот настоящий штангист, браво, браво!» – кричали курортники. Но штанга, несмотря на то что на грифе висело всего по два хилых блина, от песка не отрывалась.

«Зажравшийся, гнать его в шею, предатель Родины, ты бухал перед матчем, штангист фигов!» – кричали из шезлонгов упитанные мужчины и их длинноногие подруги. Дима отчаянно дернулся, не сумел поднять снаряд и упал на гриф, больно ударившись головой. «Ты всегда был Иудой!» – кричит спартаковское крыло отдыхающих. Но внезапно из мор–ской пены появляются Олич и Плетикоса, за их спинами на рейде маячат белоснежные лайнеры. Они зычно выкрикивают в мегафон рекламные слоганы: «Просим пожаловать на пляжи Хорватии, там вас ждет комфортный и престижный отдых, достойный лучших людей России!»

Тусовка моментально срывается с мест, забывая о поверженном Сычеве. Представители элиты карабкаются на корабли и покидают берег в поисках лучшего времяпрепровождения. А Диму потихоньку заносит песок. И он уже не может поднять ни руки, ни ноги, но дикий вопль вырывает его из состояния безволия.

Рядом с креслом Сычева в проходе стоял Кержаков и орал Аршавину в приступе самобичевания фразы, явно вычитанные из газеты:

– Андрей! Как ты не понимаешь, мы остаемся на задворках футбольной Европы. Нас никто не воспринимает всерьез. Мы можем играть только с футбольными карликами!

– Чего расшумелись, питерские футбольные карлики! – прекратил базар разбуженный брат Вася. – Забейте хотя бы Андорре, а потом поговорим.

Малыши угомонились. Хотя Кержакову молчать было обидно. Он и в Испании сел на лавку, и в сборной. Все встало на свои места: традиции – великая вещь. Русский не играет, «Севилья» слетела куда-то в середину турнирной таблицы и ни на что не претендует.

Три дня после игры с Израилем были мучительны, как медовый месяц в браке по расчету. Играть, конечно, надо, но играть совсем не хочется.

– Ребята, посмотрите на трибуны, – поощрял Саша Бородюк после разминки, – там простые болельщики, за свои деньги приехали. Для них сыграйте.

Действительно, группка человек в семьдесят – восемьдесят следила за матчем. Но не за одним, а сразу за двумя. Причем тот, который она не видела, был намного интереснее и оптимистичнее. Эсэмэски, приходившие от друзей и близких, вызывали экстатическую реакцию, которая вступала в решительную конфронтацию с тем, что происходило на поле убогого «Эстади Комуналь». Тут царила скука смертная, а там, на «Уэмбли», уже в начале матча хорваты жучили англичан 2:0.

В конце тайма Сычеву очень кстати перепало от Кольдо. Пока вратарь бежал, чтобы дать кулаком по русскому затылку, рамка оставалась пустой, и в нее благополучно залетел мяч. Потом еще Сычев попал в перекладину (сублимация штанги), а Колодин не забил пенальти. В общем, Бородюка не послушались.

Во втором тайме спортивный аспект окончательно забылся. На первый план вышло социальное противостояние – классовая борьба, поутихшая было в Европе к началу двадцать первого века. Пролетарии андоррского труда (страховые агенты, пожарные, почтальоны, продавцы и врачи) старались не позволить богачам из России получить благодаря хорватам то, чего они не заслуживают. Дело кончилось тем, что миллионер Аршавин на восемьдесят четвертой минуте ударил Лиму, а заодно и весь рабочий люд в его лице. Некрасиво! Судья Фарина изгоняет с поля высокомерного буржуя.

Завтра местным трудягам, отбегавшим матч, утром идти на работу с восьмичасовой загрузкой, а у Аршавина – пара выходных. Можно и на дискотеку, и в бар, можно поспать, устроить шопинг. А потом, по завершении отгульной части, полтора часика ненапряжно потренироваться. Ему теперь все можно: он – чемпион России! И сборная попала на Евро. Потому что Петрич забил холеным англичанам третий, победный мяч. Потому что Бородюк последние десять минут не переставая орал, чтобы не жалели ног и цеплялись в защите. Потому что выстояли против старательного географического карлика, на территории которого нет даже тюрьмы! Потому что случилось чудо!

Ликовала горстка авантюрно заехавших в Андорру болельщиков, игроки подбрасывали Хиддинка на руках в прохладное и малоосвещенное небо. В Москве политики досадовали, что не просчитали такой маловероятный расклад в группе и не могут прямо сейчас где-нибудь выступить, по телику или на радио, чтобы примазаться к успеху сборной. Зато в глухой русской ночи радовались беспечные люди, которые утром наверняка опоздают на службу, в офисы, на производство. Но в этом нет ничего страшного, потому что серьезно работать они все равно не станут – лень вкалывать, хочется обсуждать игру и мечтательно строить грандиозные прогнозы на будущее. И зачем работать, если жизнь учит, что кто-то придет и сделает работу за тебя? За них и выпьем! За тех, кто делает нашу работу.

Вот такие люди болели за сборную России. А еще вместе с ними не верили своему счастью тысячи полицейских в Австрии и Швейцарии. Они звонили друг другу и рассказывали о нереальном – им не придется столкнуться следующим летом с мерзопакостными, злобными фанатами из Англии. И полицейские засыпали умиротворенными в эту сказочную ночь!

В автобусе сборной кто-то придумал песенку, которую под пиво и шампанское распевали хором до самой гостиницы:

Пускай работают хорваты.

Хорваты поиграть фанаты.

За нас все сделает рабочий

И не рабочий, если он так хо-о-о-очет!

Тем временем в Москве к хорватскому посольству отправились благочестивые паломники с букетами цветов и флагами, с подарочной водкой, плюшевым медведем и килограммом красной икры. Утром советника посольства Боголюба Лацмановича разбудил звонок из агентства «Рашн Кокейн».

– Мы в течение месяца в Интернете даем рекламу отдыха в Хорватии. Бесплатно. Только подготовьте список официальных операторов, которые работают с вами. Вы за нас поработали, теперь мы у вас отдыхать будем. Все по-честному.

Чуть позже, ближе к обеду по времени, на ложе сна встрепенулся Владимир Мономах. И снова доклад Василия под коньячок принес приятные вести о скачке, пусть и совсем небольшом, на бирже. Акции легонечко подорожали и напомнили о приятном.

– Позвони этому… который картину этого… который на холодильник похож… картину, помнишь, хотел мне впарить после победы над Англией.

– Его зовут Тимофей Ундалов…

– Во-во. Давай купим. Только поторгуйся. Пять лимонов евро – это многовато. Давай зеленью пять.

– Хорошо. Я предложу. А вы собираетесь сделать такой роскошный подарок господину Хиддинку?

– Ну уж нет. Если бы у Израиля выиграл, то, может, и подарил бы, а так… А так себе возьму. На фарт!

Гус, не подозревая, какого сокровища лишился, уже прилетел из Барселоны домой. В аэропорту секьюрити узнал его и попросил автограф. Поздравил с выходом на Евро. Славный малый – сразу видно, что не оголтелый фанат, а ценитель футбола, приличный человек! Гус поблагодарил и почувствовал, что впервые в жизни ему после победы стыдно. И немного грустно…

А сборная без командора отправлялась из Жирона на чартере в Россию. Потихоньку загружались в самолет после веселой ночи.

– Ну вот, – спохватился Бин, – только сейчас понял – хотел в июне поехать в Турцию отдыхать. А теперь не получится.

– А теперь отдохнешь в Австрии, – успокоил Сид. – Или в Швейцарии. Там отдых даже лучше, чем в Турции.

2-12 декабря 2007 года

Примечания

1

«Болт» – балет Д. Шостаковича.

2

Россия превыше всего (нем.).

3

Рим сказал свое слово, дело окончено (лат.).

Content

Дима Федоров
Отдыхай с Гусом Хиддинком:
четыре анекдотичные футболяшки

Футбольная сказочка

«Спартак»-интерактив

Голосование первое Как защитить права ветеранов?

Голосование второе Как заставить народ любить тебя?

Голосование третье Как сохранить лицо, когда дело задница?

Голосование четвертое Как мотивировать бездельников?

Голосование пятое Как повысить эффективность труда?

Голосование шестое Как стать исторической личностью?

Голосование седьмое Как сделать совесть чистой?

Голосование восьмое Как воспитать будущее России?

Последнее голосование Как уходить красиво?

Фанатский вернисаж

Картина первая Моцарт на выезде

Картина вторая Договорняк Гоголя с властью

Картина третья Профиль ангела, грачи и спартачи

Картина четвертая Годичная дисквалификация

Картина пятая Классика сплава

Картина шестая Все фанаты попадают в рай

Картина седьмая Приглашение на суппорт

Картина восьмая Разогрев перед туром

Картина девятая Рывок на допинге любви

Картина десятая Спонсор трансляции – оператор мобильной связи

Картина одиннадцатая Фол последней надежды на противоходе

Картина двенадцатая Суппорт дефективный дошел до «Спортивной»

Картина тринадцатая Сочи-2014 против козней Моцарта

Отдыхай с Гусом Хиддинком

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания