Игорь Чубаха

Железная Коза или Куртуазные приключения отставной княгини Ознобы Козан-Остра, вдовы божьей милостью Дажбога историческое чтиво из серии "КАЛИГУЛА ОТДЫХАЕТ"

Книга публикуется в авторской редакции.

Посвящается __________________________ (Ф. И. О.) заполнить по прочтении

ГЛАВА 1 РОТОР

«И дольше века сохнет пень. Так и память людская хранит добрые и злые свершенья минувших лет», сказал Абу-Омар-Ахмед на смертном одре собравшимся вокруг домочадцам, которые легко бы нашли, как использовать время с большей пользой. Но к нижеследующей истории старый маразматик не имеет никакого отношения, просто зачин хороший, почти как у Пушкина про дядю самых лучших правил… Ладно, забудем Омар-Ахмеда, плюнем и разотрем.

А правду о Железной Козе поведал нам тюремный стукач Радебил-Выноси-Парашу со слов вдовы Бедры-Секущиеся-Косы, ссылавшейся на рассказ не ночевавшего дома три ночи мужа Вернидуба-Верниогорода-Вернидолг, говорившего со слов адвоката Яснауста, и сына его Яснапуста — да будет доволен Дажбог ими обоими.

В днесь-весть какие далекие времена, когда Русь еще не была единым могучим государством, а представляла из себя нечто вроде коммунальной квартиры на сорок семей, за расселение которой не возьмется ни одна даже самая бандитская недвижимская контора; когда на окраины немногочисленных славянских селений по ночам забредали погрызть самым вредительским образом заборы плешивые бобры; а мелкопоместные спесивые бояре ненавидели друг друга пуще своих престарелых жен, писали друг на друга доносы, срывая чадру благочестивости с лица порока и портки приличия с телес зависти, да ратничали между собой столь же часто, сколь коты в марте…

В те стародавние лета в сотне полетов каленой стрелы от истоков Днепра-Славутича маленьким городищем Мутотеньск-Берендейский, даже не деревенькой — так, пустяком, правила симпатяшка-милашка. Семнадцати лет от роду. Вдова по образованию, а по имени Озноба Козан-Остра (фонемическое звучание имени воспроизведено неточно, поскольку праславянский язык сохранился через пень-колоду, и как произносилось в натуре то или иное «Ой, ты гой еси, имя-прозвище», можно только спорить. Из нескольких версий звучания имени: Оксана Розан-Фрося, она же Зобатая Обзвон-Вдосталь, она же Пусто-Пусто, она же мадам Вонг… выбрана самая благозвучная).

Седобровые патриархи вещали, что овин ее души всегда открыт для путника, ищущего приют в непогоду дурных мыслей.

С толикой шамаханской крови, черноволосая, очень тоненькая, странно-тоненькая, черноглазая дева в желтом ситцевом сарафанчике, повязанная платком, из-под которого выбивались пряди расчесавшихся волос. Молодым господам, засидевшимся допоздна в ее палатах, она обыкновенно говорила, за руку подведя к окну:

— Ну как можно спать! Да ты посмотри, что за прелесть! Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки — туже, как можно туже, натужиться надо, и полетела бы. Вот так!

На молодых господ эти речи действовали однозначно. Озноба-Краса-до-крестца-коса была счастлива и не боялась залететь, поскольку применяла спринцевание различными сперматоксичными растворами. Она использовала салициловую кислоту (1 чайная ложка на кружку воды) или борную кислоту (1 столовая ложка на кружку воды), или молочную кислоту (2–3 столовые ложки на кружку воды), или растворы марганца, хинина или хинозола (2 грамма на один литр воды), или раствор квасцов (1 грамм на один литр воды), или прочие приспособления из книги «Что должна знать каждая приличная княгиня».

Жизнь не сразу улыбнулась красавице Козан-Остра. Тринадцатилетним заморышем ее взял в жены престарелый князь Мутотеньска-Берендейского Хилахрон III…

Впрочем, если начинать с начала, так с начала.

* * *

Село Нижние Верасы от прочих расположившихся вокруг поселений отличалось тем, что было самым бедным и грязным, обитатели его славились особо дурным запахом онучь и какой-то ну просто врожденной склонностью ко всевозможным хворям.

И если, обув лапти «Шагом марш» (купите первую пару, вторая пара даром — за амбаром), идти вдоль главной и единственной улицы Нижних Верасов (идти — мягко сказано; чуть ли не вплавь пробираться через груды козьего навоза), то из каждой халупы будут слышны натужные стоны. Здесь — желтая лихорадка, здесь — желтый лишай, здесь — желтый бутулизм, а здесь — белая горячка… Какая-то особенная ветхость замечалась во всех деревенских строениях: бревно на избах было темно и старо; многие крыши сквозили, как решето; на иных оставался только конек вверху да жерди по сторонам в виде ребер. Окна в избенках были без стекол, иные были заткнуты тряпицей.

И только двор отставного солдата Ноздря-Дундуна, ветерана первой и второй баталий за обладание прославленным в мифах брендом «Лосьен „Огуречный“», не походил на остальные, ибо стоял не в болотистой низине, а на продуваемом всеми ветрами холме. Да вот только беден шибко был дом. На последней войне лишился солдат указательных пальцев и мизинцев на обеих руках, а без них разве братве что докажешь?

Но подрастала у ветерана дочь, и он в ней души не чаял, баловал и бил не часто по голове. Воспитывал в меру разумения. На последние гроши покупал памперсы «Кэфри» и сам их стирал, ведь денег на прачку не оставалось. Не позволял ковыряться в носу пальцами ног и давить ими же тараканов. Учил выговаривать букву «р»: «Дочурка-чурка, скажи „доллар-р-р“, скажи „мар-р-рка“, скажи „фунт стер-р-рлингов“. А теперь повторяем вместе: „евр-р-ро“, пр-р-рости Господи, придумали же заморские купцы названьице. Так-то, невинное дитя, знай, масоны не дремлют…»

На беду запала девчонка, почти ребенок, в глаз старосте селения, мерзкому, толстобрюхому. Стал донимать супостат ветерана, требовать малышку в батрачки.

Погоревал отставной солдат, да видно — судьба такая. Сводил в опоследний раз на детский утренник, где главной диковинкой были сиамские близнецы Актина и Павлина, ряженные с благословления чувства юмора родительского в трехголового Змея-Горыныча. Собрал папаня, отставной солдат, в котомку какой ни есть харч, дал ребенку последний подзатыльник, не из злобы, а от бессилия. И выставил за порог — мир не без добрых людей.

Было тихое летнее утро. Солнце уже довольно высоко стояло на чистом небе; но поля еще блестели росой, из недавно проснувшихся долин веяло душистой свежестью, и в лесу, еще сыром и нешумном, весело распевали ранние птички.

Идет девчонка, Ознобушка наша, лесом и вдруг слышит: кто-то плачет. Выходит кроха на полянку, а там сидит маленький такой шебутной старичок, в кружевной носовой платочек сморкается и им же слезы вытирает.

— Ты пошто плачешь, дедушка? Разве моджахеды ночи закрыли для тебя ворота солнечного капища? — спросила добрая девочка, хлопая ресницами, как мотылек крыльями.

Старичок всхлипнул, достал из кармана кувалдный лорнет тонкой работы и принялся разглядывать гостью.

Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, со своими детскими открытыми плечиками, выскочившими из корсажа от быстрого шага, со сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок — еще не девушка.

— Уста твои порождают горлиц такой маскировочной окраски, что соколы моих мыслей дохнут с голоду. Я отвечу на твой вопрос, но в следующий раз не умничай перед старшими. Яволь? Так вот, по сути вопроса — как же мне не плакать? Я вот вышел на полянку, гляжу — ягодки, листики, птички-воробушки порхают, солнышко светит. Сердце-то и защемило.

— Но ведь не плакать, дедушка, радоваться надо, — растрогалась девочка, словно газовый баллончик нечаянно нажала.

— Так-то оно так, дочка, — старичок положил на голову ребенку усталую ладонь, легонько коснулся, словно ветерок. — Да видишь, цыпа, стар я, а к старости все, на что молодым внимания не обращал, умиление вызывает. Жизнь прошла, а нешто я ееную прелесть зрел? Первая майская гроза, а я в подвале серебряные гривны пересчитывал. На папоротнике бутоны распускались, а я безжалостно смердов плетью стегал.

— По голове?

— Зачем по голове? По заднице.

— Ну, тогда еще ничего.

— Эх, — глубоко вздохнул старичок, убрал лорнет в карман и снова высморкался. — Хорошая ты мимоза.

— И ты тоже нормальный, дедушка. Да сохранит Коляда твои последние волосы, — щедро улыбнулась Озноба. Старичок ей понравился. Опрятненький, седенький, буколический. В придворном шитом мундире, в чулках, башмаках и звездах, со светлым выражением плоского лица, он казался настолько свойским на поляне, словно здесь и родился, рядом с гнилым валежником, и от рождения никогда поляну не покидал.

— Ну, коли так, — сквозь слезы улыбнулся князь Хилахрон III (это был, конечно, он), — то пошли ко мне жить, будешь мне наследницей.

Старцу пригрезилась идиллическая картина: вот они играют в ладушки, вот она кормит куклу мороженым, вот он трет ей спинку в бане, затопленной по черному…

Но внезапно видение исчезло. Дедушку проняла характерная мышечная слабость, руку не поднять. На лице, руках выступила обширная эритема, кожа зашелушилась, иногда с последующей пигментацией пораженных участков. Вокруг глаз зафиолетовел отек. Температура подскочила до 39 градусов Цельсия. И… раз, и все прошло. Приступ дерматомиозита, коим страдал патриарх, миновал.

— Пошли, — не задумываясь, согласилась девочка.

Раскатанная колесами, вся в выбоинах и коровьих лепешках, дорога привела к городским воротам.

— Стой, анафема! — загородили путь два рослых стражника в стеганых зипунах из гонконговщины. — Пропуск!

— Ребята, это же я, — робко улыбнулся дедушка, — Хилахрон III.

— А я думал, что это три молдаванина, — дохнул сивушным перегаром первый стражник под хохот второго.

— Ребята, можно я пройду?

— Можно Машку за ляжку и козу на возу! «Разрешите?» — надо говорить, — под гогот второго стражника заявил первый. — Пропуск!

— Но я же ваш князь! — мягко молвил старик, норовя презентабельно заглянуть в глаза ратникам.

— Наш князь горбатый и одноглазый. Давай тебе глаз выбьем и, как лицо, похожее на княжеской национальности, без мандата пустим, — предложил второй, супреж выпустив облако перегара, под ржанье первого. — А ну прищурься! — Старик покорно прищурился. — Вась, кажись, действительно наш князь-натурал. Батюшка-Осударь, прости нас, дурней беспечных-бестолковых. Не признали! — И второй стражник, раскрыв объятия, пошел на старика, словно собирался припасть к венценосной груди.

Дедушка тоже наивно развел руки, а стражник проскользнул под аутентичной дланью, оказался сзади и с силой хлопнул по старческому плечу. Происходящее пахло дешевым портвейном до рези в глазах.

— Здорово мы тебя разыграли, Хилахрон? — Оба воина со смеху схватились за животы.

— Да, ничего, — владыка кисло улыбнулся.

— Слышь, Хилахрон, давно хотел спросить: ты когда, собака непривязанная, нам жалованье намерен платить? — Поймал деда за пуговицу первый стражник.

— Так вам же на год вперед выплачено. — Пролепетал любимую мантру ветхий князь.

— А ты еще на полгода выплати. От тебя разве убудет? Да вызовет Марена[1] тебя срочной телеграммой.

— Слышь, Хилахроша, — второй стражник достал из бокового кармана зипуна початую бутылку злого портвейна, зубами вытащил пробку. — Мы тут наведались в твой винный погреб. Что ж ты, паскуда, нормальным вином запастись не мог? Хочешь, чтобы нас заворот кишок доконал? — и хлобыстнул.

— Слышь, Хилахрон, а это что за малявка с тобой? Никак, невеста? Ха-ха-ха.

— Ты опять влюбился, Хилахроша? Да одарит бог плодородия твою макушку ветвистыми бараньими прибамбасами.

И оба стражника запрыгали, хохоча; веселые, как воздушные шарики:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

Зато путники наконец смогли пройти.

— Ты ей не изменяй, ха-ха! — крикнул вдогонку первый стражник.

— С верховным волхвом, ха-ха! — крикнул второй.

— Скучно им, этой дорогой редко кто ходит, — объяснил патриарх, ступая по отполированной до блеска миллионом ног мостовой.

Городище Мутотеньск-Берендейский понтами не уступал другим уездным населенным пунктам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Дома были в один, два и полтора этажа с вечным мезонином, очень красивым, по мнению праславянских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и кудахтающей живости. Попадались почти смытые дождем вывески с калачами и редькой, прочие «магазины-салоны», в которых торговали сэконд-хэнд Армани и Версаче…

Как говорится:

И будь я хоть негром преклонных годов,

И то б без зазнайства и лени

Оделся бы в сэконд-хэнд только за то,

Что здесь одевался сам Ленин.

А когда подходили ко княжеским палатам, Озноба вдруг все поняла. Но было поздно! И свадьбу сыграли только на следующий день, после того, как старейшины объяснили невесте смысл имени жениха. Имя его значило «невосприимчивый к запаху спиртного».

* * *

Долго ли, коротко ли свадебный пир длился, однако закончился. Пожилые мымры-невольницы отвели девочку сначала в дворцовую душевую, сняли безыскусную крестьянскую одежонку. Долго и придирчиво рассматривали еще совсем не оформившееся, почти детское, тело.

Как простодушно-вдохновенны задумчивые глаза, как трогательно-невинны раскрытые, вопрошающие губы, как ровно дышит еще не вполне расцветшая, еще ничем не взволнованная грудь, как чист и нежен облик юного лица! Вздыхали рабыни, отводили глаза, однако дело свое сурьезное делали. Купали ребенка в парном молоке и скисшем, натирали эвкалиптовым и розовым маслами, осыпали лепестками медуницы.

— Прежде чем шмель мужа соберет пыльцу с клевера твоей невинности, — сказала самая старая рабыня, — милочка, заруби на носу: искусство любовной игры с пожилым мужчиной заключается в том, что ты должна оказаться там, где он соберется лечь, раньше него самого.

Наконец, обернули Ознобушке плечи полупрозрачной, легкой, как паутинка, тканью и отвели в евроремонтную опочивальню. Русская печь в изразцах под потолок с пультом дистанционного управления, домашний кинотеатр без умолку кариес рекламирует, и не вырубишь, кнопка «Выкл.» залипла. И на огромной, с хижину отставного солдата Ноздря-Дундуна кровати дожидается черноброву дивчину, завернувшись в трофейный персидский халат, Хилахрон, законный ее муж.

Застучало перепелочкой девичье сердечко. От подруг слыхивала малолеточка, что мужчина с девушкой может сделать, какую боль причинить. Напряглось ее совсем не оформившееся, почти детское, тельце, попыталась она поплотней завернуться в свою скудную паутинку.

Старичок взглянул на девочку и тихо так, ласково, говорит:

— Ты не бойся, ложись рядом, погутарим ладком. Я развешу вермишель вымысла на твоих ушах, расскажу заветную сказку.

Делать нечего, легла Озноба на самый краешек огромной, как отчий дом, кровати. Лежит, дрожит мелко, зубы крепко сжаты.

— Итак, — начал князь, — в одной далекой стране жили-были мулат с мулаткой. И была у них самка какаду, рябенькая такая. — «Подрядчика-подлеца надо бы утопить в Славутиче-Днепре, — подумалось князю. — Стервец клялся закончить кремль-мавзолей к октябрьским Праздникам неурожая, и где этот кремль-гостинец, я вас спрашиваю? Только котлован вырыт. А что мне делать с одним котлованом? Что скажет бог Мор,[2] если меня положат в голый котлован? Нет, я вас уверяю, подрядчика-подлеца надо утопить».

Тут маленькой девочке вдруг подумалось, что у ее мужа чудесный голос: бархатный, нежный и вкрадчивый.

— Рассказывай, дедушка, рассказывай! — Озноба придвинулась ближе.

Патриарх удивленно посмотрел на новообретенную супругу, но продолжил:

— Однажды снесла попугаиха яичко, не простое, а золотое. — «И верховного волхва надо бы утопить в Днепре-Славутиче. — привычным водоворотом кружили его миротворческие мысли. — Скажете, все пожертвования на ремонт капища Перумова идут на ремонт капища? Ой, я вас прошу! — подумалось государственному мужу. — А почему тогда его жена покупает мясо не на базаре, а в универсаме „Паттерсон“?»

Ознобушка не могла понять, что происходит. Внутри проснулось новое чувство. Душистый страх вместе с предвкушением чего-то неведомого, но манящего, радужной волной растекся по телу. В висках застучали горячие молоточки, участилось дыхание. Девочка придвинулась еще ближе, еще теснее.

— Мулат бил-бил, не разбил, — пробормотал сквозь наступающую дрему старик. Он ничего не замечал.

Озноба чуть не задохнулась от закружившего голову желания. Крошечные вишенки сосков сделались твердыми, словно пуговицы. Внизу живота чуть не вскипело. Оттуда, снизу, дурманящая жаркая истома зажгла дикий огонь в зрачках, опалила щеки и уши. Девочке захотелось лежащего рядом мужчину до зуда корней волос.

— Мулатка била-била, не разбила, — пробубнил старец.

Тяжело дыша, Люба прижалась к мужчине и запустила руку под халат. (На халате искусный умелец вышил сценку из репертуара персидских бань, где, как известно, отдельные кабинки не предусматривались. Поскольку наша книга может попасть в руки детей, описание сценки опускается). Никто Ознобушку не учил, но она сразу нашла искомое и стала хищно мять пальцами.

— А дальше, дальше? — задыхаясь, прохрипела она, сорвав и отшвырнув с ланит полупрозрачную паутинку. — Да позволит Мста[3] энцифалитным клещам селиться у тебя под ногтями, если ты не скажешь, что там дальше!

Князь испуганно дернулся, но цепкие руки крепко прижали его к кровати. Это была не простая кровать, она не скрипела, а исполняла фривольную песенку «На морском песочке я Марусю встретил», впрочем, не будем отвлекаться.

— Мимо бежала камышовая крыса, хвостиком махнула, и яйцо… — пропищал фальцетом старик. — «Не буду я никого топить! — мысленно пообещал богу Мору старец. — Это шутка была… Ты что, шуток не понима-а-а!..»

— Яйцо? О-о-о! — застонала глухо Озноба-Краса-на-выкате-глаза, обнаженная, как провод.

— Яйцо разбилось! — выкрикнул поддавшийся слепой панике старик.

Дальше терпеть крошка была не в силах. Розовыми ноготками она разодрала персидский халат мужа на дюжину самодостаточных для мытья пола тряпок и, словно амазонка коня, оседлала распростертое тело. Чресла девы пронзила сладкая боль, желанная боль. И все завертелось.

* * *

Утром еще ничего, а к обеду дворцом поползли слухи. Распространял их камердинер Митро-Фашка, человек, страдавший энтеробиозом. Болезнь проявлялась зудом в нижних отделах прямой кишки, иногда мочеполовыми расстройствами. Выраженные желудочно-кишечные симптомы и нервные явления наблюдались редко. Имя камердинера на древнем языке значило «не возвращающий выпрошенные посмотреть Ди-Ви-Ди». Камердинер бродил палатами, заходил и в дворницкую, и на конюшню, брал очередного слушателя за грудки и говорил с таинственным видом:

— Конечно, я верный раб своему господину, но у раба тоже сердце имеется. И я не могу найти себе места, глядя на то, что происходит. Да не позволит Ярило[4] стаду моих речей потравить огород достоинств солнцеподобного.

Тут уж и в дворницкой, и на конюшне Митро-Фашку садили за стол, наливали стакашку смородиновой водки под ободок и начинали провоцировать с гнусной целью выведать пикантные подробности:

— Да ведь ничего особенного и не происходит! Да нам совсем и не интересно! Да ты все выдумал!

— Выдумал?! Не происходит?! — горячился, брызгал слюной и бил себя в грудь кулаком камердинер. — А знаете ли вы, что наш старикан допреж никогда больше пятнадцати минут государственными делами не занимался, а сегодня в полчетвертого утра сбежал из опочивальни и вызвал подрядчика.

— Ну и что? — сумлевались как бы меж собой, но с умыслом, и щедро плескали следующую порцию смородиновки в караулке. — Подрядчика давно пора было вызвать. Не только вызвать, а и утопить в Днепре-Славутиче. Да послужит он прахом, попираемым сафьяновыми сапогами Магуры.[5]

— Да?! — камердинер горячился, не забывая опрокинуть подношение в утробу. — Утопить — пятнадцатиминутное дело, тем более, что подрядчик сразу раскололся, куда казенный мрамор спихивал. А старикан тем не менее допрос на три часа растянул. Верьте мне, люди, наш князь боится новую жену, как частный предприниматель налоговую полицию! Приглядитесь, люди, разве таким входил Хилахрон III вчера в опочивальню? Трясущиеся руки, стучащие зубы, борода клочьями…

Из документов: ШКОЛЬНЫЙ ТАБЕЛЬ УЧЕНИКА 6-го «В» КЛАССА МИТРО-ФАШКИ, БУДУЩЕГО КАМЕРГЕРА.

Прогуливание уроков — уд.

Курение на переменах — хор.

Вырывание страниц из дневника — уд.

Подкладывание пистонов под учительский стул — хор.

Подглядывание в женском туалете — отл.

На следующий день слухи отправились гулять по улицам. Тем более, что у преклонных лет князя и руки тряслись, и зубы, ешкин кот, стучали еще пуще. И казалось, будто некий мудрец установил в палатах громко тикающие куранты с кукушкой на механическом ходу. Это произвело сильное впечатление на местных феминисток. Теперь они ходили толпами, хором скандировали: «Не дайошь!!!» — И где освистывали, а где и забрасывали куриными экскрементами прохожих мужиков.

А еще через день, когда верный Митро-Фашка стал будить князя, дедушка подпрыгнул до потолка, загородился подушкой и истошно завизжал:

— Что, опять?!

— Нет, на работу, — угрюмо пошутил камердинер. — Ваша благоверная приказала разбудить в три, пять и семь утра.

— На работу! На работу! На работу!.. — не расслышав окончания фразы, радостно запел Хилахрон III и от радости помер.

Природа игнорировала трагический накал минуты. Ни тебе грома с молнией, ни ураганных порывов ветра. Новый подрядчик исхитрился и отгрохал мавзолей-кремль за три дня (понимаем, с массой недоделок). На торжественной церемонии разрезания ленточки пара арабов мечтательно облизнулась.

Кстати, поскольку иметь мавзолей каждый истинный праславянин считал делом чести, возводилась сия конструкция так: нескольким тысячам мещан рассылались берестяные грамоты приблизительно такого содержания: «Если вы желаете, почти не тратясь, накопить кирпичей на усыпальницу, пошлите десять кирпичей по обратному адресу, перепишите эту грамотку десять раз и разошлите своим знакомым, поставив уже вместо обратного адреса свой».

Все понимали, что это жульничество. Но, Лют[6] возьми, срабатывало.

В мавзолей-кремль положили венценосца, запихнули верного слугу-камердинера Митро-Фашку, как тот ни отбрыкивался, ссылаясь на невыплаченный кредит в Сбербанке за телевизор и завтрашние билеты на Егора Летова. Хотели и законную супругу… Однако по статье малолеток нельзя… Главный волхв городища посыпал голову пеплом перед провожавшими усопшего боярами и молвил:

— Мы все горячо скорбим. Отечество понесло тяжелую, невосполнимую утрату. Но Хилахрон навечно останется в наших сердцах. Мы всегда будем помнить, как он восемнадцатилетним юнцом пришел в наш городок с котомкой, в которой лежала только справка о досрочном освобождении. Мы никогда не забудем о… Проклятый склероз!.. — Если сравнивать главного жреца с предметом, то первым делом на ум приходил слегка подтаявший поставленный на попа брикет масла. И когда жрец куда-нибудь направлялся, невольно хотелось проверить — не оставляет ли он за собой жирной дорожки. Но не будем переходить на личности.

Из документов: СТЕНОГРАММА ПРАЗДНИЧНОЙ РЕЧИ НАЧАЛЬНИКА СТРАЖИ ПО СЛУЧАЮ ВНЕЗАПНОЙ КОНЧИНЫ ХИЛАХРОНА III.

Дорогие товарищи (бурные аплодисменты), от нас ушел самый близкий, самый дорогой нам человек. (Бурные аплодисменты.) Как же мы будем без него? (Бурные аплодисменты, переходящие в овации.) Товарищи, не надо аплодисментов, невозможно выступать. Чем раньше закончим, тем скорее поминальная тризна, банкет по нашему. (Тишина.)

Товарищи, о наших покойниках хорошо не говорят. (Жиденькие хлопки.) Тем более не заслуживает доброго слова покойный Хилахрон III. (Хлопки усиливаются.) Мерзавец, скажу я вам, каких мало. (Хлопки, переходящие в аплодисменты.) Жлоб, скотина, козел (аплодисменты, переходящие в бурные), никогда носки не менял! (Бурные аплодисменты, переходящие в овацию.)

Товарищи, не надо аплодисментов! (Шквал аплодисментов заглушает все.)

Свое слово молвили также придворный тамада, редактор местной газеты и «за науку» местный этнограф — по паспорту латинянин, по роже — тоже, по прописке — временно зарегистрированный.

В финале церемонии каждый из прощавшихся положил в могилу по золотой денежке. Верховный волхв вспомнил уже тогда ветхозаветно-бородатый анекдот и, мотивируя отсутствием наличных, выписал и положил в саркофаг чек на кругленькую сумму, а золотые собрал — сдача.

Короче, осталась прелестница Озноба вдовствовать и править в соответствии с истиной, что вдовы живут дольше мужчин. И безмятежно провдовствовала и процарствовала четыре траурно-веселых года.

ГЛАВА 2 СТАТОР

На рубеже IV–III веков до нашей эры широко тогда известный благодаря шоу на ночном телеканале «Один + три» Птолемей-лайт написал историю праславян. Среди прочих исторических басен им было запротоколировано и предание о войне Верхнего и Нижнего ПраНовгородов в предыдущем тысячелетии до нашей эры за сладкое право переименования в «Горький-град». Однако мы описываем события, произошедшие за добрую горячую десятку тысяч лет до этого, в Эру двубортных костюмов. В малоизвестную эпоху, когда был бешено популярен ликер «Амарето», и влюбленные при поцелуе склеивались так, что их растаскивали род на род, улица на улицу, деревня на деревню.

Но контрафактный клей-ликер, даже забодяженный в Польском царстве, был не по карману всякому, рядовые славяне ходили в лыковых лаптях, и, знай себе, настаивали самогон на Иван-чае и лимонных корках, а выпивая — крякали и беззлобно матерились сакральными прибаутками.

Короче, дремучий рос народ. Проезжает, например, важный, как шестисотый мерседес, государственный дьяк-писец на тройке. Фрэнчик новый, аглицкого сукна, сапоги из чистого габардина. На груди бряцают три Алконста-Победоносца, да весь в алмазах орден Чуди Первозванного, да вдобавок Владимир Красно Солнышко в петлице. (Везет, скажем, государем уполномоченный и специально обученный дуст на княжескую резолюцию проект Беломорканала). А простые мужики шапки долой, кланяются в пояс:

— Здравия желаем, барин. Да исполнит Дана,[7] барин, ваши желания и сесть, и рыбку съесть; как здоровьице вашей матушки, барин? Погодили бы с оброком, барин…

— Эх, вы, глупые простые мужики, не барин я, а важный государственный писец!

— Кому писец, барин? — не понимают закрепощенные и бесправные, как надувные женщины, мужики.

— Да… — растерянно говорил чиновник. — Пороть и пороть вас надо! — и уезжал восвояси.

Вот почему тогда не построили Беломорканал.

Да что там мужики, сам посконно седобородый, классически седоусый и априори седобровый князь, когда останется один, оглянется по сторонам и высморкается в занавеску. А если какой волхв сие непотребство заметит, то отвернется и покраснеет: неудобно, князь все же.

А если князь заметит, что приблудный волхв его застукал, то тоже отвернется и покраснеет. Неудобно, все же, служитель культа, а подсматривает. И не то, чтобы у князя не имелось носового платка, просто от народа отрываться не желает, думает, погожу малость. Истинно говорил в подобных случаях великий заморский мудрец, познавший женщин настолько, что они перестали быть интересны, и мужчин настолько, что они не стали быть интересны, Айгер ибн Шьюбаш: «Если ваша корова стала давать меньше молока, не ругайте, не бейте, а просто покажите банку говяжьей тушенки».

Между тем, о волхвах. Невероятно прожорливые и охочие до развлечений, они весьма искусно стригли купоны с трудовых заработков безграмотных и забитых поселян. Стучит нагло один жрец в бубен, собирает честной народ и заявляет:

— Эгей, славяне, минутку внимания! Последние исследования Пулковской обсерватории показали, что небесный свод представляет собой тело гигантской коровы, покрытое вместо шерсти звездами. Не скупитесь, уважаемые славяне, жертвуйте на сено!

Скинулись добрые пейзане на сено, а тут как тут новый звездочет:

— Братья и сестры! Я к вам прямо из Пулковской обсерватории! Я в телескоп такое увидел! Чтоб я сдох, не небо над нами, а богиня Леда, которая, изогнувшись дугой, концами пальцев рук и ног касается земли! Совершенно голая!!! Подайте, кто сколько может, срам прикрыть!

Скинулись добрые земледельцы на одежку богине, а тут…

Ясное дело, самим богам подобная стрижка купонов мимо кассы не улыбалась. Проплывает, освещая землю, по небосводу в золоченой ладье Дажбог и спрашивает своего заклятого врага, владыку подземного мира Чернобога:

— Черномазый, а Черномазый, тебе это нравится?

— Чтоб ты так жил.

— И мне не нравится. Наказать придется…

Поэтому очень часто случались засухи и потопы.

На самом деле теневым шефом праславянского Олимпа был Ярило — бог инвестиционного портфеля. Он благополучно жил на рынке ГКО. Но тут младший брат, неверный Чернобог — бог уплаты авансовых взносов налога на прибыль — устроил снижение доходности государственных обязательств и убил Ярило. После «ночи слез», устроив разлив Днепра-Славутича, Леда, богиня депозитарно-клиринговой стратегии, находит тело и зачинает от мертвого мужа сына, бога апеляционных жалоб Перуна. Возмужав, Перун вступает в борьбу с Чернобогом. Арбитражный божий суд признает сына единственным правомочным наследником Ярило.

Победив Чернобога, Перун воскрешает отца. Ярило устраивает снижение темпов инфляции, снижение доходности от операций с валютой, снижение активности на фьючерсном рынке.

Национальная валюта стабилизируется. Сельское хозяйство преодолевает кризисные явления. Все ликуют. Объем экспорта превышает объем импорта.

А вот политическая карта праславянского мира не читалась столь однообразно. Конечно, каждым городищем правил свой князь, и у каждого князя присутствовали свои понятия, как править. Например, в вотчине Халахрона III Мутотеньске Берендейском за влияние боролись две партии: консервативная партия поклонников писать гадости на заборах и либеральная партия орать похабень по телефону:

— Але, вас беспокоят из Центра социальных опросов. Сколько домашних животных в вашей квартире?

— Одна собака. Болонка.

— Передайте хозяевам, что мы перезвоним.

Так и жили. В описываемый момент аккурат возвысилась заборная партия, благодаря искусной интриге.

Коварные консерваторы инкогнито открыли контору «Секс по телефону» и зарядили телефонный счетчик до зенита. Дальше заказали по модному радио «Европа-скунс» рекламу на домашний телефон главного либерала. И когда тот седьмой раз за полчаса в ответ на невинный вопрос: «Это у вас, крошка, все такое по телефону?» орал весьма озверело: «Я медленно-медленно снимаю штаны и Ай фак ю!», то не ведал, что таким образом приносит средства в партийную кассу противников.

А в целом политика мало занимала исконных славян, ведь они жили почти на курорте. Представьте себе картину Сальвадора Дали «Сон, вызванный полетом пчелы». А теперь мысленно замените паучьи ножки слона на сосны, а тигров на медведей.

Ну как, вам нравится наша Прародина?

* * *

ИЗ ПУТЕВОДИТЕЛЯ «ИСЧЕЗНУВШИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ»

Средняя температура воздуха на Нечерноземщине составляет в июле, августе и сентябре 18 градусов, в октябре — 13. Поэтому если вы прибыли в гости к братьям-славянам, допустим, летом, а падает снег, то одно из двух. Или вас разыграла турфирма, доставив на самом деле в Гренландию, или справочник, из которого почерпнуты наши сведения о температуре, несколько неточен.

Самые большие скидки на авиабилеты предоставляются политэмигрантам и террористам, но при обязательном условии, что они покупают билеты в оба конца и теряют, не успев воспользоваться.

Ну и напоследок немного полезной информации. В Древней Руси нет кенгуру, не растет папирус и здесь не производят фотоаппараты ЛОМО-компакт. Древняя Русь очень не похожа на нынешнюю Россию, поскольку почти нет украинских гастробайтеров и никто не пытается расплатиться кредитной карточкой. И в доллар почему-то древние славяне не верят. Еще Древняя Русь не похожа на срединную Австралию, Никарагуа и Якутию. Особенно на Никарагуа.

И самое последнее: посетите гробницу Тутанхамона, хотя до нее путь не близкий. Старика так редко кто навещает.

* * *

День свой семнадцатилетняя вдова-княгиня Озноба Козан-Остра (она взяла такую фамилию, чтоб ничем не напоминала о покойном супруге) начинала с приема челобитников. За секретаря трудился придворный этнограф-латинянин Пурилис.

— Пожаловал на прием, — докладывает Пурилис, — недобрый молодец в малиновых ошметках. Я есть плохо понимать по русски, он сказаль, что желает крышу починить.

— Так это ж Васька Таймырский! — обрадовалась вдова. — Он же Семен Майданный и Гаврила Беспринцыпный, последний бычара, вымирающий вид. Его посадили, когда крыши чинить в страшной моде было, мне пятнадцатый годок стукнул. А приговор ему, между прочим, три репера два дня читали. Просим-просим.

Васька давай с порога пальцы гнуть:

— Але, пирожковая? Если нет крыши, я крышевать останусь, а ежели есть, стрелу забиваем! Хочу ксиву столбового дворянина!

А вдова умиляется, чаем с баранками угощает и просит поболе про «поляны» и «грядки» красных слов говорить, да чтоб этнограф на карандаш брал, пока древнее ремесло совсем не забыто.

Тогда Васька совсем озверел:

— Десять процентов навару мне с владычества морского, и чтоб в учредители записали! И чтоб сама княжна мне прислуживала! А на хоромы завещание! Иначе прикую к батарее и утюгом загар нарисую не хуже чем в Анталии рисуют!

А княжна пустила слезу умиления, и подарила ему шариковую ручку с логотипом:

— Низкий поклон тебе, Васятка, от всего честного люда за то, что народные традиции чтишь, фольклор родной земли не забываешь! Записывай, латинянин, каждое слово записывай!

— Так бы и сказали, что под ментами ходите. Сожгите протокол, и я слиняю по тихому за тридевять земель. — И слинял, потому как умели в те времена держать слово.

Из документов: КАРТА БОЛЕЗНИ ПРИДВОРНОГО ЭТНОГРАФА ПУРИЛИСА

Симптомы: Больной поступил с жалобами на общее недомогание и аллергийные явления. При обследовании были обнаружены признаки поражения желчевыводящих путей, желудочно-кишечного тракта, печени, поджелудочной железы. Далее больной жаловался на боли и тяжесть в правом подреберье, снижение аппетита. Было найдено увеличение печени.

Диагноз: описторхоз.

Еще по утрам Ознобушка очень любила с этнографом шутить. То вдруг ни с того ни с сего ему рявкнет: «Ты уволен!», а спустя минуту: «Я пошутила». То вдруг в ответ на его самое невинное замечание вдова, выдержав паузу, изречет: «У меня к тебе большая просьба: думай, что говоришь». Соль подначки здесь в том, что фраза фактически ничего не значит, но звучит пугающе. Наконец, командирше очень нравилось ткнуть этнографа пальцем в грудь и спросить: «А ты помнишь, что у тебя в контракте третьим пунктом?» Прикол, но латинянин с испуга шел пигментными пятнами. А дело в том, что третий пункт в контракте столь же безобиден, как и первый, и второй: Фамилия. Имя. Отчество.

Следующим в распорядке дня стояло «Забавы и игрища». Очень вдова любила забаву «Голый король». Она в чем мать родила выходила к придворным и заявляла, дескать, на ней новое платье. Придворные рдели, аки раки в укропе, но платье хвалили весьма искуссно и льстиво.

Еще была такая забава — «Принцесса на горошине». Под простынь на кровати клался банкнот. И Озноба должна была с завязанными глазами без помощи рук угадать, что за валюта, и предсказать, подскочит завтра курс или нет.

Ну, а самое любимое игрище — «Спящая царевна». Княыгиня ложилась в кровать, к ней впускали семерых бояр, и, что бы те ни делали, она должна притворяться спящей.

Далее по расписанию — омовение в бассейне. Озноба ходила в бассейн со своим любимцем — лебедем-шипуном. Как они там мылись — неведомо, только недовольного шипения из бани не доносилось.

А что поделаешь, такой уж у нее, у семнадцатилетней вдовы, оказался темперамент.

Подданные вдову любили, ведь телевизоров тогда не было, а Ознобушка давала пищу для ума и языка. Долго ли, коротко ли, о княгине стали слагать легенды. И пошла слава по горам и долам. И дошла в маленькое селенье на Берегу Слоновой Кости.

Селенье славилось имеющими областное значение плантациями китайских бобов «Игнация Амара», вьющегося растения семейства барвинковых. Настойка готовится из растолченных семян. Игнация показана прежде всего для женщин при различных заболеваниях, которые могут быть результатом давно затаенного горя. Это одно из лучших средств при истерии. При увеличении дозы вследствие рефлекторного действия наблюдаются судороги и смерть от удушения.

Малыми дозами у жителей селенья последний раз пришлые спекулянты скупали бобы лет семьдесят пять назад. И еще в этом селении жил колдун Кощубей. Его имя значило: «Не имеющий волос на груди».

Чтобы представить внешность Кощубея, достаточно сунуть два пальца в розетку и потом посмотреть в зеркало. Старый хрыч, чернокожий того оттенка, который можно получить, ежели перемешать содержимое легких шахтера и легких курильщика, плешивый, но не обделенный перхотью, после одной удачно прокрученной аферы он стал считать себя секс-символом всей Центральной Африки.

Он достаточно прочно разбирался в Белой и Черной магии, умел творить карточные колоды с дюжинами тузов и доминошные наборы с чертовыми дюжинами дупелей «шесть-шесть», умел цельными глотать шпаги, курицу-гриль, и детективы Марининой. Но больше всего гордился трюком, который провернул двадцать лет тому в Мемфисе.

На город случилось нашествие гипопотамов. Оно бы ничего, но всякий, кто в зоопарке побывал в бегемотнике, знает, какой там смрад. И Кощубей, договорившись об оплате, надул минидирижабль, заколдовал его, а затем ткнул булавкой. Раздалось такое громкое «БУМ», что если бы рядом находился Пятачок, он никогда бы не попал к Иа на день рождения.

Гипопотамы в страхе разбежались, а отдельные особи даже занялись фитнесом. Но городская администрация отказался платить, мотивируя тем, что и сами кого угодно надуют.

Тогда колдун достал из докторского саквояжа еще один нулевый дирижабль в смазке, но не простой, а тайваньский, с усиками. Надувной шар из него получился размером со взрыв атомной бомбы, оранжевый, некоторые даже подумали, что над городом встает второе солнце. А Кощубей снова ткнул булавкой.

Однако, на этот раз шар не лопнул. Из дырки со свистом стал вырываться воздух. Свист перешел в чудной красоты мелодию «Не слышно шумов городских на улицах Мадрида, парней так много голубых, а я люблю со СПИДом». И под звуки этой мелодии все женщины Мемфиса построились в колонну и ушли за колдуном. И больше их никто никогда не видел, хотя далеко не все мужья жалели об утрате. Рассказывают, что один мемфисец возненавидел колдуна на всю жизнь, потому как теща из деревни к нему приехала только на следующий день, а тайваньские одноразовые минидирижабли кончились.

В результате досуже чесать языки с магом стало просто невозможно.

— Добрый вечер, не правда ли, чудесная погода? — вежливо раскланивается сосед, наведавшийся с идеей занять толику деньжат. — Сегодня великий Дажьбог поленился подогнать небесным веслом осетров дождя. — Зачинает сосед издалека. У соседа большие планы: покалякав за погоду, переметнуться на футбол, обхаять «Спартак» или похвалить, смотря куда покажет компас беседы…

— И вы это называете чудесной погодой? Вот когда я в Мемфисе… — тут же включается с неистовостью рок-концерта колдун, и дальше вставить в евонный спич даже скупую реплику никому не удается. Сплошная гипопотамщина-гипопотамщина-гипопотутщина.

Был только один способ не выслушивать в сотый раз «Балладу о гипопотамах». Это сразу, без предисловий, в лоб попросить колдуна рассказать его любимый анекдот. Тогда колдун, не сходя с места, начинал косноязычно булькать:

— Значит так: племя людоедов поймало финикийца, вандала и скифа… — но и этот в сущности милый анекдотец всем давно осточертел. Поэтому колдуна избегали. Поэтому уже двадцать лет, как некому было разочаровать мага. Поэтому Кощубей продолжал считать себя секс-символом.

* * *

Весть о прекрасной Ознобушке-Зазнобушке на Берег Слоновой Кости принес залетный ибис-пересмешник. Он опрометчиво сел на ветку баобаба рядом с крайней в селении тростниковой хижиной колдуна и чирикнул:

— За тридевять земель отсюда, в сотне полетов стрелы от истоков Славутича-Днепра городищем Мутотеньск-Берендейский правит прекрасная княгиня Озноба, вдова по образу мышления. Она спала со всеми и со всеми сразу. Она перепробовала мужей статных и мужей обрюзгших, мужей меднолицых и мужей черных, как гуталин…

— Это что, — откликнулся ковыряющий в зубах по непреложным законам сиесты Кощубей. — Вот двадцать лет назад в Мемфисе…

У птицы отказали лапы и не выдержали крылья. Шлеп!

— Что-то ты, пернатое, неважно выглядишь. Лучше я тебя развеселю: племя людоедов… черт побери, уже сдох. Что он там плел насчет прекрасной княгини? Она перепробовала всех? А меня? А как же я, малыш? Ведь я же СИМВОЛ!

Картина «Маг, обнимающий мертвого ибиса» отдаленно напоминала известное полотно Петрова-Водкина «Смерть комиссара». Но комиссара впереди ждала вечная память, ибис же спустя минуту был забыт нашим героем. Не родись болтливым, а родись идейным.

И, недолго думая, колдун стал собираться в дорогу. Выкрасил лицо белой краской, поверх нее намалевал фломастерами улыбку до ушей, на нос прилепил пробку из красной пластмассы от патриотического напитка «Байкал». Нацепил рыжий парик, на него водрузил огромную клетчатую кепку, натянул клетчатый пиджак с одной, но большой желтой пуговицей, впрыгнул в короткие полосатые брючки. Костюм дополнили шестидесятого размера малиновые штиблеты с задирающимися вверх тупыми носами. Сейчас он нравился себе так, что даже верил, будто сможет прожить на одну зарплату.

Да, в таком прикиде Кощубей чувствовал себя неотразимым, но все же по пути забрел к Дельфийскому оракулу, чтобы чуть-чуть подновить репертуар.

Итак, мы познакомились с героем. Вместе с ним нас ждут встречи, радости и разочарования. Герой еще почти молод, полон надежд. И, как всякое молодое дарование, вызывает симпатию. Особенно симпатичен девиз героя: «Бороться с перхотью во всех ее проявлениях».

Оракул — слегка прихрамывающее козлоногое существо с отвисшей слюнявой челюстью и мудрыми глазами сатира — обитал в просторной пещере со всеми удобствами, положенными по Декларации о правах человека. Оракул знал все, но ничего не мог. Он врубался, как работает водопровод, но не мог починить кран. Ведал, что вода — это банальное аш два о. Был осведомлен о Большом Взрыве (подробности на сайте WWW.HIROSIMA.RU) и искушен в способах варения нефильтрованного пива из карельской березы, но стоило Оракулу появиться на базаре, как у него тут же умыкивали кошелек. Взвесив «за» и «против», Оракул все реже покидал пещеру, зарабатывая советами. А коль большинство посетителей интересовались одним и тем же, Оракул приобрел и соответствующее прозвище — «половой теоретик».

Нестандартно мыслящий Кощубей атаковал апатичного Оракула с фланга:

— Меня зовут Кощубей!

— А меня нет. — Апатично промямлил измученный потребительским прессингом дельфиец.

Мы чуть не забыли привести описание жилища, точнее, перщеры, где вся сия тусня пузырилась. Ладно, забыли.

— Мне позарез нужен новый анекдот, — безапеляционно щелкнул каблуками герой.

— Что вы себе позволяете? — решил сачкануть козлоногий. — Я специализируюсь на сексе, каширной рекламе мобильных телефонов и антимарчайтанзинге. То есть даю советы, как под видом все щупающего покупателя переставить в магазине конкурентов товары так, чтобы их не покупали.

— Мне для того и надо. — колдун знал не меньше красивых слов из «Словаря юного маркетолога», только из врожденной деликатности стеснялся их употреблять во всеуслышание.

— Любопытная форма извращения.

— Нет, меня неправильно поняли. Я намереваюсь пронзить девичье сердце каленой стрелой из колчана остроумия.

— Идиот какой-то. О, Зевс, почему ты присылаешь одних идиотов?! Слышь, приятель, давай я лучше научу, как бесшумно прокрасться мимо жены, если поздно вернулся. А если нужен свежий анекдот, ищи на anekdot.ru.

— Какие еще «ру»? — тупо щелкнул челюстью колдун, ведь был родом из Африки.

В общем, стороны не поняли друг друга. Оракул стал играть в молчанку. Но после пытки непременной «Балладой о гипопотамах» выдал анекдот о том, как царь вызвал финикийца, вандала и скифа и говорит… Еще через час истекающий ушной серой Оракул раскололся на анекдот о том, как финикиец, вандал и скиф попали на необитаемый остров. После чего Дельфийский Оракул замолк навсегда, будто первый электронный адрес на Яндексе, задушенный СПАМами. А маг щелкнул пальцами и вмиг оказался у ворот Мутотеньска Берендейского.

* * *

Аккурат в тот день любезная княгиня пробовала новую забаву. Она бегала по дворцу, ныла, хныкала, ревела, стонала (стенала), рыдала и рвала на себе волосы цвета вороного крыла. Короче, притворялась царевной Несмеяной.

— Неужели меня никто не развеселит? — вся в слезах и губной помаде, хваталась она за лацканы Пурилиса.

— Как же, матушка. Развеселят, — умеренно виновато ответствовал этнограф, будучи латинянином, завсегда смренно готовый волочить на гору крест. — Явилось двое весельчаков-потешников: филистримлянский витязь Трахохотун и колдун из Центральной Африки Кощубей.

— Так что же ты сидишь? Зови!

Из документов. ВЫПИСКА ИЗ ХАРАКТЕРИСТИКИ С ПОСЛЕДНЕГО МЕСТА РАБОТЫ ВИТЯЗЯ БРЕХОХОТУНА.

…За время работы Брехохотун показал себя волевым человеком. Он упорно лез с советами к каждому показавшемуся на горизонте вышестоящему начальнику. Упорно каждый день требовал повышения зарплаты. Не портил и даже не касался казенного имущества. Пользовался любовью среди пожилых сотрудниц. Аморально настойчив…

Явились гости. Слегка (глобалистски далеко от термина «на бровях») пьяный Брехохотун — косоглазый кривоногий кряжистый мужик с широкой лоснящейся физиономией того типа, который с одинаковой вероятностью можно встретить и на Межбанковской бирже, и при ларьках у Сенной площади. Костюм его составляла облысевшая в ратных туснях тигровая шкура, отмеченная по-холостяцки плохо застиранным штемпелем пансионата «Дюны». Как и положено настоящему мужчине, герой слегка попахивал тройным коньяком, пятизвездочным одеколоном «Подмышки Геракла» и типографской краской модных журналов типа «Крестьянка», «Яхт-клуб» и «Клубничка». Любимыми его преступлениями были статья 156 (обман потребителя) и статья 102 УК РФ (умышленное убийство с особой жестокостью). Еще в дверях как бы нечаянно косоглазый споткнулся об свой же болтающийся на перевязи длинный меч и растянулся на полу. Княгиня прыснула. Колдун заскрипел зубами (он тут же возненавидел этого выскочку) и постарался исправить положение.

Маг вежливо приподнял кепку. Он задумывал ее обронить. (Не правда ли — шикарная находка?) Но кепка, не к селу проявив недюжинные аэродинамические свойства, полетела не вниз, а на бреющем и козырьком попала Ознобушке в глаз. Потерпевшая сторона интеллигентно промолчала.

А коварный витязь показал даме указательный палец. Это было так смешно, ну так смешно! Маг тут же выпрямил средний палец, но почему-то натолкнулся на непонимание. Тогда колдун задвигал ушами. Уж в этом искусстве противнику его не превзойти! Но жалкий трус и не попытался, он просто громко отрыгнул и деланно сконфузился. У доверчивой, желанной, наивной Ознобы от смеха на глазах выступили слезы.

Ладно, подумал Кощубей, не зря я пытал Оракула. И рассказал с выражением и «выражениями» о том, как царь вызывает финикийца, вандала и скифа. Этот выпад сластолюбивый Трахохотун парировал анекдотами о Надежде Константиновне, поручике Ржевском и Василии Ивановиче. Анекдотики так себе, и рассказчик из приблудного забияки, я вас умоляю, но почему-то дева зашлась набатным смехом.

Колдун утер выступивший холодный пот и поведал о том, как финикиец, вандал и скиф оказались на необитаемом острове. Но что один анекдотик перед выданной омерзительным витязем горячей десяткой анекдотов о Штирлице, Вовочке и новом русском?

«Ах, так?» — Решился маг ввести в бой свое главное оружие. «Получай, вражина!»

— Племя людоедов поймало финикийца, вандала и скифа. Вождь говорит: «Мы вас с удовольствием съедим, но если кто-нибудь выполнит одно из трех условий — отпустим. Или платите сто монет, или кушаете мешок червяков, или все племя вас пользует противоестественным образом». Финикиец отдает сто монет и уходит. Вандал выбирает мешок дождевых червей, съедает, уходит. Скиф тоже выбирает червяков. Съедает половину: «Больше не могу, пользуйте меня противоестественным образом». Полплемени отпользовало. «Больше не могу, вот вам сто монет».

— Недурственно, — почти перебил Трахохотун, не дав фараонше даже успеть улыбнуться. — А теперь моя байка. Плыли по морю пираты. Никакого женского общества. Тогда капитан приказал насверлить в бочке дырок соответствующего диаметра и отдать ребятам. Бочка вскоре наполнилась, ее засмолили и — за борт. Выловил бочку старый рыбак, наделал из содержимого свечей и продал в женский монастырь. Через энное время у монашек стали рождаться дети. Настоятельница провела расследование, изобличила рыбака. Общими силами засунули его в пресловутую бочку, засмолили и снова в море. Плывут пираты: «Здрасте, это наша бочка!» Выловили. Вскрыли. Там мертвый рыбак. «Жаль, передержали немного, а так отменный пират вышел бы».

Ознобушка упала на спину и задрыгала ногами. Смех ее душил, будто бюсгальтер, который на три размера меньше. Однако колдун не сдался и решил снова повторить анекдотец о людоедах, мало ли, с первого разу не дошло. А о мемфисских бегемотах ему рассказать уже не дали.

Трахохотуна отвели в спальню, Кощубея на улицу. Но не отпустили. Спустили полосатые штаны, крепко шнобелем в упор привязали к позорному столбу и облили задницу пахучей жидкостью. Колдун остался очень недоволен, что у него не спросили последнее желание.

Небо гневно заскрежетало прокуренными зубами туч. Вот-вот пустит первую струйку слюны. «Знакомый запах, — отрешенно подумал волшебник, он все еще переживал негодование по поводу скудного чувства юмора княжны и не вникал в текущие проблемы. — Мы это проходили в первом классе школы магов. Это лекарственная настойка на корнях какого-то растения. Кажется, помогает от сердца. Кажется, это валерьянка. Когда двадцать лет назад… Ой, что это?»

Из окрестных подворотен к голой душистой заднице Гандольфа устремились, жадно урча, рыжие, пегие, полосатые и даже сибирские и сиамские коты. С самыми недвусмысленными намерениями.

— ААААААААААААААААААААААААААААААААА!.. О, великий Осирис, клянусь никогда больше не подкладывать магнит под весы! — приблизительно так кричал колдун, полосуемый острыми, как взгляд продавщицы винного отдела, кошачьими когтями.

А в это время в опочивальне прекрасная Озноба заговорщически улыбнулась витязю:

— Милый, давай проведем эту ночь как-нибудь необычно.

Отрыгнув лишний раз для интенсификации легких доверительных отношений, бродячий меченосец наморщил лоб:

— Может, просто выспимся?

— Фи. Вам, мужикам, всем одного надо.

— Может, всю ночь будем смотреть по видику «Звездные войны», и я тебе покажу мои любимые места?

— Тогда уж лучше на компьютере рубиться в «Тетрис», — улыбнулась соблазнительно красавица.

— Кто проиграет, должен пачку чипсов, — кивнул Трахохотун, имя которого означало: «После первой не закусывающий».

* * *

(22 ч. 31 мин.)

— АААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!!!

(04 ч. 27 мин.)

Наконец коты, в поисках виртуальной валерьянки шинкующие задницу Кощубея, изодрали веревки. Колдун оказался на воле.

* * *

Как-то раз великий заморский мудрец Айгер ибн Шьюбаш собрал своих учеников и рассказал такую притчу: «Шир-Мамед, почтенный сын своих родителей, надумал заняться ремонтом. Купил красной краски, покрасил стены и потолок. На пол не хватило. Тогда он купил синей краски, покрасил стены и пол. Не хватило на потолок. Тогда он купил зеленой и коричневой краски, смешал и все покрасил. Но цвет вышел несколько неопределенный, и Шир-Мамеду не понравилось. Тогда он решил выкрасить все в черный и отправился в магазин покупать две банки черной краски. А в магазине выяснилось, что у Шир-Мамеда не хватает даже на одну. А теперь представьте его положение. Деньги телеграфом вышлют только через полмесяца. Один в чужом городе в провонявшей краской гостинице».

Вот до чего доводят необузданные желания. И, может быть, знай наши герои эту притчу, ничего бы страшного не приключилось. Но персонажи не ведали, что творят, и события развивались с неумолимостью.

Бар «Кранты», оформленный в мавританской традиции турецкими сезонными малярами, работал до шести утра. Это было любимое место тех, кто решил покончить самоубийством. Неврастеники, ипохондрики, хронические неудачники со всей округи составляли девяносто пять процентов клеиентуры, остальные пять процентов приходились на долю находящихся под следствием.

И поскольку невезение — это состояние души, то есть невезучий человек подсознательно желает оставаться невезучим, лелеет свою любимую невезучесть, как дачник грядку картошки, обстановка и сервис в баре были соответствующие. Каждый день персонал мазал сиденья стульев резиновым клеем, подпиливал ножки стульев и красил долго сохнущей краской дверные ручки. Скатерти не только не менялись, а и добавочно намазывались толстым-толстым слоем липкого шоколада. В солонки насыпался сахар, в сахарницы — дуст. Ножи специально тупились, но на ручках искусный слесарь делал по несколько острых, как язык, зазубрин. Постоянным клиентам подавались столовые приборы, через провода подсоединенные к шокерам. Сюда, прикрыв лопухом саднящую задницу, заглянул сбежавший с позорного столба Кощубей. В эту трагическую минуту он был красив, как Папа Римский, голодающий третью неделю против распространения православия на Запад.

— Здравствуйте, садитесь, что будем пить? — сказал вежливый бармен, указывая на стул, в днище которого был вбит гвоздь «сотка».

— Нет, спасибо, — даже не глянув на стул, отказался маг, — стакан молока, пожалуйста. Ох, как я ей отомщу! Как отомщу! — странное дело, неудача в потешном многоборье раз и навсегда отучила Кощубея всюду соваться со своим любимым анекдотом и «Сагой о гипопотамах».

Бармен налил полную пивную кружку вермута. Звали бармена Шкалик. Его имя на древнем языке не значило ровным счетом ничего, да не встретится в его ночных приключениях Лихо Одноглазое.

— Как я ей отомщу! — колдун залпом опрокинул кружку. — Я превращу ее в дорожный знак «Осторожно, дети!», и каждый бродячий пес будет отдавать ей честь задней лапой! Рюмку вермута, пожалуйста.

— Одну минуточку, — вежливо кивающий головой бармен вышел из-за стойки, на цыпочках подкрался к задремавшему под табличкой «Танцовщиц с рук не кормить» клиенту, худому, жилистому фермеру, хозяйство которого на днях спалили завистливые колхозники, вставил в руку жертвы клочок бумаги и поджег зажигалкой «Крикет». Вернулся, опять же зажигалкой раскалил ручку подстаканника, в стакан которого налил антикварную водку «Распутин» (забадяженную из антикварного спирта «Рояль») и аккуратно, через тряпочку, протянул магу.

— Позвольте предложить тост: «Серый волк встретился с Красной Шапочкой. Девочка не удержала на аркане кобылицу своего языка и рассказала про бабушку. Волк побежал вперед, съел бабушку и стал ждать. Так выпьем же, с позволения бога Ослад,[8] за тех, кто нас всегда ждет!»

Маг всей пятерней ухватил ручку подстаканника, пусть пальцы зашкварчали яичницей, маг выпил залпом, не чувствуя боли. Столь велика была его обида.

— Нет, я превращу ее в новобранца, распределенного в часть, где нет земляков! Рюмку водки, пожалуйста.

Бумажка в руке фермера догорела до пальцев. Фермер слабо вскрикнул, ничего не выражающими глазами посмотрел на пальцы, насыпал из перстня в рюмку яд, выпил и снова упал головой на стол. Сидевший за другим столом карточный шулер с правой рукой в гипсе (Угадайте с трех раз — почему?) встал, воровато оглянулся, подошел к мертвецу и, умыкнув из кармана худой бумажник, засеменил к выходу.

— Одну минуточку, — бармен выскользнул из-за стойки, ухватил за край ковровую дорожку и резко дернул на себя. Карточный шулер расколол череп о каменные ступеньки, а бармен вернулся на место и пододвинул колдуну бутылку уксуса. Колдун увидел, как за окном некто выводит на заборе белой краской: «Лидер либеральной партии — козел!»

— Точно! — Кощубей хлопнул рукой по усыпанной канцелярскими кнопками стойке, — я превращу ее в козу, и пусть она с утра до вечера блеет от горя! — колдун раскрутил винтом бутылку, вылил содержимое в пасть и, пошатываясь, побрел к выходу. Его развезло.

Кощубея испепелял терновый костер обиды. Аж самому удивительно: еще вчера он так гордился собой, что не замечал недостатки других. Еще вчера он легко бы перенес чужую неудачу. За что Небо сотворило с ним такую несправедливость, почему не с тем анонимным олухом, который в чатах подписывается «Мерлином»?! Кому Кощубей помешал, находясь на том месте под Солнцем, на которое никто не претендует, когда Солнце спрячется за тучи?! Разве часто Кощубей опаздывал на работу? Разве виноват, что хата с краю и в сезон дождей нет пожаров, чтобы старушку из огня вынести?! НЕ ВИНОВАТ, И КТО-ТО ЗА ЭТО ОТВЕТИТ!

Бармен выждал и нажал красную кнопку. Под ногами мага открылся потайной люк. Но Кощубея как раз здорово качнуло, и он, дыша духами и туманами, в люк не попал. Не попал он с первого раза и в дверь…

* * *

Было раннее утро. Зевота выворачивала челюсти. Наспех попискивали подзагулявшие комары. Делали последние виражи ночные бабочки. На трамвайной остановке топтался в ожидании первого трамвая одинокий гражданин. Он не ведал, что трамвай еще даже не изобрели. На востоке жаренным по китайскому рецепту апельсином загоралось светило, тормоша расползающиеся по небу тучи-улитки.

Двое стражников у ворот дворца травили анекдоты. Левый:

— Значит, так: поле боя, трупы, трупы, трупы. Идет солдат, трофеи шакалит. Вдруг из канавы: «Браток, помоги, раны болят, сил нет терпеть. Добей», «Нет проблем» — солдат шарахнул раненого шестопером… «Спасибо, браток».

Вместо засмеяться, крепко призадумался товарищ по оружию, и радость догадки, погодя, озарила его портрет. Через минуту правый стражник откликнулся:

— Ага, значит, раненый был в кольчуге.

Было раннее утро. В Славутиче-Днепре плескались бобры, голодные, бодрые и злые, хотя в приципе бобры — добры, а злы — козлы. Двое стражников у ворот дворца с интересом следили за приближающимся господином. Господин спотыкался, невнятно матерился и падал. Наконец подошел.

— Пароль? — весело рявкнул левый стражник, имя его не приводим из-за грифа «Секретно» на личном деле, а в переводе оно значило «танцующий с севшим картриджем».

— Я тебе, ик, ща, мать-перемать, такой пароль зафигачу! — с трудом выговорил Кощубей, медленно замахиваясь.

— Э, ты чего?! — отпрыгнул стражник на два шага, настроение у него явно испортилось, но пульс не участился, поскольку вместо левой руки болтался протез.

— А может, и ты, твою мать-перемать, хочешь, ик, пароль? — свирепо посмотрел колдун на второго и чуть не упал.

— Да нет. Не нужен мне никакой пароль. Я тут просто так стою. За команию, — на всякий случай отступив, опасливо пробубнил второй стражник. Парень был отважный и не мелочился.

— Ну, он же должен сказать, — начал виновато первый. — Мы должны спросить: «Пароль?», а он должен ответить: «У вас продается скифский шкаф» Тогда мы…

— Какой еще, на фиг, шкаф? — снова стал заносить для удара руку маг, но его вдруг стошнило. Пока колдун отплевывался, стражники подхалимски ловили его взгляд.

— Какой еще шкаф, на фиг? — Кощубей тяжело двинулся в атаку. По уровню трагического накала эта сцена более всего напоминала картину известного русского художника Ильи Репина «Бурлаки на Волге».

— Вот черти, — сам себе сказал наблюдающий в окно начальник караула. — Тот еле на ногах держится, свинья пьяная, а они от него драпака. Гнать таких из ВОХРы надоть, — злопыхатели шушукались, что начкараула ищет приключения на больную голову не по средам и даже не по понедельникам, а по субботам, а также подпольно коллекционирует мелодии для мобильников.

— Вот черт или, как это по-славянски, Ой, ты, гой, Чернобог побери, — сказал сам себе наблюдающий в окно начальник караула. — Никак эта пьяная свинья, разогнав стражу, сюда сунулась? Пройдусь-ка я, проверю южный пост. — Начальник караула имел боли в правом подреберье, тошноту, изредка рвоту. Короче, имел дискинезию желчных путей.

Так Кощубей снова оказался во дворце.

Ясное дело, ему пришлось поплутать в поисках княжеской опочивальни. Он то путался в портьерах, то подымался, то спускался ступеньками, часто падал. На кухне он спугнул лебедя, который колонковой кисточкой на мраморном полу рисовал мышиные следы от пустого мешка из-под гречи к норке, и опрокинул казан со вчерашними щами. В потемках кладовой столкнулся с крепко нагруженным столовым серебром мужиком, который посоветовал не соваться на третий этаж, мол, там не спят. Но однажды колдун оказался в просторном, затемненном сдвинутыми шторами зале.

Из мрака колдуну навстречу выступила пахнущая «Милки Вэй» женская фигура и дала пощечину:

— Ты опять шлялся всю ночь! — сказала фигура очень мелодичным, прямо-таки чудесным голосом. — Я, дура, тебя до утра прождала! — фигура зарыдала и опять дала пощечину. Лица было не разглядеть, но по контурам фигура принадлежала Венере Милосской (с руками). — А ну, дохни! Опять нажрался?! Ну почему? Ну почему тебе нужно шататься по грязным шлюхам? Разве я запрещаю приводить твоих друзей-алкоголиков сюда и пьянствовать хоть неделю подряд? — фигура вновь дала пощечину и внезапно прижалась к колдуну аппетитной, упругой, как батут, грудью. — Ты пойми, ведь я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю! — Кощубею, вдыхающему свежий аромат, исходящий от девы, пришло на ум, что Озноба подождет, что, раз дева любит кого-то, можно в темноте этим воспользоваться…

— Неужели ты меня не хочешь? — страстно, сквозь слезы зашептала фигура. — Возьми меня, возьми меня прямо здесь, на адыгейском ковре. Пусть таракан твоего желания спрячется под кокошник моей любви, и между нашими телами не останется места для бога Хорса.[9] Возьми меня, и я прощу, что ты заразил меня сифилисом!

Кощубей вспомнил, зачем он здесь, отстранил деву и спросил сдавленным голосом:

— Извините, гражданочка, вы не подскажете, ик, где опочивальня княгини?

Фигура отпрянула и растворилась, шепнув:

— Следующая дверь направо. Говорила мне мама, не женись на дегустаторе.

Маг тяжело протопал недостающие метры, с треском распахнул дверь. И налитыми кровью глазами увидел ложе, и на ложе ее. Одну.

Озноба открыла глаза, хлопнула ресницами, как мотылек крыльями:

— Сейчас вернется витязь и свернет тебе челюсть, — сказала спокойно княгиня и зевнула.

Мага качнуло. Чтобы не потерять равновесие, он попытался ухватиться за дверную ручку, не попал, лишь задел ладонью замочную скважину туалетной двери, за которой заблудившийся, но не теряющий присутствие духа Брехохотун пытался пропихнуть в тесное, как новые ботинки, слуховое окно все тот же узел со столовым серебром. Такой вот, блин, джентльмен. Повитязил и выбросил. От имени всех брошенных и обокраденных женщин пожелаем ему быть растерзанным дикими, свирепыми озерными пиявками.

— Ну тогда делай со мной что хочешь! Исполни свое самое заветное желание. Только скажи волшебное слово, — выдохнула, не дождавшись витязя, вдова, откинула на атласную подушку голову, раскинула руки и раздвинула ноги. Обнаженная, как провод.

«Что я хочу? Зачем я сюда приперся? Какое волшебное слово? Помню, было у меня последнее желание, но вот какое?.. Перемать-мать, — подумал маг, — нельзя столько пить, память отшибло», — и пробормотал стандартное волшебное заклинание: «Трах-тибидох!»

— Зачем? — Успела жалобно вскрикнуть фараонша, покрываясь шерстью.

— Душа болит, ик, — вполне серьезно ответил маг и рухнул, как подкошенный на освободившуюся кровать.

Из документов. ВЫПИСКА ИЗ ТРУДОВОЙ КНИЖКИ КОЩУБЕЯ.

12.01.84. Принят на должность визажиста сумасшедшего дома N 7.

15.02.85. За невменяемость стиля уволен без комментариев, без комментариев, без комментариев… Подпись: Торшер.

03.02.86. Взят и. о. пассажиров с детьми и инвалидов в общественном транспорте.

04.02.86. Уволен потому, что нашел место лучше.

05.02.86. Принят шаманом племени Нубонга Интернешнл.

08.02.86. За участие в разработке вируса СПИДа награжден Нобелевской премией.

09.02.86. Уволен по несоответствию собственному желанию.

28.02.86. Принят четвертым богатырем в охранное предприятие «Васнецов и К».

29.02.86. Работал крышей. Уволен из-за нехватки листового железа.

* * *

В десять утра, точно по расписанию, попахивающий конопляным маслом протеже птицы Алконост[10] латинянин Пурилис, постучавшись, нацелился на опочивальню княгини. Незапертая дверь со скрипом открылась. Привычным движением шеи откинув со лба непокорные патлы, Пурилис ступил вперед, поскользнулся босой пяткой на оставшейся после трансформации эктоплазме и упал, уронив букетик фиалок. Висевшая за спиной гитара жалобно загудела. Цветы тут же были слизаны языком невесть откуда взявшейся молодой козочки.

Крупная голова с огромными, голубизны невероятной, глазищами и длинными бархатными ушками. Узкие точеные копытца. Тонкий хвостик с кокетливой кисточкой из длинных волос. Окраска песчано-серая с темной полосой вдоль хребта и пересекающей ее полосой на лопатках. Если бы сию милую животинку увидал известный русский художник Шишкин, он бы не писал «Утро в лесу» с какими-то там вонючими медведями.

Животное умными глазами грустно посмотрело на человека, хлопнуло ресницами-махаонами и лизнуло руку. Бог завещал латиносу любить всякую тварь, поэтому Пурилис погладил животное. Поднялся, отряхнул колени драных джинсов, огляделся.

За минувшие часы дизайн княжеской опочивальни не изменился. Внизу вдоль стен, подобно нарядному цоколю, проходила изразцовая панель, выше располагался узор из стука, покрывавший стены до потолка. Используемые различные материалы несли одни и те же декоративные идеи, выполняли тот же самый рисунок в духе помпезного азиатостандарта. Эти безумно дорогие материалы оживлялись раскраской и легкой позолотой. Глаза бы не видели.

Пурилис не поощрял страсть княгини к роскоши, но Озноба не поощряла разговоры на эту тему. Поэтому латинянин презирал убранство дворца молча. Вместо вычурного столика из эбонита он, например, предпочел бы простой каменный стол. Вместо портьер из абиссинского шелка — нормальные холщовые занавески (можно — расшитые фенечками), вместо огромной кровати с балдахоном… А что это за тусовщик разлегся на кровати? Эту красную кнопку вместо носа не спутать. Никак, давешний колдун? С беднягой обошлись вчера жестоко, и он имеет полное право отдохнуть, но вот…

— Брат, — стал Пурилис трясти Кощубея за плечо, — я вас хорошо понимаю, и даже целиком на вашей стороне, я тоже считаю, что не роскошь украшает монарха, а дела. И я вместо этого персидского ковра постелил бы сушеный душистый чебрец. Но у княгини иные взгляды, и она не одобрит, что ваша коза на ковре сделала кучу. (Проистекающий изо рта спящего конкретный запах навеял латинянину мысль о нарушенном кислотно-щелочном балансе, а далее, по ассоциации, — мультфильм «Ежик в тумане».)

Наверное, колдуну стало стыдно, и потому он никак не отреагировал.

Латинянин всегда знал, что убеждением можно добиться гораздо большего, чем силой. Он перекинул гитару со спины вперед и, закрепляя успех, запел в нос:

Мою любовь нельзя продать,

Но что нам не нужно — это любовь!

Хочешь не узнать тайну?

Вот она: я хочу испортить вечер

Вечер легкого дня…

Обычно каждая песня Пурилиса начиналась приблизительно так. Далее он принимался что-нибудь изобличать, а заканчивал чем-то вроде: «Мы не все — люди, мы все — уже не дети. Возьмемся за руки. Миром движет любовь…» И так — пока не остановят прямым в челюсть или поленом по темячку.

Но на этот раз ему стала подпевать козочка:

— Бе! Бе! Бе!.. — очевидно, она хотела объяснить, что сокрытая в музыке вселенская тоска не чужда и ее сердечному сосуду чувств.

Колдун рывком сел на кровати и тупо уставился на исполнителей. Лицо, если это можно так назвать, покрылось мертвой зыбью.

— Брат, я тоже считаю, что не роскошь украшает монарха, — тут же прервал бряцанье на гитаре латинянин и придвинулся ближе.

Колдун подумал над мудростью услышанного изречения и ничего не смог возразить по существу.

— Я не сторонник вычурного столика из эбонита, — радостно поделился латинянин, шаркнув босой ногой. Кажется, он нашел родственную душу.

— Бе-бе, — сказала козочка, тоже явно претендуя на дружеское участие.

Маг посмотрел по очереди на столик, козу-дерезу и босого латинянина, присмотрелся — точно босой (каков подлец), зажмурился, перекрестился и снова посмотрел. Кощубей вел себя так, словно ему на экзамене по сценическому мастерству попался билет «Образ лишнего полупроводника в электрической цепи утюга „Браун“».

— Миром правит любовь, — привел свой главный аргумент латинянин, застенчиво теребя заплату на джинсах. Так трудно, но приятно найти настоящего товарища.

— Ну, я вчера и нажрался, — поделился в свою очередь Кощубей. — Всякая бредятина мерещится.

— Брат, твоя коза…

— Это не моя коза. Пошли вы нафиг! — отрезал колдун, двинул певца кулаком в глаз, снова рухнул в кровать. И тут же, что интересно, захрапел.

Загадочная блудная душа.

Коза печально посмотрела на певца. Певец вздохнул, осторожно щупая набирающий сок синяк, желтый, как карта Китая. Если бы не убеждения, он бы показал этому хаму. Но животному нужен хозяин. Латинянин гордился тем, что умеет быстро принимать решения, он снял с шеи огромный крест на тесемке, из тесемки сообразил поводок и захомутал козочку.

Животное по-своему скотскому характеру стало упираться, но это для ее же блага! Пурилис осторожно выглянул за дверь. Никого. Вытер о штанину руку, липкую от страха, как не мытые месяц волосы. На цыпочках он потащил животное коридором. Чтобы зверь не издавал лишних звуков, на морду натянул хайрастку. Кто не знает — это кастрированный головной убор.

В одном месте пришлось переждать за колонной, пока пройдет совершающая утренний обход стража. Начальник караула за что-то распекал подчиненных, гремя фряжскими латами, как домохозяйка кастрюлями:

— Идиоты, он же еле на ногах держался! Если бы я не проверял южный пост, одной левой справился бы!..

В другом месте из-за стены журчали женские причитания:

— Ты снова шлялся всю ночь! Я, дура, тебя до утра прождала! Да превратит Бус Белояр[11] выпитое тобой за ночь в ведро помоев с размокшими окурками!.. Говорила мне мама: «Не выходи замуж за дегустатора!».

— Опять мыши цельный бидон молока вылакали! — слышалось с кухни.

Дворец просыпался. Пройти в темное мрачное дворцовое подземелье, да еще с упирающейся козочкой на поводке, было делом архисложным. Но есть бог на свете. Пронесло. Наконец латинянин и животное оказались в самом заброшенном уголке подземелья.

Настенные надписи были традиционны, они содержали сакральные непонятные для простых смертных изречения типа: «саперные грибы», «унитазный позор», «город стоматологов» и цитаты из аналов правящих династий типа: «Он был женат двадцать лет и при слове „шейпинг“ тянулся к пистолету», или «дюжина поцелуев ниже спины революции». Строители умело использовали особенности гранита, материала твердого, малоподатливого, тяготеющего к широким плоскостям и резко подчеркнутым граням. Сейчас тон помещения казался слегка желтоватым, но сквозь «загар» веков проступал серебристый цвет камня. С потолка мерно капала вода. Под ногами шуршали прелые лохмотья бересты, использованные неведомыми гостями вместо газет.

— Чья козлица? — спросил тогда Пурилис. Он спросил столь тихим шепотом, что даже эхо не откликнулось. — Последний раз спрашиваю: чья коза? — не повышая голоса, упорствовал просвещенный латинянин.

Тишина.

В третий раз открыл рот Пурилис:

— Ну, как знаете. Каждого персонально опрашивать не собираюсь — и со спокойной совестью повел находку на базар. Животное не виновато. Его следует отдать в хорошие руки. Лицо латинянина заняла улыбка шириной в диссертацию психоаналитика.

* * *

Пурилис был очень доволен собой. Он стоял с товаром на базаре — так сказать, дебют, и его принимали всерьез. Вокруг звучали любопытные речи, например:

— Сначала я ее поставил на учет, а затем открыл капот и сделал техосмотр.

Пурилис, благодаря воображению поэта, живо представил обозначенную цену и покраснел.

Ах, что за прелесть — праславянские базары. Справа вежливые кидалы предлагают поменять сто баков на рубли по хорошему курсу, сзади какой-то самаритянин, налиставшийся журналов мод, метит облегчить так называемый на жаргоне «чужой» задний карман. Слева колоритная торговка лотерейными билетами предлагает посторожить вещи, пока вы будете преследовать самаритянина. Впереди вас ждет крупный выигрыш, если соблаговолите, дав в залог энную сумму, указать, под каким наперстком находится шарик. Шум, брань, мычание, блеяние, рев — все сливается в один нестройный говор. Мешки, сено, цыгане, горшки, бабы, пряники, шапки — все ярко, пестро, нестройно, мечется кучами и снуется перед глазами. Разноголосые речи потопляют друг друга, и ни одно слово не выхватится, не спасется от этого потопа, ни один крик не выговорится ясно. Только хлопанье по рукам торгашей слышится со всех сторон. Говорят, здесь даже встречаются люди, получающие кайф от уплаты налогов.

Неожиданно латинянин «услышал» чей-то взгляд. Рядом с Пурилисом остановились двое в косоворотках и, не обращаясь к нему, громко заговорили:

— Сейчас с оформлением большие проблемы. Если транспортное средство не растаможено, потом приходится еще втрое больше заплатить. — Один был лысый, как покрышка.

— Это если по черному, или без отчуждения. А зачем мне транспортное средство без отчуждения? — Другой был лохмат, аки веник.

— Да, без отчуждения никак. Вот, смотри, мужик козу продает. Небось не растаможенную.

— Эй, мужик, у тебя коза растаможена?

Пурилис не нашелся, что ответить. Его патрон — зоряная птица Алконст — отлучилась на перекур.

Двое в косоворотках принялись в лупы изучать животное. Один заглянул под хвост и огорченно присвистнул. Другой взглянул на зубы и печально зацокал языком.

— Реэкспорт. Лохматка. Не растаможена. — В один голос обреченно констатировали двое. — Хочешь десять серебрянников?

Пурилис наморщил лоб на всякий случай. Если его собеседники не поверят, что он все понял правильно, то хотя бы решат, будто в принципе он не глупый парень.

— Ну, раз без отчуждения, я согласен. Она должна попасть в хорошие руки.

Двое переглянулись с таким видом, словно у них отключили горячую воду. Их улыбки стали похожи на январские графики продаж в компаниях, специализирующихся на кондиционерах. Мы вкалываем, а он брезгует торговаться. Надо было еще меньше предлагать. Но делать нечего. Пурилису были выплачены деньги, животное обрело новых хозяев. (А через полчаса козу втюхали странному человеку в черном.

— Даете гарантию, что она не в угоне? — сурово спросил черный.

— Да, гарантия — три года, — ответили двое хором.)

А к Пурилису подошел цыган и заворковал:

— Эй, молодой-дорогой, выручай. Гаишники наш табор задержали за превышение скорости, взятку требуют, а у меня только один золотой, и никто разменять не может. Выручай, дорогой-молодой, разменяй хоть как-нибудь, хоть двадцать серебрянников, хоть пятнадцать, а то целый золотой гаишникам достанется. — Цыган был косоват, малозуб и сед. В правом ухе — золотая серьга, изображающая священного павиана на охоте за блохами. Движенья цигана на подходе к латинянину були невероятно плавными и не торопливыми из прогноза, что в противоположную сторону смуглому придется уматывать рывками и в бешенном темпе.

— У меня только десять, — молодой-дорогой виновато развел руками.

Цыган удрученно кивнул (серьга качнулась, павиан поймал блоху) и подмигнул:

— Давай десять, лишь бы не гаишникам.

— Лишь бы не гаишникам, — кивнул Пурилис, получая золотой.

— Бормочилис? Ты что тут делаешь? Что у тебя с глазом? — спросил вдруг товарищ с кипой газет «Вещий комсомолец».

— Я не Бормочилис. Я — Пурилис. Я струны для гитары новые покупаю, — сказал придворный и тут же сам себе поклялся больше никогда в жизни не врать. В гражданине он узнал редкатора-корреспондента-продавца «Вещего комсомольца» Баян-Корытыча. Так сказать, четвертую власть Мутотеньска-Берендейского.

Баян-Корытыч выглядел не очень, и даже пятна типографской краски его не красили. Четвертая власть страдала болезненным и учащенным мочеиспусканием. В моче часто обнаруживала гнойные нити в виде запятой. При ректальном пальцевом исследовании врачи констатировали, что предстательная железа несколько увеличена, плотная, слегка болезненная при нажатии. У Баян-Корытыча был простатит, но он никому об этом не рассказывал.

— Это не важно, Дурочилис, что ты не Бормочилис, — сказал веско редактор-корреспондент. — Купи газету.

— У тебя будет сдача с золотого? — Продавец козы полез в карман за вырученными деньгами.

Баян-Корытыч тут же потерял к латинянину интерес и заорал на всю толпу:

— Покупайте «Вещий комсомолец»! Ужасные новости! Один грамм никотина убивает лошадь, человек — более живучь, ему для успешной смерти требуется девять грамм свинца! Покупайте «Вещий комсомолец»! Ужасные новости! Ознобушка отреклась от трона! Слава новому князю Хочубею! Да не проголосует против этого Перун на собрании учредителей.

— Не Хочубей, а Кощубей, — поправил Пурилис, достав монету. — И не новый князь, а так, разок в царской кровати переночевал.

— Это не важно, МуПурилис, — начал Баян-Корытыч и вдруг осекся. Сперва он обрадовался, что есть сенсация на завтра: бывший припевала бывшей княгини промышляет фальшивомонетничеством. Но следующая мысль оказалась не столь радостной. — Говоришь, не отреклась? Мать честная, по судам баба проклятая затаскает, требуя опровержения! Стоп! Идея! Говоришь, просто разок переночевал? А ну веди меня к этому любителю. — Имя газетчика можно было перевести как «рожденный 4-го июля». Он свято верил, что, дабы возвысить, боги порой пользуются недостатками избранного. Так, например, иные беспокойные люди были возвышены богами только потому, что небожители старались любой ценой отделаться от зануд. Более других от этих воззрений Баяна-Корытыча страдала жена, ибо каждый день обязана была выслушивать вариации на тему.

* * *

— Только тише, он спит, — попытался загородить дверь собой латинянин, но ловкий и нетерпеливый, как мочевой пузырь, Баян-Корытыч легко отстранил доброхота и толчком ноги распахнул дверь.

— Подъем! Подъем! — захлопал он в ладоши, меряя ковер ногами. — На зарядку становись!

Колдун очумело оторвал голову от подушки.

— Ой, как болит голова… — начал он, с трудом разжимая левый глаз. — А, это вы? Вы мне уже мерещились… Только ты был козлом… А у тебя что с глазом?

— Ты, брат, когда проспишься, зла не помнишь, — отвел глаза Пурилис.

— Уважаемый Тычлыбей, спешу заверить, я вам не мерещусь, — обратился редактор-корректор к кое-как усевшемуся на кровати магу. — Для начала у меня к вам большая просьба: прочитайте передовую статью в моей газете. Дажьбог с вами.

— Сгинь. — Колдун сделал руками движение, будто отгоняет мух, но тут же схватился за голову. — Ой, ой, ой. Не надо было мешать водку с вермутом.

Бодун наезжал. Волна абсистентного рэкета захлестнула череп по самую крышу, и крыша медленно поплыла, болезненно покачиваясь туда-сюда. Стайкой рыбешек на мякиш налетели вертлявые разномастные психсиндромы от «Атас, явка провалена, на хвосте филер» до «Гражданин, вешайтесь где хотите, но знайте, что до следующего первого телеграфного сука мне не дошкандыбать».

— Уверяю вас, я не потомок белой горячки, — можете потрогать меня. Ну же! — и ответсек-метранпаж выхватил из стопки и протянул вместо себя газетный листок. Колдун потянулся за газетой, но следующий приступ головной боли вернул руки на место. Глаза умоляюще обратились к латинянину: мол, спаси, браток, не дай погибнуть от пытки садистской.

Латинянин понял, что нужен, он просто обожал быть востребованным. С ловкостью прапорщика, крадущего тушенку, Пурилис перебросил гитару вперед и запел:

А ты опять сегодня к нам пришел,

А мы не ждали, не надеялись, не верили,

Что замолчат опять колокола. Колокола!..

У колдуна сделалось лицо, словно ему предложили сходить на субботник, или нет, словно его пыткой вынудили проглотить солитера. Баян-Корытыч же воззрился на придворного словно только теперь заметил.

— Отставить, — коротко рявкнул первопечатник и еще настойчивее протянул газету. Из благодарности за избавление Кощубей взял листок.

— Читайте вслух, — скомандовал настойчивый, как палец в носу, обозреватель-линотипист. — Да превратит Леда Правдовна ваше горло в клаксон истины.

— «Прошедшей ночью известный в определенных кругах бармен питейного заведения „Кранты“ господин Шкалик покончил собой, подавившись куском собственного локтя. Оставленная предсмертная записка свидетельствует о крайнем разочаровании в жизни господина Шкалика после встречи с неким господином с „улыбкой до ушей“…» Ну и что? — тяжко зевнул Кощубей.

Прочитанное не зацепило, поскольку внутри Кощубеевского организма происходили более интересные процессы. Слюнные железы пошли в отказ. С вероломного потакательства Чернобога в висках забарабанили позывные армянского радио, и скрипучий, как тормоза КрАЗа, голос на душераздирающем акценте подсказал от Советского Информбюро, что во рту поселился ежик, спешно — ох уж эта молодежь — женился на ужихе, и они наплодили моток колючей проволоки с медным привкусом, способный трижды опоясать земной шар.

— Да не здесь. Ты здесь читай, — ткнул вымаранным в типографской краске пальцем Баян-Корытыч в нужное место.

— «Как стало известно нашему специальному корреспонденту от одного высокопоставленного чиновника из дворца, — покорно стал читать сонный маг, — этой ночью наша любимая княгиня Озноба Козан-Остра подала в отставку. Своим преемником наша любимая владычица назначила африканского колдуна Шубобрея…» Знавал я одного Шубобрея, — зевнул колдун, скребя себя свободной рукой подмышкой, — он ловил бродячих кошек и продавал в лаборатории, только он был не колдун, и не из Африки, а с Брайтона. Еще у него было прободение… — может на кухне, а может, на конюшне кто-то сделал неверный шаг, произошло сотрясение полов… И похмельная боль резиновым мячиком запрыгала, заюлила в котелке Кощубея. Представьте себе, даже захотелось громко заплакать, словно «наша Таня».

— Здесь в фамилию вкралась опечатка, уважаемый мистер Кущерей, не стоит, право, обращать внимание.

— Я не Кущерей! Я —… — и вдруг до Кощубея дошло, и он дернулся вскочить, и куда-то бежать, и что-то предпринимать. Добрая африканская душа.

— Сидеть! — скомандовал ждавший начеку фельетонист-репортер.

— Раз вы не козел… Подождите, выходит я вчера… Черт побери, как трещит голова. Меня вчера княгиня назначила своим преемником? За какие-то особые заслуги. Как сватался — помню, а дальше… Наверное, я себя показал в шутках и кровати. Недаром я — секс-символ. Вот, помню, двадцать лет назад в Мемфисе… Ой! — последние слова отозвались острейшей болью пониже спины. Провалы в памяти на условные рефлексы не распространяются.

— Ничего-ничего, я вам помогу вспомнить, — прервал невнятное бормотание колдуна газетчик, бережно опустил на ближайший стул пачку газет и пошел вдоль помещения, что-то высматривая. — Может, здесь? — Баян-Корытыч рывком раздвинул портьеры из абиссинского шелка. — Никого. Странно. А может здесь? — Корытыч опустился на правое колено и заглянул под кровать. — Никого. Где же моя черноглазая, где? — забарабанил Баян пальцами по спинке кровати. — А! Ну конечно! Как же я сразу не догадался! — редактор твердым шагом подступил к платяному шкафу и требовательно постучал костяшками пальцев в дверцу. — Мистер Копчик, откройте, я знаю, что вы здесь прячетесь.

Дверца открывалась нехотя и медленно. И спустя каких-нибудь три минуты из шкафа выбрался измятый, опутанный бюстгальтерами и чулками престарелый верховный жрец Копчик Одоленьский. Нельзя сказать, что приключившаяся сцена не напоминала популярную в среде разночинцев картину «Не ждали», но все-таки в происходящем было больше от «Тайной вечери» кисти незабвенного, ну, сами знаете, кого.

— А я слышу, голоса знакомые, — маэстро Одоленьский поклонился Баян-Корытычу и Пурилису, подумал, и Кощубею.

— Но почему? — удивился латинянин, в своей наивности трогательный, как кнопка вызова лифта.

— А разве у молодого человека нет своего хобби? — кротко улыбнулся волхв-жрец. Может быть, уже и сообщалось, но не помешает повторить, мол, Копчик любил, когда ему исповедуются. И в процессе постепенно, но всегда, само собой получалось, что исповедуемый сначала каялся, а затем хвастался.

— Мистер Одоленьский, — приветствуя, щелкнул каблуками редактор. — Вы бы не могли в двух словах описать нам, что здесь происходило ночью?

— О! — вздохнул сладко жрец, закатил глаза, пустил струйку слюны и принялся бессознательно теребить застежку свисающего с плеча, как аксельбант, бандажного пояса. — Здесь было гнусно, очень гнусно!

— А потом?

— Совсем омерзительно, — мечтательно произнес Копчик, разглаживая складки на засаленной рясе покроя «акстись». — У меня аж в глазах сосуды полопались. Кстати, вы не подскажете хорошего окулиста?

— Ну а потом? — нетерпеливо прищелкнул пальцами корреспондент.

— Потом?.. Голубчик, вы же знаете, у меня склероз. Я даже путаю, кто у нас, исконных славян, Подага — бог восточного ветра, сын Стрибога, свирепый бог северного ветра, бурь и непогоды, или бог брака. Только не разглашайте.

Действительно, у верховного жреца отмечались преходящие нарушения зрения, парезы, расстройства координации. Обнаруживались нистагм, скандированная речь, интенционное дрожание (триада Шарко), симптом Бабинского, отсутствие брюшных рефлексов.

— Мосье Одоленьский, от этого может зависеть ваша карьера, — нетерпеливо забарабанил пальцами газетчик.

Словно ища поддержку у других, Копчик посмотрел вокруг, встретился с пришибленным взглядом колдуна и не встретился с добрым взглядом Пурилиса. Тот разглядывал себя в зеркало. Происходящее несколько удалилось от юношеского внимания. Ведь никто из присутствующих не говорил о любви и не собирался слушать песни о ней. Жалкими казались парню окружающие. Они погрязли в мелком выяснении подробностей, не замечая за разбежавшейся отарой деталей пастуха истины. И самое подлое с их стороны: они не советовались с Пурилисом, не спрашивали его мнения. Что, слишком умные?

А ведь Пурилису было что сказать. Например, он мог угадать любую песню «Модерн Токинг» с пяти нот…

Из зеркала на латинянина пялился веснушчатый юноша двадцати лет, с длинными немытыми локонами, перетянутыми мышиного цвета хайрасткой. Под левым глазом играл радугой веснушчатый синяк. Подбородок декорировали прыщи и младая поросль. Выражение лица отсутствовало напрочь. И вообще, на отражающемся человеке не было креста.

— Креста на тебе нету, — вздохнул Пурилис.

Не найдя поддержки, Копчик прошептал что-то редактору на ухо.

— Вслух! — потребовал политический обозреватель.

— Этот вот, — мистер Одоленьский, не глядя, ткнул пальцем в колдуна. — Нашу матушку, нашу княгинюшку, заступницу нашу, превратил в козу двурогую. — И зарыдал, уткнувшись носом в плечо Баяна-Коротыча. — Если бы Поревит[12] наделила меня пистолетом, я бы его ударил!

— Я? В козу? Ой, как неудобно! — колдун вскочил и снова рухнул спиной на кровать, закрыв глаза руками. Мятущаяся африканская душа.

— А вот этот, — маэстро Одоленьский нацелился пальцем в латиноса, — Да помогут мне славянские боги, только не все сразу, открыть любезному обществу глаза…

— Братья! — шустро оторвался от созерцания зеркала Пурилис. — Полноте слезы лить, слезами горе не подмажешь. Что дальше-то делать?

— Сухари сушить, — процитировал шутку из фильма Копчик и оглянулся в поисках аплодисментов. Но никто не засмеялся. Наверное, фильм не смотрели. Тогда Копчик закрыл за собой дверь шкафа. Он все-таки не в трамвае родился.

— А что тут думать? Известно, что нет ста друзей, съэкономишь сто рублей. Нет зоных охвата мобильной сети, потом позвонишь. Нет носков — сходи в боулинг. Но если нет вертикали власти!.. — нетерпеливо притопнул ногой на непонятливых собеседников корректор. — Посему перед вами ваш новый князь. Еще тепленький. Кто «за»? Единогласно!

У волхва, датинянина и даже у распростертого по слабости здоровья колдуна синхронно отворились рты от удивления.

— Самоотвод!!! — завопил колдун и снова вскочил.

Созерцатель, подкованный культурно, обнаружил бы в происходящем сходство с одним из лучших произведений мастера соцреализма Максима нашего Горького «Мать».

— Ты что, хочешь, чтобы я опровержение публиковал?! — изловил мага за грудки Баян-Корытыч и посмотрел в глаза очень выразительно. Прямо Робеспьер, национальный герой Франции. Высшая лига. Тыща голов за сезон.

— Но у меня котелок раскалывается.

— Что, дружок, похмелье? Эх, не читаешь ты мою газету, — спецкор схватил один номер, развернул. — Вот. Хит-парад способов лечения бодуна. Составлен по результатам телефонного опроса восьмидесяти семи респондентов. На пятом месте сторож Музея Революции с холодным душем и горячей ванной. На четвертом месте — воспитательница детского сада с кефиром, лимоном и двумя каплями нашатырного спирта на стакан воды.

— Не томи! — простонал маг и подумал, что, наверное, получил бы удовольствие, превратив этого писаку в шерстинку на хвосте скунса или в заячий катышек.

Пурилис решил, глядя на такие ужасы со стороны, что никогда в жизни не будет пить, как и велела мама.

— На третьем месте — три кружки пива. На втором — стакан водки. На первом — бутылка водки.

Пурилис решил, что иногда можно и немного выпить. Мама не узнает.

— Бутылку водки! — завопил Гандольф. — Полцарства за бутылку водки.

— Бутылку водки князю! — хором завопили подданные.

А волхв поделился наболевшим с Пурилисом:

— В сущности, вы ж меня понимаете, госпожа Козан-Остра не имела большого экономического и политического значения. На свалке истории ей самое место, вы ж меня понимаете? — и украдкой оглянулся, не слишком ли громко, в смысле, тихо, сказано.

Латинянин испугался, что его опережают. В пятках оказалась не только душа, но и эпиталамус с эпидермисом в доброй компании с предстательной железой. И объявил латинянин во всю мощь горла, не приукрашивая:

— Я с первого взгляда полюбил новичка-князя больше футбола.

А Баян-Корытович уже брал интервью у новоиспеченного самодержца:

— Как у вас с телепатией?

— Телепается, — хмуро отвечал новоиспеченный князь. Вероятно, он ранее слыхал популярное изречение великого мудреца Айгера Ибн Шьюбаша «Свобода — это краткий эпизод в твоей жизни после того, как тебя послали».

* * *

Гражданин татарского стойбища Мордоворот коммерсант Лахудр-гирей был убежденным бихейвористом. Он считал психические явления реакциями организма, отождествлял сознание и поведение, основной единицей которого считал корреляцию стимула и реакции. Все познание он сводил к образованию у организмов условных реакций.

Один раз Лахудр даже пытался объяснить свои взгляды на действительность в полиции. Там решили, что задержанный хамит, но статью не пришили, а просто избили.

Про Лахудр-гирея рассказывали, что было время, когда он зарабатывал только тем, что читал лекции «Как украсть миллион?» и за определенную плату брался послать дерзкий воздушный поцелуй любой королеве. Теперь же он ходил из края в край Ордынщины, как факс. И деньги к его рукам липли, как рычаг сливного бачка в общественном туалете, да займет он почетное место в «Книге Мертвых», когда придет срок.

Имевшие удовольствие близко общаться с бизнесменом Лахудр-гиреем знали, что из этого человека можно веревки вить, но, не дай бог, нельзя даже намеком ставить под сомнение светлые принципы вегетарианства.

И что же вы думаете, возвращается гордый собой, словно баллон со сжиженным кислородом, Лахудр в караван-сарай, ведет на крупповской цепочке очень удачное приобретение — младую козу (гарантия — три года), а его бригада, рассевшись вокруг казана, ждет с ложками наготове, когда доварится какое-то млекопитающее. Запах на всю округу.

Сжиженный кислород имеет удовольствие в исключительных случаях взрываться. Не то, чтобы степенно нагреться, раскалиться докрасна, как территория под разбитым носом, покочевряжиться, пошкворчать и бухнуть. Нетушки. Сразу. Шарах. Сразу.

И не бубух, а БАБАХ!!!

Дородностью предприниматель Лахудр-гирей более всего походил на сочный во всю сковородку блин, только не в анфас, а в профиль. Голова контуром напоминала половинку бельевой прищепки. А вот голос имел брандмайорский.

— Ах, вы, мать-мать-мать! Да я мать-мать-мать! А то, мать-мать-мать! — Лахудр отшвырнул цепь, влетел в круг и ловким ударом ноги опрокинул казан. Содержимое зашипело меж раскаленных углей, заклубился пар, добрая пинта кипятка попала на кеды зазевавшемуся работяге. Тот завыл буревестником и принялся кататься у всех под ногами.

— Мать-мать-мать, скотина не поена! Мать-мать-мать, товары не упакованы, анх, уджа, сенеб, а вы тут мясо жрать?! Шайтан, шайтан, шайтан! А ну, мать-мать-мать, седлайте верблюдов, мать-мать-мать, сегодня отправляемся.

Это была впечатляющая картина, ничуть не хуже «Последнего дня Помпеи» господина хорошего Брюлова. Солнышко где-то там уже готово ножки протянуть, но, словно нелюбимый родственник, еще долго протянет, цеплялось за зенит. Караван-сарай был окружен крепкою и непомерно толстою деревянной решеткой. На конюшни, сараи и кухни были употреблены полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние, не было резных узоров и прочих затей, но все было пригнано плотно и как следует. На берегу у ворот доярка доила верблюдицу, а в воде отражалось все наоборот. В кустах белело что-то серое. Крепко пахло чесноком и бульоном из млекопитающего и кедов.

Одни работники бросились в хлев выводить животных, другие кинулись паковать тюки.

— Мать-мать-мать, да кто ж так пакует, скотина! — ухватил предприниматель очередную жертву за волосы и стал носом тыкать в поклажу. — Разве ж я так учил? Мать-мать-мать! Анх, уджа, сенеб!

Тут откуда-то со стороны подбежал мужичок с детскими глазами в солдатской шинельке без погон и, сохраняя безопасное расстояние, крикнул:

— Масса Лахудр, мы вас дожидаемся, в дорогу, так сказать, пора. Или, если вы, так сказать, заняты, верблюдов распрягать?

— Какой, мать-мать-мать, распрягать, когда товары не пакованы?! Небось, половину еще и местное ворье растащило?! — гаркнул масса, трогательный в гневе, как старик рядом с восьмиклассницей в автобусе. — Да запилит шайтан видеокассету твоего будущего.

— Это у них не пакованы, а у нас давно упакованы.

Бизнесмен, наконец, отпустил жертву:

— У кого это, мать, у вас? — есть такой анекдот: «По ржавой водосточной трубе, перебирая лапами и пыхтя от натуги, ползет очень толстый рыжий кот. Вдруг труба начинает падать. Кот, не отпуская лап: „Не понял!“» Такое же выражение лица случилось с коммерсантом.

— Да у вас, так сказать, масса Лахудр, у вас. Вы же, так сказать, здесь зря порядок наводите. Это не ваш караван. Так сказать, ошиблись номером. Да выстирает всесильный Тайд-кебаб адреалин из халата ваших мыслей!

— Ты что, мать, хочешь сказать, что я слепой?!

— Да полноте, масса Лахудр, ничего не хочу сказать, только что дальше со скотиной делать, распрягать?

— Я те распрягу! — Лахудр-гирей утер ладонью пот, отряхнулся, изловил цепь с козочкой и пошел в сторону своего каравана. — А вы чего рты раззявили? — он с досады пнул затихающего было работягу. — Сказать толком не могли? Бестолочи!

Мужики виновато потупились.

Но нет, не мог просто оставить коммерсант мясоедов. Передал вдруг свою цепь с ослицей своему мужику, в неожиданном прыжке поймал за бороду одного из чужаков и стал дергать, приговаривая:

— Выходит, мать-мать-мать, кто вас не лупи, вам божья роса? Анх, уджа, сенеб. Ну народец. — Лахудр поймал другого мужика за грудки, разбил нос, пнул по голени третьего. Работяги тараканами кинулись врассыпную. А бизнесмен рвал из забора кол: — Я разбужу в вас пассионарность!!!

Его содержательная, как грязь под ногами, речь тронула бесхитростные сердца.

— Ученый, — с уважением прошептал один из побитых другому, помогая залезть на крышу сарая. — Такое слово с первого раза выговаривает. Пророк оставил на его черепе свои отпечатки пальцев мудрости.

— Эх, нам бы его в начальники. Суров, но за дело стоит, — шепотом поделился другой, пробуя пальцами шатающийся зуб.

* * *

Не трогай святое вегетарианство, и из Лахудра можно вить веревки, ведь имя его значило «подглядывающий не в ту замочную скважину».

— Небось, мясо жрали? — недоверчиво стал принюхиваться предприниматель уже к своим погонщикам.

Ребята кутались в заношенные шинельки вокруг костерка из буржуйской мебели. Остро поблескивали штыки и крепко стиснутые зубы. Скрипели патронташи. Один паренек тоскливо выдувал из губной гармошки скупые ноты песни о верных товарищах. Здесь никого не было старше двадцати. Всем было тревожно, но страха никто не испытывал.

— Разве можно, масса, — глядя в сторону, отвечали сотрудники, — нас от одного вида мяса тошнит.

— А как именно тошнит? — подозрительно прищурил глаза бизнесмен.

— У меня, — сказал один из работников, — внутри все крутит-крутит. А потом — раз, как вырвет, и еще, и еще! — Доложившись, он принялся щепкой ковырять в зубах.

— А у меня, — сказал другой, — вот тут под ложечкой сосет. Свет белый не мил.

— Ладно, — кивнул несколько повеселевший Лахудр-гирей. — Возьмите сию козу, нагрузите, но не сильно. Пусть пообвыкнется.

— Эй, а ты чего собаку дразнишь? — прикрикнул капиталист на приказчика, который пытался ногой присыпать песочком куриную кость. С другой стороны к косточке подбирался худой пес.

— Да вот, масса, от обеда финиковые косточки остались, а эта дура не верит, что люди не мясом могут харчеваться, вот и норовит утащить. Ой, гляди-ка, потащила! До чего собак некоторые хозяева морят!

На самом деле собака была их же, прикараванная, и звали ее (его) Шмарик. Но мужик врал — не боялся, ибо у хозяина было зрение — хуже некуда. Лахудр-гирей периодически жаловался на тупые боли в области глазных яблок, висков, возникающие чаще всего при эмоциональном перенапряжении. Отмечал ощущения полноты и тяжести в глазу, ощущение инородного тела, сопровождающееся колющей болью и слезотечением. Врачи добавляли, что у парня обнаруживается сужение поля зрения, расширение и извитость сосудов вокруг роговицы, мелкая передняя камера, сглаживание рисунка радужки, широкий зрачок.

Где капиталист подцепил вегетарианство, все только гадали, а вот откуда у него глаукома — знали доподлинно. Лахудр-гирей был студентом, пятикурсником-гуманитарием. Более прочих из наук ему давались биолохия, геотрахия и матюкатика. В челноки он сунулся, так как эпоха тяжелая, наукой не прокормишься. И, в общем-то, в душе Лахудр коммерцию презирал, но вкалывал на совесть. В меру сил.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ: Заявление студента пятого курса Лахудр-Гирея.

Ректору гуманитарного факультета Пупкину.

Уважаемый господин Пупкин. В связи с тем, что заболел я и все до одного мои родственники, сломался общественный транспорт, женится двоюродный брат, захлопнулась дверь, а ключ остался внутри, прошу предоставить мне двухнедельный отпуск для путешествия в соседнее государство с целью самообразования. Свои люди — сочтемся.

— Трогай, — скомандовал бизнесмен. — Да подстелит птица Рух там, где мы поскользнемся, соломку. Маковую.

Скрипнули колеса. Подняли облачка пыли копыта. Ребята подтянулись и грохнули песню.

Марки акцизные реют над нами,

Тарифы дорожные нам гибель несут.

Но выступаем мы с контрабандою,

Нас потребители бедные ждут…

Караван неспешно отправился в путь по желтой, словно больной гепатитом, дороге. Восемь лошадей, семь верблюдов, пять ослов: три Игоря, Генка и Макс, и коза. Действо напоминало то ли картину «Первая конная», то ли песенку Булата Окуджавы.

Отчаянно завизжала собака (пес) Шмарик. Он был мазохистом — карма такая. Если эта псина чуяла, что где-нибудь есть надежда отдавить хвост или лапу, она (он) немедленно оказывалась там. И несмотря на пасть, зубастую, как расческа, Шмарик в ответ на обиду бился в истерике. Пусть отдавившего мучает совесть. Когда вы читаете в газете, что в среднем в Ордынщине под колеса собака попадает раз пятьдесят в день, знайте, что это все о нем. О Шмарике. Естественно, здесь читателя ожидает тайна.

Козочка игриво прыснула. Хлопнула ресницами-махаонами. Она не то чтобы не успела, не захотела осознать перемену в жизни. Легко стала княгиней, легко превратилась в животное. Авось Магура (Перуница. Синеокая крылатая дева из свиты Перуна) усеет луга ее жизни васильками новых приключений. Все мужчины, вестимо, козлы. И если часть из суженых окажется ослами, не так уж плохо. Как сказал по поводу Ознобы Шмарик: «Если женщина улыбнулась, это значит только, что у нее красивые зубы».

Зубы были пунктиком пса. Например, про зубы Лахудр-гирея пес выразился так: «Про его зубы можно говорить или хорошее, или ничего». Рот осла-Игоря удостоился такого определения: «Зуб на зуб попадает с десяти метров». Осла-Гены — «Каждый второй зуб — приемный».

Тут княгиню ласково похлопал по холке Лахудр-гирей. Хозяин явно симпатизировал новой работнице. В темной шляпе, непроглядных очках и прорезиненном долгополом плаще он выглядел на все сто. Эх, если бы она была человеческой женщиной… Да и погонщики ничего. Молодежь.

В погонщики к Лахудру шли исключительно скрывающиеся от призыва в армию, способные трое суток выстоять в дозоре за прилавком, с желудками, закаленными шпротным паштетом и китайской тушенкой «Великая стена», эти парни знали, чего ждать от жизни. У каждого из них у сердца хранилась сложенная вчетверо рекламная газета с обведенным фломастером предложением о продаже недвижимости на Сейшеловых островах.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ

Сегодня в окрестностях Трихапола ожидается солнечное затмение. Температура понизится до — 20 гр. С. Возможны продолжительные ливни с градом, переходящие в снегопад, пургу и буран. Торнадо не обещаем.

Солнце палило немилосердно. Плевок испарялся, не долетев до земли. Загар въедался в кожу не хуже татуировки. Прорезиненный плащ бизнесмена дымился, как подбитый танк. В верблюжьих горбах закипали запасы воды. По бокам дороги росли чахлые кустики сангвинарии канадензис — очень ценного растения. Приготовленные из высушенного корня настойка и растирания вызывают жестокую рвоту, жжения в желудке, обмороки, головокружения и угрожающий упадок сил.

Солнце перекалилось и перегорело. Наступила ночь.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ:

У. Дарвин «Похождения видов»

…Взять несколько особей молодых, здоровых обезьян, желательно шимпанзе. Заставить их работать восемь часов в сутки. Получатся люди. Теперь следует заставить их работать двенадцать часов в сутки. Получатся лошади.

Из этого промежуточного продукта можно вывести барана — добавив новые ворота; козла — пустив в огород; осла — дав точку опоры…

Б. Шваркс «Первичный капитал»

…Труд сделал из обезьяны обезьяну, которая труд возненавидела. Остальные обезьяны при встрече кричали запачкавшей руки отщепенке: «Эссе хомо!», что в переводе с их бедного на эпитеты языка значило: «Сиди лучше дома!», и били палками, которые эта дура заготовила как первобытные орудия труда для всего племени.

Путем селекции при помощи потогонной системы из этого «хомо» получили осла.

Подкрепившиеся приказчики, презирая удобства, полукругом сидели на сыром песке у костра. Языки пламени поочередно выхватывали из мрака одухотворенные лица, объединенные лозунгом: «Темное» прошлое, «светлое» будущее и «нефильтрованное» настоящее. Цикадами чирикали старые, но верные пейджеры. Кто играл в тетрис, кто — в армреслинг.

— А вот скажи, — отложив губную гармошку, обратился вихрастый паренек к мужичку с детскими бегающими глазами. — Ты многое на свете видел, скажи, что такое «бутик»?

— О! — мечтательно зажмурив детские бегающие глазки, сладко откинул голову умудренный. — Это такой магазинчик. Допустим, ты знаешь, сколько стоят брюки, но в бутик берешь денег вдвое больше. И все равно мало, там они стоят дороже в десять раз. И милашка-продавщица вокруг тебя вьется, щебечет, зараза, пока не купишь.

А чуть поодаль, почти невидимый в слабых всполохах костерка, стоял, возложив руки на грудь и гордо воздев подбородок, Лахудр-гирей. В темной шляпе, непроглядных очках и прорезиненном плаще он был подобен утесу. И думал о вегетарианстве.

Ночь была чудесная, но бестелесная. Звезды подмигивали, дразнясь. У куста колючки влажногубая дама обратила внимание на статного верблюда, бравого, как трое мушкетеров.

— Вам тоже не спится? Действительно, ночь какая-то волшебная, — начала она на «вы» и издалека.

— Мадам, — прямо ответил верблюд. — Я оплевал двух бедуинов, вождя племени Сиу, полкового капелана, двадцать семь паломников, сто сорок три торговца арбузами и одну трансформаторную будку. Маленькую трансформаторную будку под большим напряжением. Я верблюд телом, но душой я был дикий, бешеный бенгальский тигр. И теперь в неволе не могу размножаться.

Вдова божьей милостью вернулась к сваленным в кучу грузам. «Будем считать, — решила она, — что у меня произошла миленькая чисто символическая первая брачная ночь. А может быть, кроме этого больше ничего интересного не будет?» И тут-то гладкошерстая Озноба Козан-Остра, вдова по случаю, запаниковала всерьез.

С пачкой замацанных мелкокупюрных надежд она стала в очередь обменника. Воровато озираясь, к вдове скользнула темная личность Доброта. Она предлагала забрать надежды по очень высокому курсу. Но Озноба не соблазнилась: мало ли что ей могут втюхать — самобичевание, или того хуже — всепрощение. Ознобушка выстояла очередь и через полчаса пытки определителем подлинности купюр разменяла доллары надежды на рубли ненависти. Стабильная верная валюта.

Мудрец, известный открытым письмом в рекламные газеты с требованием двадцатипроцентной скидки для брачных объявлений и объявлений о конце света, Айгер ибн Шьюбаш мог бы поведать дамочке такую притчу:

«Лег Саидбек спать, да вспомнил, что не завел будильник. Встал, завел, лег, задремал. Вдруг вскакивает испуганно: а не забыл ли завести будильник? Встал, проверил, успокоился, лег, задремал. Вдруг вскакивает испуганно: а не забыл ли завести будильник? Проверил, успокоился, лег, задремал. Вдруг вскакивает испуганно: а не забыл ли завести будильник?

Если бы на седьмой раз будильник не сломался, Саидбек так бы и вскакивал всю ночь. И наверняка бы не выспался».

* * *

Осела пыль. За спиной каравана остались чахлые кустики сангвинарии канадензис и сухие, как памперсы, колодцы.

Родина встретила караван Лахудр-гирея таможенным постом, расположенным прямо у дороги, среди душистых зарослей баптизии тинкторины. Это дикое индиго — растение из семейства бобовых. В больших дозах баптизия сильно воспаляет кишечник: стул становится кровянистым, сопровождается тенезмами и вызывает значительный упадок сил. В то же время появляется сильная лихорадка с оригинальным бредом; больному кажется, что его тело разбито на куски, которые он тщетно старается соединить. Рекомендуем.

С таможней у принципиального, как курс доллара, предпринимателя был разговор короткий. Он оставлял караван за ближайшим холмом и велел являться к посту минут через пятнадцать. А сам отправлялся вперед и действовал по обстановке.

На этот раз бизнесмен зашел с тыла.

Караульная будка, у которой стоял солдат с ружьем, место стоянки экипажей и, наконец, длинный забор с листками распоряжений высокого начальства. Над забором окно. Ни на будке, ни на заборе, ни на здании взор не поражался чистотою. Чтобы все вычистить, дворнику не хватило бы половинной дозы.

— Как стоишь, скотина, мать-мать-мать?! — Возникший словно из-под земли, свирепо сверкая непроглядными очками, Лахудр пальцами-клещами вцепился в ухо часовому. — Ты должен стоять, приложив правую длань ко лбу на пол-кокарды выше переносицы! Бодро и молодцевато! А ты?! Трое суток гауптвахты, и вызвать ко мне начальника поста! — Коммерсант пинком отправил солдатика в караулку.

Окружающая природа в страхе замерла, птички умолкли, насекомые притаились или притворились мертвыми, поджав лапки. Через минуту, застегиваясь и что-то дожевывая, вышел начальник поста, отставной майор Перхучо. Улыбка «а ля Хэллоуин», мундир по швам расползается. Пальцы толстые — не согнуть.

— Почему, мать-мать-мать, воротничок не подшит?! — Бизнесмен врезал отставному майору оплеуху. — Вы здесь поставлены лицом Родины быть, по вас иноземцы, мать-мать-мать, о родном стойбище Мордорвороте судят! А вы тут жрете! Мясо?! — Этот факт обошелся синьору Перхучо в расквашенный нос.

Чуть отведя душу, Лахудр-гирей продолжил:

— Я — генеральный инспектор комитета по комитетам! Именем Аллаха я должен вас срочно проинспектировать на предмет правильности соблюдения инструкций по таможенному досмотру! Вот мандат! — Коммерсант сунул таможеннику под нос использованный трамвайный билет и тут же убрал в карман прорезиненного раскаленного солнцем плаща. — Не пялься. Все равно читать не умеешь.

— Не извольте беспокоиться за внешний вид. Граница на замке! Только иностранцы сунутся, мы им покажем истинное лицо Мордорворота! — Улучив секунду, отставной майор мигнул солдатику, тот метнулся в караулку и сразу выскочил обратно, уже побритый, подстриженный по уставу, на сапогах стрелки наглажены.

— Когда ближайший караван? — прокурорно сдвинул брови предприниматель.

— Да уж минут пятнадцать, как должен быть. А вот и он. Из-за холма движется.

— Смотрите у меня, чтоб все по инструкции. — Инспектор показал начальнику кулак.

— Не извольте беспокоиться. Шайтан носа не подточит.

Караван подошел. Несмело чирикнула какая-то синица, отважно пискнула цикада, за ней другая. Представитель комитета по комитетам ткнул пальцем в щуплую, как экибана, грудь солдатика:

— Ну, касатик, чему тебя учил майор?

Солдатик неправильно оценил значение гримасы, скорченной синьором Пердучо и четко отрапортовал:

— При подходе каравана ждать, пока старший принесет взятку. Тщательно пересчитать купюры и проверить, нет ли фальшивых, после чего купюры вернуть и запросить сумму, в пять раз превышающую предложенную. Если старший начнет торговаться, сумму можно снизить, но так, чтобы она не меньше, чем в три раза превышала ранее предложенную.

— Молодец, выполняй, — инспектор, видимо, не вникал.

А майор, пользуясь ошибкой контролера, оттолкнул подчиненного.

— Я сам. — Перхучо плюнул на ладонь и пригладил остатки непокорных вихрей под фуражкой. — Предъявляйте, господа хорошие, что везете.

Караванщики закопошились.

— Какая нынче торговля? Себе в убыток туда-сюда порожняком бродим.

— Оружие, наркотики, цветные металлы есть? — по инструкции спросил синьор Перхучо.

Приказчик вынул из кармана брюк и переложил за пазуху связку обручальных колец.

— Никак нет! — бодро отрапортовал он. — Да поразит Инхар стрелой язык того, кто соврет следующим.

— Никак нет! — подхватили остальные караванщики, перепрятывая понадежней кто автомат уззи, кто пакетик героина, а кто и медный лом.

— На нет и суда нет, — тяжело вздохнул таможенник. — Проезжайте.

— Нет, не «проезжайте», — влез суровый представитель комитета. — Еще полагается заплатить пошлину и акциз.

— И акциз? — горько переспросил синьор Перхучо, полез в карман, форменный китель треснул по шву на спине, отставник вздохнул еще тяжелее, достал пачку денег, отслюнявил и протянул Лахудр-гирею.

— О`кей, бывайте здоровы. Анх, уджа, сенеб. Службу несете хорошо, можно сказать, образцово. Так и доложу куда следует, — поспешил бизнесмен вдогонку за караваном, пряча денежки в карман:

— С миру по Шнитке, голому «Виртуозы Москвы».

— Да, настоящий инспектор, — уважительно пробормотал солдатик, расстегивая тесный, как «Запорожец», крючок воротничка, только процессия скрылась из виду. — Таких бы побольше. Жизнь стала бы правильной. С уважением.

— Сопля ты еще судить, — утирая сушившейся на заборе портянкой пот со лба, изрек Перхучо. — Почитай, весь последний год меня терроризирует этот Лахудр. В прошлый раз грабителем прикидывался, в позапрошлый — «крышей».

— Кто же он? — опустились руки у солдатика не по уставу.

— Челнок. Хозяин этого каравана. В следующий раз в степь уйдем и там отсидимся. Как басмачи.

— Просто хозяин?!

— Не просто. — Старший по чину от безнадежности высморкался на левый ботинок. — Дядя у него — сам Евбденикр, нарком пункта приема взяток. И ежели б этот Лахудр по-человечески, мирно водил караваны, я б ему не то что акциз, я б ему еще и НДС платил-возмещал. А он артачится, хочет самостоятельность показать, думает, без дяди обходится. Каждый раз, как срок подходит, у меня душа в пятки. Сегодня видишь, шнобель расквасил, а в прошлый раз в роль вошел, чуть не застрелил.

— Погодите, Евбденикр…

— Во-во. Евбденикр. Тайное распоряжение дал касательно племянничка. Опекать. И не дай бог племянничек догадается. А Лахудр, шайтан его забодай, думает, самый хитрый. Думает, меня, старого волка, обдурил. Шпана.

— Погодите, Евбденикр три дня назад смещен с должности за недостачу. Я в газете читал.

Майор собирался вернуться в караулку, но так и замер. С поднятой ногой.

— Повтори, голубчик.

— Три дня. За недостачу.

— Голубчик, я не ослышался? Именно Евбденикр? — У отставного майора выступили слезы радости. Огромные, как крысы на мясокомбинате.

— Он.

— Есть бог на свете. — Мигом помолодевший лет на сорок маленький Перхучо в коротеньких штанишках вприпрыжку побежал отмечать в календаре, выдранном из журнала «СпидИНФО», сколько дней осталось до следующего появления экс-племянника. Имя майора значило «Никогда он не станет полковником»

* * *

Успешно вернулся с богатым караваном стройный, как вермишель, Лахудр-гирей в родной Мордорворот. Все бы хорошо. Да скрутила парня тоска. Не милы ему стали хрустящие, как пальцы, салаты из одуванчиков и постные щи. Томление какое-то в груди ерзает, облизывает его беспокойное коммерческое сердечко. Мается Лахудр-гирей, не отвечает на телефонные звонки отставного дяди. Не торопится сдавать хвосты в вузе.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ

Стих, сочиненный студентом Лахудр-гиреем в состоянии тоски

У ВОЙНЫ НЕ ДЕТСКОЕ ШТИРЛИЦО

Гулял Исаев одинокий.

На Вильгельм-штрассе ни души.

Лишь раздавались в уоки-токи

Скупые вздохи Чан Кай Ши.

Резьбой чело змеили мысли,

До плеч ходили желваки.

Давно ль листал Агату Кристи

На берегах Москвы-реки?

А за морем цветет береза

И мечет стрелы лук-порей.

Смахнув с бровей скупые слезы,

Шепнул герой: «Азохен вэй».

Шепнул фашистам оголтелым,

Заочно каждому шепнул.

Ведь Штирлиц был, как Рембо, смелый

И с пылу-жару урну пнул.

Над ним Моссад заносит руку

И душка Мюллер на хвосте.

А он, служивый, ищет явку

Во всем, у всех, всегда, везде.

Вышел из дома, побрел куда глаза глядят. Улица, фонарь, аптека. Безрадостный и скучный свет. Сквер. Сел на лавочку. Не сидится. Пересел.

Солнце раздавленным клопом прилипло к зениту. Граждане ходят потные, словно намазанные великолепным, по вкусу очень похожим на настоящее коровье масло третьего сорта маргарином «Рама». Рядом со скамейкой вытянулся ввысь черный, как горелая спичка, ствол пальмы. А листья на пальме зеленей импульсов в окошке осциллографа, но не зеленей тоски молодого предпринимателя. А на соседней лавочке — парень и девушка. Парень читает дряхлый пергаментный свиток, девушка, широко разинув рот, слушает. Рот напомнил коммерсанту обручальное кольцо.

— Любовь, — читал парень, — есть некоторая врожденная страсть, проистекающая из созерцания и неумеренного помышления о красоте чужого тела, под действием каковой (страсти) человек превыше всего ищет достичь объятий другого человека и в тех объятьях по обоюдному желанию совершить все, установленное любовью…

Ах, как это подлинно, как это верно, — подумалось стройному мученику Лахудру.

— Что любовь есть страсть, — читал парень в раскрытый рот девицы, — сиречь страдание, можно видеть воочию: ибо покамест не уравновесится любовь обоих любящих, нет мучения сильнее, чем вечная любовная тревога не достичь желаемой любви и вотще потерять плоды трудов своих. Он страшится людского толка и всего, что может повредить, ибо дела несовершенные перед малейшим замешательством устоять бессильны. Если он беден, то страшится, чтобы дама не презрела его бедность; если непригож, то чтобы не пренебрегла его дурнообразием и не припала бы к красивейшей любви; если богат, то чтобы не воспрепятствовала ему былая его нещедрость; поистине, никому невмочь пересказать все страхи любовника…

Именно так, именно так, — мысленно согласился подслушивающий спекулянт Лахудр.

— Но и когда затем совершается любовь между обоими любящими, — спокойно продолжал парень, обращаясь к раскрытому девичьему рту, — не меньшие воздвигаются любовниковы страхи, ибо каждый страшится, чтобы обретенное его усилием не утратилось усилием другого, а сие для человека куда как тягостней, чем увидеть, что труд бесплоден, а надежда оказалась обманчивою: тяжелей лишиться снисканного, чем обмануться в чаянном. И обидеть чем-либо любовь свою он страшится, и столько всего страшится, что и пересказать затруднительно…

Далее впечатлительный Лахудр-гирей усидеть не мог. Он кинулся к соседней скамейке.

— О, скажите, скажите мне именем Рененутет, чешуя коей отражает лучи солнца сильнее бритвы «Жилетт», чьи это чудные слова вы читали? — голосом проникновенным, как запах изо рта, вопрошал трепещущий студент.

Парень опустил пергамент.

— Че, хмырь, и тебя прикололо? Вот и подружка моя ржет, рта закрыть не может. Слава Мустафе, она немая, а то бы я оглох.

Студент Лахудр-гирей позорно бежал, распространяя аромат талька. Топ-топ-топ-топ. Ботиночки на микропоре. Солнце катило по небосводу в пожарной машине следом. Истинно выразился некогда великий мудрец, чье имя криптографы Якудзы расшифровывали как «Не отпускайте одного играть в карты» Айгер ибн Шьюбаш: «Если про кого-то прошел слушок, что он гомик, значит человек стал знаменитым».

* * *

Встретился маящемуся студенту приятель — двести баков год назад занимал на три дня.

— Слушай, у тебя совесть есть? Дэв тебе в бок.

— Есть, я даже спать спокойно не могу. Собираюсь пойти к экстрасенсу…

Встретился другой приятель — однокурсник по коммерции:

— Сессию сдал?

— Осталось баков на сто.

— Знаешь, на Рабиновича наехали памирские.

— Но ведь у него крыша — асирийцы.

— Памир — это крыша мира…

Третий приятель встретился:

— Привет, Лахудр, да подарит Шаи твоему приусадебному участку лучший виноград. Я тебе по гроб жизни обязан. Ты меня когда-то очень выручил.

— Когда занял денег на квартиру или когда познакомил с девушкой по вызову?

Не принесли встречи радости. Скрутила деликатного Лахудр-гирея тоска. Побродил, побродил он постылыми улочками Мордорворота, решил тоску утопить. Ему уже который год, а он чего-то ходит, ходит, ходит. А домашние животные, они, божьи твари, травку уплетают. Родственные души.

А вот и пивная «Чижик-пыжик». Когда-то это был первый в городе валютный кабак с хозяином-иноземцем. Попасть сюда считалось высшим шиком. А ныне… Случайные посетители, случайные музыканты и представитель «Армии спасения» с кружкой для пожертвований, на время окупирующие это заведение, долго не задерживаются. Бар стал местом концентрации влюбленного элемента и посему получил подпольную кличку с легким эротическим уклоном «Грибок».

Зашел. Сел на лавочку. Не сидится. Пересел.

Запах пива, кислый, как клюква, со всей мочи шибанул в ноздри. С эмблемы кабака подмигнул с грацией атланта держащий кружку чижик в шлеме пожарника.

А тут за соседним столиком некий стриженный под дикообраза молодой человек говорит другому сквозь хлопки туалетной двери:

— Несомненно, что в творчестве Сада распределение философского дискурса и литературных картин подчиняется законам многосложной архитектуры. Весьма вероятно, что простых правил чередования, преемственности или тематического контраста совсем не достаточно для определения пространства языка, в котором излагается то, что доказывается, в котором строй доводов сцепляется со строем утех, в котором, наконец, в движении дискурсов и созвездий тел располагают себя субъекты…

Это кратенькое сообщение весьма заинтриговало Лахудр-гирея, и когда его отвлекла подошедшая официантка, кисейное платьице, митенки, ботинки прюнелевые, студент заказал себе то же, что и у молодых людей, только в два раза больше, а затем снова обратился в слух. Ребята приличные, слава богу, не про любовь рассуждают, а про сады, архитектуру и философию.

Теперь говорил собутыльник стриженого, бритый под тюленя:

— Невозможно не обратить внимание, что влиянию модернизма подверглись все виды человеческой деятельности, имеющие хоть малую толику ингредиентов, настоянных на творчестве. Архитектура, пожалуй, последней из муз вступила на сию стезю. Даже детей с недавних пор принято рожать не в кровати, а в бассейне. И только верный спутник человечества секс…

Лахудр-гирей вышел из пивной, не дожидаясь заказа, и поэтому так никогда и не узнал, что же пили стриженый с бритым.

* * *

Томленье в груди Лахудр-гирея. Забрел на рынок, купил кило червивых яблок, пошел потихоньку домой. А там в сарае козочка. Хлопает ресницами-махаонами.

Сердце студента забилось барабанным боем, когда она обернула голову на скрип двери, вся в солнечных зайчиках. Хвост шлепнул докучливую муху, опал.

«Отдайте!» — взмолилась она глазами, увидев яблоки. Коммерсант протянул одно.

Она схватила зубами. Плод сочно хрустнул и, расчлененный, утонул в желудке.

К этому времени предприниматель уже был в состоянии возбуждения, граничащего с безумием; но у него была и хитрость безумия. По-прежнему протягивая яблоки, одно за другим, он нашел способ при помощи целой серии осторожнейших движений пригнать свою замаскированную похоть к ее наивному крупу. Было нелегко отвлечь внимание девочки, пока он пристраивался нужным образом. Среди самих собой лепечущихся слов ему случайно попалось нечто механически поддающееся повторению: он стал декламировать слова из глупой песенки, бывшей в моде в тот год:

— Расцветали финики, бананы, поплыли над речкою туманы, расцветали финики, бананы…

Под беглыми кончиками пальцев Лахудр ощущал легонько ерошившиеся волоски. Он терялся в едком, но здоровом зное, который, как летнее марево, обвивал самку. Ах, пусть останется она так, пусть навеки останется… Но вот она потянулась, чтобы сфыркнуть прилипшее к губе яблочное семечко, причем ее молодая тяжесть, ее бесстыдные невинные бедра и круглый задок, слегка переместились по отношению к его напряженному, полному муки, работающему под шумок лону, и внезапно его чувства подверглись таинственной перемене.

Лахудр перешел в некую плоскость бытия, где ничто не имело значения кроме настоя счастья, вскипающего внутри тела. То, что началось со сладостного растяжения, стало горячим зудом.

Лахудр одним махом рванул пуговицы черного, как негатив больничной палаты, плаща. Оказалось, что под плащом он совершенно голый!

Здесь следует сделать отступление и кое-что пояснить досужему читателю. Может быть, читатель знаком с работами Папюса или какого-другого популяризатора магии, может, читывал нечто вроде «Субботнего понедельника». Может быть. Но!

В этих трудах упущена одна важнейшая, банальная для среднего спеца, но архиобязательная в колдовстве штука: если ты творишь колдовство, будь любезен обозначить в заклинании и условие, кое сие колдовство развеять может. Например: если превращаешь желчный пузырь летучей мыши в изумруд, то обязан присовокупить, допустим, что изумруд можно продавать не за валюту, а только за деревянные. Иначе снова в пузырь обернется. Или другое какое условие. Собственно, это условие даже вслух и произносить не надо. Главное, чтобы оно подразумевалось.

А теперь представим среднестатистический портрет чародея. Стар, немощен, из-за недосыпания и больной печени ненавидит весь род людской, язвителен, как бывают язвительны только ипохондрики. Какое условие такой индивидум способен выдумать? Правильно, самое похабное. Да еще и посмеется в кулачок. Помните, как фея: «Вот тебе, Золушка, золотая спиралька, но помни, что в полночь она превратится в огромную тыкву…»

Вобщем, условием Кощубея было: «Если кто ее полюбит в таком обличье, да возжелает в супруги…» Тьфу, мерзость. Хотя, с другой стороны, если это мерзость, то что можно сказать о русских народных сказках, в которых герой женится на лягушке?

Короче. У Лахудра челюсть отвисла, когда перед ним объявилась не милая пушистая козочка, ресницы-бабочки, а отвратительная в своей наготе белозадая девица. И зад явно не на одной капусте с морковкой выращенный.

Лахудр кузнечиком отскочил на три метра (дальше не позволила стенка сарая).

— Говорили мне друзья: не трахайся, где работаешь!

А Ознобушка? Она от радости не заметила перемену в партнере. Она от радости кинулась к студенту обниматься и целоваться. Вдова с ветерком.

— Изыди! — пустил петуха спекулянт и подхватил негигиеничные вилы. — Сейчас шайтан поможет мне выпустить на волю все проглоченные тобой бифштексы.

— Не убивай меня, добрый молодец, — наконец реально оценив ситуацию, оголенная, как провод, княгиня опустилась на колени и молитвенно сложила руки, напоминая кающуюся Магдалину того самого Эль Греко. — Я тебе еще пригожусь. Исполню хоть три, хоть десять желаний.

— Не требуется, — отрезал предприниматель и занес оружие для удара. Чистый Цицерон.

— Исполню любое желание. Хочешь новую козочку? Выберешь на княжеском выпасе самую лучшую.

Долго ли коротко они торговались, и как ни тяжело было Гирею, он нашел силы взять расписку.

— Значит так, пиши, — для удобства освободив руки, дотошный, как зубочистка, торговец принялся загибать пальцы, — козы тельные — три, белые верблюдицы — три, и… и одного шамаханского жеребца. — Что-то такое, на уровне подсознания, было в подслушанном в «Грибке» разговоре.

* * *

Вы оказались в Мордорвороте, и стойбище встречает вас традиционным приветствием: «Моя — твоя не понимай». В лучшем случае.

Мордорворот — главный поселение Ордынщины, поскольку других жилмассивов нет, а если бы были, то тут же отделились бы. Мордорворот — экономический (занимает первое место по выпуску фальшивых денег по Великой степи), научный (здесь был изобретен электрошок) и культурный (местный из приличия не станет бить в морду, если местный один, а не с друзьями) центр. Расположен Мордорворот так удачно, что редко какой завоеватель не заглянет. Обилие памятников архитектуры и истории придает городу неповторимое своеобразие и стойкий, неистребимый дезодорантами, запах залежалого подержанного товара, что привлекает нечистых на руку антикваров.

Был жаркий вечер. Из городского сада доносилась раскаленная музыка духового оркестра. Солнце опекало пыльную мостовую и закопченые бревенчатые стены лабазов. Прохожих почти не было, а те, которые были, пялились на нашу Ознобушку испуганно, крестились и шарахались в проходные дворы. «И чего они пугаются», — думала изнывающая под солнечными лучами госпожа Козан-Остра, вдова по менталитету. Солнце особенно жгло незащищенные соски и пупок. Фараонша была оголенная, как провод. Жадный коммерсант не выделил ей никакого барахла и выставил за дверь в чем мать родила. Не побоялся Аллаха прогневить.

Озноба Козан-Остра вышла на базарную площадь. Среди рыбьей чешуи, арбузных корок и разложенных на прилавках товаров здесь кой-какой народец копошился.

— Ага, попалась! — схватил героиню за руку одноногий инвалид, попахивающий куриным пометом.

Само собой образовалось кольцо любопытных, все больше бабы в длинных цветастых юбках и ватных телогрейках. Одни в кокошниках, другие в оренбургских пушистых платках.

— Ишь, какая худая, — стали они живо обсуждать. — А мужикам только такого и надо, не боятся поцарапаться. Им с дородной женщиной ни в жись не справиться, вот и притворяются, окаянные. Нешто нынче мужики — одна видимость. А здесь нешто девка — одна невидимость. Вот их друг к дружке и тянет.

— От, сидоровы дети! — сквозь толпу протиснулся постовой в белой гимнастерке и синих брюках с алыми лампасами. — Чего причитаете? Да нальет свинцом ваши весовые гири шайтан с Южноуралских гор.

— Голую поймал, — с видом удачливого рыбака доложил инвалид.

— Чья будет? — представитель власти сурово осмотрел улов. Он так много слышал о вреде распутства, что захотелось убедиться лично.

— Эт, кажись, жена лектора общества глухонемых, — неуверенно раздалось из толпы.

— Вот видишь, приличная женщина, — оттолкнул краснолампасый лапу инвалида. — Может у нее в бане одежку сперли? — У парня не было никаких симптомов, но врачи в один голос твердили: дескать, у него ящур. Наверное, денег хотели.

— Нет, это не жена лектора, та в коленках пожиже будет, и родинка у нее под левой грудью, — сказали справа.

Тем временем на заднем плане воры грузили оставленным товаром КРАЗ. Инвалид снова ухватился за голую. Теперь уже не за руку, а за бедро.

— Похоже, — добавили справа, — это старшая дочка начальника эха на Панкостроительном заводе. Соски того же цвета, и кучеряшки схожие.

— Ну, чего хватаешь? — прикрикнул на инвалида страж порядка. Ящура он не боялся, а боялся заснуть на посту. И того, что узнают, что он не умеет ходить строем. — Не видишь, проблемы у гражданочки. Может постиралась, а вещи не просохли вовремя.

— Начальника эха Панкостроительного завода уволили. Оказался постпанком, — подсказали слева.

— Так я и знал, — милиционер посуровел пуще. — Что ж ты, пигалица, голой шляешься? Небось у любовника вернулась жена из командировки? Пройдем в отделение, разберемся. А ты лапы все равно убери, а то вторую ногу оторву. Да приговорит Аллах тебя до конца жизни отовариваться в магазине для диабетиков!

Страж вывел задержанную из толпы и повел прочь. Он сжимал ее крепче, чем надо, чтобы не вырвалась, да еще держал поближе к чисто женским выпуклостям, и вдова сперва решила: сделает свое и отстанет. Вдова успела пожалеть паренька: на улицах ни одной проститутки, понятненько, легко озвереть. Вдова успела прикинуть, что неплохо бы подработать малость деньжат на обратную дорогу, благо конкуренции никакой. И только у дверей госучреждения поняла, что дело табак.

Разместившееся в охраняемом государством памятнике архитектуры госучреждение ничем не выделялось. Вход был украшен балконом на двух колоннах. На широких ступенях парадного крыльца стояли мраморные статуи работы зубила Ринальдо Ринальдини, символизирующие главную заповедь «Не попадись!»

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — сказал милиционер командиру. Тот сидел и читал из ящика стола «Плейбой». Но услышав обращение, вскочил по стойке «смирно», захлопнул ящик и рявкнул:

— Так точно, товарищ капитан! — Затем его глаза вернулись на обычное место. — А, это есть ти?

— Нудистку задержал, куда ее? Пошли Аллах немного одежды бедным девушкам из вашего журнала.

— Этот развратница сидеть в камера, — снова утонув в «Плейбое», отмахнулся старшой. Рожденный от женатого отца и холостой матери, он не знал, что журнальчик хорошему не научит.

— Да как вы смеете? — стукнула кулачком по столу, конфискованному при падении Трои, прекрасная вдова. — Требую адвоката! Забодай вас Сварожич!!!

Сердце лейтенанта застучало, будто барабанщик, превыше всего ценящий рок-н-ролльные ритмы и шумы. В тех местах, где лейтенант пальцами держал журнал, бумага обуглилась моментально. Начальник тюрьмы лейтенант Моголь по убеждениям был сенсуалистом, сторонником учения, признающего ощущение единственным источником познания. Поэтому при словах «отсрочка приговора» он сперва хватался за сердце, а потом за вальтер, а при слове «адвокат» — наоборот.

Еще лейтенант очень любил спорт. Особенно подледное плавание оппонента до весны.

Еще у лейтенанта была пустяковая болезнь — гипотрофия II степени, что подтверждалось многочисленными симптомами: масса тела снижена на 40 % по отношению к норме. Подкожный жировой слой отсутствовал на туловище и был недостаточно развит на конечностях. Кожные покровы сухие, собирались в складки. Был снижен мышечный тонус.

И еще у лейтенанта была с детства боязнь левизны. А еще лейтенант все выходные просиживал у телевизора. Выключенного, чтобы током не ударило. Соседи Моголя сторонились.

— Будем Фанька валяйт? — лейтенант с угрозой во взоре оглядел голую пленницу и подсветил себе настольной лампой. Дело дошло до тела.

— У меня есть права, — не склонила голову Озноба.

Лейтенант ткнул офицерским стеком в твердую молодую грудь:

— Ти есть плохой дефушк. У тепя не есть праф. — Имя Моголь в переводе с древнего половецкого означало: «Не имевший в детстве велосипеда».

— Есть.

— Нет.

— Есть.

— Нет.

— Есть.

— Молчайт!!! Именем «Книга мертвых».

Озноба по глазам прочитала: они с непримиримым, как коты, тетерева и члены партии с 14-го года лейтенантом враги до гроба, до райских полей Иару.

— На жену свою ори, ментяра позорный.

Евреи любят рассказывать друг другу и гоям еврейские анекдоты. Негры обращаются друг к другу не иначе как: «Эй ты, грязный нигер». У мичманов есть присказка: «Сундуки мы с тобой, сундуки. И никто не подаст нам руки». И в милиции обращения «Товарищ старший мусор», «Товарищ младший мусор» никого не шокируют.

Но если вы не принадлежите к какому-либо из перечисленных социумов, и вы — не самоубийца-оригинал, упаси вас бог от подражания. Как говорил любитель парадоксов Айгер ибн Шьюбаш: «Каждый народ заслуживает своих евреев».

— Эй, сержант, я с эта фройляйн — враги до самый гроб. Один из мы отсюда не фыйдет вжифьем. Отвести ф самый страшный камера. Исполняйт.

Ливертити пристально посмотрела на Моголя, словно пыталась сфотографировать. Только и произнесла:

— Большая ошибка. — Висящие на стене портреты на тему «Их разыскивает милиция» приняли угрозу без улыбки. Девушка из журнала тоже не изменилась в лице. Произошедшее напоминало ключевую сцену из пьесы Ионеску «Стулья».

ИЗ ДОКУМЕНТОВ. Комплекс вольных упражнений утренней зарядки, обязательной для всех госслужащих Мордорворота.

Упражнение N 1. На счет «раз» кисть правой руки выводится вперед на уровень глаз. На счет «два» кисть собирается в кулак. На счет «три» большой палец выдвигается между сжатыми указательным и средним пальцами. На счет «четыре» рука возвращается в исходное состояние.

Упражнение N 2. На счет «раз» кисть правой руки выводится вперед на уровень глаз. На счет «два» кисть собирается в кулак и поворачивается тыльной стороной вверх. На счет «три» рука чуть сгибается в локте и отгибается до стойки «смирно» средний палец. На счет «четыре» рука возвращается на место.

Упражнение N 3. На счет «раз» кисть левой руки выводится вперед на уровень глаз. На счет «два» кисть собирается в кулак. На счет «три» кистью правой руки наносится легкий, но громкий хлопок по тыльной стороне локтевого сустава левой руки. На счет «четыре» руки возвращаются по местам.

На самом деле Моголь не был немцем. Он косил. Ему когда-то сказали, что он похож на некоего прибалтийского актера, исполнявшего характерные роли. Так героиня оказалась в знаменитой «тринадцатке».

За спиной хлопнула массивная, кованная из большого обломка советской подводной лодки, дверь, заскрипел мощный засов.

О, тюрьмы древних городов Востока! Потомкам уже подфартило, ведь они родились на несколько тысячелетий позднее и никогда не узнают все, что они не знают о древних тюрьмах городов Востока, но стесняются спросить. Потомки представляют выцарапанные на сырых каменных стенах ругательства, режущихся в карты урок, работы на лесоповале в сорокоградусный мороз. Нет, это туфта по сравнению.

С позволения богини очага, возьмем среднестатистическую древневосточную городскую тюрьму. Столь привычные потомкам тараканы и крысы здесь отсутствуют напрочь — не выживают в суровой борьбе за существование. В лучших традициях кошмаров, камеры заселены лохматыми, как кокосовые орехи, сороконожками, любознательными, как повара и хирурги, скорпионами, шустрыми, как Том и Джерри, сколопендрами и прочими гнусными насекомыми, которые, попади они в Красную книгу, вызвали бы вздох облегчения даже у генерального секретаря партии Зеленых.

Посему арестанты не бузят, не дерутся за место у окошка, а скромно жмутся к центру камеры. Стены девственно чисты под слоем паутины, ибо какому идиоту ради глупой настенной пошлости захочется контактировать с каракуртами? Разве что где-нибудь на самом краешке наспех религиозным фанатиком выцарапана молитва за упокой себя. Рассказывают, попался как-то на краже писчей бумаги с работы известный профессор энтимологии.[13] Так выходить не хотел. Ноги от страха отнялись.

Камеры переполнены, меж заключенными, нагло их распихивая, летают мухи. Параша не выносится порой по месяцу, окошки шириной в чих, свежий воздух до жмущихся в центре не доходит, свежего воздуха еле хватает насекомым.

Стража по ночам специально громко топает сапожищами, не давая спать. А днями, что отвратительней, на постах исполняет, отчаянно фальшивя, бодрые песни Пахмутовой. Карточные игры запрещены, можно только шашки и шахматы. Свидания с родными — не более трех часов не чаще трех раз в сутки.

А для нарушителей режима в каждой тюрьме карцер, камера номер тринадцать. Самое жуткое место.

Озноба с ужасом оглядела «тринадцатку». Под высоким потолком модерновая сверкающая хрусталем и хромом люстра, стены обшиты мореным дубом с витиеватыми узорами. Огромное окно, не дай бог спьяну вывалиться. И самое жуткое — кровати с пологами. Огромные ручной работы кровати, в которых так грустно и одиноко коротать ночь.

Вдова взяла с кровати атласное покрывало. Прикрыть наготу. Но под покрывалом, оказалось, спал мужчина.

— Ты зачем меня будишь? — слегка грассируя, вздохнул мужчина. — Оставь меня, безутешного, в покое. Мне свет не мил. — Грустный, как коромысло, мужчина был похож на море — такой же волнительный. На голове буруны волос. Усы — чеховская «Чайка».

— Извиняюсь, — решила дама изобразить вежливость, не провинциалка, чай.

— Что мне с извинения? Я тонкая натура, я спал. А когда спишь, идет время, и жестокая действительность не властна. Да унесет меня бог Птах в страну Мульти-Пульти. Приходи завтра в это же время.

— Извиняюсь, — повторила дама.

Мужчина неожиданно перешел на крик, почти визг:

— Я не могу видеть! Я не могу видеть эту безвкусную лампу! Она два года как вышла из моды, — мужчина подбежал к двери и стал дубасить кулаками:

— Садисты, изверги, дистрибьютеры!!! Выпустите меня немедленно! Здесь человек задыхается!

Затем, повернувшись к вдове и более спокойно:

— Разрешите представиться: Мустафа Гоморский, человек с юга, такого далекого, что там уже не жарко. Здесь по недоразумению. Я был звукорежиссером фильма «Миллион лет до нашей эры», и меня обвиняют, будто я продал один крик в фильм «Тарзан».

— Озноба Козан-Остра. Вдова по отношению, — сделала книксен дама.

— Ибрик, у нас гости, — обратился Гоморский ко второй кровати. Галантный, как подсвечник.

Из кровати выбрался молодой человек, и когда стал рядом, у вдовы возникло ощущение, что перед ней братья, настолько мужчины были похожи. Стройные, широкоплечие, одетые, как финские лесорубы, приехавшие в СПб пропить недельный заработок.

— Разрешите представиться: Ибрагим Содомский, личность с севера. Такого далекого, что там не успевает стать холодно.

— Он убил человека за то, что тот пил из его стакана, — объяснил Семен.

— Правда, это произошло в вендиспансере, где я снял койку, так как в гостинице не было мест. А вы здесь почему?

Вдова скромно опустила глазки:

— За нудизм, Чернобог побери.

— Это вы зря. В этой стране нудизм — самое страшное преступление, — сочувственно покачал головой Мустафа и нечаянно раздавил заползшего через вентиляционное окошко тарантула.

— Зря вы это. Здешний хан — импотент. И запретил секс, как пережиток, — сочувственно покачал головой Ибрагим. Невольно создавалось впечатление, что он боится чего-то, не имеющего к этой истории никакого отношения.

Щелкнул засов. Дверь открылась.

— Эй, проштрафившиеся, вам передача. Только умоляю, не скрежещите напильником после одиннадцати, — толкая столик на колесиках, объявил вежливый надзиратель, жизнерадостный до дрожи.

Мустафа кивнул на роскошный торт и вздохнул, нечаянно размозжив голову просочившейся в комнату кобре:

— Это входит в программу пыток.

— Они хотят, чтобы мы разжирели? — ужаснулась дама.

— Тише, не подсказывайте, — одернул Ибрагим. — Нет, это от благотворительной организации «Не дадим зэку умереть спокойно» студентов Сельхозинститута разумного, доброго, вечного.

— Внутри напильник и динамит, — не стесняясь коридорного, объяснил Мустафа. — Мы уже восемь раз пытались бежать, но коварные тюремщики специально присвоили камере номер тринадцать. И нам не везет. — Вдруг Мустафа бросился с кулаками на надзирателя. — Я не могу видеть! Я не могу видеть эту безвкусную лампу! Она два года как вышла из моды. — Распалился, как зажигалка.

— Полно бузить, — надзиратель дружелюбно утер расквашенный нос. — На ужин пора.

— Погоди, любезнейший, — успокоился Содомский. — Я еще не сказал монолог о первом побеге. — И нечаянно укокошил каблуком невесть откуда прибежавшую сколопендру. — Ей тоже не повезло.

— Да. Мы тогда были наивными. Мы не ведали, что может натворить номер тринадцать. Мы стали копать подкоп и наткнулись на камень, — начал объяснять Гоморский.

— Да. Наткнулись на камень, а на нем было написано: «Направо будешь копать, коня потеряешь…» — подхватил Содомский, наступая на голову еще одной, перепутавшей камеры, кобре. — Я очень разволновался, когда представил, что подразумевается под словом «конь».

— И? — заинтересовалась дама.

— И лопата сломалась. Одним словом, сплошная невезуха, «Оставь надежду всяк сюда входящий».

— Я такую Надежду оставил на воле: губки бантиком, с поволокою глаза, — вздохнул грустный, как клизма, Содомский. — Заглянешь на огонек, она вокруг тебя суетится, суетится, суетится… Слава Аллаху, свидания в тюрьме отменены для неблизких родственников.

— И я такую же, — вздохнул печальный, как пипетка, Мустафа.

— Моя жила на улице имени Клабика!

— И моя!

— Дом восемь, квартира семь!

— И моя! Да пригласит владыка Луны дэв Хонсу моих врагов сниматься в рекламе гильотины.

— Мы с тобой, как братья, — мужчины кинулись в объятья друг другу и разрыдались.

Если их имена что-то и означали, то на каком-нибудь мертвом языке.

— Ужин пропустите, — напомнил добродушный надзиратель, прослезившись.

* * *

Описывать тюремную столовую не имеет никакого смысла, поскольку она представляла собой тысячу семьсот двадцать три прямоугольных кирпича, не соединенных раствором. И каждый заступающий на дежурство по кухне надзиратель лично руководил бригадой зэков, каждый раз возводивших новое помещение в соответствии со вкусами сегодняшнего представителя власти. Как подметил проницательный, но великий мудрец Айгер ибн Шьюбаш: «Под стоящий воротничок петля не пролазит». Стоит лишь уточнить, что каждый кирпич отчетливо пах карболкой.

В тюремной столовой стоял невообразимый шум. Зэки сидели вдоль длинного и скучного, как эта история, стола. Посуда, чтобы ее не крали и тайно не переправляли на волю, имела сверленые дырки в самых неожиданных местах, которые предполагалось в процессе приема пищи затыкать пальцами.

— Держись нас, и тебя никто не тронет, — воинственно сверкнул глазами благородный, как библиотекарь, Мустафа. И тут же ему на голову кто-то выплеснул тарелку баланды. Мустафа не заметил кто, а то бы показал обидчику.

Троица села на свободное место, и оказавшиеся рядом зэки тут же пересели подальше: такая страшная слава шла о жильцах «тринадцатки», о кружившей вокруг них невезухе. Правда, один зэк замешкался, подавился котлетой и убежал в санчасть за справкой, освобождающей от каторжного труда, другой кинулся к освободившейся тарелке, тоже подавился и тоже убежал. Третий решил убежать сразу, но, оказалось, сидел далековато, и ему повезло: подавился и умер.

Шум немного стих.

К устроившейся во главе стола огромной, на вид свирепой, как паспортистка, бабе подьюлил надзиратель и что-то шеплун на ухо. Баба, получившая срок за подделку гороскопа (можно только гадать, что она себе там напророчила), поднялась, легко забралась на стол и пошла, пиная миски направо и налево, к Ознобе. Баба была всем бабам баба. Косая сажень в плечах. Неприступная женщина. В предыдущей жизни она успела потопить Атлантиду.

На том небольшом пространстве ее могучего тела, которое было не запаяно в цепи и клепаную-переклепанную черную робу, помещалось столько наколок, сколько Солженицын предложений не написал за свою творческую жизнь. Все конечности резко увеличены в объеме, кожа утолщенная в грубых складках, на отдельных участках экзематозные высыпания и корки.

— Ее кличут Пятиэтажкой, — шепнул Мустафа. — Тюремный врач определил у нее слоновую болезнь. Земля ему пухом.

Отброшенная громадной ступней миска с баландой тут же сделала на его лице овощную маску от морщин. Мустафа не любил подобных шуток, но это была не шутка, и мужчина сдержался.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ. Краткий перечень наколок на теле заключенной N 1996. Кличка «Пятиэтажка».

Наколка N 1 (бабушка в детстве вязальной спицей, устав пересказывать, выколола на животе сказку).

Иван-царевич-паша был женат на Василисе Прекрасной-ага тридцать лет и три года, и однажды понял, что видеть ее не может. Не то чтобы разлюбил, а возненавидел: она и храпит по ночам, и ноги не эпилирует, и готовить за тридцать лет не научилась.

Пошел Иван-паша к тестю, Морскому Царю.

— Вот-де, тестюшка, — молвил царевич, — не могу видеть жену свою ни в одетом, ни в голом виде. И близорукость здесь не причина, а следствие. Отпусти меня на все четыре стороны.

— О`кей, — говорит Морской Царь. — Без проблем, но ты должен не отгадать три самые тупые загадки.

Делать нечего, стал Иван отгадывать.

— Без окон, без дверей, полна горница людей, — хитро улыбнулся Царь.

— Закрытое НИИ.

— Нет. Ты, Вань, в моем тридевятом царстве от жизни оторвался. Это Кресты, — вздохнул огорченно Морской Царь. — Ладно, не для чего, чего иного, прочего-другого, а для единого единства и дружного компанства загадываю вторую загадку. Волос к волосу, тело к телу, и получается мокрое дело.

— Это, — почесав затылок, предположил Иван, — пищеварительный процесс воробья.

— Ну что ты за обормот. «Мурзилку» не читал? Это же глаза, зеньки, шурупы, буркала, очи… Ладно, самая последняя загадка: Василий Иванович в день с песней трижды переплывает Урал-реку и каждый раз продает белым ящик патронов. Петька каждый день точит шашку и спасает из пожара пятерых грудных детей. От кого из них уйдет Анка, если не подвезут патроны?

— Это не смешно, — сказал Иван-паша.

— Смешно — не смешно, я тебе разве Эльдар Рязанов? — возмутился Морской Царь. — Посмотрел бы, как ты повеселишься, когда от твоей дочки зять уйдет. Одним словом, никуда тебя не отпускаю. Будешь здесь за себя и за того парня.

Тогда Иван-царевич-паша свистнул. Невесть откуда прибежал серый волк. Иван оседлал зверюгу, и они умчались в родные пенаты.

Вернулся Иван туда, где никто не храпит рядом по ночам, в родное царство. Отпустил волка и залез на печь.

А когда кто-нибудь величал его Иваном-дураком, паша молчал, только хитро улыбался.

(Продолжение перечня наколок в следующей главе).

— Ты! — ткнула пальцем в Ознобу наглая, как синусоида, Пятиэтажка, и с потолка посыпалась штукатурка. — Я!.. — ткнула пальцем себе в грудь Пятиэтажка.

— …Твой ночной кошмар, — подсказал подхалимистого вида курчавый зэк, воняющий, как портянка.

— …Призрак, летящий на крыльях ночи, — подсказал лысый подхалим, попахивающий десятью годами за нарушение правил коммунального общежития.

Пятиэтажка благосклонно кивнула курчавому, прежде чем остальные зэки успели собрать ставки на тотализаторе.

Озноба, не вставая, брезгливо выдохнула, поскольку отношения все равно обострились, как осколки:

— Ты — труп!

— Я вызываю тебя на бой до первой смерти.

— Даже и не думай об этом.

— Здесь. Сразу после ужина.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ. Рецепты тюремной кухни.

Кошка с восточным соусом.

Кошку поймать, убить, выпотрошить, ощипать и обсмолить. Подготовленную кошку нафаршировать кубиками очищенного белого хлеба и сыра, сливочным маслом, вложить потроха и веревочную лестницу. Зашить, посолить, поперчить, смазать маргарином. Влить в чугунную сковородку полстакана воды, положить кошку и жарить в духовке, поливая соком. Готовую остудить, выложить на блюдо, вытащить нитку. Украсить маринованными фруктами и солениями.

Подать к кошке соус: растолочь орехи, зелень и чеснок, добавить немного томатного соуса, черного перца и перемешать.

На одну кошку: 100 г белого хлеба, 60 г сыра, 80 г масла.

Крыса табака.

Тушку распластать, лапки отрезать у колена, внутрь вложить напильник. Посыпать солью и перцем, положить на сковородку с растопленным маслом, плотно закрыть крышкой и жарить под грузом 20–25 минут. Перевернуть и жарить до готовности. Подать на блюде. Отдельно подать измельченный чеснок, залитый куриным бульоном.

Ужин показался отставной княгине Козан-Остра необычайно вкусным. Она слопала три тарелки баланды из свекольной ботвы, умяла четыре тарелки перловой каши и принялась со смаком, как купчиха, тянуть один стакан водянистого чая за другим.

— Я, конечно, нисколечки не сомневаюсь в твоей победе, но не могу не открыться, — слегка грассируя, выдал Мустафа Гоморский. — Я не был звукорежиссером фильма «Миллион лет до нашей эры». Меня было назначили начальником охраны банка, и я ввел денежную премию постовым за каждого убитого грабителя. Банк доразорила старушка в инвалидном кресле из соседнего приюта. Она была сто сорок седьмым грабителем, убитым постовыми. Кстати, одному из постовых она приходилась дальней родственницей, и он обещал ее в приют вернуть «сразу после уикенда». Ах, лучше бы я был звукорежиссером.

— Я верю в тебя, Мустафа, — подбодрила парня вдова. — Ты еще будешь звукорежиссером. И я никому не расскажу о банке. Клянусь Ярилой.

— Ясное дело, не расскажешь, — криво усмехнулся Гоморский.

Повар, явно тайный сторонник Пятиэтажки, на четырнадцатом стакане заявил, что чай кончился.

— Ха-ха-ха!!! — хищно потерла ладони неотвратимая, как заказное письмо, бабища, но штукатурка с потолка не посыпалась, ее там больше не осталось.

Подхалимы быстро унесли грязную посуду, протерли стол. Надзирателей выставили за дверь, так как у тех не оказалось билетов.

— У меня семеро детей, я имею право на льготы! — еще долго ломился в дверь кто-то.

По правилам поединок должен был проводиться на столе. Зэки окружают стол и держат в вытянутых руках ножи. Кто оступится или решит сбежать, на эти ножи нарвется. К большому сожалению Ознобы, зэки правила поединка знали, а последний шмон у них проводился в предыдущем ледниковом периоде, так что аккуратно заточенные ножики блестели отовсюду, как луны на картинах Куинджи.

Из тайника в столовую были перетащены две зубоврачебные бормашины «Счастливая старость» с удлиненными шнурами. Эти машины тайно собирались в притюремных мастерских из деталей комбайнов, где надо переточенных умельцами. Кто первая высверлит зуб противнице, та и победитель.

— Сверли! Сверли! Сверли! — принялись скандировать заключенные, размахивая ножами, пахнущие так, словно отишачили смену на прокладке канализации.

— Я — набитый битком троллейбус, не останавливающийся на твоей остановке! — сказала Пятиэтажка и сделала шаг вперед, размахивая жужжащим оружием. Стол завибрировал под чугунной пятой…

— Я — реклама твоих конкурентов по центральному телевидению! — сказала Пятиэтажка и сделала еще один шаг вперед. Завибрировал стол под Бетховена…

— Я — бутылка водки без сертификата качества! — сказала грубая, как бригадир монтажников, Пятиэтажка и сделала следующий шаг вперед. Ее кличка означала, что даму боятся. Стол жалобно заскрипел под Паганини…

— Я — вирус в твоем компьютере! — сказала разительная, как кирпич Пятиэтажка и сделала очередной шаг вперед. Не хуже, чем шагающий экскаватор. Жалобно заскрипел глиноногоколосный стол. — Благодарю тебя, аллах, удары моего пульса сильнее ударов ее рук…

— Я — твой контрафактный майонез! — сказала Пятиэтажка, поскользнулась и грохнулась на спину. Стол заскрипел без лишнего выпендрежа.

Пятиэтажка поскользнулась на ловко подброшенной вдовой пригоршне перловки. Пользуясь моментом, стремительная, как электричка Озноба метнулась вперед и склонилась, отведя руку со сверлом, над упавшей:

— Заткнись, ты… девственница! — это был удар ниже топика.

— Это я-то девственница? — возмутилась Пятиэтажка, вместо того, чтобы держать пучиноподобный рот на замке.

Зуб был высверлен мгновенно. Зубная стружка забила горло, и соперница чистосердечно преставилась.

Арбитр засчитал чистую победу. Ликующие Мустафа и Ибрагим подхватили счастливую вдову на руки и сделали круг почета. Остальные зэки, поняв, что были неправы, болея за Пятиэтажку, бросились на колени молить о прощении. Не было печали. Озноба легко простила.

Теперь без лишней суеты можно было ознакомиться с нательными надписями. Широкой полосой протянулась Пятиэтажка вдоль стола. Была в ее облике и притягательность, и неповторимость. Если бросить взгляд сверху, можно было разглядеть идущую от плеча до плеча надпись: «Не влезай — убью», выполненную рукой искусного мастера в готическом стиле.

Не менее любопытными казались сделанные славянской вязью на лбу аббревиатуры «Слон» и «Клен», по одной из версий означающие: «Слава лесорубам от надзирателей» и «Камера легче, если невиновен».

Одно из красивейших мест любой женщины — груди. На правой груди погибшей неизвестный татуировщик запечатлел бессмертные строки: «Сижу за решеткой…», на левой — «По диким степям Забайкалья». Эти груди много видели, многое помнят и о многом могли бы рассказать.

Подошли ли вы к Пятиэтажке со стороны дверей, глянули на покойницу от окна или стали разглядывать труп, забравшись на стол, — перед вами открылись бы две огромные женские ноги, имеющие свой, присущий только им неповторимый текст: первая и вторая книги «Графа Монте-Кристо», сочинение блистательного Александра Дюма без купюр, с иллюстрациями Билибина.

Зэки на радостях проводили троицу до самых дверей «тринадцатки», но внутрь войти не решились. Дурная примета. «Сколько зайца не корми, он волка боится», — говаривал не в меру одаренный Айгер ибн Шьюбаш.

* * *

— Друзья мои, я так счастлива! — нюхая букет белых и алых роз, присланный добродушным надзирателем, поделилась сладкогубая Озноба Козан-Остра и спиной откинулась на кровать.

Мустафа и Ибрагим кисло переглянулись.

— Вы не радуетесь вместе со мной? Вересневая Лада не щекочет ваши пятки оптимизма?

— Радоваться-то мы радуемся, но… — скривил губы Ибрагим.

— Но мы оставили Надежду… — скривился Мустафа, — …и уже давненько. И щекочется у нас между больших пальцев ног.

— Давно тут сидим, — объявил со значением цитату культурный побратим.

— Ребята, — улыбнулась понимающе Озноба, вдова по Фрейду, — неужели вы думаете, что я не смогу вам Надежду заменить? Легко. Кто первый?

— Я думаю, что будет справедливо, если им буду… — начал Ибрагим.

— Я, — закончил Мустафа.

— О`кей, — понимающе улыбнулась обольстительная Озноба Козаг-Остра. — Как бы дитя не трахалось, лишь бы не вешалось.

Ибрагим оторвал полоску от простыни и завязал себе глаза, затем улегся на кровать и чуть сдвинул повязку. Самую малость. Так, чтобы было видно происходящее. На его взгляд, жизнь являлась иррациональным процессом творческого становления, который объективируется в застывших формах культуры.

Озноба начала нежно массировать гребаное тело Мустафы. Ее сильные гребаные пальцы быстро бегали по гребаной спине мужчины, сначала лишь едва прикасаясь, потом все больше и больше разгоняя кровь. Тут вдова заметила, что гребаный меч Мустафы находится в полной боевой готовности. Она осторожно притронулась к нему пальчиками и быстро пробежала, как по флейте. Мужчина чуть заметно вздрогнул. Озноба тяжело задышала.

— Гребаный, гребаный, гребаный мой! — шептала Озноба, ее гребаное тело конвульсивно извивалось. Слова с огромным трудом вырывались из рта, а стоны, покинув ее гребаную грудь, соединялись с гребаными стонами Мустафы.

Когда парочка подуспокоилась, Ибрагим со своей кровати призывно кашлянул.

— Ну конечно, милый, я о тебе не забыла. И вообще, так рано ложиться спать я не привыкла, — успокоила страдальца репресированная княжна.

Произошедшая далее эротическая сцена полностью, слово в слово, повторяет сцену из романа Л. Н. Толстого «Война и мир» со слов «В приемной уже никого не было…» (гл. XXI, стр. 98) по «…но под большим секретом и шепотом» (гл. XXI, стр. 102), Каунас, «Швиеса», 1985.

* * *

За огромным — в полнеба — окном чирикали пыльные воробьи (это такие птицы). Снаружи была прекрасная испепеляющая жара, здесь же, в «тринадцатке», царила раздражающая прохлада. Проникающие сквозь шторы лучи лишь с нежностью опытного любовника чуть-чуть щекотали пальцы ног разметавшейся на кровати Ознобы, оголенной, как провод.

Все большие неприятности начинаются с утра. Это вечером можно, ожидая начала очередной серии «Семнадцати мгновений», проиграть в очко квартиру, напиться в Астрахани и попасть под поезд «Москва — Санкт-Петербург», заснуть и не проснуться через пятнадцать минут, разбуженным первым толчком землетрясения. Но сие так, пустяки. А вот утром…

Добродушный надзиратель со взглядом невинным, как презерватив на витрине, ласково тронул Ознобу, вдову по констистенции, за плечо и тихо сказал:

— Пора.

— А куда это вы ее? — лениво сквозь сон полюбопытствовал Мустафа Гоморский, к верхней губе которого прилипло перо из подушки.

— Я не могу видеть! — вдруг тишайший надзиратель с воплем бросился на спросившего и принялся безжалостно лупить беднягу. — Я не могу видеть эту безвкусную лампу! — Однако рукоприкладство не облегчило душу доброго служаки, он быстро остыл и снова печально тронул вдову:

— Пойдем.

Отлипшее перо взволнованно и тревожно покружило в воздухе и улетело за окно. Ну, прямо, «Форест Гамп».

Дама почувствовала недоброе, накинула покрывало и с высоко поднятой головой направилась к выходу, где больно стукнулась большим пальцем ноги о порог. С бездушным лязгом закрылась дверь, будто утверждая: «Человек человеку — мобильник». Надзиратель побрел следом, понуро опустив голову. Он был похож на испортившуюся палку колбасы: апатичный и зеленый. С белесыми кружочками глаз.

В коридоре на полу рядом с дверями «тринадцатки» в предсмертных судорогах корчился укушенный коброй зэк. На синих, как иней, губах пузырилась пена. Глаза не видели внешний мир. Перед ними прокручивались бесцельно прожитые годы: первая стыренная у отца сигарета; первая бутылка — это был «Солнцедар»; вызов родителей в школу за поджог парика завуча и прочие не менее приятные вещицы.

— Счастливчик, — еле слышно пробормотал в усы добродушный конвоир.

В дальнем конце коридора в стену живьем замуровывали троих.

— Счастливчики, — в усы пробормотал конвоир и, желая напоследок доставить даме хоть какое-то удовольствие, повел арестованную мимо приговоренных.

— В чем обвиняют этих людей? — гордо разглядывая потолок и чуть прихрамывая, спросила прелестная вдова.

— Они явились на пляж по пояс голыми и без носков, — вздохнул сопровождающий.

По каждой стороне двухярусной галереи двора были расположены три широких арочных пролета, между которыми, как отметила Озноба, — колонные портики дорического ордера в нижнем этаже и ионические — в верхнем. В простенках между арками были пробиты двери, прямоугольные и круглые окна. По углам находились цилиндрические объемы внутренних винтовых лестниц с полукруглыми куполками и пиноклями. Удачными казались обходные галереи с их точно найденным масштабом и ощущением простора. Сама архитектура внутреннего двора, в которой княгиня усмотрела смешение традиций Палладио, Браманте и Серлио, выглядела далеко не безупречно. Среди других изящных архитектурных решений это насыщенное колючей проволокой и вышками с часовыми сооружение виделось насильственно вторгшимся в чуждую ему среду.

Конвоир подвел пленницу к двери с номером «1»:

— Сегодня вас допрашивает мастер международной категории, имя которого я бы объяснил так: «Отнявший конфету у ребенка».

Подтолкнул вперед, а сам сделал себе харакири. Совесть не выдержала. У него были жена, дети и доброе имя, но это ничего не значило.

* * *

Одного взгляда хватило хитроумной Ознобушке, чтобы понять, для чего предназначалось это помещение.

После мутотеньск-берендейских присутственных мест, нередко сумрачных, тесно заставленных и очень пышных, зал производил необычное впечатление. Его интерьер был светел, прост и вместе с тем подчеркнуто импозантен. Здесь господствовал образ камня, светло-серого, гладкого и прекрасно отесанного гранита. Каменными исполинами казались четыре столба с мощными арками, которые поддерживали сферический купол. Все архитектурные элементы были приведены в строгое единство, господствовал дорический ордер, строгий и торжественный, преобладал один цвет, цвет серого гранита. Пол вымостили белым и серым мрамором. На стене висела картина «Петр I допрашивает своего сына» кисти Дейнеки. В книжном шкафу проглядывали сквозь стекло корешки книг: «Злоумышленник» Антона Павловича, «Преступление и наказание» Федора Михайловича, «Записки следователя», «Кто скрывался под маской Бостонского душителя?», «Кто подставил кролика Роджера?», Рекс Стаут, братья Вайнеры, Кивинов, Астрид Линдгрен…

Хозяин помещения уважал искусства, особенно искусство допроса, которое должно принадлежать народу. Лишним подтверждением этому выводу служили волшебные пытошные приспособления, сваленные беспорядочно в углу. Волшебная дудочка: в отверстиях дудочки зажимаются пальцы, и жертва пляшет от боли, не может остановиться. Ковер-самолет: ноги пытаемого привязываются ко вбитым в землю кольям, руки — к ковру, ковер взмывает, диапазон натяжения гораздо шире, чем у дыбы. Скатерть-самобранка: много соленой еды, и ни глотка воды. Сапоги-скороходы: сжимают ногу допрашиваемого с такой силой, что тот готов по потолку бегать. Ну а способы применения такой штуковины, как меч — сто голов с плеч, наверное, разжевывать не требуется.

— Друг мой, отметьте, это явно существо женского пола, вероятно не девица, возраст где-то между шестнадцатью и двадцатью, — сообщил в сторону развалившийся в роскошном гамбусовском кресле и вытянувший ноги на решетку камина господин в клетчатом кепи, твидовом пиджаке и клетчатых бриджах. Его можно было сравнить с импортным термосом. Сразу не поймешь — дорогая вещица или ширпотреб. И если не попробуешь, никогда не узнаешь, что внутри: чай или коньяк. Его за своего принимали и демократы, и тоталитаристы, дураки и ворье изобилуют по обе стороны баррикад.

— Гениально, уважаемый мистер Шварк Хлопс, — откликнулся господин, весьма похожий на актера Виталия Соломина. — Но как вы догадались? Носи вас земля вечно.

— Элементарно, Хватсон. Пусть объект слегка и замотан в покрывало, но все же не настолько, чтобы скрыть так называемые вторичные половые признаки. Далее. Поскольку такие покрывала есть только в «тринадцатке», а я этой ночью проходил мимо камеры и имел удовольствие слышать из-за двери определенные звуки, я имею все основания сомневаться в девичестве этой дамы. Кстати, когда-нибудь я напишу монографию об основных способах потери девственности девушками. — Клетчатый почесал подмышкой. Наблюдательный, как пост.

— Конгениально. Ну а как вы угадали возраст? Или вам открыта «Книга дыхания»?

— Хватсон, я же вас учил не смотреть, а видеть. Неужели вы не обратили внимание, что у дамочки не накрашены губы? А это значит, что она вообще не пользуется косметикой. И поэтому к возрасту «на взгляд» не следует приплюсовывать срок за мошенничество в особо крупных размерах.

И Хлопс затих насладиться произведенным эффектом, довольный, как самовар. Это был весьма одаренный сыскарь старой школы, не попавший в андроповскую чистку. Лет ему было тридцать восемь, и к этому возрасту он не растерял приобретенные на семнадцатом году представления, будто наряду с личностным бессознательным существуют более глубокие слои «коллективного бессознательного», где в виде архетипов хранится древнейший опыт человечества, обеспечивающий априорную готовность к восприятию и осмыслению мира.

Умный, как участковый, Шварк Хлопс любил на эту тему поспорить, но побеждал не всегда, так как в детстве сбежал из секции бокса после первого занятия. Впрочем, несмотря на столь общительный характер, мистер Хлопс за прошедшие годы не только сохранил все свои зубы, но и даже преумножил их количество.

Лишь мистер Хватсон закончил черновую запись услышанного, Хлопс продолжил.

— Друг мой, я вас удивлю еще больше, сообщив, что перед нами не кто иной, как наша домохозяйка миссис Матсон, которая пришла требовать квартплату за последние пять месяцев, а мы, естественно, сварганим дело и упекем хозяюшку лет эдак на двадцать. Ха-ха-ха! Не надо записывать!!! — клетчатый со вкусом поскреб затылок.

— Вообще-то, — решила вписаться в разговор луноликая Озноба, вдова по-крупному, — мое имя — Озноба Козан-Остра. До убьет бог охоты, лишних муравьев в ваших черепных коробках.

Возникла немая сцена на три секунды: Городничий посередине в виде столба, с распростертыми руками и закинутою назад головою. По правую сторону его жена и дочь с устремившимся к нему движением всего тела; за ними почтмейстер, превратившийся в вопросительный знак…

Ой, стоп, последние строчки не читайте, они не отсюда: ошибка наборщика. Просто возникла немая сцена. Но старый опытный зубр Хлопс быстро сориентировался. Он вскочил с места и возбужденно затараторил, почесывая то кончик носа, то плечо, то подбородок:

— С этими женщинами вечно попадешь впросак. Любой суперинтеллект, любая дедукция и индукция перед ними бессильны. Помните, Хватсон, миссис Пиги? Когда она тайком листала мой паспорт, оказалось, лишь проверяла, холост ли. — Тут мистер Шварк постарался незаметно подменить папку, в которую подглядывал с начала допроса и мимоходом почесал на груди, запустив пятерню под пиджак. — Ну конечно, это никакая не миссис Матсон, эту девушку задержали вчера голой на базаре. Утверждает, будто она — княгиня праславянского городища Мутотеньск-Берендейский. Что? Вы, дорогой друг Хватсон, собираетесь спросить, как я догадался? Ну, это настолько элементарно, что и бобру понятно.

Доктор Хватсон записал и этот гениальный экспромт. Доктор записывал все потому, что был литератором. Известным в определенных кругах под псевдонимом «Доброжелатель». В его собрании сочинений, хранившемся в архиве МВД, наличествовали такие шедевры, как «Союз грыжи», «Сокровища вохры» и «„Голубой“ карбункул». Но критики выше всего ставили повесть Доброжелателя о том, как мистер Шварк Хлопс лично пристрелил сэра Баскервиля, собаку. Еще доктор Хватсон был доктором. По наследству, ибо появился на свет через девять месяцев после того, как Хватсон-старший прописал одной пациентке постельный режим.

Озноба ничего этого не знала, и потому несколько заскучала. Томно потянувшись и зевнув в ладошку, экс-княгиня решила выглянуть в окно.

— Стоять!!! — вдруг вскочил и рванул кобуру доктор. Напряженный, как домкрат.

Хлопс посмотрел на него возмущенно.

— Дорогой друг, с чего это вы решили, что сегодня быть «злым следователем» ваша очередь? — смачно трясь спиной о спинку стула, с ледяной вежливостью поинтересовался мистер Шварк.

— Но ведь в прошлый раз… — Для сравнения с Хватсоном более всего подходил рулон туалетной бумаги, отлично иллюстрирующий непрерывность мыслительного процесса, отраженного на лице доктора.

— Ну и что, что в прошлый раз? Надо жребий бросать. Пусть Небо нас рассудит.

— Но ведь в прошлый раз вы отказались бросать жребий, мотивируя тем…

— Любезный друг, что вы пристали ко мне с этим проклятым прошлым разом? Бросим монетку. Не ссориться же в самом деле из-за такого пустяка. В прошлый раз мы этого мужика допрашивали всего семь минут, а потом он скончался. — Хватсон хотел все же возразить, но Хлопс уже нашарил в кармане, заодно почесавшись, монетку. — Орел, решка?

— Орел, — шепотом сказал азартный доктор. — Да поможет мне Семаргл, который еще ни разу не помог выиграть в лотерею.

Монетка кувыркнулась золотой рыбкой. Сыскарь поймал ее в кулак, и прежде чем разжать руку, почесал у запястья.

— Орел! — радостно поставил диагноз доктор. Действительно, выпал двуглавый.

— Поздравляю. Вы победили, — вздохнул Шварк. — А мне, несмотря на природную доброту и крайне покладистый характер, придется топать ногами, щипаться, хлестать по щекам. Ладно-ладно.

— Постойте, — возмутился Хватсон. — Выпал «орел». Это я должен щипаться. — Попытался бороться Хватсон, хотя в своих произведениях как раз проповедовал идеи пассивности, отказа от социальной борьбы, безразличия к радостям и страданиям. Для его творчества были характерны физиологизм, примитивная развлекательность, мелодраматизм и внешняя красивость. Иногда автор смелел до того, что заявлял, будто вообще перед своим пером не ставит задач проникновения в существенные, глубинные процессы действительности. А иногда отваживался называть себя антропологизистом.

— Оставьте, верный друг, я понимаю, что вы готовы прийти на выручку старому товарищу. Но жребий есть жребий. Вы победили, и как джентльмен должны не мешать мне нести свой крест.

— Но я хочу щипаться, — чуть не плача, закусил губу обиженный, как беспросветная интеллигенция, доктор. Стоит заметить, что во время спора жестикуляция друзей напомнила вдове некоторые па из балета «Спящая красавица».

— Может быть, вам повезет в следующий раз, — безнадежно махнул рукой сыскарь и поскреб у себя под коленкой. — А теперь к делу. А ну колись, дрянь голозадая, какого черта по базару шарилась?!

Озноба дернулась, как будто ударило током. А доктор Хватсон зашел с другой стороны. Нетерпеливый, как заказчик:

— Родная, мы ж тебе только добра желаем. Колись, а то мой корешок вчерась попал под Рейхренбахский водопад — попытался снять с одного профессора математики должок, пересчитав сумму в булевой алгебре. И вынырнул слегка контуженый. Может и отравленной стрелой пальнуть. Доказывай потом, что это не андоманцы.

— Я сама могу чем угодно пальнуть, — решила брать на понт крутобедрая вдова.

— Ах ты, падла заморская, беженка вокзальная, ща я тебя мочить буду! — обрадовался мистер Шварк, доставая из кармана клетку с ручной очень ядовитой змеючкой.

Расчет сыскаря был прост. Преступник занервничает и совершит ошибку. В прошлом у Шварка был такой опыт. Каждому из тринадцати подозреваемых он сообщил, де подозревает именно его. Двенадцать срочно сняли деньги со счетов и укатили за границу, а тринадцатый как ни в чем не бывало пошел на работу. Во время перекура он не попал окурком в урну. В обед он держал вилку в левой руке, а нож в правой. Вечером, помогая сыну готовить уроки, тринадцатый неправильно извлек квадратный корень из одного миллиона девятьсот шестидесяти трех тысяч пятьсот двадцати одного. По этим ошибкам виновного легко изобличили.

— О`кей, — сломалась дамочка, невольно оглянувшись на меч-сто кесаревых сечь. — Тему за тему. Я вам сдаю крупное дело, а вы меня на волю. Баш на баш. В тюряге у вас слишком хорошо кормят. Я подозреваю, что зэков используют на подпольной прокладке городской канализации. Иначе откуда такие деньги? Тому, кто заправляет, поневоле приходится вкладываться в тюремный котел. Иначе зэки бы ноги протянули. Это единственное слабое звено.

— Почему вы решили, что здесь замешана канализация? — поинтересовался спешно документирующий, верный, как справка о прописке, Хватсон.

— Одну секундочку, — встрял мистер Хлопс, — дорогой друг, оставьте нас с дамой ненадолго.

Доктор с недовольным видом подчинился. Бормоча нечто вроде: «На самом интересном месте!», он удалился.

Когда дверь закрылась, Шварк Хлопс придвинулся поближе:

— И все же, почему вы решили, что здесь замешана канализация? — одной рукой теребя кончик носа, другой он недвусмысленно поигрывал клеткой со змеючкой.

— Но ведь на поверхности зэков не используют. Значит тайна сокрыта под землей.

— Хватсон, можете входить! — гаркнул в сторону двери сыскарь, и когда дверь открылась, небрежно пояснил. — Методом дедукции я определил, почему преступление совершается под землей. Иначе было бы слишком много следов снаружи, и мы бы давно раскрыли дело.

Но вошел не Хватсон, вошел лейтенант Моголь. Зло сверкнув на даму сиреневыми глазами, он выложил перед мистером на стол перетянутую банковской ленточкой толстую, как котлета, пачку купюр и коротко предупредил:

— Ви ничегойт не слышайт, — засим вышел, тихо притворив дверь.

Зазвонил телефон. Шварк Хлопс приложил, ухитрившись почесать ухо, трубку.

По ту сторону провода оказался грек Гундосис, в прошлом перс по кличке Робин Блуд, знаменитый в народе тем, что в средние века грабил кондукторов общественного транспорта и раздавал деньги пассажирам. Лет семь назад на уже известном Ознобе базаре Шварк взял Робин Блуда с поличным на карманной краже.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ. Отрывок из стенограммы допроса перса Робин Блуда.

Р. Б. — Меня завербовали в сорок шестом. Сфотографировали посещение одной бабенки и пригрозили показать фотографии мужу. От меня требовали пробы земли у заборов атомных электростанций, планы аэродромов и детали секретных подводных лодок. Все это я доставал через знакомых…

Ш. Х. — Безусловно, подобная деятельность достойна осуждения, но не имеет никакого отношения к моему ведомству. Давайте, не отвлекаясь, поговорим о совершенном вами уголовном преступлении.

Р. Б. — В семьдесят пятом я вступил в подпольную террористическую организацию «Просто тигры». Мы приложили руку к гибели Титаника, землетрясению в Лос-Анжелесе в восьмидесятом, совращению дочки нотингемского шерифа…

Ш. Х. — Я понимаю, вы, Блуд, признаетесь в тех преступлениях, которые для уголовного розыска не представляют интереса, надеясь, что пока дело будут передавать по инстанциям, сдохнет или ишак, или падишах. Не выйдет. Вас взяли на краже, и вы сядете за кражу!

Р. Б. — Ну, козел, когда откинусь, пришью!

Персу Робин Блуду дали два года. Каким-то образом он на зоне узнал домашний адрес мистера Шварка Хлопса и в первый же месяц отсидки прислал письмецо: «Осталось семьсот пятнадцать дней». Хлопс ответил. В образных выражениях он описал весьма пикантную эротическую фантазию, в которой он, Шварк Хлопс, вступал в интимные отношения с одним из родителей Робина Блуда.

Второе письмо из зоны носило совершенно иной характер. Перс писал, что ответ заставил задуматься, что, может быть, потому он и пошел по кривой дорожке, что до сих пор все говорили с ним казенно и как по бумажке. А Хлопс единственный, кто ответил по-человечески. Что отныне перс станет другим человеком, будет работать и писать заметки в тюремную стенгазету.

И действительно перс честно отмотал срок. Вернувшись, устроился на работу. Одним словом, перс Робин Блуд превратился в грека Гундосиса. Иногда звонил, рассказывал как живет.

— Бабу такую снял, — говорила трубка. — Буфера у нее как нефтехранилища, задница по территории равняется шести Франциям…

Мистеру Шварку было неинтересно. Почесавшись, он убрал трубку от уха, но не бросил: боялся обидеть поверившего в него человека. Здесь, правда, очень кстати в кабинете объявился Хватсон, перехватил телефонную трубочку и застрочил в блокнотике. Деловитый, как ежик на прогулке.

— Так о чем-то бишь мы? — почесав большим пальцем бок, обратился к вдове освободившийся мистер Хлопс.

— Об использовании незаконным образом труда заключенных.

— Каких заключенных? Каком использовании? — следопыт аккуратно убрал со стола и положил в карман пачку денег. — Ничего подобного не слышал.

— О`кей, — кивнула дамочка. — Тема за тему. Я вам сдаю крупное дело, а вы меня на волю: зэков этой тюряги используют на подпольной прокладке городской канализации.

— Откуда такая информация? Даже дэвы, которым поклогяются бедуины, не знают сие.

— Зэков слишком хорошо кормят. Не по тарифу. А откуда лишние деньги? Кто-то платит. А почему платит?

— А почему вы решили, — Хватсон положил трубку на рычаг, — что именно канализация?

— Опять вы, милый друг, не въезжаете, — досадливо поморщился сыщик. — Это элементарно. Зэки могут использоваться только как неквалифицированная рабочая сила. Значит, обязательно на строительстве. А поскольку снаружи ничего не строится, значит — строится под землей.

Снова в комнату просочился лейтенант Моголь и маленьким лебедем протанцевал к беседующим.

— Ми с тобой фраги по самый смерть, — зло бросил он вдове, положил на стол денежную котлету, но, заметив Хватсона, добавил пару купюр и как прыщ выскочил прочь.

Опять зазвонил телефон. Шварк взял трубку, а сам глазами кивнул напарнику: дескать, тебе что, отдельное приглашение требуется? Забирай свою долю и не жужжи.

* * *

Любой мент знает: если поискать, свидетель сыщется всегда. Грабят преступники банк, захватывают заложников на яхте, всегда найдется ушлая, как военком, старуха, которая видела из окна напротив, или проплывала мимо на байдарке. Именно такая старушка позвонила мистеру Шварку Хлопсу. Бдительность ее не имела границ. Рассказывают такой случай. Как-то спросила она у приятельницы:

— Как дела?

— Плохо, — отвечала приятельница.

Наша бабушка сразу поняла, что подруга пускает пыль в глаза.

В Мордорвороте такая бабушка была одна на все четыре стороны. У старушки был МЕТОД, именно большими буквами. Она не просиживала ночи напролет на лавочке у подъезда, и глаза ее никогда не носили отпечатков замочных скважин. Но у нее находился телефон в прихожей.

Некогда позвонил некто и спросил, есть ли в продаже норковые шубы.

— А по какому номеру вы звоните? — вежливо полюбопытствовал божий одуванчик и, узнав правильный номер магазина шуб, вежливо объяснил де, не туда попали.

Так в ее блокноте появилась первая запись: номер шубного магазина. Затем она набрала этот номер и, попросив директора, предложила измененным голосом партию отечественных шуб с греческими бирками. Заодно спросила имя директора.

Так в блокноте появилось имя директора и характеристика его деловых качеств. А поскольку люди вообще склонны неправильно набирать телефонные номера, к описываемому моменту у старушки находилось досье на каждого жителя стойбища, причем со всей подноготной. Она знала, что сосед Халим не живет с законной супругой Ниязой. Что Толян-джан с Малахоловки вчера стрельнул у Ингара, который Забубенный, червонец до получки. Что Шварк Хлопс врет домохозяйке, будто им с доктором полгода задерживают жалование, и не платит за квартиру. Знала, щайтан ее побери.

Ясен перец, следователю пришлось вежливо и многословно отвечать, переставляя от безбрежной тоски с места на место на столе пепельницу в виде бюстика Дзержинского, на вопросы типа: «Как здоровье миссис Матсон?» Клиент всегда прав, да поможет старухе какой-нибудь бог очага потерять ключи от квартиры с железной дверью.

А заскучавшая Озноба, вдова по специализации, сладко потянувшись и зевнув в ладошку, подошла к окну. За окном находилась Вселенная. Где-то за горизонтом пряталась судьба. Большой мир словно звал: «Эй, Озноба, ешкин кот Козан-Остра, прыгай вниз, чего же ты ждешь?» Но вдова была не такая дура, чтобы ноги ломать. Как некогда изрек посвященный Айгер ибн Шьюбаш: «Не стой под стрелой, а сиди, как царевна-лягушка».

Чирикали воробьи. Снаружи была прекрасная испепеляющая, как солярка, жара. У кумысного ларька извилистая, как лабиринт Минотавра, шмелино гудела очередь. Из окна квартиры напротив радио передавало последние новости: нарком пункта приема взяток Евбденикр вернулся на занимаемую должность. Подпольно прокладывающие канализацию рабочие взяли повышенные обязательства…

Привязанный к стенду «Через четыре года здесь будет зоосад» верблюд сонно жевал колючку ограждения.

С бравой солдатской песней на улицу выворачивал аккуратный отряд казаков, от загара черных, как квадрат Малевича. Во главе командир, словно сошедший с картины какого-нибудь самобытного маляра Грековской студии.

Через два сезона жары, два сезона дождей

Отслужу, как надо, и вернусь, изменять не смей.

— Бр-р-р-ратва! — смачно, как отрыгнул, пророкотал командир. — Стоять! Раз-два. Кто сказал самовольно делать шагом-марш?! Разойтись команды не было. Вы должны стоять, как килька в банке. Разговорчики в строю хуже разговорчиков с врагом!

«Черный квадрат» замер. На казаков смотреть было любо-дорого. Стройные, как на подбор, бархатнокожие мужчины. Гвозди бы делать из этих людей, гвозди попали бы в книгу Гиннеса. Бритые. За плечом у каждого помповое ружье. На торсах такие пестрые спортивные костюмы, что у врага в глазах зарябит. Поверх спортивных костюмов такие крутые пиджаки, что враг устрашится и скиснет. На шеях такие массивные золотые цепи, что враг никак за горло не возьмет.

— Вольно! — руководил главный. — Я вам не пустыми приказаниями командую. По команде «Вольно!» можно только переставить ногу с места на место не дальше одного метра. И осматривается форма одежды на предмет уставных взаимоотношений.

Формирование послушно оправилось. В каждом жесте каждого виднелась готовность отдать жизнь в бою.

— Але! — смачно пророкотал командир высунувшейся из окна сахарноустой вдове. — Слышь, тетка, в какую сторону район дислокации отпадной княгини Ознобы Козан-Остра, вдовы по крупному? Слух до самого Красного моря ширится: будто она любит всех, включая ограниченный контингент ближних. И посторонних не сторонится.

— Это — я! — радостно, будто приватизировала конфетную фабрику, взвизгнула, предчувствуя освобождение и бурю в пустыне, красавица. — Вдова по крупному, вдова по физиологии и вдова по происхождению. Имя мое, Озноба, значит: женщина, не наступающая на швабру дважды.

Хлопс, не отрывая трубку от уха, шикнул на даму и почесал затылок. Слушая трескотню вероятной и потенциальной свидетельницы, сыскарь бесплодно мечтал лично записать имя старушки в «Книгу мертвых».

Чесался Шварк постоянно. Особенно сильный зуд донимал по ночам. Все тело покрывали расчесы. А на руках, запястьях, в области локтей, ягодиц и живота под расчесами можно было углядеть и чесоточные ходы. Как нетрудно догадаться, у гениального сыщика была чесотка. Лучшее средство против которой, ясен перец — серная мазь.

— Не понял, — смачно пророкотал казачий командир. — А что вы, прелестное создание, тусуетесь здесь? Простите за манеры. Мы — обыкновенные солдаты, но не угодно ли вам будет пойтить-пройтиться на какой-нибудь местный лужок, в какую-нибудь местную апельсиновую рощу? — главковерх пристукнул в знак недвусмысленности намерений древком знамени.

— Я согласная! — запрыгала, хлопая в ладоши, княгинюшка. — Только вот арестованная я, не дай покровитель женщин и детей такую судьбу последнему продавцу хот-догов.

— Насчет кичи, мадмуазель, пардон, мадам, так мы мигом амнистию организуем, хотя мы и грубые солдаты, не умеющие тереть про любовь.

— Дурочка, — шепотом прохрипел доктор Хватсон, приблизившийся на носках и так на них и оставшийся. — Это же бешеные казаки, питающиеся кровью бюргерских младенцев. Черная смерть. Их цельный полк, и они воздерживались минимум неделю.

— Если бы полк, всего семнадцать вместе с командиром, — отмахнулась, мельком вздохнув, чернобровая Озноба Козан-Остра. Она-то знала, что познание материальных и идеальных объектов действительности протекает в эмпирической и умозрительной формах. Что для настоящей женщины, вдовы по физиологии, регулярная армия! И в окно:

— Освободите же меня, красны молодцы! Экскьюз ми, загорелы под неродным солнцем до черна молодцы!

— Пора объясниться, сиречь, перебазарить эту тему, — веско молвил статный атаман. — Мадам, мы неспроста искали вас. Мой отряд — самая сплоченная бригада за всю историю человечества. Моей братве в одно и то же время хочется спать и жрать. По ночам мои ребята встают одновременно, чтобы помочиться за одним кустом, и давка за этим кустом неимоверная, ибо всем охота справить нужду именно за ним. Мои воины родились и надеются умереть в один и тот же день. Они настолько одинаковые, что если в голове одного появилась мысль на кого-нибудь наехать, значит эта же мысль появилась у каждого. И это единство нами очень ценится. На стрелке мы все знаем когда борзеть, а когда отваливать. В кабаке у нас такого не случается, чтобы кто-нибудь валялся под столом, а остальные еще ни в одном глазу. Мы если отпадаем, то отпадаем строем, если блюем, то все как один.

Вдова слушала, развесив уши.

— Но есть заноза на тропинке — женщины, — проникновенно продолжил атаман, пристукнув древком стяга. — И поэтому, прослышав о ваших, мадам, «положительных» качествах, мы просим вас стать нашей бригадной женой. А если вас интересуют формальности, то, пожалуйста, гайками обменяться можно в ближайшем храме. Короче, грядка предлагает руки и сердца и с трепетом ждет ответа.

Вдова зарделась, как и положено скромной приличной женщине, когда ей предлагают законный брак. Но, если откровенно, луноликую не грело стать супругой военнослужащих. Наставлять рога целому войску, ясен перец, чревато. Да и вообще, — что значит быть женой военного? Это нудные разговоры о денежном содержании, чинах и гауптвахте, это секс по постоялым дворам, бесконечное свадебное путешествие по захолустным гарнизонам, это негде помыть голову, грязное белье и лишенные фантазии сплетни соседок. Бр-р-р. Спустя тысячелетия, может быть, студентки педвузов и не будут о чем-либо другом мечтать, но это же когда будет.

А с другой стороны, ребята могут пригодиться. И вид их внешний утехи сулит обалденные. Истинно сказал в подобном случае великий мудрец Айгер Ибн Шьюбаш: «Почему мне попадаются только неверные жены? И неужели их мужья ни о чем не подозревают?»

Вдова схитрила:

— Я — женщина передовых взглядов, и формальностям придаю мало значения. Превыше всего я ставлю совет да любовь. Однако эта самая любовь встречается редко, и я боюсь обмана…

— Ну-у-у! — укоризненно загудели сплоченным хором казаки.

— Исполните три моих желания, и я готова поверить.

— Хоть тысячу, без базара, — гаркнула рать, загорелая, как концерный рояль.

— Дураки, я не о сексе, — хмыкнула стройная Ознобушка. — Я хочу, чтобы вы стерли этот городишко с лица земли.

— Плевое дело, — рыкнул бригадир. — Пришел, наехал, отхватил.

Атамана звали Бромолей. Он был отважный, как мизер на второй руке и стойкий, как фаллический символ. Бромолей обладал шикарным мускулистым телом, и поэтому болезни липли к нему с настырностью гурманов. Но только одной болячке повезло. После большой физической нагрузки у командира проявлялись боли в икроножных мышцах и стопах. Однако благодаря загорелости кожи плоскостопие было не очень заметно.

Его глаза пылали огнями Святого Эльма, черты лица были словно высечены из угля, зубы пересекались сталактитами и сталагмитами. Когда заходил разговор о бастующих шахтерах, Бромолей очень возбуждался.

* * *

Уже знакомый читателю таможенный пост, утонувший в душистых зарослях баптизии тинкторины. Тихо. Пока. Не слышно даже изрядно поднадоевшего щебета разных птичек.

Таясь, как клоп, оставивший сзади караван предприниматель Лахудр-гирей по-пластунски подполз к стоя кемарящему у шлагбаума солдатику.

— Эй! — шепотом окликнул часового коммерсант, прекрасно сознающий, что научная рациональность не является лучшей, а тем более единственной формой рациональности.

Часовой всхрапнул.

— Эй! — усилил голос Лахудр-гирей и, чтобы уж наверняка, метнул в дремлющего комок глины. Попал.

Часовой не отделался всхрапом, попадание лишило касатика равновесия и воин, как тень, все быстрее кренясь, рухнул. С места падения послышался очередной всхрап.

На звук из караулки в исподнем выступил синьор Перхучо. Шум застал начальника таможенного поста, когда тот латал прохудившийся майорский мундир.

— Эй! — шепотом окликнул синьора предприниматель. — Сейчас здесь пройдет караван на Мутотеньск-Берендейский, так вы его пропустите.

— Че? — оторопело, словно его повысили в чине, оглянулся отставной майор.

— Тише. Не надо кричать. Враг не дремлет. Пропустите караван, и ладно.

— А кто это говорит?

— С тобой говорит директор катка, — пошутил спекулянт и поднялся из кустов. — Разрешите представиться. Джеймс Понт, агент «ноль ноль тринадцать». Говорите тише, я боюсь нечаянно проглотить ампулу с ядом.

Бесцветные, как полиэтилен глаза Перхучо окрасились багрянцем.

— Джеймс Понт? С секретной миссией? — Что-то такое кроме багрянца притаилось в глазах еще. Но пока было не разобрать.

— Умоляю, тише. Вы погубите всю операцию. И у шлагбаумов бывают уши.

— Ты меня назвал Шлагбаумом?! — возмтился и раздул грудь отставник, словно его попытался поцеловать кто-то нелегкой сексуальной ориентации, или будто вдруг рекрут привел неоспоримые доказательства, что майор является его отцом.

— Да нет же. Это образное выражение. Я просил, чтобы вы не орали. Сейчас здесь пройдет караван. В сторону Мутотеньска-Берендейского. Так вы его пропустите, без досмотра.

— Почему без досмотра? Да угостит тебя своим любимым блюдом священный скарабей!

— В зарослях баптизии могут скрываться мутотеньские шпионы. При досмотре они могут подглядывать.

— Я в детстве тоже подглядывал, а вырос — дослужился до майора, — отрезал отставник.

Показалась вереница верблюдов, отдаленно напоминающая Бруклинский мост. Погонщики вели себя нагло. Рассказывали анекдоты, громко смеялись, жевали батат и сплевывали на родную мордорворотскую территорию.

— Их должен пропустить я? И ладно? И все? — ну прямо не майор спросил, а Мона Лиза.

— Не совсем все, — затараторил оборзевший, как автомеханик, шпион. — Еще вам следует выдать мне тысячу эскудо на разведывательную деятельность. Деньги вернут из тайных фондов.

Синьор Перхучо странно улыбнулся и отслюнявил тысячу, но затем вдруг рявкнул:

— Караван, стой! Груз к осмотру товсь!

Все еще посмеиваясь, погонщики обнажили содержимое тюков. Перед таможенником предстали медные таблички с памятников архитектуры, мотки медной проволоки, медные трубы и распиленный на куски медный Петр I на лошади. Прорубившему окно в Европу царю повезло. Пилильщик оказался монархистом и, безжалостно раскромсав коня, минхерца не тронул. С точки зрения Фрейда этот поступок можно обьяснить двояко, но не станем отвлекаться.

— И ты, ноль-чертова дюжина, хочешь сказать, что этот медный лом принесет в Мутотеньске гораздо больше вреда, чем пользы в Мордорвороте?

— Бесспорно. — Полы прорезиненого кафтана Лахудр-гирея тряслись, очки запотели, но предприниматель боролся. — Во-первых, если мутотеньцы начнут делать из этого оружие, то мы победим, так как скоро наступит железный век. Во-вторых, если они пустят медь на монеты, то у них начнутся «медные бунты». В-третьих, окислы меди очень ядовиты, и жители Мутотеньска-Берендейского скорее всего перемрут сами. В-четвертых…

— Молчать! — рявкнул кетчупомордый начальник таможенного поста отставной майор синьор Перхучо. — Эй, солдатик! — Солдатик мигом вскочил, сна ни в одном глазу. — Контрабандистов расстрелять! — махнул рукой Перхучо. Теперь, наконец, удавалось разглядеть, что там за багрянцем в его глазах. Там полыхала радость дикаря, выслужившего стекляные бусы.

Рядовой согнал погонщиков вместе с Джеймсом Понтом за караулку и полоснул очередью из шмайсера, не позволив ни помолиться, ни спеть «Марсельезу». Делая контрольные выстрелы, он окликнул шефа:

— Да, кстати, по радио передавали с утра, что Евбденикр восстановлен в должности.

* * *

Братва хором, как на хоккейном матче, посоветовала Бромолею:

— Нужно захватить телеграфные столбы, телефонные кабинки, почтовые ящики, Зимний, ресторан «Метрополь» и бесплатные туалеты, и тогда священный кот Солнце-Ярило поделится сметаной победы.

— Цыц! Молчать, когда команды не было. Я здесь командир и отвечать буду по законам военного времени, — пренебрежительно фыркнул атаман. — По старинке не прокатит. А ежели за большевиков примут, накостыляют выше крыши. Вот кто нам нужен! — неожиданно ткнул пальцем старшой.

Отряд словно по команде повернул бритые головы. У соседнего дома, напротив ирландского бара, ничего не подозревающий фотограф прилаживал свою машинку, чтобы запечатлеть анималистическую картинку — верблюда, сонно жующего колючку ограждения.

Чирикали воробьи. Жители не ведали, что шайтан уже занес над их судьбами жало аудита.

Братва бережно, как старослужащего, перенесла фотографа и его прибор «Кодак» на указанное верховным главнокомандующим мощеное булыжником место. Далее командир подступил к случайному прохожему и молча протянул знамя. Огни святого Эльма в его глазах светились добродетелью. Случайный прохожий, в чьих глазах полыхнул огонь стяжательства, принял презент. А предводитель, так же молча, с тем же филантропическим видом, зашел со спины, скинул помповое ружьецо и пальнул в прохожего. Пальнул он в жадного. Ясен перец, не со зла.

«Где оно, это высокое небо, которого я не знал до сих пор и увидел нынче? — было последней мыслью простреленного. — И страдания этого я не знал также. Да, я ничего, ничего не знал до сих пор».

Командарм остановился над убиенным, лежавшим навзничь с брошенным подле него древком знамени.

— Volia une belle mort, — сказал Бромолей, глядя на остывающий труп, что в переводе с французского, ясен перец, означает «Какая прекрасная смерть!»

Загорелые бойцы-рубаки дали незлобный пинок фотографу, и сия нехитрая мизансцена была зафиксирована с магниевым салютом.

Через три минуты и пять зубов директора типографии в руках казачих пехотинцев оказалась пачка плакатов с уже известным сюжетом и текстом: «Бромолей. Я цацкаться не буду! Все на выборы».

Выборы Бромолей назначил на через час и оставшееся время посвятил осмотру достопримечательностей города. Ирландский бар «Молли» произвел на него впечатление прежде всего не понимающим доброго казацкого языка шустрым барменом Крисом, а уж во вторую очередь — темным «Гинесом», который следует пить, пока не вышли пузырьки. Канадский «Стейк-ресторан» понравился обилием на столах солонок и вазочек — пустячки на память. И еще там была симпатичная официантка, кажется, Лена. А вот в баре «Невского паласа» пусть тоже была симпатичная официантка, Бромолею не понравилось: не понравилось меню, точнее, то место, где указывались цены. Зато «Трибунал-бар» убрал завоевателя кружкой аж в два литра. Эта кружка напомнила захватчику основные понятия древнекитайской философии — инь и янь. Когда кружка полная — тяжело руке, но легко голове. Но против дуализма не попрешь, и стоит помочь руке, перестаешь с головой дружить.

Целый час жители славного стойбища Мордорворот судачили о том, что эти выборы они видели в гробу. Что жизнь у них спокойная и налаженная, устоявшаяся, как в дотируемой фирме. И что перемены могут принести одни только неприятности. Что идти на выборы нет никаких причин, а не идти — причин уйма. Во-первых, старый хан устраивает, а ежели его переизбрать, то неизвестно, что получится. Может, все голыми начнут ходить. А при этом худо-бедно одеты, однако. Во-вторых, если хана-падишаха переизбрать, то на главных постах все равно останется старая гвардия. И новому правителю она не по зубам. Так что лишь зря огород городить. В-третьих, старый режим достиг определенных успехов: в Мордорвороте самые высокие в мире тарифы на мобильную связь; и в окрестных городищках жителей Мордорворота остерегаются, квартиры не сдают, на рынке обходят стороной, а значит, уважают. В-четвертых, даже если на выборы сходить, то проголосовать следует за прежнего владыку, дабы этот пришлый Бромолей понял. В-пятых…

Час минул: тик-так, тик-так, дзинь.

На выборы явилось девяносто пять процентов избирателей. Бромолей был избран всенародно, то бишь единогласно. Отец отцов и мать матерей божество Мать Сыра Земля срочно телеграфировало в Международный Валютный Фонд, что с предоставлением кредита Мордорвороту следует погодить.

В это время в кабинете с пугающим номером «один» персикогрудая Озноба в шестой раз открывала тайну темных махинаций лейтенанта Моголя. И в шестой раз Моголь затыкал сыскарям уши «зеленым шумом».

— Мы взяли город. Награды, ордена и освобождения от нарядов вне очереди последуют неизбежно. Я с этим шутить не люблю. Напоминаю специально для новобранцев десять правил сравнивания города с землей. Первое — не убий того, кого в городе нет. Остальные девять правил соответствуют параграфам памятки для военнослужащих срочной службы «Как себя вести в увольнении», — обратился с краткой торжественной речью атаман к своим казакам. — Осталась туфта. Забодать все движимое и недвижимое имущество. Ты, Ай-Булак, назначаешься министром финансов. Ты, Сумбурун, — министром внутренних дел. А ты, Ухум Бухеев, — главным по промышленности. Фу, жара сегодня запарила.

Чирикали воробьи. Жители судачили о том, что очень кстати оказались эти выборы. Что теперь жизнь пойдет спокойная и налаженная. Что сходить проголосовать стоило непременно. Во-первых, демократические выборы — обязательный атрибут цивилизованного общества, а старый хан-падишах зарвался, засамодурствовался. Теперь же — свобода, хоть голым шляйся, твое личное дело. Во-вторых, Мордорворот крепко отстал в развитии от соседей, в окрестных номах никто мордорворотцу руки не подаст. В-третьих, конец старой чиновничьей гвардии. Насосались кровушки народной, гады. Вот ужо новый минфин им бошки поотрывает…

Однако новый министр финансов никому головы отрывать не стал. Человек он был серьезный, Бетховена не слушал. Проанализировав работу своего предшественника, Ай-Булак понял, как бороться с недостатками и упущениями. Правда, эта борьба должна потребовать полной самоотдачи от всего народа. В крайнем случае можно обойтись половиной.

Министерство финансов увеличило штаты. Половина жителей стойбища превратилась в могучий и разветвленный чиновничий аппарат. Ясен перец, чтобы чиновники не воровали и не брали взяток, им следовало положить достойную зарплату. Через две минуты и ни одного выбитого зуба в типографии были отпечатаны пачки банкнот достоинством в 1, 2, 3, 5, 10, 25, 50, 100, 1000, 10 000, 100 000 и 1 000 000 тугриков. На купюрах изображались Бромолей и женское воплощение верховного божества Ярило, подписывающие Пакт о ненападении. А также сумма прописью на четырех государственных языках Мордорворота: матерном, канцелярском, фене и языке глухонемых.

Не обошелся без нововведений и новый министр внутренних дел. Он себя очень ругал за минуту промедления, за то, что половина населения уже уплыла в Минфин и распорядиться можно лишь пятьюдесятью процентами.

Распорядился. Двадцать пять процентов были срочно призваны в армию и отправлены на поля убирать ковыль. А остальные двадцать пять хитроумный Сумбурун определил в тайную полицию. Но, чтобы не породить дракона, тайную полицию сделал не единой, а поделил на три части: «Интеллигент-сервис» — контроль соблюдения правил хорошего тона, «Цинандально-Ркацительное Управление» — тайная слежка за состоянием печеней у населения, «Комитент в безопасности» — служба внешнего наблюдения за соблюдением правил комиссионной торговли.

Поставив каждой из служб следить друг за другом, следить за армией, следить за чиновниками минфина, следить за Ай-Булаком и Ухум Бухеевым, и даже следить за самим Бромолеем. Вот такой хитрец, не боящийся острых вопросов, но при ответах глядящий в сторону. Возникшие на волне перемен партии левых и правых наперебой засыпали его приглашениями на презентации. Нет, это не были партии старого типа вроде мутотеньских. Это были партии нового типа. У правых программа заключалась в лозунге: «Налил. Как честный человек — обязан выпить» и оскорбления они рассылали по факсу. Левые же говорили: «Воздерживайся, но живи регулярно» и предпочитали отправлять ругательства по эсэмэске.

Так как в тайной полиции оказалась лишь одна четвертая народонаселения, да еще и обязанная следить друг за другом, то тайнослужащим пришлось несладко. Кроме того, коль двадцать пять на три не делится, выявился в остатке лишний человечек в гоголевской шинели. И за его душу службы тут же принялись жестоко интриговать.

Чирикали воробьи. По улицам от одного наблюдаемого к другому мчались неуспевающие, запыхавшиеся, разрывающиеся под гнетом служебного долга тайные агенты. Верблюд дожевал колючку и попробовал на зуб рекламу нового лекарства «пофиган» для кошки, которое «не вызывает сонливость и не нарушает трудоспособность и на том скажите спасибо». С энтузиазмом шантажиста принялся за дело новый министр промышленности.

Раз уж жителей города расхватали Ай-Булак и Сумбурун, Ухум Бухеев, да поселит Мора в его помповое ружье гнездо смертоносных ос со смещенным жалом, принял в ряды министерства промышленности оставшихся тринадцать казаков и национализировал все. (Тринадцать эмисаров расползлись по территории словно кипящая смола из опрокинутого котла.) То есть действительно все: фабрики, заводы, землю, животных, садово-парковый инвентарь, выставку скульптуры Эрнста Неизвестного Солдата, грязное белье, средства ухода за кожей, выпавшие волосы и даже стриженные ногти.

Вроде бы конец — делу венец, но нельзя же ребят держать без работы, и поворотливый, как шпингалет, Ухум начал денационализацию. Поклялся, пока не сделает, будет спать в мундире и есть в мундире. Картошку.

— Вы все меня знаете, как облупленного. Я человек простой, и скажу прямо. Я вам родным языком матюкаюсь: денационализации быть! — В прошлой жизни кем он только ни был: не был кошкой и собакой, не был женщиной, да вообще-то и мужчиной был не ахти каким.

На выпущенные сверх плана во время печати дензнаки процессу денационализации очень помог директор типографии. Он скупил все, и у него еще осталось немножко денег, акурат на установку у дантиста пятерых фарфоровых клыков. Бедняга не ведал, что в целях повышения производительности труда и, ясен перец, учитывая фактор личной заинтересованности сотрудников, Ай-Булак выдал по ведомству распоряжение номер двадцать два, в соответствии с которым каждому чиновнику, придумавшему новый налог, полагается десять процентов от этого налога.

Проще говоря, все имущество за неуплату налогов у директора типографии было конфисковано, а галопирующая инфляция превратила возможный визит к дантисту в ни к чему не обязывающую экскурсию, после которой можно кусать орехи, но нельзя раскусить.

Чирикали воробьи. В очереди у кумысного ларька сотрудники Минфина одержали верх благодаря численному превосходству. Принялись пускать своих без очереди, и у пробегающих мимо шпиков не стало никаких шансов промочить горло. Сия несправедливость привела к тайной ненависти тайных агентов. Ненависть переросла в тайную войну. Где только можно, был собран компромат. Годилось все: прошлогодние газеты, сломанные в детстве игрушки, плохая погода и опавшие листья. Ровно через двадцать минут после прихода к власти казаков Сумбурун с папкой документов в руках явился в ставку атамана Бромолея, серьезный и деловитый, как рекламный агент.

— Молодец, — похвалил развалившийся на троне морской звездой политический лидер. — Уложился в норматив. Хвалю за службу. Будешь награжден «Уставом гарнизонной службы» с дарственной подписью автора от имени командира части.

На основании представленных документов все сотрудники минфина были уличены, обвинены, осуждены и расстреляны. Бывший министр финансов Ай-Булак с понижением переведен в подчинение к министру внутренних дел на должность секретаря по контролю за деятельностью силовых структур.

— Требую приказ в письменном виде, — кипятился Ай-Булак, а когда получил таковой, не смог прочитать, поскольку тот был написан арабскими буквами.

Так закончилась первая ведомственная война в Мордорвороте.

Палило солнце. В кумысной очереди бойцы невидимого фронта отмечали победу. Верблюд отравился кошачьим «пофиганом» и откинул копыта. Хотя справедливости ради следует уточнить, что его кислотно-щелочной баланс остался в норме. Ничто не предрекало надвигающуюся на город беду.

Не желая мучить безделием своих тринадцать бравых, как часовые стрелки в полночь подручных, в ставку Бромолея явился Бухеев с папкой документов, да расточит Белобог газовый пистолет его мышления под боевые патроны мудрости. Где на фактах, а где на пальцах министр промышленности доказал первому лицу стойбища, что так жить нельзя, что оборудование устарело, как малиновый пиджак, производительность труда на нем себе дороже, да и остальная недвижимость ни к черту. И проще снести да новое отгрохать, чем латать. Доводы звучали убедительно.

Армия с уборки была переброшена на снос. Армия была недовольна. Дело в том, что зернышки ковыля очень маленькие. И собирать маленькие зернышки на следующий день после сева, чтоб обеспечить какое-никакое пропитание, очень-очень-очень нелегко. А тут еще вокруг, как угорелые, носятся соглядатаи. Трудиться мешают. Армия была обозлена.

И когда армии у кумысного ларька достался хвост очереди без всякой надежды на кружку кумыса, ибо теперь шпики пускали своих без очереди, армия возмутилась. Сносящие определили ларек, как промышленный объект, и снесли вместе с заводами и фабриками. Так и не доставайся кумыс никому.

Тогда уже возмутились рыцари плаща и кинжала. В начавшихся уличных боях обе стороны геройски уничтожили друг друга, а заодно и оставшиеся промышленные объекты. Тяжелораненые перекликивались, умирая:

— Толян, прикинь, мне на халяву вырезали апендицит и гланды!

* * *

— Обидно, да? — возмутился самый молодой козак. — Они должны были оказать какое-то сопротивление. Я так не играю.

— Терпи, сынок. Это война. Грязная война, — положил ему руку на плечо Ухум Бухеев. — Я знаю, что говорю. Слыхал о Мертвом море? Так это я его…

* * *

— Ес! Мы сделали это. Мы сровняли город с землей! — доложили шестнадцать вояк своему командиру через тридцать минут после начала демократии.

— Это просто кайф, — похвалил, встав с ненужного отныне трона, экс-президент. — В норматив уложились. Десять минут на перекур, и через пять минут построиться на плацу.

Не чирикали воробышки, испуганные упорхнули. Стояла прекрасная испепеляющая жара. Запах свежей крови будил инстинкты у осмелевших помоечных котов. Запахи оскверненного домашнего очага: аромат недоваренного супа, дух невымытой посуды, вонь от замоченного, но так и не выстиранного белья глушил проснувшиеся у помоечных котов инстинкты. Понимающему толк в живописи эта картина напомнила бы одно место из оперетты товарища Дунаевского «Вольный ветер». Но для пожарника разница между роялем и скрипкой состоит в том, что если поджечь эти оба предмета, на рояле еще долго можно будет играть.

Над телом убиенного супруга горько рыдала смертельно раненная сотрудница тайной полиции:

— Ему десятого должны были выдать зарплату!

Над трупами роились мухи. Пыль медленно оседала на руины, пыль вьюжила, гарь. Из-под земли доносился мерный гул ударов: зэки продолжали вести канализацию. Озноба радостно замахала из окна единственного уцелевшего в городе здания приближающемуся отряду отчаянных рубак. За ее спиной лейтенант Моголь со слезами на глазах и пачкой денег в руке восьмой раз убеждал мистера Шварка Хлопса и потомственного Доктора Хватсона в том, что они ничего не виделия.

«Вообще-то я — дура», — подумала луноликая: «На фига было город разрушать? Какая разница, в котором городе княжить?», — но не огорчилась. Ведь вокруг лежало столько в прошлом законопослушных граждан, которым было несколько хуже.

И все-таки существовал один исконный мордорворотец, искренне радующийся гибели родного селения: начальник таможенного поста отставной майор синьор Перхучо.

* * *

— Але, подружка, принимай заказ, — весело рявкнул довольный собой, как укравший гранату со склада старшина Полищук, загорелый атаман-бригадир.

— Недурственно, весьма недурственно, — благосклонно улыбнулась вдова. — Переходим ко второму упражнению. Негоже мне желать смерти ближнего, но некий господин заявил, что нам двоим на этом свете тесно. И я, как дама, требую, чтобы он оставил себя в покое первым. Плохо, коль мне приходится поступаться принципами и желать смерти постороннему человеку, но в данный момент этот господин за моей спиной. И пожалуйста, не надо чтобы он мучился. Недолго.

А знаменитым сыщикам героиня заявила:

— Господа, вынуждена вас оставить, выхожу замуж за национального героя — неизвестного солдата.

Лейтенанта Моголя извлекли на свет божий, к каждой ноге привязали, рассчитав требуемый вес зверюшек, по каменному сфинксу. И, приговорив в соответствии с законом всемирного тяготения, голой задницей посадили на одиноко маячившую скраю от бывшего града пирамиду. В течение какого-то времени, дня — двух, Моголь натянется на пирамиду, как… каждый думает в меру своей распущенности.

Командир козаков посмотрел на дело рук своих и рук соратников, смахнул пот и дружелюбно обратился к посаженному:

— Братан, ты первый белый, который мне понравился. Да превратит Сигур в бою твой маскхалат в люминисцентную спецовку ремонтника дорог.

По своему эмоциональному накалу произошедшее напомнило Ознобе, вдове по опыту и прекрасному знатоку творчества не дожившего до наших светлых дней австрийского народного композитора Моцарта, рок-оперу «Война миров».

Сфинксы загадочно улыбались.

Командор поинтересовался третьим желанием невесты, и когда узнал, что придется шагать в Мутотеньск-Берендейский и свергать колдуна, ничуть не расстроился. По его словам, поспешность (это он на свадьбу намекал) нужна только при ловле блох и, ясен перец, при расстройстве желудка. Великий же мудрец Айгер Шьюбаш в подобном случае говорил: «Если женщина вас о чем-то попросила, это только начало. Узнайте сразу, сколько она хочет в месяц». А когда мудрец оставался один, он добавлял: «Многие берут на себя смелость утверждать, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, но никто не дерзает уточнить, с какой стороны вход».

А наша Ознобушка Козан-Остра, вдова при всем — при том, упоенно лепетала про свою родину:

— Земля в Мутотеньске богатейшая, ее даже наркоманы нюхают. Злата-серебра на квадратный метр жилой площади немеряно…

О судьбе же великих сыщиков будет сообщено дополнительно. Скажем пока только, что Хлопс некоторое время очень интересовался, выжила ли старушка-свидетельница, а когда узнал, что — увы, — успокоился.

* * *

Солнце каплей пота сползало за шиворот горизонта. Козачкам очень хотелось окопаться — а вдруг наткнешься на воду? Хлопцы вспоминали бабушкины сказки про Снежную королеву и Кота в сапогах (там есть место, где младший брат с легкой руки кота тонет в реке). Бойцы не верили в сказки. В этот день они даже не верили, что на свете существуют ветры и дожди. Бойцам приходилось нелегко, их помповые раскаленные ружья самопроизвольно постреливали.

Отряд отошел достаточно далеко. Руины и одинокий зуб пирамиды растаяли за могучими шоколадными от загара спинами. Сюда даже не долетали стоны Моголя. И когда дорогу перегородил полосатый, как матрац, таможенный шлагбаум, бравый атаман Бромолей определился:

— Будя на сегодня. Привал. Форму одежды ликвидировать по каждому недостатку согласно регламенту.

Отставной майор вышел на пышущий жаром свет божий и с напускным добродушием Дракулы кратко изложил бойцам свои права и обязанности. Нельзя сказать, что он остался доволен последовавшей реакцией. Хотя повезло ему больше других, несмотря на то, что другие не участвовали. Да притормозит ветер Баргузин сайгаков его зарплаты на полгода.

Когда вопрос с таможенным досмотром был улажен, то есть поддерживаемый верным подчиненным майор Перхучо похромал, отхаркивая кровью, прочь, перед братвой встал вопрос о ночлеге.

— Короче, дело к ночи, — изложил бестактный, как авангардная музыка, Бромолей мнение побратимов о том, что может позволить себе девушка до свадьбы.

— Порядочной даме такое не предлагают, — свела губы параллельно горизонту вдова. — Но на мне не написано, что я — порядочная. — Губы невесты приняли форму арбузной дольки. — Посему я принимаю решение: лишь только тьма навалится всей своей плотью на землю, и набухнут соски звезд, первый из вас обогнет этот холм и обнаружит там меня, робкую и нежную. Приятной ночи.

И дама, гордо поведя плечом, удалилась. Спать с семнадцатью загорелыми до черна гайдамаками, что это — черный юмор? Да, поскольку есть надежда, что, пользуясь мраком, некоторые попробуют проскочить на халяву по второму разу.

— Вау, какая женщина! — поцеловал себе фигуру из большого и среднего пальцев командарм-атаман.

* * *

Вопрос: кто будет первым — чуть не стал роковым для казацкой вольницы. Нельзя забывать, что это была невероятно сплоченная рать. На уровне подсознания. Один хочет быть первым, второй хочет быть первым, третий хочет… шестнадцатый, расчет закончен. Уйду с дороги, таков закон, третий должен уйти, — благородно решает третий, но первый и второй тоже уходят с дороги. И третий начинает раздражаться. Тыры-пыры, раздражаются первый, второй… шестнадцатый, расчет закончен.

Великий мудрец Айгер Шьюбаш в подобном случае рассказал бы такую притчу:

«Пошел один арабский шейх руки мыть. Попробовал холодной водой — не отмывается, попробовал горячей — сильно печет. Постоял, додумался: включил оба крана сразу. Помыл арабский шейх руки, надо бы вытереть. Попробовал о штаны — не то, попробовал о стену — еще хуже. Постоял, подумал, они сами и высохли.

Арабский шейх с чистыми руками выходит к столу, а там придворные уже все съели.»

Но Айгера Шьюбаша среди бравых козачушек не наблюдалось, и отважному Бромолею пришлось возглавить составление распорядка ночи подчиненных. Выставив дозоры, есаул собрал братву в тесный круг. Отеческим шепотом поведал безусым сынкам о нравах женщин. И предложил… нет, не жребий. Но вариант, которым все остались довольны.

Далее легендарный комдив развернул одного из побратимов к себе спиной и отеческим пинком направил за заветный холм, где уже дожидалась сладкая Ознобушка, непостоянная, как зубная пломба и обнаженная, как провод.

Парень робко, как паучок к паучихе, подступил к нашей Ознобушке и застенчиво ковырнул большим пальцем ноги песок. Вдове солдатик очень глянулся. И она изобразила это впечатление мышцами лица.

— А я… А мы…. — волнуясь, выдохнул браток, — в честь вас стихи стали сочинять. Сплошь куртуазные. И между братвой перетерли, у кого лучше, тот будет первым.

— Э, ребята, так я до утра уши простужу, — хихикнула луноликая.

— Стихи куртуазные, но короткие, — успокоил гвардеец. — Одностишья а ля… запамятовал фамилию. Плодово-ягодная такая фамилия.

— Овсов?

— Нет, не Овсов. Впрочем, неважно. Важно, чтобы вы первого выбрали.

— О`кей, реки, парниша, свои ямбы.

Член армейской самодеятельности плюнул в ладошку, пригладил коротко стриженные непокорные вихры, отступил на шаг и продекламировал:

— Я вас люблю, так почему бы не..?

— Прекрасные стихи, — растаяла Озноба, вдова по менталитету.

Он вытянулся перед ней на песке и уложил ее рядом с собой. Ее руки робко атаковали ее тело.

— Какой ты сильный, — сказала княгиня совсем тихо.

Теперь они лежали на боку лицом друг против друга. Казак тихонько подтолкнул ее и перевернул на другой бок, затем придвинулся. Она слегка раздвинула ноги, чтобы освободить путь.

— Сейчас ты сделаешь мне больно.

— О! Конечно нет, — ответил донской мушкетер.

Он не делал ничего особенного, только ласкал пальцами ее груди, поднимаясь от эфесов к острым кончикам, и чувствовал, как вся она дрожит. Ее круглые и теплые ягодицы расположились вплотную к нему чуть выше его ляжек. И она часто дышала.

Бретер высвободил из-под нее левую руку и откинул ей волосы за правое ухо. Многие фехтовальщики не знают, что можно сделать с женщиной, целуя и покусывая ей ушко. Это замечательный выпад. Озноба извивалась, как мастер международного класса.

— Ах! Не делай со мной этого.

Но стоило атаке остановиться, как дама вцепилась мужчине в запястье и сжала с неожиданной силой.

— Сделай еще!

Шпагист приступил к делу более обстоятельно и почувствовал, как вся она вдруг напряглась, потом обмякла, и голова ее упала на песок. Его рука скользнула вниз вдоль живота, и приятель понял, что вдова кое-что испытала.

Едва касаясь, бретер пробегал по ее шее быстрыми поцелуями и видел, как натягивалась кожа, когда приближался к горлу. Затем, нежно-нежно, он взял свою «шпагу» и воткнул в нее — так легко, что не знал даже, почувствовала ли она это, пока не стал фехтовать. Защита, выпад, защита, выпад… Укол…

Следующий парень застенчиво шаркнул ногой.

— Давай, приятель, не робей, читай стихи бодро. Но только одностишье.

Мастер слова смахнул пот и, выпятив грудь, произнес:

— Вы разрешите снять при вас штаны?

— Прекрасные стихи, — одобрила не лишенная романтической жилки вдова.

Пара опустилась на песок.

Артиллерист овладел ею, на этот раз грубо. Но прекратил артподготовку раньше, чем она достигла пика удовольствия.

— Ты сведешь меня с ума… — прошептала она.

И она перевернулась на живот, зарывшись макушкой в песок и положив ладони на затылок. Наводчик поцеловал ее в поясницу, потом в ягодицы и затем приподнялся над ней на коленях.

— Раздвинь ноги, — сказал он.

Вдова ничего не ответила и мягко раздвинула ноги. Бомбардир скользнул рукой ей между ляжек и снова зарядил снаряд. Гибкая, как серна, она выгнула поясницу, и колени ее подогнулись. Вдова продолжала закрывать голову руками, упираясь локтями в песок. Она ничего не говорила, но заряжающий ощутил, как, сокращаясь от верха к низу, стал сжиматься ее живот и участилось дыхание.

Откат. Заряжай! Огонь!!!

После себя они оставили великолепную воронку. Артиллерист отряхнулся и растаял в ночи, а к семнадцатилетней невесте подступил третий жених.

— Стихи будешь читать? — томно поинтересовалась несравненная.

— Буду, — угрюмо ответил морячок и продекламировал:

— Не бойтесь, что я до сих пор в мундире.

— Отлично, ну просто отлично, — мурлыкнула красавица.

В этот момент ее сочные пухлые губы прилипли к его. Он слабо покусывал нежную и душистую плоть. Он был счастлив. Белая мутная радость переполняла гардемарина, туманно клубилась и пенилась. Ее шелковая кожа с неразличимыми волосками тянулась к его руке. Она помогла ему сама. И он начал торпедную атаку стоя.

Глаза вдовы были закрыты. Она вздрогнула, потом стала мало-помалу расслабляться. Будто погружающаяся подлодка. Флотский держал ее за ляжки, и руки его проходили под изгибами ее тела. Ему было хорошо.

Сброшенная глубинная бомба шарахнула.

Они безмолвно отстранились друг от друга и привели себя в порядок, хотя, по правде говоря, беспорядок был очень незначительный.

— Подглядывал? — игриво спросила очаровательная Козан-Остра у несмело топчущейся тени.

— Нет, — робко соврала тень. — Свой стих в уме повторял, боялся забыть.

— Ну ладно, иди сюда, читай свои стихи, — милостиво разрешила вдова. — Да никогда не прищемит Велес[14] дверью твоих возможностей пальцы твоих желаний.

Тень не пришлось просить дважды.

— Я вас до завтрака не задержу! — выпалила тень десантника.

Губами он попробовал ее кожу, горькую влажность пота; хотелось со всей силы впиться зубами в эту мякоть, захватить эрогенные зоны, захватить плацдарм и закрепиться. Она притянула его к себе, направляя голову. Поцелуй длиной с затяжной прыжок.

Он вошел в нее так грубо, что она вскрикнула. От их голых тел в холодном воздухе ночной пустыни поднимался пар. Толчок, рывок, и… и… и их парашюты раскрылись.

«Уже пятого очередь, — с грустью подумала княгиня Озноба. — Как время быстро летит. Кажется, еще вчера на зависть сельскому старосте я бегала по навозным кучам родной деревни. Ловила мух и отрывала, играючи, им крылья. Бедные маленькие навозные мушки, простите меня. Если сможете».

Пятый казачок кашлянул нетерпеливо.

— Конечно, конечно, парень, разве я могла о тебе забыть. Подходи, женишок, стишки, что ли читай.

Космонавт приветственно взмахнул рукой и глухо пророкотал:

— С тобою так же хорошо, как и в казарме.

— Ай, здорово, — зарделась вдова. — Умеете же, черти.

Княгиня Козан-Остра легла. Волосы спрятали часть лица. Он вытянулся рядом с ней и обнял, чтобы поцеловать. Она, не открывая глаз, сонно ответила на его поцелуи, потом отдалась в нетерпеливые руки. В небе закружили далекие туманности. Съехал с катушек Млечный путь.

Она продолжала лежать с упрямо закрытыми глазами, но космонавт знал, что вдова тут же их откроет, как только он ляжет сверху всем телом. Он гладил ее прохладные руки и округлые бедра. Невеста отвечала на ласки и шептала нежные глупые слова. Стыковка прошла нормально. Космонавт продолжал ее целовать и трогать теплое, упругое тело.

Отошла первая ступень, вторая, третья. И они очутились в открытом космосе…

* * *

Скорее всего, это была лучшая ночь в жизни семнадцатилетней княгини Ознобы Козан-Остра. Звезды водили хороводы. Страстно извивалась верблюжья колючка. Сочно скрипел песок. Один за другим из мрака выныривали казаки-женихи. На вдову ходили в сабельную атаку, вдову осаждали по всем правилам фортификационной науки, таранили и брали на абордаж. Козачки-женихи выполняли фигуры высшего пилотажа, отводили бронепоезда на запасные пути и демонстрировали прекрасное владение правилами рукопашного боя.

А стихи… Еще никогда Ознобе, вдове по ориентации, не посвящалось столько прекрасных, ажурных, витиеватых, многозначительных, лепых, озорных строк:

…Как жаль, что Вы, увы, не подполковник!

…Не страшно, что не первый я на марше!

…Вы разрешите Вас узнать поглубже?!

…Готов я порох жечь, как пулеметчик!

…Ложитесь, я — воздушная тревога!

…Я о тебе по радио не слышал!

…Любви хочу, все остальное после!

…Нас ждут не худшие, скажу я Вам, мгновенья!

…Ах, если б в эту ночь мне долго не кончалось!

…Любить бы рад, но от Платона тошно!

…Хотел бы в Вас свой лишний сбросить вес!

Мятой простыней на поблекшем небе проступили облака. Размазанной губной помадой проявился рассвет. Шестнадцатый боец подошел, чеканя шаг, и отрапортовал одностишье:

— Увы, мне надо то же, что и всем.

Красавица грустно улыбнулась: все хорошее когда-нибудь кончается. Жаль, что Бромолей сплотил такой маленький отряд.

Красавица, закрыв глаза, легла на спину. Жених подумал, что братья Цукеры сняли бы дюжину фильмов только для того, чтобы показать грудь этой девочки. И… И оператор ракетной установки прикоснулся к кнопке.

Кажется, у него не было другого желания, желания, от которого паренька просто корчило, так что он забыл про все другие чувства. Но пока удавалось сдержаться.

Невеста была гладкая и изящная, как травинка, и благоухала, как парфюмерный магазин. Боец сел и склонился над ее ногами, и поцеловал мажду ляжек в то место, где кожа у женщин нежная, как птичий пух. Она сжала колени, а потом почти сразу снова раздвинула их, и он передвинулся немного повыше. Ее курчавый и блестящий подшерсток на лобке ласкал его щеку. Солдат принялся нежно-нежно ласкать вдову легкими движениями языка.

Вдруг он выпрямился. Она одним рывком села и схватила его голову, чтобы прижать к тому же месту. Но воин высвободился, и его баллистическая ракета проникла в стратосферу. А потом подлетное время вышло, и был ядерный взрыв. Была вспышка справа, слева, спереди и сзади. И поражающие факторы столь крепко повлияли на любовников, что бедняги упали на остывающий оплавленный песок без сил. Как, собрав людей, чтоб сами услышали и другим передали, высказался мудрый Айгер ибн Шьюбаш: «Шпала шпале лежать не мешает».

* * *

Консервированная клубничка солнца всплыла на поверхность утреннего сиропа. Братва сияла от пота, как выдраенные сапоги. Еще братва сияла сытыми улыбками.

Чуть в стороне стоял командир. Топология его мышц идеально вписывалась в формулы синусов и косинусов. Чело бороздили две-три гипотенузы. Козацкие просторные шаровары слегка оттопыривались под давлением тангенса.

Медоречивая вдова взяла геометрически идеального Бромолея под руку и просто сказала:

— Капитан должен последним забираться на баркас.

— Кругом! — рявкнул атаман своим орлам, и те недовольно отвернулись.

Мужчина и женщина медленно пошли в караулку сквозь заросли ядовито-зеленой дряни.

— Почему ты небрит?

— Я и ногти редко стригу.

— Расскажи немного о себе, милый, — ласково княгиня Озноба погладила богатыря по колючей, как одеяло, щеке.

— Ну, короче, папа мой был благородный граф, любил спорт, особенно аэробику, не пропускал ни одной передачи, сидел и пялился, а мама — из крепостных. Когда у мамы проявилось пузо, ее выгнали из имения, и она гордо ушла. В большом городе ей в нахалку пришили мокруху. А папа стал прокурором, маму не узнал и впаял срок по полной. А когда узнал, то поехал за ней в Сибирь, в ногах валялся, умолял простить. Но мама ничего не брала от него и воспитывала меня сама. А я стал воровать, чтобы маму прокормить.

Мама заболела и умерла. Папа укатил в имение. Я хожу по свету, ищу это имение. Найду — плюну папе-графу в глаза. Он упадет на колени и начнет умолять о прощении, а я уйду и ни разу не обернусь. Зовут меня Бромолей, это имя значит «умеющий вынимать застрявшую бумагу из принтера».

Конечно, Бромолей врал. Никакой его папа был не благородный граф.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ. (Эксклюзивно для этнографов). Выписки из уголовного дела Бромолея.

Настоящее имя — Алкид. Клички: Геракл, Бромолей, Дато Полбатона, гражданин Кейн.

…Родители не установлены. Предположительно отец — Амфитрион, мать — Алкмена. Сам Бромолей утверждает, что произошел от громовержца в законе Зевса…

…На учет в детской комнате милиции поставлен в день рождения за зверское обращение с животными. Младенец задушил двух змей…

…Вооружен и крайне опасен, в приступе гнева может убить кого угодно, как убил своего учителя музыки Лина и своих детей. Но благодаря умелым действиям адвокатов подсудимый был оправдан…

В настоящее время Бромолей разыскивается за двенадцать преступлений.

Преступление первое: убийство податного инспектора Пелопаннесской области Льва Арголидовича Немейского. Преступник палицей лишил жертву сознания, а затем задушил.

(Ст. 346 УК РФ «Умышленное уничтожение военного имущества»).

Преступление второе: разрушение Лернейских гидроочистных сооружений. Путем поджога были разрушены все девять очистных бункеров.

(Ст. 238 УК РФ «Оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности»).

Преступление третье: хулиганское нападение на редакцию женского журнала «Стимфалийские льстицы», получающего правительственную дотацию. Сотрудницы журнала в цикле статей прошлись острыми перьями по поводу нездорового ажиотажа, окружающего героя. И он, явившись в редакцию, поднял такой шум, что все сотрудницы перебежали в конкурирующее издание.

(Ст. 218 УК РФ «Нарушение правил учета и хранения взрывчатых веществ»).

Преступление четвертое: кража крупного рогатого скота (Керинейской лани) у Артемиды. Бромолей был задержан Артемидой на месте преступления, но сослался на якобы исполняемый приказ Эврисфея и скрылся.

(Ст. 273 УК РФ «Создание вредоносных программ для ЭВМ»).

Преступление пятое: браконьерская охота на кабана и умышленное убийство егеря Эриманского лесничества Хирона.

(Ст. 265 УК РФ «Оставление места дорожно-транспортного происшествия»).

Преступление шестое: умышленное разрушение плотины, приведшее к затоплению фермерского хозяйства Авгия. После этого Авгий не только не заплатил дань рэкетиру, но и вызвал свою крышу — лучезарного Гелиоса. На стрелке Бромолей от имущественных претензий отказался и пообещал восстановить плотину. Однако затаенная обида через несколько лет вылилась в жестокое убийство Авгия.

(Ст. 288 УК РФ «Присвоение полномочий должностного лица»).

Преступление седьмое: афера с продажей в Микены якобы плененного, а на самом деле оскопленного Критского быка. Так как был не способен к любви, при виде коров бык приходил в бешенство и вытаптывал посевы. Из жалости ветеринар Тесей усыпил животное.

(Ст. 289 УК РФ «Незаконное участие в предпринимательской деятельности»).

Преступление восьмое: конокрадство. При попытке задержания был убит конюх Диомед.

(Ст. 194 УК РФ «Уклонение от уплаты таможенных платежей»).

Преступление девятое: обещая жениться, раздел амазонку Ипполиту и унес все драгоценности, включая знак власти пояс. Свидетельниц кражи избил до смерти.

(Ст. 259 УК РФ «Уничтожение критических местообитаний для организмов, занесенных в Красную книгу»).

Преступление десятое: угон стада коров Гериона. Как и в предыдущих похождениях, Бромолей предпочел не оставлять свидетелей.

(Ст. 195 УК РФ «Неправомерные действия при банкротстве»).

(Ст. 262 УК РФ «Нарушение режима особо охраняемых территорий»).

Преступление двенадцатое: Мелкая кража яблок в садоводстве им. Гесперид. В этой истории Бромолей стоял на шухере и держал небесный свод, пока его подельник титан по кличке Атлас совершал преступнонаказуемое деяние.

(Ст. 342 УК РФ «Нарушение уставных правил караульной службы»).

У неподготовленного читалея может сложиться впечетление, что Бромолей решил завязать. Два последних преступления настолько мелки, что и на условный срок не тянут. Но на самом деле Бромолей просто выжидал.

Старший следователь Олимпийской прокуратуры

Эврисфей.

На самом деле казацкий атаман бродил по дорогам не в поисках папы. Пусть Желя[15] превратит ласточку его лжи в дикую гусыню, чтоб он не мог соврать, не подавившись.

Легенда гласит: где-то на белом свете есть Волшебный Блуждающий Ларек. Например, вчера этот ларек стоял у авторынка на проспекте Энергетиков, сегодня он прижался к Лениздату на Фонтанке, а завтра может оказаться, например, на Московском шоссе. У Волшебного Ларька нет «крыши». Мало того, Волшебный Ларечник не платит ни ОБЭПу, ни РУОПу, ни Налоговой, ни санэпидемстанции. Даже пожарнадзору и Городскому центру размещения рекламы не платит. Поэтому цены там всегда ниже.

Сигареты у Волшебного Ларечника не паленые, от водки из этого Ларька никогда, сколько бы ни потребил, наутро не болит голова. Срок реализации товаров никогда не бывает просрочен. И весы там правильные.

Кто, встретив на пути Блуждающий Волшебный Ларек, не будь дурак, потребует на какой-нибудь товар сертификат качества, тот получит над Волшебным Ларечником абсолютную власть. Только сертификат возвращать нельзя: Ларек тут же исчезнет.

Волшебный Ларек приносит в день несколько тонн баков, поймавший его станет сказочно богат. И работать будет не надо.

Бромолей охотился за Ларьком, потому что имел Большую и Светлую Мечту, но не имел денег. Легендарный комдив мечтал построить «Казармлэнд». Уже и место было присмотрено. Да увеличит бог виноделия нормы выдачи сухого пайка везения десятикратно.

На Лазурном берегу Черного моря недалеко от Сочи когда-нибудь Бромолей воздвигнет «сказочный» город-аттракцион, куда со всего света будут съезжаться отставные ветераны (в сопровождении опекунов).

Посетителей встретят великолепные полосы препятствий, безупресные караульные помещения, шикарные гостиницы с двухъярусными койками, дневальными на тумбочках и трехразовым «подъемом-отбоем за сорок пять секунд» среди ночи.

Будут аттракционы: чистка картошки и строевые занятия на плацу (призовая игра — «лечь-встать»). Будут сувениры: портянки старослужащих и фотографии у знамени. Среди отдыхающих будут ходить актеры, ряженые в замполитов, зампотехов и начмедов. Каждому тысячному посетителю будет объявляться по десять нарядов вне очереди. Возможность вспомнить молодость заставит ветеранов раскошеливаться — ведь билеты будут недешевы. А еще…

Будет кабинет психологической нагрузки. На дисплеях игровых приставок старички смогут повторять великие победы Наполеона и А. Македонского. Если опекуны раскошелятся, нагрузки можно усилить до такой степени, что ветераны останутся наполеонами до гробовой доски. Будут ристалища: кто дольше простоит на посту и кто выше подбросит боевую гранату. В перерывах видные военные умы будут читать лекции: «Высота подъема носка сапога при парадном шаге с точки зрения теории гражданского ученого Ньютона» и «Пятьдесят наиболее употребимых интонаций при произношении команды „Кругом!“»

Умиленному взору Бромолея представлялась такая сцена. Сидят ветераны-туристы в красной комнате. Политзанятия. Выписанный из туземщины выпускник Львовского политучилища вещает о коварстве НАТО. Туристы расслабились, кто письмо незнакомке с просьбой фото катает, кто дрыхнет, отложив костыли. Тут влетает Бромолей в новенькой портупее и трубит:

— Внезапная учебная тревога! Построение на плацу через минуту!

Отдыхающие строятся на плацу и походным шагом отправляются совершать экскурсионный марш-бросок. А Бромолей идет в казарму, тьфу, черт, в гостиницу, и с дневальным устраивает шмон.

Кстати, парочка любимых анекдотов Бромолея:

1) Идет смазливая девушка. Сзади шагают двое лейтенантов и пялятся на ножки.

— Давай ее прижмем.

— А за что?

2) Жена звонит лейтенанту в часть:

— Слушай, дорогой, ты вместо аспирина сегодня съел мои противозачаточные таблетки.

— А я и думаю — странно. Меня дерут, а мне хоть бы хны.

— О чем ты задумался, милый? — склонила голову на богатырское плечо невеста, вдова по сокращению штатов.

— Ни о чем, и обо всем сразу, — в тон ответил начдив. — О нас с тобой, о пятнах Роршаха, о том, сколько счастья нам отмерено богами. О далеких островах. На этих островах, наверное, живут людоеды. Они поедают врагов, чтобы перенять доблесть. Черепа врагов они раскрашивают и вывешивают у хижин. Мне интересно, что они делают с ногтями и волосами.

— Наверное, сжигают и вдыхают дым, чтобы не упустить ни капельки доблести.

— Возможно, только однажды в школе на перемене надо мной подшутили старшеклассники. Они угостили меня сигаретой, заряженной настриженными ногтями. С той поры я не могу смотреть на сигареты вообще.

— Видишь ли, милый, дикари могут вынести гораздо больше, чем цивилизованные люди.

— Наверное, ты права. Но мы пришли. И я не могу не рассказать тебе стих, который сочинил этой ночью. Надеюсь, ты простишь, что в нем аж три куплета. Ведь я не какой-нибудь рядовой срочной службы.

Из-за щеки герой извлек слегка подмокший комок бумаги, разровнял на колене и вдохновенно зачитал:

— Я встретил вас, и все былое

В мокрушном сердце ожило.

Решил я завязать, не скрою,

Но вы обидели меня зело…

— Ой, — спохватился офицер. — Это другие стихи, их я посвятил одному следователю по особо важным делам. Ночь долгая, сочинил стихи тебе, ну и эти заодно, чтобы избыток вдохновения затусовать. Слушай свои, — оберст перевернул листок другой стороной:

— Твоих лобных долей

Я люблю скромный скрип.

Шелест ваксных бровей

К моей мочке прилип.

Свекловичный червяк —

Скользкий тик твоих губ

Пробирает огнем

Пихту, ясень и дуб.

Не заслонит ничто

Лоск лодыжек твоих.

Лебедой либидо

Расцветает от них.

Влюбленные проникли сквозь незапертую дверь в помещение таможенного поста.

Под окном декорированная несвежими мятыми татами их взору представилась кровать. Мужчина и женщина посмотрели друг на друга и больше не сказали ни слова. Небесная Корова Зимун, выкормившая своим молоком светлых богов, на Заре Мира, оросила парники их желаний вожделением.

Бромолей начал воздействовать на эрогенные зоны княгини Ознобы, расположенные на различных участках кожи и слизистых оболочках: губы, мочки ушей, шею, внутреннюю поверхность локтевых суставов…

У вдовы изменилось выражение лица, появился румянец на щеках, покраснела кожа шеи, затылка и груди, участилось дыхание и сердцебиение. Соски увеличились и стали тверже. Вследствие выделения специального секрета Бартолиновой железой увлажнилось преддверие и само влагалище.

У мужчины через множество артерий в пенис поступила кровь и насытила губчатую ткань, образующую пещеристое тело. Губчатая трубка растянулась и значительно уплотнилась — наступила эрекция. От этого складка кожи — крайняя плоть — обнажила головку члена, а слизистые железы в переднем отделе мочеиспускательного канала начали выделять вязкую слизь, которая должна облегчить введение полового члена во влагалище женщины и скольжение по его стенкам.

Теперь он и она стали готовы к совокуплению. Бромолей сказал:

— Следующая остановка в твоей жизни — «Технологический институт». Выход на левую сторону.

Он ввел пенис во влагалище и начал фрикции по малым губам и складкам влагалища, чем вызвал непроизвольное спазматическое сокращение кольцевидно расположенных в стенке влагалища мышц. Мышцы влагалища, обильно снабженные кровеносными сосудами и чувствительными окончаниями нервов, несколько сжались, и стенки влагалища плотно обхватили половой член, доставляя обоим партнерам сладострастные ощущения. Длина влагалища увеличилась приблизительно на сантиметр. При этом головка сначала упиралась в угол между шейкой и самой маткой, затем сместила и повернула их и тем самым вызвала натяжение маточных связок, а затем соскользнула в задний свод. Постепенно движения полового члена во влагалище участились, стали более резкими и на шестидесятой фрикции вдруг произошло ритмичное согласованное сокращение мышц, семенных пузырьков, предстательной железы и уретры, 200 миллионов сперматозоидов отправились через паховый канал в передний отдел мочеиспускательного канала и изверглись. Кровяное давление мгновенно поднялось до самых высоких показателей, а пульс стремительно участился.

Оргазм сменился разрядкой, чувством изнеможения, удовлетворения и последующей физической слабостью. Ничего удивительного, в половом акте участвовали вся нервно-мышечная, сосудистая и эндокринные системы. Затраты энергии Бромолея оказались сравнимы почти с семичасовым рабочим днем.

Прошло две минуты. Бромолей снова начал воздействовать на эрогенные зоны княгини Ознобы, расположенные на различных участках кожи и слизистых оболочках: губы, мочки ушей, шею, внутреннюю поверхность локтевых суставов…

У вдовы изменилось выражение лица, появился румянец на щеках, покраснела кожа шеи, затылка и груди, участилось дыхание и сердцебиение. Соски увеличились и стали тверже. Вследствие выделения специального секрета Бартолиновой железой увлажнилось преддверие и само влагалище.

У мужчины через множество артерий в пенис поступила кровь и насытила губчатую ткань, образующую пещеристое тело. Губчатая трубка растянулась и значительно уплотнилась — наступила эрекция. От этого складка кожи — крайняя плоть — обнажила головку члена, а слизистые железы в переднем отделе мочеиспускательного канала начали выделять вязкую слизь, которая должна облегчить введение полового члена во влагалище женщины и скольжение по его стенкам.

Теперь он и она стали готовы к совокуплению. Бромолей сказал:

— Следующая остановка в твоей жизни — «Технологический институт». Выход на левую сторону.

Он ввел пенис во влагалище и начал фрикции по малым губам и складкам влагалища, чем вызвал непроизвольное спазматическое сокращение кольцевидно расположенных в стенке влагалища мышц. Мышцы влагалища, обильно снабженные кровеносными сосудами и чувствительными окончаниями нервов, несколько сжались, и стенки влагалища плотно обхватили половой член, доставляя обоим партнерам сладострастные ощущения. Длина влагалища увеличилась приблизительно на сантиметр. При этом головка сначала упиралась в угол между шейкой и самой маткой, затем сместила и повернула их и тем самым вызвала натяжение маточных связок, а затем соскользнула в задний свод. Постепенно движения полового члена во влагалище участились, стали более резкими и на шестидесятой фрикции вдруг произошло ритмичное согласованное сокращение мышц, семенных пузырьков, предстательной железы и уретры, 200 миллионов сперматозоидов отправились через паховый канал в передний отдел мочеиспускательного канала и изверглись. Кровяное давление мгновенно поднялось до самых высоких показателей, а пульс стремительно участился.

Оргазм сменился разрядкой, чувством изнеможения, удовлетворения и последующей физической слабостью. Ничего удивительного, в половом акте участвовали вся нервно-мышечная, сосудистая и эндокринные системы. Затраты энергии Бромолея оказались сравнимы почти с семичасовым рабочим днем.

Прошло две минуты. Бромолей снова начал воздействовать на эрогенные зоны Ливертити, расположенные на различных участках кожи и слизистых оболочках: губы, мочки ушей, шею, внутреннюю поверхность локтевых суставов…

У вдовы изменилось выражение лица, появился румянец на щеках, покраснела кожа шеи, затылка и груди, участилось дыхание и сердцебиение. Соски увеличились и стали тверже. Вследствие выделения специального секрета Бартолиновой железой увлажнилось преддверие и само влагалище.

У мужчины через множество артерий в пенис поступила кровь и насытила губчатую ткань, образующую пещеристое тело. Губчатая трубка растянулась и значительно уплотнилась — наступила эрекция. От этого складка кожи — крайняя плоть — обнажила головку члена, а слизистые железы в переднем отделе мочеиспускательного канала начали выделять вязкую слизь, которая должна облегчить введение полового члена во влагалище женщины и скольжение по его стенкам.

Теперь он и она стали готовы к совокуплению. Бромолей сказал:

— Следующая остановка в твоей жизни — «Технологический институт». Выход на левую сторону.

Он ввел пенис во влагалище и начал фрикции по малым губам и складкам влагалища, чем вызвал непроизвольное спазматическое сокращение кольцевидно расположенных в стенке влагалища мышц. Мышцы влагалища, обильно снабженные кровеносными сосудами и чувствительными окончаниями нервов, несколько сжались, и стенки влагалища плотно обхватили половой член, доставляя обоим партнерам сладострастные ощущения. Длина влагалища увеличилась приблизительно на сантиметр. При этом головка сначала упиралась в угол между шейкой и самой маткой, затем сместила и повернула их и тем самым вызвала натяжение маточных связок, а затем соскользнула в задний свод. Постепенно движения полового члена во влагалище участились, стали более резкими и на шестидесятой фрикции вдруг произошло ритмичное согласованное сокращение мышц, семенных пузырьков, предстательной железы и уретры, 200 миллионов сперматозоидов отправились через паховый канал в передний отдел мочеиспускательного канала и изверглись. Кровяное давление мгновенно поднялось до самых высоких показателей, а пульс стремительно участился.

Оргазм сменился разрядкой, чувством изнеможения, удовлетворения и последующей физической слабостью. Ничего удивительного, в половом акте участвовали вся нервно-мышечная, сосудистая и эндокринные системы. Затраты энергии Бромолея оказались сравнимы почти с семичасовым рабочим днем.

Прошло две минуты. Бромолей снова начал воздействовать на эрогенные зоны княгини Ознобы, расположенные на различных участках кожи и слизистых оболочках: губы, мочки ушей, шею, внутреннюю поверхность локтевых суставов…

У вдовы изменилось выражение лица, появился румянец на щеках, покраснела кожа шеи, затылка и груди, участилось дыхание и сердцебиение. Соски увеличились и стали тверже. Вследствие выделения специального секрета Бартолиновой железой увлажнилось преддверие и само влагалище.

У мужчины через множество артерий в пенис поступила кровь и насытила губчатую ткань, образующую пещеристое тело. Губчатая трубка растянулась и значительно уплотнилась — наступила эрекция. От этого складка кожи — крайняя плоть — обнажила головку члена, а слизистые железы в переднем отделе мочеиспускательного канала начали выделять вязкую слизь, которая должна облегчить введение полового члена во влагалище женщины и скольжение по его стенкам.

Теперь он и она стали готовы к совокуплению. Бромолей сказал:

— Следующая остановка в твоей жизни — «Технологический институт». Выход на левую сторону.

Он ввел пенис во влагалище и начал фрикции по малым губам и складкам влагалища, чем вызвал непроизвольное спазматическое сокращение кольцевидно расположенных в стенке влагалища мышц. Мышцы влагалища, обильно снабженные кровеносными сосудами и чувствительными окончаниями нервов, несколько сжались, и стенки влагалища плотно обхватили половой член, доставляя обоим партнерам сладострастные ощущения. Длина влагалища увеличилась приблизительно на сантиметр. При этом головка сначала упиралась в угол между шейкой и самой маткой, затем сместила и повернула их и тем самым вызвала натяжение маточных связок, а затем соскользнула в задний свод. Постепенно движения полового члена во влагалище участились, стали более резкими и на шестидесятой фрикции вдруг произошло ритмичное согласованное сокращение мышц, семенных пузырьков, предстательной железы и уретры, 200 миллионов сперматозоидов отправились через паховый канал в передний отдел мочеиспускательного канала и изверглись. Кровяное давление мгновенно поднялось до самых высоких показателей, а пульс стремительно участился.

Оргазм сменился разрядкой, чувством изнеможения, удовлетворения и последующей физической слабостью. Ничего удивительного, в половом акте участвовали вся нервно-мышечная, сосудистая и эндокринные системы. Затраты энергии Бромолея оказались сравнимы почти с семичасовым рабочим днем.

— Вставай, герой, нас ждут великие дела, — нежно подтолкнула манящая княгиня Озноба готового вздремнуть командарма. Синусы и косинусы его фигуры были безукоризненны, но тангенс больше не выпирал.

— Я подумал, — сладко потянулся герой, — что предприятие, которое нам предстоит, — опасно. Если со мной что-то случится, позвони моей маме. Ее телефон: тридцать два, ноль восемь. Очень легко запомнить. Тридцать два зуба и восемь пальцев.

У самого же великого воина память была безукоризненной. Разбуди его в сиесту и спроси:

— А что вы, глубокоуважаемый, делали двенадцатого апреля шестьдесят четвертого?

И он без запинки ответит:

— Двенадцатого апреля? Так-так-так. Шестьдесят четвертого? Так-так-так. Это в мае-то что ли?.. Значит так: сделал шесть добрых дел. Тогда еще дождь шел проливной. Первое: снял кукушку с Белого Дома. И шестое: перевел старушку через дорогу. Вздорная, скажу вам, старушка. В кошельке рупь тридцать шесть, а шуму-то, шуму!

* * *

Радовался ли Кощубей приключившемуся возвышению? Нет, бесспорно нет, разве что самую капельку. Это же такая ответственность, в три часа ночи разбудить могут. Без чуткого руководства не обойтись. Сами ни на что не способны, болваны. И еще проблема — казна. Деньги, деньги, деньги, тугрики… От них все зло на свете белом. Прятать эту дрянь за семью печатями надо. А у всех лапы загребущие…

И опять же власть. Двигаешь людьми, словно пешками, а они бессловесные, никакого удовольствия. Тяжела ты, буденовка Тутанхамона. Эх, разве об этом мечталось на славном Бережке Слоновой Кости? Разве такую судьбу вымаливал он у покровителя юношей Инлутефа? Прямо скажем: не такую и не об этом. И разве ему, премудрому Кощубею, больше всех надо? Квартирку уютную с видом на Фонтанку баков тонн в триста — пятьсот. Окладец — штук пять. Жену-милашку, любовницу, еще любовницу, еще и еще. Проще говоря, власть дала Кощубею то, в чем он больше всего нуждался — чувство собственного неудовлетворения.

Тыры-пыры, первый день царствования-княжения минул. Вроде колдун справился, не осрамился, вписался, как в ведомость, в высшее общество городища Мутотеньск-Берендейский. Легко танцевал мазурку, кланялся непринужденно. Приключилось: выйдя перекурить на кухню, князь столкнулся нос к носу с небритой личностью в домашних тапочках «Неплейбой» и бежевой майке, вероятно, — соседом по коммуналке. Сосед не представился, но по глазам было видно, что в прошлой жизни он был аквариумной рыбкой. Инкогнито замахал плавниками, шаря по полкам, рассыпая черный перец и лавровый лист, но тщетно — заначка испарилась.

— Мишель, горит нутро? — учтиво осведомился князь и протянул банку с огуречным рассолом, сотворенную магическим макаром из воздуха.

— О, мусье француз? — восторженно отреагировала личность. Это рандеву напомнило интеллигентному до мозга костей волшебнику эпиграф к неслабой повести братьев Стругацких «Улитка на склоне».

За сим последовала еще череда нехитрых фокусов, и свет решил, что Кощубей очень мил и умен. Князь посмущался, посомневался минут пять и сдался, да не откажут ему в успехах патрон партии зеленых Вольга, бог окруты и повелитель зверей.

* * *

Интересно, поверит ли читатель, что на следующий день Кощубей проснулся без всякого похмелья? А вот и один-ноль в нашу пользу. Он ведь волшебник, колданул — и лучше всякого алказельца, который выдуман масонами для обмана трудового народа.

Кощубей лежал на широкой ознобушкиной кровати в очень хорошем настроении. Он был умный, очень умный, ну просто гениальный, даже самый первый на Земле. Громадье планов не мешало четко функционирующему процессу пищеварения и потоотделения. При каждом вздохе в ноздри попадали отборные, самые озонистые молекулы кислорода. Грудь, если на нее не смотреть и не ощупывать, казалась шире вдвое. Ей, грудью, можно было запросто лечь на амбразуру, и ничего плохого бы не произошло.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ: Княжеский поток сознания, зафиксированный придворными летописцами.

Умен? А сможешь безлошадный экипаж выдумать? Очень мягкая перина, но не будем отвлекаться. Тыры-пыры, идеальное безлошадное транспортное средство: полозья, сидение. С горки чуть подтолкнуть, дальше само покатит. Гениально!

А сможешь сделать людей счастливыми? Задачка будьте-нате. Рука затекла. Когда люди счастливы? Когда не приносят пользу обществу. Сачкуют, а по-научному — отдыхают. Как люди отдыхают? Водку пьют, морды бьют, лежат на диване, играют во что-нибудь… Шахматы, наперстки, однорукие бандиты… А можно и водку пить, и лежать на диване, и играть? Можно. Игра эротическая. На раздевание. Если диван перетащить под голубятню. Игроки ложатся на диван и пьют водку. Голубь пролетел, сытая морда, капнул своей гашеной известью. В кого попало — тот снимает обкаканную одежду. И так до совершенно голого конфуза. Назовем эту игру «Голубика» детишкам на радость, старикам развлечения для. Гениально! А стихи сочинять слабо? Пожалуйста:

Умом славян Вам не понять,

И градусом не перемерить.

В России можно только воровать,

И никому ни в чем не верить.

Грандиозно! Хорошо быть князем. А еще можно стать знаменитым художником. Картинку намалевать. Например, автопортрет, но не простой. Загримироваться, чтобы ни одна собака не узнала. Под бабу можно. Сесть у зеркала, загадочно улыбнуться, это я легко. И срисовать. Пусть потом искусствоведы четыреста лет спорят, почему эта выдра красочная так загадочно улыбается…

На правах верного слуги без стука вошел Пурилис. Князь Кощубей, мучаясь благосклонностью, сладко потянулся:

— А что, Пурилис, портной не спрашивал, зачем князю новый фрак?

— Портной спрашивал, когда князь расплатится за предыдущий, и назвал ваше величество священным павианом. — Латинянин рывком раздвинул миленькие розовенькие шторы с рюшечками, впуская солнышко.

Настроение слегка испортилось, но венценосец продолжил:

— А что, Пурилис, любишь стихи?

— Какие такие стихи?

— Разные стихи. О потерянном паспорте или о чудных мгновеньях весны, или вот, например, один мой знакомый сочинил:

Умом славян Вам не понять,

И градусом не перемерить.

— Вы меня дурите, господин хороший, это вы, наверное, сами сочинили. — Латинянин полил фикус и отставил лейку. Он очень любил домашние растения. Только не кактусы. Его б воля, все кактусы приказал бы съесть их выращивателям. — А кстати, добрая песенка может произрасти. — Музыкант ловко из-за спины выхватил боевую гитару:

В России можно только воровать,

И никому ни в чем не верить!

Так было угроблено ласковое очарование доброго утра. Кощубей, правда, попытался вернуть настроение изобретением корабля без весел и парусов. Двигаться судно будет с божьей помощью посредством веревки, к коей будут прикреплены морским узлом несколько бредущих по берегу мужиков из ссыльных. Но куда там? Что упало, то пропало. Да клюнет в темя этого горлодера вещая птица, посланник Велеса Гамаюн, которая знает все о настоящем, прошлом и будущем.

— А где ты вчера шлялся? — прервал приторнозвучные трели колдун. — Чтоб ты обменялся номерами телефонов с первой красавицей Мутотеньска-Берендейского, но она вместо своего дала номер пожарной команды.

— Интерьер модернизировал, — коротко ответил латинянин и тут же сменил тему. — Не пора ли завтракать? А то вас ждут почетным гостем на пионерском слете скаутовской дружины имени Павлика Отморозова. А еще сегодня в честь коронации верховный волхв бал дает.

Мы любим, когда наш голос нам подчиняется хотя бы в базовых интонациях, но для Кощубея это был не тот случай. Точнее, это был расклад, когда из знакомых интонаций Кощубею удались бы только панические ноты. Действительно, интерьер изменился. О интерьерном прошлом напоминала только кровать. Стены отныне были аккуратно обклеены полосатыми обоями, там и сям скрашенными кислотно-синими кляксами васильков. На резной лакированной полочке в очереди, словно у консульства США, замерли слоники. Угол оживился клеткой с лимонной дурой-канарейкой. Как метко определил латинянин-визажист: сразу стало гораздо уютней.

А переменил тему господин оформитель, чтобы их величество не допытался, куда прежний антиквариат испарился. (Откроем тайну: Пурилису понравился эксперимент с козочкой.)

Возмужавшего секретаря можно теперь было определить как цинника. Все попадающиеся на жизненном пути товары (домашних животных, антикварные столы и стулья, женщин…) Пурилис оценивал критически, ругал, находил массу изъянов, но, выговорившись, прилагал не меньше усилий для приобретения.

Паника Кощубея расстаяла столь же скоропостижно, как и нахлынула, князь нашел утешение в смирении. Они кулуарно позавтракали.

С пищей у князя сложились антагонистические отношения. Где-то прослышав, что грибы накапливают радиоактивные элементы, он перестал есть грибы. Узнав, что в морковке и капусте концентрируются нитраты, он перестал кушать овощи. ЛСД делают из плесени, паразитирующей на злаковых — Кощубей отрекся от хлеба. В мясе, масле и яйцах холестерин? Долой холестерин. Много пьешь — возможен диабет. Соль — белая смерть. Сахар — белая смерть. Красная икра — маска красной смерти.

Осталась самая безвредная для желудка отрасль кулинарии — фармакология.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ. Рецепт княжеской кухни

Пудинг целебный «Бодрость»

В протертые 1666 таблеток триоксазина добавить две ампулы 1 %-го раствора гидрохлорида морфина, растертые с 2 столовыми ложками порошкового промедола. Добавить 10-милилитровую ампулу фентанила, ложку салицилата натрия, упаковку цититона и 5 таблеток либексина, промытых в дуршлаге. Все хорошо перемешать. Затем добавить взбитый в густую пену лофенал (1 упаковка) и снова перемешать. Выложить в форму или на противень, смазанный мазью Вишневского, и посыпать мелко дробленным тетрациклином. Поверхность разровнять, смазать перекисью водорода, смешанной с 1 %-водным раствором сиунсулина. Запекать в духовке 25–30 минут. Готовый разрезать на порции и оставить в форме на 10–15 минут.

Кулинарная пытка кончилась, как предварительное следствие, и глава государства приступил к обряду одевания. Став коронованной особой, Кощубей решил сменить слегка авантажный имидж коверного рыжего. Теперь на выбеленном лице он не раскрашивал улыбку до ушей, не надевал на нос красную пробку, а лишь подтушевывал ресницы. Рыжий парик был сослан в провинцию пузатого комода, клетчато-полосатый костюмчик обернулся упакованным кружевами камзолом блеклых пастельных тонов с длинными телепающимися рукавами. Зеркало констатировало, что разбитной колорадский жук превратился в солидную моль.

— И куда мы направим наши богоподобные стопы? — вертясь у зеркала и так, и сяк, спросил князь Кощубей, возбужденный, как перед грандиозной пьянкой.

Пурилису подумалось, что за такое зеркало легко отвалят пятьсот монет, да не поможет Навь пробраться налоговому инспектору сквозь лабиринт декларации о доходах, написанной на латыни.

— Сир, если мне будет позволено высказать свое мнение. Вместо бесшабашной кепки из демократического прошлого вам подойдет серьезный высокий колпак с бубоном, острый, как клюв давеча помянутой вами птицы Сирин. Мне как раз такой друзья прислали из далекой страны Чукотчины. — Колпак объявился в руках латинянина. У каждого свое колдовство. — Не скажу, чтобы он обошелся мне дорого. Но ведь мы не настолько бедны, чтобы дарить дорогие вещи.

— Кстати, Пурилис, — задумчиво уставился на свое отражение переселенец с Берега Слоновой Кости. — А ведь мне придворный советник-латинянин ни к чему, я сам в любой науке сто очков вперед дам, а вот без секретарши — никак. Гениальные мысли документировать следует для устрашения врагов, для блага потомков и для мемуаров, которые самому писать не солидно. Будешь секретаршей?

— Вообще-то, если предоставите отпуск летом, я бы согласился стать директором государственной нефтяной компании или председателем Центробанка.

— Разберемся, — барски махнул рукой «ваше высочество». — Скажи лучше, куда поскачем, мой проказник?

— В кино. На выбор: «Смертельный ананас», «Смертельный баобаб», «Смертельная вобла», «Смертельные губы», «Смертельная езда», «Смертельная жалоба», «Смертельный зевок», «Смертельный искусствовед», «Смертельный карантин», «Смертельная лезгинка», «Смертельный макинтош», «Смертельное название», «Смертельный омлет», «Смертельная пауза», «Смертельное слово из одиннадцати букв, синоним прилагательного „гибельное“, второе „м“…» — зачитал сексскептик репертуар окрестных кинотеатров из «Вещего комсомольца».

— Хватит! — завопил владыка. — Довольно. Не будь педантом. Что-то мне перехотелось гулять. У тебя есть интересная книжка с картинками?

— «Жизнь двенадцати халифов». Издание общины православных милиционеров «Пост». Там халиф Гурон аль Шуршит, переодевшись нищим, гуляет по своему городу и подслушивает подданных, как знаменитая старуха-свидетель из нома Мордорворот.

— Милый ты мой Пурилис, расчудесный ты мой Пурилис, не председателем Центробанка тебе быть. А старшим председателем. Да что там старшим — ГЕНЕРАЛЬНЫМ! И подчиняться ты будешь только членам Совета Обороны, народным депутатам первого разлива, чиновникам аппарата князя, налоговой полиции, сотрудникам силовых ведомств и самую малость — пресс-секретарю. Ты же мне такую великолепную идею подсказал. Срочно переодеваться. Говоришь, верховный волхв бал дает?

— Ладно, — вздохнул Пурилис. — Ваша взяла. Буду секретарем.

* * *

Сам Пурилис ежеминутно передергивал плечами. Поскольку стал зарабатывать, обрядился в непривычный черный костюмчик, штиблеты и галстук-шнурок. Хотелось бы сказать: двадцать лет спустя… Но врать нехорошо. Спустя три часа через потайную дверь парочка изменивших обличье искателей на свои тылы приключений покинула дворец. Особого труда секретарю стоило убедить шефа не переодеваться в женщину.

— Я буду так загадочно улыбаться, что ни одна собака не узнает, — пяток раз обещал Кощубей, но все же сдался, когда верный слуга от сердца оторвал щегольскую, сослужившую службу не одному сердцееду, тросточку.

Колдун смыл грим и приклеил куцые усики. Изображая сирую бедность, напялил мешковатые брюки с заплатой, мятый пиджачишко и манишку а ля «Поезжайте в Киев и спросите». Из озорства прихватил пыльный, как книга жалоб и предложений, котелок.

Почему бедность? Наверное, где-то глубоко волшебник тосковал по итеэровской молодой беззаботности за сто двадцать рэ в месяц. По сигаретам «Орбита» и чаю в столовке за две копейки. По бдительному первому отделу, профсоюзным путевкам в колхоз и прочей лабуде. Дотошный аналитик обнаружил бы здесь признаки пробуждающегося маразма. Убивать бы таких аналитиков. Как говаривал бизнес-навигатор Айгер ибн Шьюбаш: «Не плюй в колодец, пригодится сдать в аренду».

В таком виде они и пожаловали в стан беспросветного ликования на бал, даваемый верховным жрецом Копчиком Одоленьским официально в честь коронации, а неофициально в честь совершеннолетия своей дочери Мутузы Гудроновны. Совершеннолетие случилось лет эдак двадцать назад, но отпраздновать все как-то руки не доходили.

Для проведения мероприятия был арендован Дворец культуры железнодорожников. Четкий ритм в размещении окон и расстановке колонн, абсолютная симметрия повторяющихся архитектурных форм, их уравновешенность придавали композиции фасада, как определил разбирающийся колдун, завершенность и строгость. Центр здания был отмечен выступом стены, обработанным четырнадцатью пилястрами и меньшим по ширине, но энергично выделенным, вынесенным вперед восьмиколонным портиком, образующим балкон над парадным входом.

Архитектурное решение несколько напомнило Кощубею манеру Кваренги. Пурилису же здание совершенно не понравилось — слишком помпезно. Залы освещались мигающими, как потаскухи, семафорами, стены коридоров были обшиты промасленными шпалами. Проводники приторговывали водкой и чуть что — посылали к бригадиру. В связи с юбилеем наодеколоненный, как флакон, маэстро Одоленьский вручил дочке ключи от дворца с твердым наказом не открывать седьмую дверь. Там был заперт паровоз. С виду совсем обычный вонючий паровоз. Но, как предсказал некогда Дельфийский оракул, однажды в какую-нибудь столицу какого-нибудь государства на этом паровозе под видом кочегара явится тот, кого к ночи и поминать не стоит.

Надо знать характер мадемуазель Гудроновны. Она тут же пожаловала в зал «намбэ сэвэн», не заморачиваясь, попрокалывала паровозу шины и постучала в окошко машинисту:

— Але, у тебя задние колеса спустили.

Когда не к ночи помянутый побежал смотреть урон, Мутуза сперла из замка ключи зажигания и с переднего сидения неосторожно оставленную папку с ценными бумагами.

Привлекательная, как чужая зубная щетка, Мутуза Гудроновна служила менеджером по персоналу городища Мутотеньск-Ьерендейский и весьма обстоятельно держалась за место. Она не любила ни папу с мамой, ни прочих женщин, ни посторонних мужчин, однако крепко мечтала выйти замуж. В косы она вплетала живых змей и наивно верила, что стоит ей глянуть на мужика, у того в штанах закаменеет. Токарю она напоминала станок, продавцу — прилавок, землекопу — лопату, сиречь то, что они всей душой ненавидят. Еще одной положительной чертой госпожи Гудроновны была любовь к домашним животным. И сейчас у нее дома обитали около тысячи тараканов, сотен пять клопов и с десяток платяных вшей. Последних она завела недавно и пока присматривалась — приживутся ли. Да пошлет дочь Лели и Перуна Девана[16] ей в огород Тунгусский метеорит.

Гости веселились от всей души. Актовый, или как его еще иногда называли, Первый зал, был поистине великолепен. Залитый светом, проникающим с двух сторон через два яруса окон, он пленял не богатством декора, а монументальностью архитектурных форм. Две шеренги могучих колонн, увенчанных пышными коринфскими капителями, выстроившись по продольным сторонам его центральной части, отделяли боковые проходы. В Первом зале трубил карнавал. Дамы побогаче пришли в благотворно действующих на кожу лица и сглаживающих морщины огуречных и клубничных масках. Кавалеры, чтобы не отставать, устроили любительский, в три раунда, тортовый бой. Авраам попал бисквитной «Сказкой» в Исаака, Исаак угодил меренговым «Полетом» в Иакова, Иаков поднатужился и швырнул торт с орехами «Подарочный». Досталось Иуде и братьям его…

Во втором зале шла азартная игра под украшенным прямоугольными углублениями с лепными розетками потолком. Играли в долг. Кого-то били подсвечником.

Кстати, анекдот. Иванов, объявив мизер, взял четыре взятки и скоропостижно скончался. Петров и Сидоров, друзья не только по преферансу, несут гроб. Петров дергает Сидорова:

— А если бы мы зашли в пику, он бы взял шесть взяток.

— Молчи, и так хорошо.

Третий зал ожидал гостей на легкий ужин. Столы застелены газетами «Правда», «Гудок» и «Известия». Ржавая селедка, несколько инкрустированных плесенью сухариков, две задубевшие конфеты «Школьная», один граненый стакан, пять фаустпатронов «Приморский» и три сабониса «Пшеничная». Официанты безцветно повторяли наспех вызубренный жлобский лексикон: «Эту вилку я уже вчера мыл», «Я вам не мальчик по три раза бегать», «Платить будем?», «Я что, эту водку сам делал? Что со склада привезли, то и разбавляем», «Вышибала рассудит».

В четвертом зале предполагалась курительная. Стояли пустые пепельницы, поскольку курили в коридорах, а окурки бросали за батареи.

У дверей пятого зала мялся часовой и требовал особое приглашение. Часовому хотелось в туалет, но пост бросить не решался.

В шестом старательно топали. Паркет пока держался. Кавалеры хватали дам ниже талии, ощупывая горячими пальцами модные портновские фасоны «Экстрасенша» (я легко угадаю, чего тебе надо), «Подсказка» (здесь должна быть ткань, но не хватило на два платья: мне и сестре), «Бродвей» (очень легко заблудиться), наступали на ноги, дамы крутили задами. Это они так танцевали.

— А сейчас в честь нашего гостя из солнечной Уганды прозвучит песня о незабываемой встрече «Семь-сорок», — сказал в норовистый микрофон лоснящийся руководитель ансамбля.

Ансамбль — бригада подтоптанных, накрашенных трансвеститов, справился с задачей.

— Следующую мелодию я угадаю с пяти долларов, — гордо повел плечом главный дегустатор, в предыдущей жизни он был гималайским мореплавателем.

— А я угадаю эту мелодию с шести долларов, — многозначительно погладил эфес начальник стражи. Очень важно, что этот человек брезговал летать самолетами «Аэрофлота».

— Угадывай, — легко согласился профессиональный пьяница и ринулся искать партнершу, в своей жизни он слышал столько похоронных маршей, что хватило бы на маленькую страну из Ближнего Зарубежья.

В седьмом зале не к ночи помянутый господин, присев на корточки, тыкал когтистым пальцем в спущенное колесо и огорченно цокал языком. Восьмой зал стоял совершенно пустой.

Здесь следует прервать прогулку, ибо гостей позвали к столу.

Девятый, десятый, одиннадцатый и двенадцатый залы тоже пустовали. Праздник развивался по программе. Уже двое пытались бодать селедку. Баян Корытыч, акула пера, выдал хитроумный тост: «Всем известна правдивая история о Коте в сапогах. Помните, там есть место, где Кот заставляет своего хозяина голым плескаться в реке? Далее подъезжает король с принцессой, и парня берут в карету. Так выпьем же за то, что если и суждено нам оказаться голыми, то в нужное время и в нужном месте!»

На три минуты раньше срока в коридоре завелась драка между главным дегустатором и начальником стражи. Разнимал Пурилис. Дегустатору он предложил взять в аренду дворцовый подвал. Оплата: пятьдесят процентов безналом, пятьдесят — налом. А начальника стражи уговорил открыть совместное предприятие по переподготовке стражников в телохранителей.

Уже пары робко дергали двери восьмого, девятого, десятого и т. д. залов и убеждались, что там недвусмысленно расположились другие пары. Тогда пары шли в пятый зал и за определенную плату часовому арендовали помещение на семь минут (таким нехитрым способом Копчик намеревался окупить празднество).

…— Из окна этого зала чудесный вид. — курлыкал очередной кавалер даме на ушко.

— А если мне не понравится?

— Но мы ведь не за в окно пялиться платим…

…— Если будешь приставать, я позову мужа, он через месяц вернется из дальнего плавания…

Уже некто Шитик так испугал унитаз, что тот сошел с пьедестала и низко пал, и теперь Шитик спал, его обнимая. Уже устроитель мероприятия приставал к гостям с вопросами: «Как, вы говорите, фамилия? Вы что, славянин?» А приключение, ради которого на бал явились переодетые Кощубей и Пурилис, все не начиналось.

Нет, пусть их и не узнавали под страхом смертной казни, но мелкие приключения случались: просили вакансию или сразу денег. А Баян Корытыч, самый догадливый, обвинил маску в воровстве бумаги для факсов. Обвинил ненавязчиво, и как бы в шутку, робко и несмело. Если шутка не понравится, готовый тут же забрать свои слова обратно. И упасть на колени, и биться лбом об паркет, каяться, каяться, каяться… Но это не то.

Ремонтировать свернутый Шитиком унитаз вызвали сантехника. С легкой руки бога супружеской любви и семейного счастья Дида сантехник надрался, как сапожник. Улучив момент, щеголеватый, в лаковых штиблетах, Пурилис поймал за лацкан Копчика и предложил выгодно купить партию крупы. Маэстро Одоленьский на всякий случай согласился.

И вдруг…

Давным-давно жила красавица Соня, а в описываемое время она уже не была красавицей, но по инерции… Самая плоская женщина в мире Соня Тринитрон, плоская, как большинство отпускаемых в ее сторону шуточек (включая и эту), воображала себя королевой бала. Параболическая антенна ее юбки всегда была направлена в сторону очередного вероятного противника. Соня ходила пружинистой походкой по залу номер шесть, подходила к следующему гражданину и произносила эпитет из лексикона чуждой сексуальной ориентации.

— Противный, не сплясать ли нам акробатический рок-н-ролл? Я буду с вами иметь инфаркт.

Независимо от того, что отвечал мужчина, гражданка Тринитрон, шурша желтым с шифроном платьем, начинала безумно хохотать, сбрасывала с левой ноги туфлю и убегала в коридор. Когда следующий гражданин не бросался за Соней вдогонку, она прекращала хохот, вздыхала, поправляла прическу и разочарованно чеканила:

— Я принимала астму за оргазм. — После чего подзывала дожидающегося с мешком верного слугу.

В мешке лежали левые туфли. Поскольку в обувном магазине продавец дает мерять одну туфлю и совершенно не следит за ее судьбой: кто же будет красть одну-то, мешок туфель достался Соне бесплатно.

Соня спланировала время столь щепетильно, что к без трех двенадцать мужчины должны были кончиться. И после каждого раунда (пять секунд на переобувание) у нее на физиономии светилась ни плюс — ни минус, равномерная вера в свою красоту. Некоторые даже стали подозревать в девице изощренное чувство юмора.

Соня не догадывалась, что своим поведением разбивает сердце истинной виновнице торжества Мутузе. Мадемуазель Гудроновне тоже хотелось феерично говорить «противный» и убегать с вакхическим хохотом. В народе про нее рассказывали, что эта дамочка увольняла неугодных так: поджигала избу, входила внутрь и загораживала выход до тех пор, пока не получала на руки заявление «по собственному желанию».

И когда самая плоская в мире Соня пригласила на танец мужчину с тросточкой и накладными усами, дочь своего отца, девица Мутуза Гудроновна оттолкнула оскалившую для смеха зубы нахалку и вручила спасенному сложенное вчетверо пожелтевшее от времени письмо. Недаром ее имя расшифровывалось как «не умеющая рассказывать анекдоты».

Если бы это письмо попало в руки знаменитого детектива Шварка Хлопса, индиферентного, как едущий на работу утром в понедельник в метро токарь, он указал бы своему френду доктору Хватсону, прячущему пишущую машинку под вторым дном ванной, де сей мятый опус заказывался у писца, который за копейку купцам челобитные пишет «послезливей». Двадцать лет тому. Тогда у писцов акурат в моде была неприличная загогулина вместо восклицательного знака.

Еще бы мистер сыщик определил, что письмо побывало в руках как минимум семи мужчин: двух наркоманов, одного сиониста, лесничего, еще одного сиониста, сантехника и личного шофера волхва-жреца Одоленьского. Не мудрствуя лукаво писец слизал текст из учебника литературы шестого класса: «Я вам пишу, чего же боле…»

Однако Кощубей — не сыщик. Он невольно взял письмо, как бомбу, как ежа и т. д.

И ОН увидел ЕЕ, и ОНА увидела ЕГО. Огорошенного, словно обнаружившего недостачу при инвентаризации, словно узнавшего, что «тройка» — это не обязательно пиво завода «Балтика», словно внутривенно прочувствовавшего соль сказки о плохом мерседесе и хорошем москвиче, словно у него запал Enter, словно он террористическим приемчиком захватил самолет в Голландии и потребовал лететь в СССР, который распался многажды лет тому.

Посторонним эта сцена напомнила что-то из Рубенса. Кажется, «Страшный суд» Микеланджело. Впечатленьице, прямо скажем, не ахти. Но ЕЙ уж замуж невтерпеж. А ОН? Как говорил Айгер ибн Шьюбаш, приписав себе чужую цитату: «От всех вместе взятых женщин мужчина не ожидает столько, сколько одна женщина от него самого».

Переодетый Кощубей попытался, как бы это… выровнять линию фронта. Он мечтал о Елене Прекрасной, согласен был на буфетчицу «Невского паласа» Марту, но это… В ночном чепце и кофточке, без накладных буклей и с одним бедным пучком волос. Она в этот день встала в восемь часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее с самого утра были устремлены на то, чтобы одеться как нельзя лучше. Было вытряхнуто из сундука трофейное бархатное платье на розовых шелковых чехлах, с розанами в корсаже. Волосы должны были быть причесаны а la grecque. Но за весь день удалось, да и то смазав голени рыбьим жиром, натянуть шелковые ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками.

На помощь дочери пришел родной отец маэстро Одоленьский. Издали узрев мизансцену, дворцовый интриган лучше выдумать не мог, чем захлопать, привлекая всеобщее внимание, в ладоши. И саранча его слов принялась хрустеть стебельками внимания гостей.

— Друзья мои, минутку внимания, друзья мои. Скажу вам по секрету, я приготовил еще один сюрприз. Являясь верным слугой господа нашего Дажбога и его супруги… забыл как называется, я дал обет выдать сегодня любимую дочь за самого бедного гостя. И вот, прошу вас, оглянитесь. Сей бедняк, рвань, голодранец, побирушка базарная, стоит рядом с моей любимой малышкой Мутузой. Пусть после соответствующей церемонии он всласть поводит своего коня наслаждения по лугам страсти.

Колдун понял, что коварный жрец разгадал инкогнито, что влип окончательно и бесповоротно, если не предпримет необратимых действий. Колдун Кощубей быстренько прищелкнул пальцами, неслышно пробормотал заклинание, долженствующее обратить негаданную невесту в облигацию трехпроцентного займа, и победно поднял глаза. Увы, передовик кадрового производства фройляйн Мутуза Гудроновна, липкая от пота и счастья как «Сникерс», и не собиралась ни во что превращаться. Она принимала поздравления и на протянутых для автографа фотографиях чиркала свое кадровое «Не возражаю».

Фройляйн Мутуза, кадровик и дочь своего отца, была дамой необъятной во всех направлениях, и заклинание срикошетило. А может и не срикошетило. Может, за девицу вступились высшие силы. Не зря она каждое утро начинала с молитвы. Просила у Ярилы-заступника жениха. И клялась, что будет верна мужу. Иногда. Что будет делать все, чтобы будущий муж не ревновал беспричинно. Что если и изменит, то только чужому мужу.

Боги с нетерпением ждали ее утренних молитв, как некогда все население империи «Утреннюю почту» по телевизору, ибо Мутуза была настолько омерзительна, что любое количество косметики на любое количество времени не меняло ситуацию. И наивные потуги кадровика слыть светской львицей вызывали у богов не смех, но хохот и даже снисходительную симпатию. Дуракам всегда везет.

А может быть, и эта версия нам представляется наиболее вероятной, заклинание было выпущено со слабой начальной силой, достигло цели уже на излете и, угодив аккурат в спрятанный за пазухой фройляйн камень, сдулось. Во многих музеях боевой славы западных и восточных славян хранятся камни с отметиной. И каждый экскурсовод готов вылить на вас ушат слюны, божась, что именно в их музее тот самый подлинник, отведший беду от девичьей груди.

От волнения у Кощубея отпали накладные усы. Пусть ликуют его враги и предаются печали друзья. Верный Пурилис кинулся поднимать потерю, но было поздно. Гости сделали вид, что узнали повелителя только теперь. Невеста смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Все смешивалось в одну блестящую процессию. Равномерный гул голосов, шагов, приветствий оглушил фройляйн; свет и блеск еще более ослепил ее. Она топталась, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая направо и налево так же небрежно, как в приемные часы. «Давно я ждала тебя», — как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка своей просиявшей из-за готовых пролиться слез улыбкой.

— Слава князю-жениху!!! — грянули гости.

Мосье Одоленьский на радостях осушил полный водки «Жириновский» спортивный кубок. Он его когда-то получил за первое место в перетягивании на свою сторону. Соня Тринитрон, играя бурную радость за подругу, кинулась на халяву целовать жениха, жадно раздула ноздри до диаметра пепельниц, но была схвачена за косу именинницей-невестой и уведена в принудительном порядке в кабинет с номером пять. Фройляйн Мутуза была на той высшей ступени счастия, когда человек делается игривым, как американский баптист-песенник.

— Я тебе введу новые таможенные правила! — прошипела внушительная, как ортопедическая обувь, Мутуза. Жирные складки кожи маскировали отрицательные черты ее характера.

Соня хотела оправдаться, но открывшаяся дверь закрыла ей рот.

* * *

— Спасай, — шепнул согласный только на женщину без генетических излишеств князь Кощубей секретарю, дрожа, как тварь дрожащая.

Шибко не по себе было Кощубею. Призраки сизыми голубями ворковали вокруг, недотыкомки. Тень отца Гамлета метнулась пересказывать позавчерашний телевизионный фильм ужасов. Вий, ища заводку, попросил закурить. Но аки змея по прошествии сезона сбрасывает кожу, колдун усилием воли отринул сонмы привидений и включил бортовой компьютер. Пи-пи-пи — побежали извилинами зеленые огоньки, выискивая оптимальный вариант ответа на вечный вопрос: «Что делать?»

Пурилис давно хотел попробовать себя на большой сцене, тщеславный, как депутат.

— Этот бокал, — громко сказал секретарь, — я поднимаю за здоровье молодых. Это мой первый тост.

Все вдруг зашевелилось, толпа заговорила, подвинулась, опять раздвинулась. Какой-то молодой человек с растерянным видом наступал на дам, прося их посторониться. Некоторые дамы с лицами, выражавшими совершенную забывчивость всех условий света, портя свои туалеты, теснились вперед. Гости звонко чокнулись. Одоленьский на радостях осушил полный водки «Менделеев» полученный за первое место по плаванью в мутной воде кубок, да окажется наш волхв в полях вечной охоты в шкуре ондатры.

— Следующий бокал я поднимаю за виртуальную реальность. Это мой второй тост, — сказал секретарь громко. — Больше тостов не будет. Эй, Боян Корытыч, тебе сигареты «Магна» оптом по цене розницы не нужны?

Гости чокнулись. Копчик осушил. Пользуясь моментом, колдун выскользнул из зала, как сквозняк.

В коридоре никого не было. Только верноподданно маялся на посту у дверей номер пять часовой. Кудахтнулось в стороны и снова сшиблось лбами эхо торопливых шагов.

— Занято, — сочувственно объявил часовой колдуну и был превращен в топор. Возможно, оставшуюся после фокуса вдову и троих детей обрадует, что из супруга получился не какой-нибудь лапотный, а высоколегированный топор канадских лесорубов марки «Бош».

Князь скользнул внутрь, нанес с плеча два лихих удара по женским черепам: ХРУСЬ-ХРЯСЬ. Какой интересный звук получился! Словно зимой по свежему снегу. (Соню — чтобы без свидетелей), наспех посрывал драгоценности, имитируя ограбление, выбежал на двор, перепрагнул через отмокающего в луже сантехника, спрятал камушки, чтоб не промочить, под лежачий камень, топор забросил в Днепр-Славутич с громким «плюх!» и вернулся к народам. Руки в кровище по локоть.

Каким-то образом народы в зале уже знали о внезапной кончине девицы Мутузы Гудроновны. И пили за упокой. А может, причиной повальной грусти послужила только что исполненная песенка секретаря:

Я, наверно, офис твой, ну а ты — мебель.

Ты моя «губа», я — твой дембель.

Ты мое бревно, я — твоя печка.

Ты мой валидол, я — твое сердечко.

Ты мой бутерброд, я — твоя отрыжка.

Ты мое судно, я — твоя крышка…

— Тост номер два, — скомандовал Дрочилис, принимаясь платочком вытирать брызги крови с лица любимого владыки. Свое обещание — не говорить больше тостов — он, как видите, сдержал, хотя злобные незнатные жрецы и предсказывали ему безвременную кончину по истечении гарантийного срока годности батарейки «энерджайзер» в розовом зайчике, да подарит музыканту богиня счастья и удачи Доля доброго инвестора.

Дворцовый интриган Копчик Одоленьский понял, что не удалось окрутить князя с собственной дочкой, что зря согласился купить партию крупы, скрипнул зубами, сплюнул в сердцах и начал приставать к парочкам, предлагая «троеборье».

В конце праздника он пьяно хныкал в углу, бубнил: «А вы знаете, как тяжело, когда некуда больше идти?» — и утешался тем, что отныне будет знать, почему в три часа ночи дочери все еще нет дома.

* * *

После бала Кощубей резко переменился. Он превратился в домоседа. Намеки на возможные приключения вызывали в нем одну лишь досаду. Отсутствие намеков — подозрение. Отныне князящего колдуна с внешним миром соединяла тонкая ниточка — этой ниточкой был Пурилис.

— Вот была у нас княгиня… — слегка заплетающимся языком промямлил Пурилис.

— Это такая пышная блондинка? — заволновался верховный жрец-волхв Одоленьский.

— Нет. Пышная блондинка — это Чичелина.

— Тогда такая высокая-высокая? — мечтательно закатил глаза культработник.

— Нет, это статуя Свободы.

— Тогда не помню, у меня склероз. Не понимаю, чему вы радуетесь?

Описываемая сцена совершенно не напоминала выдающуюся картину «Три богатыря».

— А что поделывает наш любимый князь? — не без профессионального интереса в продолжение темы спросил Баян Корытыч у секретаря, протягивая оному стакан виски домашнего изготовления. Обмывалась покупка жрецом зерна.

«Кабы не я, — мелькнула секретная мысль у журналиста, — фиг бы этот выскочка княжествовал».

«А ведь не окажись я рядом, — посетила гаденькая мысль верховного жреца, — Кощубей мог не попасть на трон».

«Обана! — вдруг тюкнула крамольная идея Пурилиса. — Не случись я под рукой, другие бы нынче вензели на монетах чеканились».

— Да. Не собирается ли наш глубокоуважаемый владыка сделать для родного города что-нибудь полезное? — Верховный жрец вручил собутыльнику банан на закусь. — Например, повысить жалование служителям культа?

Пережитое горе крепко сказалось на внешних данных главного мутотеньского ксендза. Морщины расправились, прекратилось старческое слюнонедержание, и весь он как бы распрямился, приосанился. Ведь не зря в день, когда он родился, было великое смятение на небе и в душе соседа.

Троица расположилась под грибком детской песочницы. Стараниями ЖЭКа грибок был выкрашен в сомнительный цвет, ассоциирующийся с отпечатком губной помады на окурке. Стараниями дворовых собак и кошек песок приобрел тот редкий оттенок, который вызывает спазмы зависти у женщин, мечтающих, чтобы их называли «пепельными блондинками». Кончалось виски «Сизая лошадь», денег ни у кого не осталось (во всяком случае все трое в этом поклялись здоровьем горячо любимого шефа), настроение было препаршивейшее. Словно богиня печали, слез и сожаления Деля выкрала у них аптечку, порезал ремни безопасности, а затем расставила на пути восемнадцать гаишников.

Не в кайф было Пурилису. Вернее, равномерно благодушное состояние души периодически прерывалось приступами неконкретной тревоги, как прерывается рекламными паузами любимый фильм. В сумрачные минуты наведывались вопросы типа «Кому все это надо?», «Где зарыта собака?», «А был ли мальчик?». Хотелось зажмуриться, свернуться калачиком и сосать указательный палец. Даже великий Айгер ибн Шьюбаш, окажись в подобной ситуации, ничего бы не смог посоветовать, а только бы сказал: «Зажмурься и соси палец». Ведь по Зодиаку секретарь был Козерогом, а сие значило, что где-нибудь, когда-нибудь рога-то ему поотшибают.

Латинянин Пурилис опрокинул стакашку, зажевал скользким, как мыло, бананом:

— Князь? В палатах белокаменных сиднем сидит. — Секретарь решил удержать в тайне, что этой ночью обиженный на весь свет князь-колдун превращался в малярийного комара и летал пить кровь у подданных, да отнимет у него Лютояр охотничий билет. — Подобно аглицкому сплину известна праславянская хандра. Худо ему, мается. От скуки всякую дребедень изобретает. А я вот решил рок-группу организовать. Ищу клавишника и ударные. Хотите?

— И что же он такого изобрел? — Корытыч вытащил блокнот.

— Коммерческая тайна. — Пурилис выразительно кивнул на пустой, как взгляд стрекозы, стакан, встал и, оставляя на грязном песке многозначительные отпечатки подошв лаковых штиблетов, пошел во дворец. Обиженный.

— Эгоист, — сквозь зубы процедил газетчик, искренне причислявший к эгоистам всех, не желающих сотрудничать с ним бесплатно. Жрецы предрекали Баяну Корытычу смерть от «Виндоус-2000».

* * *

Секретарь не соврал. Кощубея мучила тоскливая, паршивая болезнь — скука. Ни наложницы не развлекают: плюс-минус — строение тела у всех женщин одинаковое. Ни интригующие министры (в смысле: не привлекательные, а подлые). С утра по телевизору гимнастика. Диктор бодрый, как кофейник, и опрятный, как ординаторская палата. Лучше уж вместо телека на свой палец смотреть. Посмотрел. Надоело.

В это утро колдун не верил, что зачатие ребенка, посадка саженца и постройка дома могут отвлечь настоящего героя от борьбы за права человека на счастье. И даже если к дому приладить сарай, завести корову и начать выращивать тюльпаны на продажу, счастье не явится. Гадюка. Кощубей бы с удовольствием взял нож и застрелился, но легче на душе не станет.

Нудно Кощубею государственными делами заниматься. Да и изобретать, честно признаться, надоело. Вот изобрел новую казнь: приговоренному предлагается на выбор корзина горячих с пылу-жару семечек в кальсоны или задница с медом. Большинство выбирает задницу. Дескать, и на воле лизали, почему же в тюрьме не полизать? Ан нет. Не чужой зад медом намазывается, а преступный.

Засим которжанина помещают в дупло, так, чтобы только оголенный тыл двуслойным пряником наружу под северное сияние. Ну, пока филеем непохабно интересуются мухи и пчелы — терпимо. Но потом на поляну из дебрей выходит медведь и, охальник, думает, что набрел на дикий улей…

Изобрел колдун такую казнь, да вдруг вспомнил, как самого кошки на столбе полосовали. Выходит, не такое уж оригинальное изобретение. Совсем закручинился колдун.

И кликнул Пурилиса, по холостяцки утюжившего любимый черный костюм.

— Слыш, Пурилис, у меня такое ощущение, будто все силы тьмы ополчились против моего самочувствия. Будто бреду я густым мрачным лесом. Ветви заслоняют светило. Из зарослей хищные рожи таращатся, зубами щелкают. У тебя такое бывает?

— Бывает, — вздохнул секретарь. — Только у меня с позволения бога виноделия еще и руки тогда трясутся.

И эта сцена беседы совершенно не напоминала картину «Три богатыря». Просто встретились два уставших человека и беседуют. Слово за слово. Авось что путное мелькнет. А как бы вы хотели? Непревзойденный Айгер ибн Шьюбаш, мудрый, как пентиум последней модели, говаривал: «Очень трудно искать в темной комнате черную кошку, особенно если оплата не повременная, а сдельная».

— И что же ты в подобную тяжелую минуту предпринимаешь? — подозрительно поднял веко хозяин: не скрывается ли в словах слуги намек на неприятное приключение?

— Это вам по сану не подходит — развел руками верный секретарь.

— Так что же, — обхватив голову ладонями запричитал Кощубей, — Выхода нет?

— Есть, — кротко ответил гитарист. — И я знаю человека, способного облегчить вашу участь.

— Смертный, назови имя этого человека! — с надеждой, но и не отметая подозрений, взмахнул дланами помазанник Перуна — Скорее, да подтолкнет змееязыкий Чернобог тебя в трамвае наступить на ногу Шварценеггера.

— Поскольку это — государственная тайна, не могу не проговориться: Этот человек — я.

Кощубей посмотрел на парня с недоумением. А тот, нимало не смутившись, извлек из кармана зеркальце в резной оправе, свидетельствующей о знакомстве резчика с творчеством дадаиста Мориса Дюшана.

— Вот, купил по случаю у одного знакомого цыгана, да накажет этого спекулянта бог-сокол Финист вечным бодуном. Вещь импортная, ей цены нет. Только не глядите вы, мистер, словно у меня крыша поехала. Это зеркальце не простое, а волшебное. Стоит только сказать: «Зеркальце, ты — дрянь», и оно: «Ах, это я — дрянь?! А вот твой лучший друг…» И всю правду расскажет.

— Нет у меня друзей, нет равных мне на свете, — то ли с тоской, то ли с пробуждающимся интересом буркнул колдун, да не потревожит сон его скромности сие громкое заявление.

— Ничего страшного. Скажите зеркальцу, чтобы оно ни в коем случае не показывало заседания Государственной Думы, и будьте уверены, что через пару дней вы станете узнавать депутатов в, извините за грубость, лицо. Только не забудьте почаще зеркальце называть «дрянью».

— А ну-ка, — Кощубей выхватил зеркальце: — Терпеть не могу программу «В темя». Прибери Морена их спонсора.

— Как уже сообщал наш специальный корреспондент, — известным, будто номер своей квартиры, голосом диктора заявило в ответ зеркальце. — Разрушив Мордорворот, отряд лихих казаков под предводительством непобедимого Бромолея двинулся на Мутотеньск Берендейский…

На экране диктор сменился картинкой. Горячее солнце, горячий песок и когорта перемалывающих этот песок ногами свирепых козаков с помповыми ружьями наперевес. Внезапно изображение прервала реклама женских прокладок, с которыми всегда тепло и сыро.

— Вы не видели мой новый чемодан из бобровой шкуры?.. — Передернул ножками, как шулер картами, секретарь на грани истерики.

— Не мельтеши — отмахнулся зеркальцем колдун и налинеил морщинами лоб. Лоб стал похож на детский рисунок «Море».

— Батюшка, отец родной, отрекитесь, умоляю. Да не потревожит из-за нас писарь «Книгу мертвых». Слыхал я про этих казаков, не люди, а пираньи, а мы супротив них едва человек сорок сможем выставить. Штрафбат из уголовников. А они полковую кассу вскроют, да на вражью сторону переменутся!!!

— Не мельтеши, — Кощубей положил зеркальце у фикуса, загадочно, как директор общества с ограниченной ответственностью, улыбнулся, вырвал одну волосинку из бородавки на ухе, другую из-подмышки, скрутил их вместе, поджег и произнес нечто десятиэтажное, начинающееся: «А чтоб, мать вашу, вас всех…» Читателю, небось, любопытно, что же там такое произнес колдун?

А ничего особенного. Заклинание. Чтобы от него освободиться (вы помните магическую теорию?) бедному козачеству следует сделать сущий пустяк: одна порция лигитимного секса, но в том-то и коварство чародея, что в заколдованном виде сие бойцам не под силу, да обеспечит их Велес подходящей случаю теорией о смысле жизни.

* * *

— Клянусь любимой страницей из «Слова о полку Игоревом»: не терплю шоколад, — глядя на прокуренных пылью ста дорог, загорелых до черна казаков, молвил старый гриф.

Остальные, сидящие на ветке высохшего дерева, птицы согласно закивали. Выяснилось, что кто-то не любит рыжих, кто-то голубоглазых, а кому-то пофиг.

Солнце проколотым колесом застряло среди серого от перегрева асфальтового неба. Пить хотелось так, что попадись на пути бензозаправка, хлебнули бы высокооктанового. Песок скрипел на зубах ксилитом. Песок превращал скромную одежду в модели Версаче из крокодиловой кожи. Песок простирался до горизонта неубранной после гулянки скатертью. И тем не менее настроение у братанов было безжалостно веселое, словно им удалось заставить вертеться электросчетчик в обратную сторону.

Задай кто-нибудь Бромолею вопрос: «Нет ли у вас ощущения, что в какой-либо иной деятельности вы не успели попробовать свои силы?», получил бы по голове. А ведь самое время было устроить вечер подобных вопросов и ответов. Да научит Белобог наше начальство правильно понимать наши шутки.

— Стоять! Привал! — скомандовал Бромолей.

Предвкушая, какая ее ожидает пылкая ночь, княгиня Озноба, хлопая ресницами, как мотылек крыльями, зашла за бархан по зову организма. О, пресвятой Ниян,[17] спаси и предохрани!

Справилась. Вышла из-за бархана.

А войска-то и нету. Нет войска, а вместо него пустыня усыпана огромными жирными… Огромными жирными лоснящимися на солнце пенисами. И яйца, как в фильме «Легенда о динозаврах». Сколько солдатушек было, столько теперь этих пенисов валяется. И каждый размерами с человека. Так что, выложи их в одну линию — получится газопровод «Дружба».

Подходит ошарашенная, оторопевшая, огорошенная, рот бубликом, княгиня, вдова по электорату, ближе. И что же? Скраю у каждого «предмета» в кудрях, как в малиннике, по маленькому человечку шевелится. О, пресвятая Исида, все человечки узнаваемы! Вот этот — уменьшенная копия Ай-Булака, чьи стихи звучали сладкой песней он еще так забавно ловил ртом сосок — как рыба воздух; а тот — Сумбурун, сторонник вычурных поз; а вон Ухум Бухеев, возбуждавшийся от малейшего касания, как противоугонная сигнализация. Словно ребята, со своими прибамбасами местами и размерами поменялись.

Вдова рвет на себе волосы, катается по песку — это менее больно, чем рвать волосы.

Догадывается вдова, чьих рук дело. Видать, никто ей не поможет трон вернуть. Видать, самой надо. А она же — слабый пол. Ох ты, доля женская, ох ты, доля тяжкая.

Но, чу! То не сотовые телефоны зазвонили, то не чайники на кухнях закипели, то в душе героини переворот великий наступил. Треснули старые идеалы, как танкер на большой волне. Поняла вдова, что не с тем начальным капиталом вступила в биржевую игру. И улыбнулась мучительно страшно.

И настолько нелицеприятное у нее произошло выражение лица, что у голодных песчаных птичек отпал аппетит.

— Что я, воробей, червяков клевать — старый гриф покачал головой удрученно.

— Ха! — каркнула ворона. — Он мне рассказывает. Это же мероприятие, о неизбежности которого говорили еще большевики. Реформа армии.

* * *

Лишь миновала опасность казачьего нашествия, секретарь вновь предался дурному настроению. Ну почему я до сих пор никого не полюбил? — думал он. И почему меня до сих пор никто? От горничных только и слышу: «Нет». Не в деньгах счастье. Зря я живу в мире чистогана, дедушка меня бы не одобрил. Порыва мне не хватает, что ли, вдохновения. А вот будь я творческой личностью…

Как позволял себе двусмысленно пошутить непременный Айгер ибн Шьюбаш: «Зачем вы — девушки?»

— Ой, уважил так уважил, — довольный, как удав, колдун хлопнул Пурилиса по чесучовому плечу. — Проси что хочешь за верную службу. Хочешь, я для тебя превращу Баяна Корытыча в бобра и отправлю плотины строить? Или Беломор-канал? Пусть подавятся тетерева печали зерном твоего хорошего настроения.

— Ну зачем же Баяна Корытыча в бобры?

— Правильно. Лучше Копчика Одоленьского в петуха, и на скотный двор! — колдун пробубнил заклинания, вырвал волосинку, то да се, прищелкнул пальцами. Через замочную скважину отчетливо донесся жалобный удаляющийся петушиный крик. Этот звук напомнил боевой клич восставших против тирании фламандцев, чьи подвиги были высокохудожественно описаны в прекрасной книге «Легенда о Тиле Уленшпигеле».

— Ну зачем же жреца-волхва на скотный?! — охнул запоздало секретарь.

— Но ты же сам просил, — искренне удивился нелепому вопросу, рассматривая что-то в окне, владыка, словно услыхал нетактичную шутку «Человек человеку друг». — Отныне ты не только секретарь, но и верховный жрец-волхв. Иди, принимай храм-капище языческое по описи. Кстати, ты будешь смеяться, знаешь, какое условие, чтобы Копчик снова стал человеком? Ха-ха-ха! А может, пора и Баяна Корытыча в бобры обрить? А знаешь, я изобрел гениальный способ проходить зайцем в метро. Берешь кирпич, аккуратно заворачиваешь в бумагу, входишь с ним в метрополитен и кладешь в углу. Далее к дежурной: «У вас в углу неизвестный квадратный предмет. Может, бомба?» Пока она вызывает саперов, проходишь.

Пурилис понял, что пора сматывать. А князь Кощубей, не откладывая в долгий ящик, приказал строить в городище Мутотеньск Берендейский метрополетен и улыбнулся зеркальцу:

— Эй, ты, дрянь, скажи-ка, я собираюсь купить автомобиль «Вольво», как бы сделать, чтоб гарантия на него длилась подольше?

— Покупай не сегодня, а завтра.

Нет, сатрап не забыл, что кроме войска казаков из солнечной Донской стороны в его владения пробиралась претендентка на трон. Змея, покинувшая свою кожу. Имеющая, кстати, все нотариально заверенные на сей трон права. А помощнички у змеи сыщутся завсегда. Стоит только кликнуть. Тотчас понабегут или рыцарь печальный с обрезом Мот Кихот Обломанческий, или похотливый Вали-Баба, или, на худой конец, отсидевший тридцать лет и три года строгого режима Илья Мурловский. Свято место пусто не бывает…

Нет, Кощубей не собирался трон уступать.

Конечно, княжеская жизнь — не вызов девочек по телефону в баню. И радостей от нее не больше, чем от вынужденной покупки у контролера бланка штрафа за безбилетный проезд. Но разве какая-то вдова сможет управлять государством? Вот появился бы достойный кандидат, подумали бы.

И когда за Пурилисом закрылась дверь, Кощубей совершил еще один, следующий акт колдовства.

В настольной книге скучающих домохозяек «Практическая магия» незабвенного Папюса, как уже упоминалось, нет объяснения того удручающего волшебников факта, что если превращаешь кого-то во что-то, будь любезен, укажи, в какой ситуации это превратится обратно. Также там не разъяснено, что, будь ты даже колдуном, способным обернуть министерское кресло на счет в швейцарском банке, одного человека дважды заколдовать тебе не по зубам. НЕ ПОЛОЖЕНО!!! Пусть очень этот человек нехороший. Поэтому не могло быть и речи о превращении княгини Козан-Остра, вдовы по научному, даже в солнечного зайчика. Но вполне обоснованно речь могла вестись о превращении какой-нибудь достойной кандидатуры в смертельного для вдовы врага.

Ах, как повезло Пурилису, храни его Ярило Сварожич, что в этом, с позволения благосклонных читателей, шикарном романе, нашлось место для еще одного героя. Иначе вся тяжесть заклятия обрушилась бы на слабые секретарские плечи.

* * *

В тот день искренний подданный своего князя, добрый сын отца и матери — простых колхозников, законопослушный, кстати, налогоплательщик, что, кстати, навсегда оттолкнуло от него друзей детства, двадцатичетырехлетний сударь Каналикатор, прихватив лопату, шагал на местное кладбище.

Внешне он был очень похож на свою фотографию в паспорте и придерживался таких убеждений, что когда-нибудь на Таймыре снова будут бродить тучные стада овцебыков. Его публичные лекции вокруг этой проблемы пользовались большой популярностью у душевнобольных всех без исключения горпсихбольниц. Недоброжелатели и доброжелатели сходились на том, что имя «Каналикатор» расшифровывается, но лучше бы не расшифровывалось. А в прежней жизни он любил с надрывом декламировать Ахматову и Цветаеву, путая авторство.

Каналикатор шел, насвистывая добрый старый похоронный марш.

Набирающая силу весна радовала Каналикатора. И даже серьезные симптомы воспаления среднего уха, как то: боль в ухе сразу резкая или постепенно усиливающаяся, заложенность уха, шум в ухе, часто переходящий в ощущение пульсации, повышение температуры — не портили настроение. Была у него такая дурная привычка — целеустремленность. И он целеустремленно шел на кладбище.

Двадцатичетырехлетний парень ни в коем случае не работал могильщиком. С раннего утра он бродил по похоронным конторам, выспрашивая, не умер ли кто. И если сей печальный катарсис случался в чьей-нибудь биографии, парень предлагал родственникам деньги. Не за душу покойника, за тело. Человек умер, но тело его живет.

Упаси Морена, Каналикатор не был некрофилом. Ну разве что чуть-чуть, и не в том смысле, не будем стыдиться этого позорного явления. Каналикатор любил трупы платонически: выкапывал и любовался.

И в тот день он шел уверенной походкой на кладбище, вскинув на плечо лопату работы Кулибина, ибо вчера случилась внезапная и загадочная безвременная смерть двух женщин. По Зодиаку — старых дев. Мутузы Гудроновны и Сони Тринитрон, пошли им Леда долгие лета. При жизни эти почтенные дамы на паренька не произвели никакого впечатления. А тут вдруг сердце защемило. Вспух бутон лотоса чувств. Вспомнились девичьи контуры и объемы. Сердцу не прикажешь.

И вдруг стоп. Выпала из рук лопата ручной работы на отполированную тысячами ног мостовую. И выпали навсегда из сердца невезучие по гороскопу Мутуза Гудроновна и Соня Тринитрон. Пришла пора другой, большой любви. Еще пуще расталдыкнул лотос чувств лепесточки. Эта любовь располовинила сердечко аки чертеж в разрезе. Опытный патологоанатом нарек бы произошедшее «расчлененкой».[18]

— А как же я любимую буду… на руках носить, ведь по слухам жива она. Ее нежные ступни касаются той же мостовой, что и мои. Ее тело, которому завидуют роза и жасмин, так же требует укрытия от зноя, как и мое. Дышит она тем же воздухом, что и я. Только борода и усы у нее не растут, — испытал приступ томления Каналикатор.

— Чудак-человек, — маскируясь под внутренний голос, телепатически ответствовал коварный властелин Мутотеньска Берендейского. — Всякое может случиться. Ты вроде, паря, целеустремленный.

Это была сущая правда. В детстве Каналикатор успешно боролся с курением родителей, воруя их сигареты. В юности этим же методом лечил папу от алкоголизма. Свою первую тонну баков он заработал, когда его наняли убрать директора конторы по недвижимости Ахмеда. Неофит по неопытности запамятовал номер квартиры и передушил струной от лютни всех Ахмедов в доме 137-й серии.

С нежностью упырька теплый, как свежий труп, ветерок лизнул яремную вену юноши. Солнце благосклонно взъерошило Каналикатору чубчик скелетиком лучиков. Надгробия туч, дабы не омрачать благостного настроения, предпочли испариться. Эх, был бы рядом брат Левитан, мигом бы сел за мольберт.

Кладоискатель вышел из дома в бурой кожанке-косухе «Рот-Фронт», и от проснувшихся серьезных намерений ему стало нестерпимо жарко. Но даже выступивший пот не заставил его стать непохожим на свою фотографию в паспорте.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ. Десять «Почему хорошая жена — мертвая жена».

Она:

1) не заставляет есть, что приготовила; и не готовит не то, что вы любите;

2) не вынуждает делать ремонт;

3) не отвечает на вопрос вопросом;

4) не теряет всюду дорогую косметику;

5) не приводит в пример соседа, который все сам, и зарабатывает дай бог каждому;

6) не считает, сколько рюмок вы подняли в гостях;

7) не устраивает скандал, когда вы вернулись утром;

8) не расхаживает по дому в исподнем;

9) не зависает у каждого прилавка;

10) не говорит, что сегодня у нее был тяжелый день.

* * *

И когда улеглась пыль на еще кровоточащие красной ртутью трупы растрелянного каравана, двое поняли, что остались живы. Пес Шмарик отряхнулся с сожалением — опять не повезло, а ведь он надеялся, как юный барабанщик, что уж в этот раз Судьба-злодейка оплошает, но Судьба вовремя спохватилась и отвела пулю.

Дело в том, что когда-то давным-давно в библейские времена пес был не псом, а картавым дантистом. И в одно прекрасное утро, поджидая богатеньких клиентов, дантист вышел на крыльцо. А в это время легионеры с легкой умытой руки пятого прокуратора Иудеи, который был в белом плаще с красным подбоем и т. д., вели на казнь человека в терновом венце. Добрый человек сам волок крест. И попросил этот человек самодовольного стоматолога вылечить перед смертью кариес бесплатно. Но отказал преуспевающий экскулап. И проклял подконвойный алчного зубника. И обернулся дантист Шмарик псом бессмертным, вечно скитающимся по Ойкумене, наблюдающим всевозможные человеческие пороки: абсцессы, кисты и парадонтозы; и не ведающим покоя, как градусник. Такая вот, блин, вечная молодость.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ. Перечень эпитафий для памятника ослу Максу, сочиненных поклонницами:

«Спи спокойно, такой ты на кой нам?».

«Знай путник, здесь хранится прах хорошего парня, любившего трах».

«Умер Максим, ну и… с ним».

«Беспечно дрыгал он мослами,

случилось, что случается с ослами».

Вторым уцелевшим оказался осел Игорь. Пуля — дура, штык — молодец. Осел нисколечки не удивился. Не для того его мама родила, чтобы на халяву пасть смертью храбрых. А для того его мама родила, чтобы на радость людям. Осел знал, блин, он когда-нибудь станет начальником отдела маркетинга и рекламы Западных и Восточных славян.

Однажды уже, год назад, в период гона он уступил в брачном поединке самку. Но сие пошло только на пользу, поскольку было полнолуние, и Игорь изобрел в отместку абсолютный рекламный слоган: «Мужчины любят глазами, женщины — языком». Слоган заканчивала многозначительная пауза. Этот слоган годился для рекламы чего угодно: мороженого «Баскин Робинс», системы магазинов «Литл Фуд», кандидата в президенты и т. д. Может, поэтому слоган так и не применили — слишком уж хорош. Когда на осла Игоря находило, он начинал громко повторять свой бронебойный слоган сто раз кряду и до тех пор, пока встречные не начинали притворяться, что им ну очень понравилось.

Герои посмотрели на трупы, на горы контрабандной меди, на невредимых себя, переглянулись и, не сговариваясь, пошли прочь курсом на закат, положившись на радушие Немти, местного бога караванных путей.

Закат расфуфырился подвявшей чайной розой. Лепестки опадали на песок и, впитывая жар, обугливались. Очень красиво.

Долго ли, коротко ли шли, неведомо. Но однажды, блин, они и не заметили, как оказались на территории законвенсированной военной базы. Ночь-старуха сверкала редкими зубами звезд и подглядывала бельмом луны. Замаскированная под элеватор, безмолвно ветшала мертвая казарма. Покосившиеся столбы с колючей проволокой имитировали загон для скота. Повсюду ржавели брошенные, как пустые бутылки, танки, декорированные под трактора, и боевые вертолеты, притворяющиеся комбайнами. Когда-то здесь саперы оттачивали боевое искусство на уборке картошки, а пулеметчики косили сено, не жалея патронов. В сумраке наши герои чуть не провалились в жижеотстойник, сиречь, в ракетную шахту.

— Бум-бум-бум, — ответило эхо.

— Ух ты, — восхитился осел.

— Эх ты, — отреагировало эхо.

— Может, плюнуть? — предложил разделить ответственность осел Игорь псу.

— Я те плюну! Чтобы ты пописал на включенный телевизор! Чтоб у твоего дома снесли пивной павильон! Чтоб ты всю жизнь работал на мелкорозничную торговлю! — голосом мусье Одоленьского с прикудахтыванием ответило эхо, и из шахты, шурупом ввинчиваясь в воздух, вымахал крылышками жирный петух. Маскировка базы оказалась на высоте, и вместо скотного двора Копчик посредством колдовства очутился здесь. — Я те плюну так, что пусти тебя Купала,[19] по склерозу забыл его имя, в свою небесную ванну-джакузи, не отмоешься.

— Кто-кто в теремочке живет? — дал задний ход осел Игорь.

— Разве это жизнь? — резонно парировал отставной волхв. — Злой рок обрушился на мой дом и не пожалел ни дочь мою, красавицу писаную, ни меня. Знайте, простолюдины, вам довелось узреть бывшего верховного жреца городища Мутотеньск Берендейский.

— Ой, как я эту марктвеновщину не люблю, — скривился пес-стоматолог. — Я, может быть, тоже со знатными господами в библейские времена якшался.

— А я, — напомнил о себе осел, — когда-нибудь стану начальником отдела маркетинга и рекламы всея Древняя Русь. Послушайте мой беспроигрышный слоган…

— А я, — сказал невесть откуда возникший лебедь-шипун с ввалившимися боками, — был милым другом несравненной княгини Ознобы Козан-Остра, так что мы еще посмотрим, кому в теремочке-то обосноваться предстоит. Да не индексирует Лад[20] сбережения вашей отваги.

— Не припоминаю такого. У меня склероз, — нахамил Копчик, сущий скорпион по гороскопу и по жизни.

Граждане с любопытством оглядели друг друга с лап до головы, присматривая стратегически уязвимые эрогенные зоны. С неотвратимостью собрания акционеров намечалась драка за место в уютной ракетной шахте. Склонный к мазохизму зубной пес постарался вызвать у окружающих к себе как можно большую неприязнь. Воздастся сторицей:

— Ты, животное, — это относилось к ослу Игорю. — Про твои зубы трудно сказать что-нибудь плохое, если не профессионал. А у тебя, гадкий утенок драный, зубы иногда обретают самостоятельность, но не все сразу. А у тебя, — пришла очередь Копчика, — очень ровные, белые, красивые зубы. Их видно сквозь ноздри.

— Кто-кто в теремочке шумит, не по делу заводится? — раздался нежный, мелодичный женский голосок. Бархатнокожая княгиня Озноба, вдова по интонации, это была, конечно же, она, хлопнула ресницами-махаонами: — Приветик, герои-геморои. — Из-под ресниц-бабочек наших склочных зверющек внимательно оценивали ничего не выражающие холодные глазаа.

У вдовы по обязанностям была конкретная цель, порожденная конкретной мечтой. Мечта — это желание, которое приходит, когда чего-то не хватает. И от нехватки становится неуютно. Чувствуешь, чего-то не хватает. И начинаешь мечтать. И желание или исполняется, или не исполняется. Или остается мечтой, или становится реальностью.

— Заступница! — втянул клюв перепончатолапый. — Теперь все будет хорошо.

— Матушка государыня! — пустил петуха петух, спорхнул с бетонного края колодца и кинулся в ноги.

— Женщина, — бессмысленно констатировал осел, женщин он не понимал. В метафизическом смысле.

— Я так кумекаю, бить меня уже не будут, — вздохнул сникший, как объем продаж после праздника, Шмарик и вильнул хвостом. А куда деться?

Озноба Козан-Остра поняла звериный язык, этот талант остался у нее с козлиного инцидента. И не то чтобы обрадовалась встрече. С некоторых пор она разучилась радоваться. Да, внешне оставаясь прелесной манящей девой, вдова внутренне переродилась в мрачное, думающее только о достижении власти, существо. Готовое шагать по костям, загадывая желание: «Если ни разу не оступлюсь, пусть драпающий Кощубей не успеет вывезти золотой запас».

Теплую встречу княгиня Озноба приняла, как должное, как проигрыш нашей сборной на отборочных соревнованиях. И нисколечки не смущаясь, пронзила жалом лжи уши бесхитростных встречных. Нет, точнее спустила гадюк тщеславия на сусликов их, домашних животных, чаяний:

— Милостивые государи, спешу вам сообщить, что в настоящее время я являюсь представителем Счетной Палаты. И следую в Мутотеньск Берендейский с ревизией. В мои полномочия входит возможность привлечения добровольных помощников. И я предлагаю вам стать внештатными сотрудниками, ибо мне одной все взятки не унести. Считаю до трех. Раз, два…

— А что это нам даст? — бесхитростно полюбопытствовал честноглазый осел.

— Травоядное, — брезгливо прошипел лебедь, — ты не врубаешься, что Счетная Палата — это круче Палаты мер и весов? — и начал нервно точить когти о бетон. Извлекая таким образом препротивнейшие звуки, он надеялся привлечь внимание читателей к своей крайне эпизодической роли в романе.

— Неужели? — кудахтнул Копчик, далекий от мирского.

— И что, их никто никогда не бьет? — недовольно отреагировал пес-стоматолог и поднял лапку на столбик с ругательной надписью «Не копать. Электрокабель».

— Два с половиной! — напомнила вдова. — Если мы обнаружим в финансовой отчетности князя Кощубея нарушения, он выполнит любое желание каждого, кроме того вы все являетесь победителями конкурса и награждаетесь бесплатными путевками в Мутотеньск. За ваш счет только питание и гостиница. Да не оскуднеют на бензозаправках вашей решимости автоматы с семьдесят шестым и девяносто вторым.

— Я попрошу у волшебника ум, — решил осел, меланхолично слизнув валявшийся под ногами пук соломы, — и придумаю много-много красивых и нужных людям рекламных слоганов. Таких, как «мужчина любит галазми, а женщина — языком».

— А я, — надумал пес Шмарик, — потребую большое сердце. Ведь тогда я стану острее чувствовать не только свою, но и чужую боль. Железно. — После поднятия лапки у него на душе было светло и легко. Он твердо знал, что истинное призвание интеллигенции — страдать, как папа Карло…

— А я хочу получить смелость, — распушил перья на толстой шее так, что они стали похожи на львиную гриву, и кукарекнул маэстро петух. — Тогда я отважусь на исполнение условия, чтобы снова быть человеком. Ничто человеческое мне не чуждо.

— Ну что ж, ребятки, за мной на Изумрудный город… тьфу, на Мутотеньск Берендейский! Шаг вправо, шаг влево — авансовый отчет.

Собственно, само их путешествие описывать не стоит. Ну жажда, блин, лишения, ну миражи: Голливуд, Диснейленд, Уолл-стрит — ничего особенного. Княгиня Озноба смотрела и не знала, как убедить колдуна Кощубея вернуть скипетр, но знала, что обязательно расцарапает ему морду. Ведь по гороскопу она была рыбой, сначала прилипалой, потом золотой, потом летучей, теперь — иглой. Ну грифы каркали как положено…

Правда, случился один забавный эпизод. Повстречался им одинокий, как последняя сигарета, путник в греческом прикиде от «Совмехкастория».

— О, незнакомая милия дева в компании разных домашних питомцев.

Лик твой узрев, преклонил бы колени, когда б на ногах я держался получше.

Лет уже десять, как взяли мы Трою, но праздник слегка затянулся.

Я перепил всех, теперь возвращаюсь домой, а зовусь Одиссеем.

Как объяснить Пенелопе свое опозданье, не знаю.

— М-да, — холодно улыбнулась Озноба Козан-Остра, вдова с понятием, словно угостила мороженым. Она теперь улыбалась только холодно. — Будь здесь один мой «хороший» знакомый, он бы рассказал анекдот о том, как послал царь грека, асирийца и скифа в пещеру к циклопу…

Путник тут же прервал луноликую:

— О, незнакомая милая дева в компании добрых домашних питомцев.

Понял подсказку твою, и найду, что жене я ответить. — И быстро зашагал домой. Как никогда прежде говорившие в сию минуту были похожи на популярные портреты кисти Ореста Адамовича Кипренского (1782–1836): он на «Портрет Евграфа Владимировича Давыдова», она — на «Портрет Екатерины Сергеевны Авдулиной».

Еще на последних гекатоннах песка, из прозрачных кустиков саксагула, выскочил, преградив путь, гаишник. В форменной кольчуге с лампасами и сшитой из одних только карманов телогрейке. Чтобы не простудиться ночью в пустыне, где температура после захода солнца может понизиться до минус двадцати, гаишник обязан трудиться с муравьиным усердием, набивая карманы тем, что пожалуют сострадательные путники. Учеными отмечен любопытный факт, что несмотря на одинаковую краску и бумагу, купюра достоинством в сто долларов греет в несколько раз сильнее, чем купюра достоинством в десять.

Стуча зубами, блюститель запросил техпаспорт. Однако княгиня Озноба глупо, по бабьи, вдруг ни к селу, ни к городу спросила про здоровье какого-то Иван Иваныча, и вдруг гаишник трусливо, по бабьи, вернулся в кусты.

Так, с шутками-прибаутками (самая популярная: «Люди добрые, извините, что к вам обращаюсь…»), компания пришла к воротам Мутотеньска Берендейского пред светлые очи стражи.

Стражник с обличающей фамилией Лозинский то нетерпеливо листал, а то убирал подмышку «Справочник конвоира» и бубнил вызубренное под нос сам себе:

— Предупредительный в воздух, контрольный в голову. Предупредительный в воздух, контрольный в голову, только бы не перепутать. — Парень подал заявление в аттестационную комиссию на перевод в школу телохранителей «Крепкий орешек».

— Смотри не перепутай, — сочувственно сказал стражник с безнадежной фамилией Кукуету. Он по гороскопу — ни рыба ни мясо, никаких бумаг никуда не подавал, и не собирался.

— Ждать здесь. Ждать указаний. Ждать, пока рак свистнет, — приказала вдова своей своре. — Шаг влево, шаг вправо — вызов родителей в школу.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ: Агитационная листовка.

У вас нет билета, но вы хотите оказаться внутри. Не надо нам ссылаться на то, что все билеты проданы, это унижает. Больше уважения вызовет объяснение, что вам просто жалко денег.

Итак, не тратьте время на поиск служебного входа, не пытайтесь предъявить бабушкино удостоверение ударника труда. Не просите счастливого обладателя билета открыть шпингалет окна туалета на первом этаже. Вы становитесь немного в стороне от входа, так, чтобы не мозолить преждевременно глаза контролеру, и ждете.

Минут за пятнадцать до начала мероприятия ручеек прибывающих превращается в полноводную реку. Билеты все приготавливают заранее. Это Ваш час.

Выберите из потока группу не менее четырех человек, чтобы все билеты были в руках у одного. Группа должна представлять из себя большую семью, где Вы можете сойти за племянника, или компанию людей сходного с Вашим социального статуса. Пристройтесь спереди и, когда будете миновать билетера, полуобернитесь и обозначьте принадлежность к группе безличным вопросом типа: «А не забыли ли мы выключить утюг?» После сказанного с уверенным видом проходите вперед, не дожидаясь, пока билеты окажутся в руке контролера. Теперь Вам только остается затеряться в толпе ждущих начала.

Лига завсегдатаев крематориев и посетителей публичных казней.

Ежели бы княгиня Озноба, солнышко ясное, имела за плечами гопницкую юность или заочную школу ниндзя, может быть, она просто бы проникла в город. Но леди пошла другим путем. Сделай Велес благосклонными на ее жизненном пути все банкоматы.

Стражники узнали бывшую княгиню. И сразу изобразили на своих наглых сытых мордах дорожных знак «кирпич». Дескать, как излагал певец революции: «Кончилось ваше время».

Однако вдова, вопреки ожиданиям, не стала слезно умолять, а спросила почти равнодушно:

— И какие у вас оклады?

— По двести тугриков на нос плюс милостью Дажбога процент — растерянно отвечали воины, не уверенные уже в себе, словно «новые русские» в метро.

— А у меня, — свысока холодно улыбнулась манящебедрая княгиня Козан-Остра, — коммерческий директор получает тысячу двести тугриков, а главбух полторы.

— Интересно, кто же это у вас главбух и коммерческих директор? — с зарождающимся уважением спросил стражник. Не важно который.

— Ты — ткнула прекрасным пальцем княгиня Озноба, вдова по концентрации, в грудь одного — главный бухгалтер, а ты — толчек в грудь второго — коммерческих директор.

— А почему это ты получаешь на триста больше?! — свежим взглядом окинул второй стражник первого, трогательный в возмущении, как стартер.

— А потому что у тебя фамилия «Кукуету» и ты раб Гербалайфа, а у меня, пусть не «Цендерович», но все-такиж «Лозинский», и моя супруга здорово умеет готовить холодное 53-го — к чести Лозинского, он очень любил читать чужие гарантийные письма.

Кукуету изобразил пальцами знак сомнения в услышанном «ласточка, пронзившая Солнце». Некоторые адепты трактуют его еще как знак вызова на поединок. Лозинский на пальцах показал предостерегающий знак «журавль, схваченный лисицей». Это в классической интерпритации. Жаргонное же толкование этого знака означает: «поцелуй меня в заросшее волосами место».

— Ах ты..! — растопырив пальцы, подобно леопарду, выпустившему когти, бросился, метя в область груди, коммерческий.

Но бухгалтер, парень не промах, не отвлекаясь на разговорную речь, ткнул в разверзшуюся пасть очень вероятного противника полицейскую дубинку «Подкованная зебра» и с видимым наслаждением дважды повернул. Как учил Ватсьяяна — приемом «Буря в пустыне». Лицо, пострадавшее от беспредела работника правопорядка завыло и из последних сил рванулось. После чего стороны обнялись крепче двух друзей, — союз сезамова семячка и зернышка риса. Упали, но хватку не ослабили. В поднявшейся пыли очень трудно было разглядеть: кто побеждает в лирической комедии по мотивам творчества непревзойденного мастера Мазо.

Конечно же не пресловутые триста тугриков послужили причиной вспышки ненависти. Все гораздо сложнее. Лозинский и Кукуету вдруг со щемящей откровенностью осознали, как ненавидят друг друга за политические взгляды, умение правильно пользоваться столовыми приборами и искусство одеваться. И прежде всего за разные методы открывания пивных бутылок. Кукуету мог открыть зажигалкой, вилкой, бутылка об бутылку, зубами, глазом, об стол… Извините, про зубы уже можно вычеркнуть. А Лозинский — только открывашкой.

Не без лукавинки рассказывал собравшимся ученикам непревзойденный Айгер ибн Шьюбаш, если заходил разговор о ненависти, притчу такого содержания: «Лавкин-бек накупал баночного пива и ставил в холодильник. Но приходили друзья и брали пиво без спросу. Один раз Лавкин-бек залез в холодильник сам. Думает, придет кто-нибудь, откроет холодильник, а я оттуда: „Гав!!!“.

Пришел Семинолов-ага, в холодильник не полез, а полез к жене бека. Жена отпор оказала, но как-то неубедительно. А Лавкин-бек вспомнил, как зайдя намедни к аге, и не застав того, приставал к его жене. А та вдруг дала пощечину и выразительно посмотрела на сервант.

Семинолов-ага накупал иностранных сигарет и складывал в сервант.»

Результат поединка не заинтересовал даму, и она вошла в ном по отполированной до блеска босыми ступнями дороге.

Родной Мутотеньск Берендейский почти не изменился. Разве прибавилось рекламных плакатов: «На этом месте могла бы быть ваша реклама» да коробейников на улицах. Вот у книжного развала притормозил старый цыган, выбрал книжку в обложке поглянцивей и гордо объявил обступившей продавца своей многочисленной родне:

— Эту книгу написал мой хороший друг из новых славян. Послушайте, дети мои — Патриарх раскрыл наугад: — «… Далеко на Восток за морем-океаном живет загадочное племя, именуемое „индусы“. Юноши этого племени телом смуглы, и завидев незнакомую девушку, тут же стараются познакомиться, для чего громко выкрикивают свои имена. Индусы — очень загадочный народ, и нам никогда не понять, почему всех юношей у них зовут одинаково — Камасутра…»

Озноба признала в услышанных строках отрывок из своего научного труда, некогда диктуемого придворному латинянину. Очевидно рукопись похитили и издали пиратским образом. Но персикогрудую, вдову по секрету, хищение не взволновало, кесарю — кесарево. Не взволновало ее и то, что пока старик читал, отвлекая внимание продавца, цыганята умыкнули с прилавка «Книгу о вкусном и здоровом прыще», «Бегущую по волан», «Тесто в печи замесить нельзя», сентиментальный роман Карамзиновича «бедный Изя», и полный комплект продолжений романа Льва Толстого «Воскресение» из шести книг — «неделька».

* * *

Перед тем, как навсегда покинуть княжеские покои, Пурилис погадал на «сборнике нормативных актов». Ему выпало.

«Обязательным условием договора купли-продажи объектов недвижимого имущества, являющихся памятниками истории и культуры местного значения, является обязанность собственника одновременно оформить в Государственной инспекции по охране памятников охранное обязательство в установленной форме. Объекты недвижимого имущества, являющиеся памятниками истории и культуры местного значения приватизируются с обязательным условием их содержания новым собственником в надлежащем порядке в соответствии с требованиями охранного обязательства, оформленного в порядке, установленном законодательством Российской Федерации».

Не представляя, к добру предсказание или к худу, беглый секретарь, бывший научный работник и жрец-расстрига Пурилис в милых затертых джинсах, слава Яриле — не успел толкнуть, а если честно — не успели купить, вышел из городища Мутотеньска, держа под мышкой котомку со сбережениями. Впереди его ждала карьера поп-звезды. Надо только сколотить команду, текстовика дельного сыскать, принести богатую жертву алчному Чернобогу, и раскрутиться. Заработанных денег хватит на первые три клипа и на гастроли. А клипы по первому каналу в каждой передаче, включая «Передаем сигналы точного времени» и «Прогноз погоды».

Сцена выхода секретаря напоминала типичное начало французской кинокомедии с Жаном Габеном. Солнышко, птички, травка зеленеет, человек выходит из тюрьмы, оставив о себе приятное впечатление.

По бокам от выхода из городища стояли два кем-то избитых стражника и двигались к примирению.

— А зачем ты меня назвал рабом Гербалайфа? — бедрил обиду один.

— Извини, старик, я слушал много раз, что он тебя от смерти спас. И, кстати, ты тоже обозвал меня рекламным агентом. Пусть выпадет птенец обиды из гнезда твоего мировоззрения.

Секретаря, склонившегося к побегу, очень мучила совесть. Из-за пустяка, а все равно грызла и не отлипала, как акцизная марка. Он ежедневно и еженочно мечтал найти полный рупий кошелек. И пусть кто-то великий высказался, будто найти кошелек обычно мечтают посредственности, Пурилис не мог себя заставить перестать мечтать, хотя сие удел ничтожеств, хотя в кошельке может обнаружиться немаленькая сумма, хотя в такой мечте даже признаться стыдно, хотя деньги никогда не бывают лишними, хотя порядочный человек обязан вернуть находку, хотя где вы найдете такого идиота, хотя в случае войны деньги могут обесцениться. Лишь бы не было войны!

С легким сердцем Дрочилис отдал стражникам черный чесучевый костюмчик, штиблеты и галстук-шнурок. И, о чудо!!! Увидел осла, пса, лебедя и петуха. В соответствии с полученным приказом домашние животные ждали. Лебедь шипел по-кошачьи. Осел выдумывал второй рекламный слоган. Пока не получалось. Петух нашел трещину в городской стене и подглядывал.

Если ребят уговорить, получится не хилая группа. Назвать ее следует как-нибудь от балды, типа «Бременские музыканты». А затем подкупить журналиста, крутился вроде при редакции Баяна Корытыча один молодой, но прыткий. Кажется звали его по бандитски — Шарль Перро, пусть придумает пару мелодраматических легенд. Справится.

Из газет

… Интересное увлечение у жителя Псковской губернии Варлама Архиповича Когута. На его приусадебном участке нашли приют двести двадцать семь белокрылых лайнеров, угнанных и захваченных в разных концах света. Гордость коллекции Варлама Архиповича — Боинг 747. Зайдя в кабину на перелете «Бомбей — Нью-Йорк» товарищ Когут очень удивил командира требованием «Везите меня в Псков», но сумел настоять на своем, несмотря на сопротивление летного состава и пассажиров.

…Наступила весна, скоро лето. И в очередной раз холодильники Трихапола оказались застигнуты врасплох. По словам главного холодильщика г-на Креазотова, городские власти остались должны еще с прошлого охладительного сезона 2,5 млн талеров. А их запланированных в бюджете на это сезон 5 млн талеров холодильщикам на счет поступило лишь 3 % «остужающих» денег. Как всегда подвели смежники — недопоставили 10 куб. гектар айсбергов. Из-за низкой зарплаты профессионалы уходят в частный бизнес — октрывают веерные и опахальные прокаты.

Одним словом, жителям нома и этим летом придется обдувать себя самим.

Суровая, как взгляды товарищей, в этом году выдалась на Праславянщине весна. И даже захандривший было князь Кощубей не смог ей противиться. Сидел он в палатах царских, предавался ядреной, как корейская морковка, тоске. Тоска — это состояние, по иностранному именуемое сплином, а по нашему хандрой, когда становится очень грустно, потому что ни чего не радует, все вызывает лишь тоску.

И внезапно БАЦ! Весна — это не шутка. Колдун стал бодрым, как обжегшийся таракан.

Окна настежь! Больше свежего воздуха!

Даже извинился перед теми, кого ночью под видом малярйного комара искусал.

Велел срочно подавать завтрак, или ужин, или что там у вас!?

Причесался, если это можно так назвать. Испросил в краткой молитве у Дажбога пышные кудри, и пожурил бога, что тот затягивает с выполнением предыдущих заказов. И скорей к зеркальцу:

— Свет мой, зеркальце, скажи, именем отца отцов и матери матерей Сырой Земли, да всю правду доложи… — слово — не воробей, из-под него не течет, и не капает, а разит…

Ну зеркальце и обиделось на эти пафосные «свет мой»! Обозвало старика и «столь благородным синьором, что боги обязаны ходить по пятам и записывать на скрижалях любое, да, любое, вылетевшее междометие» и «главным идеологом новой военной доктрины» и другими обидными словами.

Маг осознал, перешел на деловой, конструктивный тон. Назвал зеркальце «пустым фуфырем из-под лосьена „Огуречный“», «засорившейся канализацией» и «грибом, выросшим на ногте». В своем ответе волшебное зеркальце продемонстрировало несомненную литературную эрудицию. Князь Кощубей был окрещен «ходячим кладбищем бифштексов», «несъедобным хвостом змеи» и «лошариком».

В знак примирения чародей признал в волшебном предмете склонности к двуличию и копанию в предметах потребления химчистками. Этот диалог живо напомнил бы залетному искусствоведу картину Паоло Веронезе «Грачи прилетели».

Далее они поговорили по душам, и из этой неторопливой и обстоятельной как банкет беседы князь Кощубей неожиданно для себя выяснил, что его регулярно возникающие на личном фронте, проблемы являются не просто так. Причина в нем самом. Оказывается, все эти годы, с самого беззастенчивого детства он любил только себя. Себя самого, себя одного. Ах, как весна некстати.

А в украденной из бара пепельнице «хольстен» ни осталось даже ни одного окурка.

И тут зеркальце выдало четко выверенный бесплатный как воздух совет:

— Ой, ты, гой еси, мерзкий молодец, какие проблемы? Али не колдун? Сотвори девушку с внешностью вроде той, которая во мне нынче отражается. Думаю, лось бумажный, ребро твое послужит неслабым стройматериалом.

Открытие шарахнуло Кощубея первым майским громом из-за сарая. Ярило мой! Чуть не угробил жизнь в погоне за студеными ласками надменных светских красавиц, а настоящая любовь — вот она — рядом! Тихая, безропотная, незаменимая. Среди прочих подруг неприметна она. Я гляжу ей вслед, ничего в ней нет, а я все гляжу, глаз не отвожу. Как же можно-то было свое счастье проглядеть?

И тогда кудесник, применив тайны малазийской медицины, извлек как вошь на свет белый свое свеженькое левое ребрышко и преувеличено бедро произнес полагающиеся по случаю слова.

О, чудо! Ребрышко превратилось в юную прелестную негритяночку. Чтобы представить ее внешность, достаточно кого-нибудь уговорить сунуть два пальца в розетку. Далее — колокольчик ситцевого платьица чуть выше каштанчиков коленок, но ни в коем случае не для искушения, а по невинности помыслов. Пимпочки сосочков даже сквозь глухой бюстгалтер под набивным ситцем. Губки-карамельки, стрижечка «Страусиное яйцо».

А за распахнутым окном хозяйничала весна. Таяло мороженое, мухи роились над банановой кожурой. В Немецкой слободе горячие бедуины зазывали покататься на верблюдах иноверок. В банях подавали свежее пиво и несвежие простыни. Лирические поэты, не в силах перенести эмоциональный накал, преимущественно вешались, хотя находились оригиналы, записывающиеся в иностранный легион.

— Гм-гм — привлек кашлем внимание очаровтельного создания князь, — Вы не могли бы мне объяснить, как пройти к Эрмитажу. А то я, знаете ли, очень люблю живопись, словно фальшивоманетчик. Мой любимый художник Поленов. А вам он нравится?

Девушка повернула милое личико на звук, в воздухе неведомо откуда возник аромат ландышей. Словно некто выносил с парфюмерного завода продукцию в грелке, а его уличили.

— Ах! Здесь мужчина! — негритяночка закатила глазки, прижала локотки к талии и брыкнулась в обморок с деревянным стком. Фикус в кадке затрясся, словно от смеха.

— Что теперь делать? — растерянно обернулся негритянский колдун к зеркальцу?

— Скажи слово «дрянь» — прошипело волшебное зеркальце.

— Ну, ты, дрянь, вставай, — прикрикнул склонившийся князь Кощубей на любимую и хлопнул по нежной щечке.

Девушка открыла глазки. Ах, что это были за глазки! Ах, что за выражение имели эти глазки! Наивность, свежее восхищение окружающим миром, веру в порядочность людей, и все равно красивые.

— Милая барышня, не знаю как ваше имя, не хотите ли глоток вина? — робко промямлил маг, пялясь на коленки и от стеснения ковыряя в полу мышиную норку. Князю Кощубею увиделась такая картина: он в серебрянных доспехах, на коне, копье наперевес. Она в темнице. Между ними огнедышащий дракон. Тогда рыцарь делает вид, что принцесса его нисколечки не интересует и отправляется в придорожный трактир. Дракон ждет — ждет рыцаря и засыпает. А Кощубей тут как тут. Шарах дракона меж лопаток. Принцесса свободна. Да окажется районный налоговый инспектор ее двоюродным братцем.

— Ой, только не вина. Маменька учила, что порядочным девушкам вино пить нельзя. От этого они становятся глупыми и делают глупости с мужчинами. У вас нет крюшона? — Девушке представилось: вот она с этим прекрасным господином гуляет по полю, цветочки собирает. Вдруг налетел дракон, посмотрел на нее, помотрел на него, и съел его, потому что он больше. И сытый ее не тронул.

Желая произвести впечатление, колдун прищелкнул пальцами, словно спившийся дворянин, и в руке у него запенился граненый стакан с фантой. Именно фанта лучше всего соответствовала моменту, что бы ни болтали поклонники цейлонского чая «Три слона». Кола — она символ жаркой страсти, роковых чувств, кровавых выяснени отношений. Квас — это напиток для расчетливых. Спрайт — слишком приторен. А фанта, со своим неповторимым блекло-желчным цветом, с отчетливо различимыми стремящимися вверх пузырьками, с еле различимым привкусом горького миндаля обязана была выразить робкие возвышенные чувства похотливого колдуна.

Как, между прочим, говорил многомудрый Айгер ибн Шьюбаш: «Когда колобок перестает катиться, его кто-нибудь съедает».

— Давайте познакомимся. Меня, например, зовут Кощубей. — Кощубею вдруг захотелось, чтобы девушка жила в высоком тереме. И однажды ночью он приставил к окну ее горницы длинную-предлинную лестницу. И они бы сбежали. И стали бы сельскими учителями. И она никогда в его присутствии не смотрела бы телесериалы.

— Я не знакомлюсь с незнакомыми мужчинами, они такие грубияны, они приглашают в кино, а там очень темно. — Непонятно откуда на красавицу нашло такое видение: он — бедный, но гордый студент передовых взглядов. Каждое утро ходит на пруд, ловит лягушек и режет в свое удовольствие. За ней дают небольшое приданное, и на эти деньги они уезжают во Францию, где открывают ресторан «Сто блюд из лягушек». Да не доберутся до них длинные руки кремлевской Санэпидемстанции.

— Клянусь, я не такой, — вырвалось у влюбленного, и чтобы доказать, он щелчком палцьев сотворил из воздуха букет незабудок.

— Смотреть противно — в сторону буркнуло зеркальце.

— Ну хорошо, — потупив глазки, любимая приняла букет, — зовите меня Капулилит, будем друзьями. По гороскопу я — Близнец из индийского фильма. А как вы относитесь к творчеству великого поэта Асадова? — Сразу было видно, что это культурная и начитанная девушка, обладающая глубокоаргументированной системой философских воззрений, главным постулатом из которых служил тезис: «До свадьбы ни-ни».

Но Гандольфу было не до стихов. В жилах его бурлила кровь. Причиною была любовь. Пришла она нежданно вновь.

Свое объяснение герой начал издалека:

— Что-то странное сейчас со мной творится. Я никогда раньше не испытывал это чувство. Словно отморозил палец, мне и больно, и смешно. Но что за блеск я вижу пред собою? Капулилит, ты как день. Если смотреть по очереди то на тебя, то на луну, то на тебя, то на луну, то на тебя, то на луну, то луну не заметишь, ты ее затмишь. И от зависти луна заболеет сибирской язвой и умрет. О милая, о боль моя, о радость, — Магу захотелось, чтобы было так. Поздний вечер в летнем парке. Они с Капулилит гуляют под ручку. Вдруг выходят навстречу пятеро хулиганов, у одного нож. Тогда колдун достает дедушкин маузер. Пиф-паф, и нет хулиганов.

— При чем здесь луна? Ни чего не понимаю — пробормотало в сторону зеркальце.

— Я еще точно не уверена, — задумалась вслух девушка — но мне кажется, что вы — принц моей мечты. — Капулилит была бы не прочь оказаться молоденьким сержантом милиции, чтобы Кощубей был парнем из соседнего общежития. Пусть он выпивает с дружками, пусть по ночам снимает с оставленных у подъезда автомобилей колеса и магнитофоны. А потом пусть познакомится с ней. И завяжет. И приятелей сдаст. За это им дадут двухкомнатную квартиру на новом проспекте. Но до свадьбы ни-ни!

Ободренный, колдун коснулся юной руки, любимая затрепетала как старый трамвай на переезде и сказала:

— Мне надо с маменькой посоветоваться. — В эту трогательтную минуту Капулилит гадала, рассказать или не рассказать суженому о своем необычном хобби. Капулилит любила играть в куклы: брала кухонный топорик и отрубала куклам сначала ноги, потом руки, а потом и головы. Когда родители запирали топорик в комоде на ключ, с девушкой случалась истерика.

— Что она несет, какая маменька? — в стороне незаметно как интеллигент в очереди возмущалось зеркальце.

Но маг этого не слышал. От страсти сгорая, не в силах сдержаться, он попытался обнять и поцеловать желанную свою. И она, изестное дело, опять брыкнулась, шелестя ситцем, в обморок. На этот раз уже надолго.

— Стоп, стоп, стоп! — прервало сцену и затухающее эхо деревянного звука падения режиссер-озеркальце. — Так у нас дело не пойдет. Это ни куда не годится, и я готово признать первый опыт неудачным. Каждый следующий твой шаг Капулилит будет отмечать падением, словно это не любовная история, а история авиации. Лучше попробуем с правым ребром.

Кудесник хотел возразить, но живо представил череду взлетов и падений длиной в жизнь и сник. За душой князя Кощубея произошел такой внутренний диалог: «Хочется нежности мгновенно и бесповоротно. Попробовать разве еще разок? А вдруг следующая барышня будет хуже?» — «Попробуй, родимый, я тебе мороженое куплю», — «А Чупа-чупс?» — «И Чупа-чупс», — «А книжку-раскраску?» — «И книжку», — «А набор оловянных трансформеров?» — «А вот без трансформеров обойдешься!»

Кудеснику ничего не оставалось, как согласиться.

Возникло изъятое с природного места правое ребрышко и трансформировалось в девченочку не меньшей красоты. Чернокожую того оттенка, который можно получить, ежели перемешать содержимое легких шахтера и легких курильщика. И чуть-чуть корицы. Вздрагивающие ноздри кофеманки, а сверху шиньон. Однако наряжена девчоночка была иначе. Туфли на пронизывающих мрамор каблуках. Чулки с двойной стрелкой на случай, если первая порвется. Костюм, складочка к складочке, от «Без сдачи». Муаровый, сволочь. Белые перчатки до подмышек. Брошка золотым скарабеем заткнула громкоговоритель декольте. Белая мушка на антрацитовой щеке.

— Добрый день, — сказала дама, протягивая рекомендательное письмо на фирменном бланке, — надеюсь, все здесь собравшиеся понимают, что я принесу гораздо больше пользы, если немедленно будут отправлена на курсы референтов. Предполагаю, что лучше всего в Лондон, — одновременно изучу деловой английский. — На Лондоне она бы не настаивала. Но, чего доброго, зашлют на Филиппины, а там проституток пруд пруди. Ищите дурочку. Правда, говорят, в далекой заснеженной России все обеспокоены движением НАТО на Восток, и современная женщина легко сделает карьеру. Это будет варварская карьера. Дикая и беспощадная.

Внешний вид девушки свидетельствовал, что она также, как и предыдущий «Франкенштейн из ребра», не чурается мудреной науки «философия» и имеет несгибаемые принципы вроде коронного аргумента: «Дураков нет».

В зале отчетливо зажужжало факсами и модемами. Совершенно не лезли на язык мигом устаревшие слова типа «аллея», «акварель», «вальс». Наоборот, на языке вертелись веские слова, самое емкое из которых было «баланс». Оброненный предыдущей претенденткой букетик незабудок скукожился и испарился, оставив неприятный химический запах. Колдун пробежал рекомендацию глазами, увидел, что подписана она самим верховным правителем городища Мутотеньск Берендейский — далее неразборчиво; проникся почтением и умилением.

— Меня зовут Кощубей. Мы с вами раньше не встречались? — робко начал знакомиться наш герой. Заманчивые образы наполнили его бедовую головушку. Вот он с девушкой занимается сексом на факс-модеме, вот на принтере, а вот на ноутбуке. Вот она доводит его до безумия петенингом на клиринговой основе в жарких рамках договорных отношений. В эту минуту он верил, что она способна его полюбить и собирался пронести веру через всю жизнь.

Гостья критически оглядела князя и, кажется, осталась довольна.

— Вы похожи на спонсора, — девушка принялась одновременно заваривать кофе, протирать от пыли фикус и записывать отданные распоряжения начальства в блокнот. — Меня зовут Ева Бурая. — Дама определила, что снимет с товарища стружку объемом в пару тонн бакинских. Деньги вложит в акции Всероссийского Автомобильного Альянса и не позавидует тому, кто рискнет задерживать выплату девидентов. А товарищу будет иногда разрешать смотреть по телеку футбол. Прихлебывая кофе, она деловито пролистала календарь встреч на его рабочем столе. Что-то вычеркнула, что-то добавила.

— Я больше, чем спонсор! Я вас люблю! — открылся пылкий как гриль влюбленный. Эротические картинки продолжали плясать перед глазами: вот он с Евой занимается сексом в вишневой девятке, вот на кожанных сидениях Мицубиси поджера, а вот в кузове МАЗа. Вот она скручивает ему спидометр и, нежно-нежно протирая лобовое стекло, медленно вводит в совет директоров.

Зеркальце в стороне безрадостно константировало:

— Видно даже без глубокого маркетинга, что эта дама — не проститутка, и обойдется старику гораздо дороже. Знало бы я, от чего у него иммунитет, определило бы расходы точнее.

Красавица, по гороскопу — Близнец из гонконговского боевика, на секунду задумалась, потягивая вторую порцию кофе.

— Тогда у меня такое деловое предложение: мы делим королевство на две части. Одной буду править я, а другой — моя пребывающая в коме сестра. И вы, милсдарь, с сотней верных рыцарей будете по очереди гостить то у меня, то у нее. Дама поняла, что меньше чем сотней косарей паренек от нее не отмажется. Акции «AWA» она мысленно заменила на акции «Дженерал Моторс» и решила балотироваться в Думу. Ева между делом приговорила третью чашку кофе.

— Но я ее уже не люблю. Я люблю тебя одну и прошу руки, как полагается. — Наконец мысленный порнофильм достиг кульминации. Апофеозом магу представилась сцена, где он лонгирует половой акт с Евой Бурой на столе в ресторане. А вокруг стоят официанты, вежливо отвернувшись. И настолько его сексуальные подвиги грандиозны, что сводки с места боев регулярно публикуются в журнале для военнослужащих «Звание — сила».

Красавица задумалась на целую минуту, прощитала что-то на калькуляторе «Филипс» и подбросила монету — украинскую гривну.

— Тогда у меня такое деловое предложение: я посоветуюсь со своим адвокатом, и мы составим брачный контракт, в котором будут закреплены мои права и обязанности по управлению городом. — Кажется Еве наконец повезло в жизни, и она собралась раскрутить лоха на миллион зеленых. По-своему она Кощубея полюбила, и Кевин Костнер ей вмиг опротивел — Эй, товарищ, не время! — это пылкий Кощубей, спешащий, словно он пассажир «Титаника», и катастрофа уже началась, полез обниматься, — не смей трогать прическу, у меня через полчаса важная встреча! Лучше подари какой-нибудь пустячек. Например, завещание.

— Стоп, стоп, стоп, — заявило о своем присутствии зеркальце, — баба права, ты с ума сошел. Не видишь, куда краля клонит? Не успеешь чихнуть, как по миру пойдешь. Рекомендую переходить к третьему ребру. А Еву отправь-ка лучше строить метрополитен, — этот полный эмоций спич в переложении на музыку напомнил бы джазисту тему Коулмена Хокинса «Мир ожидает рассвета».

Здесь следует сказать, что колдовство даром не дается. Психические силы расходуются будьте-нате. И может быть поэтому колдун чуть не подчинился требованиям эмансипированной красотки. И уж наверняка поэтому моментально подчинился указке зеркальца.

Короче, Ева улетучилась на народную стройку. Кощубею больше колдовать не хотелось. Уж лучше заниматься государственными делами. Или изобретать. Например, часы, работающие на пиве. Один смерд выпивает одну бутылку пива, второй — двенадцать бутылок. Первый смерд — это часовая стрелка, второй — минутная. Точное время определяется, когда они бегают по малой нужде.

Кудесник, задумавшись, неожиданно нарвался на очень выразительный взгляд зеркальца. Волшебник попытался выдавить из себя нечто беспредметное, вроде: «Могу не смочь», или «Не меньше, чем в два раза больше», или «Величина невероятной величины».

— Не бзди, — если бы зеркальце имело руки, оно бы похлопало неудачливого любовника по плечу. — За работу. Только, умоляю, выкинь из головы все предрассудки о женщинах. Забудь про героинь Тургенева и Некрасова. Тебе требуется страстное, пусть немного вульгарное создание, способное тебя — рохлю — затащить в кровать, пусть даже изнасиловать мало-мало.

После сих ободряющих как пурген слов в воздухе завибрировало третье по счету ребро и превратилось…

Вдруг в распахнувшуюся настежь дверь ввалился синеватый мужичонка, стриженый под горшок, в ватнике и кирзачах. Мужичонка сплюнул беломорину на пол, оглядел территорию, затоптал окурок и шумно высморкался в кадку с фикусом.

— Хорошо-то как! — счастливо молвил гость по-хозяйски, — Словно снял с пирамиды Моголя, надул, и отправился вокруг света за 80 дней вместо воздушного шара!

В спину нахалу вьехала обшарпанная софа «Проводы зимы», которую толкала неопрятная женщина неопределенных лет и пяток ребятишек, с виду, мал мала грязнее. Но сантехник не стал вязать лыка, лишь сказал:

— Я, человек простой. Так что, если что не так, не гневайся, барин. Только давно хочу речь тебе толкнуть. Не дело ты делаешь, барин. Ой, не дело. Почему до сих пор в Мутотеньске Берендейском нет своего космодрома? Почему пробуксовывает судебная реформа? Почему доходы от торговли алкоголем не идут в казну? Молчишь?! И правильно. Не мое, это, собачье дело. Не за тем я сюда пришел.

— Здрасьте, пожалуйста! — взвизгнула неопрятная женщина — что, выселяться добровольно не желаем?! — от гостьи неопрятно пахло. Дело в том, что когда у нее случались месячные, она отказывалась купаться. Мотивировала тем, что запах крови в воде привлекает акул.

Колдун виновато, как штатский на плацу, пожал плечами перед зеркальцем, дескать, мое волшебство тут ни при чем. Так ему зеркальце и поверило. А тетка зеркальце схватила и мельком поправила локоны цветы пены из огнетушителя. И передала мальцам, мал мала вороватей. Только зеркальце и видели.

— Что это значит?! — наконец возмутился князь, вспомнив, кто он, и кто — они.

— Ну ты, ржавый болт, кричать прав не имеешь. Мы вселяемся на законном основании. Нам этот дворец Пурилис продал, — добродушно ответствовал, любуясь шалостями детишек, сантехник.

Тут его взор привлекала распростертая на полу романтическая негритяночка N 1 с нескромно задравшейся юбочкой. На лбу ветерана фановых труб выступил пот, а пальцы непроизвольно начали отвинчивать несуществующую гайку.

Собственно, сантехник был глубоко несчастным человеком. Нездоровый образ жизни и громадная социальная востребованность поселили в его душе разлад. Психоаналитик отмечал у сантехника нарушения уровня значимости. Какой-нибудь жлоб мог бы безбоязненно заехать сантехнику в ухо и спокойно идти своей дорогой. Но стоило семилетнему соседскому пацану бросить на сантехника кривой взгляд, мужчина превращался в демона, алчущего отмщения. Да подарит ему Велес невыключающихся будильник.

Встревоженный маг срочно нажал кнопку сигнализации. На вызов вместо Пурилиса явился тяжело переживающий чужие загранкомандировки начальник стражи. Косая сажень в бедрах.

— Они утверждают, что купили дворец, — пожаловался владыка.

— Ха-ха-ха? — искренне повеселился начальник стражи. Одним пинком выставил за дверь сантехника, вторым — его жену, по гороскопу Весы со спиленными гирями. Ребятишки метнулись в проем без приглашения, мал мала быстрее. — Пурилис не мог продать дворец им, потому что продал мне! Считайте прочих претендентов миражами.

— Я и не знал, что он занимается недвижимостью… — опустились руки венценосца.

— Да вы не суетитесь, ваш бродь, я пока только задаток дал, остальную сумму завтра выплачу в жилконторе. Так что живите в свое удовольствие до самого завтрашнего дня — начальник стражи, по гороскопу Стрелец сигарет, поклонился в пояс. Нет, оказывается, это он бережно задвинул в уголок трофейную сантехникову софу «Проводы зимы». Козырнул и исчез за дверью.

— Зеркальце, дрянь такая… — устало обернулся князь.

— Милый, нет больше у нас с тобой любимого зеркальца — сочувственно положил Кощубею руку на плече некто негритянской национальности. Слова не мальчика, но и не мужа.

— А-а-а! — истошно завопил, схватившись за голову, чародей.

— Что случилось, глупышка?! — удивленно спросил таинственный негр, кстати, весьма на Кощубея похожий, только одет крикливей. Фетровая ядовито-зеленая шляпа, люрексовый костюм, допотопная «Саламандра» при высоких каблуках. По гороскопу Телец после корриды… А меж тем рука залетного нахала с плеча владыки переместилась на зад и игриво ущипнула.

— Да. По усталости я пропустил в заклинании одно слово — объяснился сам с собой волшебник, очумело разглядывая лежащий на ладони вырванный клок своих волос. Окажись свидетелем этой сцены главный дизайнер Мерседес Бенс, дизайн «шестисотника» — Пульман перетерпел бы существенные изменения уже со следующего года.

— Ничего страшного, — успокоило то, что прежде было третьим ребром — разрешите представиться: Дон Жуанус. Парниша, а ты мне визажно нравишься, противный. Извини, я не во фраке.

Шустрые как блошки, пальчики Дона принялись ловко расстегивать кремовый камзол Кощубея.

В соответствии с наказом зеркальца из третьего ребра получилось немного вульгарное создание, способное мало-мало изнасиловать:

— У тебя до меня кто-то был? — нежно мурлыкнул плохо выбритый и хорошо наодеколоненный «Шипром» Жуанус и прикусил князю ухо — мне нравитя твое жеманство, милашка. Чтоб ты погорел на выпуске молдавской «Монастырской избы»! Только потерпи, я включу музыку. — Больше всего в жизни Дон боялся, что однажды забудет не только, как раздевать других, но и как раздеваться самому. По этому его девизом служило приписываемое Эзопу изречение: «А почему чуть что, сразу я?». Когда Жуанус нечаянно сглатывал слюну, у него случалось расстройство желудка.

Уразумев, что новорожденный не отвяжется, что вместе не ужиться, что если желает сохранить честь, вынужден что-то предпринять, Кощубей, воздев руку к потолку, словно собирался заменить лампочку, изрек проклятие на все, «произошедшее от ребра Кощубеева». Проклял щекочухой.

Щекочуха, если кто не знает, это с позволения Джехути, владыки бедуинов, щекочущая саранча. Смерчем она спускается на жертву и щекочет под ноль. По одной из версий, именно щекочуха является причиной исчезновения динозавров.

Изрек колдун заклинание, ан не сообразил на четвертый-то раз за день, что и у его папеньки фамилия «Кощубей» была. Что и сам в некотором роде от Кощубеева ребра происходит.

Конечно, опытный юрист заработал бы, отстаивая позицию любой стороны. Конечно, решение саранчи защекотать владыку Мутотеньска Берендейского можно было опротестовать как в Арбитражном, так и любой другой юрисдикции суде. Было бы кому опротестовывать.

* * *

Златобедрая, персикогрудая, мармеладогубая Озноба Козан-Остра, вдова по инвалидности, вошла в свой законный дворец. Некогда прекрасный, а нынче насквозь провонявшися амбрэ негритянского князька, поклонника детской присыпки и кофейного напитка «Бодрость».

Руки б поотрывать тому идиоту, который припер обшарпанную софу «Проводы зимы». и этот дурацкий фикус. Как омерзительно скребут по душе эти васильковые безвкусные обои.

А где же подлец Кощубей? С удовольствием выцарапала бы ему глаза! А что это за три отвратительные кучи цвета шеколада?

Дюжина подзадержавшейся на объектах саранчи взлетела при приближении вдовы и фыркнула в распахнутое окно.

У Ознобы, вернувшейся домой после долгих странствий, было такое чувство, словно она после долгих странствий вернулась домой. И родной дом, изувеченный вторжением захватчика, ее узнал. И рад, словно сержант новобранцу. И все будет окей. Все теперь успокоится, станет на круги своя. Сюда мы поставим шифонер. А здесь поставим рукомойник в виде головы Максима Горького. Княгиня Озноба сладко потянулась и уселась на трон. На СВОЙ трон. И услыхала вдруг вежливое покашливание.

Извините за избитость приема, оказывается, она была не одна. В углу ерзал и нервно грыз ногти юноша, лет двадцати четырех от роду. Красивый, как фотография в паспорте. И на вид такой умный, что наверняка мог бы за деньги разгадывать желающим кроссворды. Юноша взглянул еще раз на бледное, тонкое, с черными глазами и странным ртом, лицо. Что-то родное, давно забытое и больше чем милое смотрело на него из этих внимательных глаз.

«Но нет, это не может быть, — подумал он, — это строгое, сухое и бледное, постаревшее лицо? Это не может быть она. Это только воспоминание того».

Да, она похудела и побледнела. Но не это делало ее неузнаваемой: ее нельзя было узнать в первую минуту, как она вошла, потому что на этом лице, в глазах которого прежде всегда светилась затаенная улыбка радости жизни, теперь не было и тени улыбки; были одни глаза, внимательные и печально-вопросительные.

Полная надежд княгиня схватилась, подбежала к красивому юноше, взала за руку, не давая грызть ногти.

Точно, теперь все станет на круги своя. Спасибо, великая Леля (Богиня лета и молодости. Младшая из Рожаниц.), она же Дива, она же Додола, она же Летеница. И спросила не без игривой лукавинки:

— О, кто, ты, красивый юноша? Какую богиню мне благодарить за твое появление?

— Я — титры твоей кинокомедии! — ответил Каналикатор для которого «публичный дом» и «некрополь» были синонимами, и воткнул княгине, вдове по фене, под левую персикоподобную грудь заточенный рашпиль. Рашпиль вошел легко, как цветок в вазу.

Озноба Козан-Остра посмотрела с укором и плавно опустилась на халадный пол меж трех куч — остатков защекоченных под ноль смертью храбрых Капулилит, Дона Жуануса и Кощубея.

— Прощай солнышко — сказала бледнеющая на глазах красавица — никогда я больше тебя не увижу. Никогда больше мне не бегать-резвиться под твоими добрыми лучами. Прощай родимый Днепр-Славутич, никогда больше не стирать мне белье в твоих водах, уворачиваясь от прытких челюстей резвых бобров. Прощай, мать степь, никогда уже обитающие в твоем лоне гадюки не будут жалить мои пятки. И ты прощай, юноша, что так мне полюбился. Жаль, не долго мы были знакомы. Никогда уж мне не придется штопать тебе носки; врать, будто ребенок от тебя; и спорить, кто от кого подцепил венерическое заболевание. Прощай, я не держу зла. Да поселишься ты с родственниками рядом с урановым рудником! Да отключат в твоем доме за неуплату газ, горячую воду и электричество. Да не даст бог Недоля тебе никогда заработать больше одного МРОТа в месяц, — последний вдох сорвался со сладких уст и растворился в зное пришедшего дня.

Стоя над остывающим трупом, юноша грустно молвил в задумчивости:

— И почему всегда так: плохие живут, а хорошие погибают?! — в этом риторическом вопросе был весь Каналикатор. Не зря в школьных диктантах в фразе «Уходя, гасите свет» он допускал одну и ту же ошибку: «Свет» писал с большой буквы.

Жрецы ему предсказывали будущность киллера-кутюрье. Законодателя мод, по произведениям которого будут равняться прочие убийцы. Макси убийства, мини убийства, убийства с манжетами, убийства нараспашку, однотонные убийства, сезонные убийства «Лето-005», убийство в тюлевом кринолине на тонких бретельках с вышивкой стеклярусом и гагатами.

* * *

Вот и полегли любые нашим сердцам праславянские соловьи. Вот и закончилась эта назидательная история о безотлагательной любви и пылкой ненависти. Ведь все хорошее когда-нибудь кончается. Айгер ибн Шьюбаш, имя которого не без пользы уже не раз упоминалось в этом блестящем произведении, некогда сочинил такую притчу: «Пошел благочестивый Квашнев руки мыть. Попробовал холодной водой — не отмывается, попробовал горячей — сильно печет. Постоял, додумался: включил оба крана сразу.

Помыл благочестивый Квашнев руки, надо бы вытереть. Попробовал о штаны — не то, попробовал о стену — еще хуже. Постоял, подумал, они сами и высохли. Квашнев с чистыми руками выходит к столу, а там уже все съели».

КОНЕЦ

О комментируемых великим мудрецом Айгером ибн Шьюбашем приключениях княгини Ознобы Козан-Остра, вдовы с понятиями (и о том, почему у нее именно такая фамилия), и сексуально озабоченного африканского колдуна Кощубея в подземном навьем царстве читайте в следующем памятнике литературы «Остов со кровищей». Ибо сказано в «Справочнике фельдшера» что новая болезнь — это хорошо залеченная старая. Не забудьте включить телевизор.

Примечания

1

Морана, Маара. Богиня смерти, жена Чернобога. Ее чучело сжигалось в последний день Масленицы

2

Мужское воплощение Марены.

3

Богиня справедливой мести.

4

Очень статусный бог. Без его соизволенья не вывесят ни один рекламный плакат. Да что плакат, ни один кандидат в народные избранники избирательную компанию не начнет.

5

Синеокая крылатая дева из свиты Перуна. Относит павших воинов в Славь. Аналог скандинавской Валькирии.

6

Бог войны, опять же, помощник Перуна.

7

Богиня воды, дочь Поренуты, жена Дуная.

8

Бог веселья, пиров и гуляний. Верный спутник Лады

9

Ипостась бога Солнца. Правит с 22 декабря до 22 марта

10

Зоревая птица с человеческим лицом. С восточных ветвей Мирового Древа первой встречает рассвет

11

Мифологический герой, богатырь, князь Русколани

12

Бог успеха, богатств, восьмиликий бог войны балтийских славян.

13

Наука о насекомых во всех их многообразиях

14

Бог мудрости, богатства и домашнего скота

15

Богиня печали, слез и сожаления.

16

Богиня охоты.

17

Навья ипостась Велеса

18

«Расчлененка» — термин милицейского жаргона. Например, в мусоропроводе находят по-отдельности упакованные в полиэтиленовые мешки человеческие руки, ноги и остальное.

19

Бог праздненств, любви, страсти и веселья

20

Бог примирения, дружбы и согласия.

Content

Игорь Чубаха
Железная Коза или Куртуазные приключения отставной княгини Ознобы Козан-Остра, вдовы божьей милостью Дажбога историческое чтиво из серии "КАЛИГУЛА ОТДЫХАЕТ"

ГЛАВА 1 РОТОР

ГЛАВА 2 СТАТОР

Примечания