Жорж Сименон

«Братья Рико»

1

В то утро, как обычно, его разбудили дрозды. Но теперь он на них больше не злился. Раньше они выводили его из терпения, особенно пока он не привык к здешнему климату и не мог из-за жары уснуть до двух-трех часов ночи.

Птицы начинали верещать с восходом солнца. Здесь, во Флориде, рассвета как бы и не было вовсе: солнце всходило мгновенно, небо вдруг заливал золотой свет, а воздух становился влажным и дрожал от щебетания птиц.

Он не знал, где они вили гнезда, и даже не мог сказать, действительно ли это были дрозды. Вот уже десять лет он называл их так, все собираясь выяснить, какие это птицы, и все забывал это сделать. Лоис, маленькая негритянка, называла их по-своему, но слово это он не мог произнести даже по складам. Птицы были крупнее, чем северные дрозды, с тремя или четырьмя цветными перьями. Сначала на лужайке поблизости от окон появлялась одна и та же пара и начинала пронзительную перекличку.

Эдди просыпался не сразу. Сквозь сон он ощущал, как наступает день, и это ощущение было приятным. Неведомо откуда прилетали и другие дрозды, должно быть из соседних садов. Одному Богу известно, почему они выбрали для утренних свиданий именно его сад!

С птичьим гомоном в его сновидения вторгался внешний мир. К грезам примешивались частицы реального. Море было спокойно. Слышался только шорох легкой волны. Она возникла возле самого пляжа, оставляя на песке блестящую кайму, увлекая за собой тысячи ракушек.

Накануне звонил Фил. У Эдди было всегда неспокойно на душе, когда Фил давал о себе знать. На этот раз звонок был из Майами. Сначала Фил говорил об одном человеке, но имени не называл. В разговорах по телефону Фил вообще редко упоминал имена.

— Это ты, Эдди?

— Я.

— Говорит Фил.

Ни одного лишнего слова. Это его обычная манера.

Даже говоря из кабины где-нибудь в баре. Фил все равно взвешивал каждую фразу.

— Дома все в порядке?

— Все хорошо, — ответил Эдди Рико.

Почему это Фил замолкает посреди самой невинной фразы? Даже если с ним разговариваешь и не по телефону. У человека поневоле возникало впечатление, будто ему не доверяют, хотят от него что-то скрыть.

— Как здоровье жены?

— Все хорошо, спасибо.

— Неприятностей нет?

— Нет, все в порядке.

Разве они не знают, что в секторе Рико все всегда обстоит благополучно?

— Посылаю к тебе одного парня. Жди его завтра утром. Так бывало не раз.

— Пусть он поменьше выходит из дому… Как бы ему не вздумалось пойти прогуляться…

— Я это учту.

— Вероятно, завтра ко мне сюда приедет Сид.

— Вот как!

— Не исключено, что он захочет тебя увидеть.

В этих словах не было ничего тревожного или из ряда вон выходящего. Но Эдди никогда не мог привыкнуть ни к поведению Бостона Фила, ни к его манере говорить.

Он уже не мог заснуть и сквозь легкую дрему по-прежнему слышал щебетание дроздов и шум моря. В саду с кокосовой пальмы сорвался орех и упал на траву. Почти тотчас же в соседней комнате, дверь которой всегда оставляли полуоткрытой, зашевелилась Бэби.

Бэби была самой младшей из его дочерей. Ей дали имя Лилиан, но старшие девочки сразу прозвали ее Бэби. Это ему не нравилось. В своем доме он не терпел никаких кличек. Но что поделаешь с детворой? Кончилось тем, что малышку все стали так называть.

Бэби заворочалась в кроватке, что-то мурлыча себе под нос. Эдди знал, что его жена, чья кровать стояла рядом с его кроватью, тоже проснулась. Так бывало каждое утро.

Хотя Бэби уже минуло три года, она до сих пор еще не научилась говорить и невнятно произносила всего несколько слов. Но эта малютка с кукольным личиком была самой красивой из трех его дочерей.

— Надо надеяться, что со временем все наладится, — успокаивал врач.

Но верил ли он в это сам? Эдди не доверял врачам.

Почти так же, как и Филу. А Бэби продолжала ворковать.

Если не подойти к ней еще пять минут, она начнет плакать.

Эдди редко приходилось будить жену. Лежа с закрытыми глазами, он слышал, как она со вздохом отбросила одеяло, поставила босые ноги на коврик и еще несколько минут сидела на краю кровати, массируя лицо и тело, прежде чем протянуть руку за халатом. В это время до него неизменно легким дуновением доносился запах ее тела, запах, который он так любил. В общем, Эдди чувствовал себя счастливым человеком.

Жена бесшумно, на цыпочках прошла в комнату Бэби и осторожно прикрыла за собой дверь. Она догадывалась, что муж не спит, но такова была сила привычки. Впрочем, он часто после этого опять засыпал и уже не слышал, как пробуждались старшие дочери — Кристин и Эмили, комната которых находилась подальше. Не слышал он больше и дроздов. В это утро он несколько мгновений вспоминал о Бостоне Филе, звонившем ему накануне из Майами, а потом забылся сладким утренним сном.

Внизу служанка Лоис готовила завтрак для детей.

Старшие дочери — одной было двенадцать, другой десять — ссорились в своей ванной. Они завтракали в кухне, а потом выходили на угол, где останавливался школьный автобус.

Большой желтый автобус приходил ровно без десяти восемь. Иногда Эдди сквозь сон слышал лязг тормозов, иногда не слышал — спал крепко. В восемь к нему поднималась Эллис, тихонько отворяла дверь, и в нос ударял запах кофе, который она приносила ему каждое утро.

— Уже восемь, Эдди!

Он отпивал первый глоток, затем Эллис ставила чашку на ночной столик и шла к окну поднять шторы. Но и тогда в комнате сохранялся полумрак. За шторами были еще жалюзи, едва пропускавшие солнечные лучи.

— Тебе хорошо спалось?

— Ода!

Эллис еще не приняла ванну. У нее были темные густые волосы и очень белая кожа. В то утро она надела голубой пеньюар, который так ей шел.

Пока Эдди плескался в ванне, Эллис причесывалась.

Все эти привычные, повторявшиеся каждое утро движения вливали в него бодрость. Они жили в сверкавшем белизной новом красивом доме современной архитектуры, в самом богатом квартале Санта-Клары, между лагуной и морем, в двух шагах от «Загородного клуба» и пляжа. Рико назвал свой дом «Морской ветерок» и считал это название удачным. Хотя сад был и невелик — в этом районе земельные участки очень дороги — все же вокруг дома росло около десятка кокосовых пальм, а на лужайке возвышалась королевская пальма с блестящим серебристым стволом.

— Ты собираешься в Майами?

Эдди принимал ванну. Ванная комната была поистине великолепна: стены облицованы светло-зеленой керамикой, ванна и все остальные предметы такого же цвета, металлические части — из хромированной стали. Но больше всего Эдди гордился душем, устроенным в кабине со стеклянными дверцами, оправленными в металл. Такие души ему приходилось видеть только в фешенебельных отелях.

— Еще не знаю.

Накануне за обедом он сказал Эллис:

— В Майами приехал Фил. Возможно, придется с ним встретиться.

Отсюда это было совсем недалеко — каких-нибудь двести миль. Но добираться в автомобиле было тяжко: шоссе проходило по пустынным местам, кругом болота, удушающая жара. Он предпочитал самолет.

Эдди еще не знал, поедет ли в Майами, но сказал на всякий случай. Теперь он брился, а тем временем жена приготовила себе ванну. Эллис была полновата. Не толстая, но все-таки слишком полная, чтобы покупать себе готовые платья. У нее была удивительно нежная кожа.

Бреясь, Эдди ловил отражение Эллис в зеркале, и ему всегда становилось радостно: такую жену он и хотел иметь.

Эдди был непохож на других мужчин. Он всегда знал, что ему нужно. Когда они поженились, Эллис была еще совсем молоденькой, но выбрал он правильно. Мужчины таскаются чаще всего потому, что не правильно выбирают жен.

У Эдди, как и у Эллис, были тонкая белая кожа и темные волосы. Когда он жил в Бруклине и учился в школе, его прозвали Чернявый. Мальчишки дразнили его, но он их быстро отучил.

— Похоже, сегодня будет очень жарко.

— Да, пожалуй.

— Вернешься к ланчу?

— Не знаю.

Вдруг, взглянув на себя в зеркало, Эдди нахмурил брови и досадливо вскрикнул. На щеке выступила кровь. Он пользовался безопасной бритвой и почти всегда обходился без порезов. Но иногда ему случалось задеть родинку на левой щеке, и это всегда портило настроение. Просто порезаться было не страшно. Но эта родинка, когда ему было двадцать лет, едва достигала величины булавочной головки, а с годами разрослась до размеров горошины, почернела и покрылась волосками. Обычно Эдди удавалось побриться, не задев ее. Но сегодня бритва неловко скользнула, и он пошел за квасцами, хранившимися в аптечном шкафчике. Теперь эта родинка будет долго кровоточить, да и кровь была какая-то странная.

Как-то он посоветовался по этому поводу со своим врачом. Эдди не любил врачей и все же обращался к ним при малейшем недомогании.

В душе он относился к ним недружелюбно, подозрительно, считая, что они не говорят ему всей правды, и всегда искал в их словах противоречия.

— Если бы эта родинка сидела не так глубоко, я удалил бы ее одним взмахом ножа. Но от такой останется шрам.

Эдди где-то читал, что подобные бородавки могут иногда перерождаться в раковые опухоли. Нечего и говорить, что при этой мысли у него холодели руки и ноги.

— Вы уверены, что ничего опасного нет?

— Убежден.

— А это не рак?

— Что вы! Конечно нет.

Но это его не вполне удовлетворило. А тут еще доктор добавил:

— Я отрежу кусочек ткани и пошлю на анализ, чтобы вам было спокойнее.

На это он не решился. Ведь, как ни странно, он был неженкой. Бритвы, да и вообще все режущие инструменты, внушали ему страх.

Такого ничтожного происшествия оказалось достаточно, чтобы вывести его из равновесия. Дело было, конечно, не в самом порезе: он увидел в этом дурную примету.

Впрочем, он все равно продолжал приводить себя в порядок с обычной тщательностью. Эдди был очень аккуратен.

Он любил ощущать себя чистым, опрятным, любил, чтобы кожа блестела, любил носить шелковые рубашки и свежевыглаженные костюмы. Два раза в неделю ему делали маникюр и массаж лица.

Он услышал шум автомобиля, остановившегося сначала у соседней виллы, а потом у «Морского ветерка». Это был почтальон. Эдди не нужно было приоткрывать штору, чтобы ясно представить себе, как человек протягивает руку к калитке, открывает почтовый ящик, опускает туда корреспонденцию, закрывает его и снова садится в машину.

День начинался как обычно, Эдди вовремя кончил одеваться, Эллис натягивала платье. Он спустился первым, пересек сад, прошел по мощеной дорожке к калитке, чтобы вынуть почту. Из дома напротив вышел старый полковник в полосатой пижаме и тоже устремился к почтовому ящику. Они слегка кивнули друг другу, хоть им никогда не случалось обменяться и двумя словами.

В ящике оказались газеты, разные хозяйственные счета — среди них на оплату дома — и еще написанное знакомым почерком письмо в знакомом конверте. Когда он сел за стол, Эллис, подавая ему завтрак, мимоходом спросила:

— От матери?

— Да, от нее.

Он начал есть, не прерывая чтения. Мать всегда писала ему карандашом на бумаге, которую сама же продавала в маленьких почтовых наборах. В каждом наборе было шесть листков бумаги и столько же конвертов разных цветов — сиреневого, светло-зеленого, голубого. Исписав обе страницы, она жалела начинать новый листок и дописывала письмо на каком-нибудь клочке.

«Мой дорогой Джозеф!»

Это было его настоящее имя. Его нарекли Джозефом, но лет в десять-одиннадцать он сам дал себе имя Эдди, и теперь все так и звали его. Одна только мать по-прежнему называла Джозефом. Это его раздражало. Он не раз высказывал ей свое неудовольствие, но она ничего не могла с собой поделать.

«Давно уже я от тебя ничего не получала. Надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии, а также твою жену и детей».

Его мать не любила Эллис. Она ее почти не знала, видела раза два-три и все-таки не любила. Мать его была странная женщина. Письма ее не так-то легко было разобрать. Уроженка Бруклина, она писала английские слова вперемежку с итальянскими, употребляя при этом какую-то особую, ей одной ведомую орфографию.

«Жизнь у нас идет по-прежнему. Старик Ланца, тот, что жил на углу нашей улицы, на прошлой неделе умер в больнице. Ему устроили пышные похороны. Ведь это был порядочный человек и прожил он в нашем квартале восемьдесят с лишним лет. На похороны приехала из Орегона его невестка. Она живет там с мужем, но сын старика приехать не смог, так как только месяц назад ему ампутировали ногу. Это очень здоровый, крепкий и красивый мужчина.

Ему всего лишь пятьдесят пять лет. Он поранил ногу каким-то садовым инструментом, и почти сразу началась гангрена».

Поднимая голову от письма, Рико видел лужайку, кокосовые пальмы и меж двух белых стен широкую полосу искрящегося моря. Столь же отчетливо он мог представить себе и улицу в Бруклине, откуда писала ему мать, и лавочку, где она торговала конфетами и содовой водой, и зеленную лавку по соседству, где он родился и где они жили до смерти отца. Неподалеку пролегала надземная железная дорога. Ее было видно из окон лавки примерно так же, как отсюда было видно море. Через равные промежутки в вышине с грохотом проносились вагоны, мелькая на фоне нью-йоркского неба.

«Маленькая Джозефина вышла замуж. Ты должен ее помнить. Я взяла ее к себе совсем крошкой, когда она лишилась матери».

Эдди смутно помнил двух или трех осиротевших малышей, нашедших приют в их доме.

Целые страницы письма мать всегда посвящала соседям, людям, которых он давно забыл. Особенно подробно она рассказывала о смертях и болезнях, иногда сообщала о несчастных случаях или о том, что кто-нибудь из соседских парней попал в лапы полиции.

«Славному малому не повезло», — писала она.

И только дальше, где-то в конце письма, говорилось о важных вещах, из-за которых оно, собственно, и было написано.

«В прошлую пятницу меня навестил Джино. У него был очень утомленный вид».

Джино был одним из его братьев. Эдди, старшему, минуло тридцать восемь. Джино исполнилось тридцать шесть. Они были совсем друг на друга непохожи. Эдди можно было назвать полным. Не толстым, но полным. Он всегда был предрасположен к полноте. Джино, напротив, всегда был тощий, а черты лица у него были резкие.

Мальчишкой он казался тщедушным, да и теперь не походил на здоровяка.

«Он приезжал попрощаться. В тот же вечер он должен был отправиться в Калифорнию. Похоже, Джима пробудет там порядочное время. Мне это совсем не нравится. Когда такого парня, как он, посылают на Запад, тут уж ничего хорошего не жди. Я попыталась что-нибудь из него вытянуть, но ты ведь знаешь своего брата».

Джино до сих пор не был женат и никогда не интересовался женщинами. За всю свою жизнь он, вероятно, ни с кем не говорил откровенно.

«Я спросила у него, не укрывается ли он от Большого жюри[1]. Здесь много говорят о каком-то деле. Сначала думали, что все пойдет как обычно: допросят нескольких свидетелей — и концы в воду. Люди были уверены, что дело уже улажено. Но, как видно, произошло что-то такое, что окружной прокурор и полиция стараются держать в секрете. Ходят слухи, будто был донос. А уезжать почему-то всегда приходится именно Джино. Один из крупных боссов неожиданно покинул Нью-Йорк, об этом пишут в газетах. Ты, наверное, читал».

Нет, он об этом ничего не читал. Эдди вдруг пришло в голову, что она имеет в виду Сида Кубика, о котором говорил ему по телефону Фил.

В письме матери чувствовалась тревога. В Бруклине творилось что-то неладное. Не зря у него было дурное предчувствие еще накануне, когда в телефоне раздался голос Фила. Вся беда в том, что никогда точно не знаешь, о чем идет речь. Остается только догадываться, сопоставляя самые незначительные детали, которые сами по себе ничего не значат, но в совокупности приобретают иногда важный смысл.

Почему Джино отправили в Калифорнию, когда там ему фактически нечего делать?

К нему, Эдди, тоже посылают какого-то парня, который должен приехать нынче утром. Более того, он должен следить, чтобы этот парень не уходил далеко от дома.

Эдди читал отчеты заседаний Большого жюри в Бруклине. Речь шла о деле некоего Кармине, убитого перед Отелем «Эль Чарро» посреди Фултон-авеню, в трехстах метрах от Бруклинской мэрии.

Полгода уже прошло с тех пор, как Кармине всадили в грудь пять пуль, а полиции все еще не удалось напасть на след. Будь все так, как обычно, дело это давно бы лежало в архиве.

Эдди не знал, был ли тут замешан и Джино. По правилам он не должен был принимать участия в этом покушении: к подобным громким делам не принято привлекать людей, живущих по соседству.

Нет ли тут какой-нибудь связи с телефонным звонком Фила? Бостон Фил не стал бы звонить зря. Все, что он делал, делалось со смыслом, и это особенно тревожило Эдди. И вообще, если уж Фила куда-нибудь посылали, значит, случилось что-то неладное.

Подобных людей всегда можно найти в крупных предприятиях типа «Стандарт ойл» или в банках с многочисленными филиалами. Когда боссы чувствуют в воздухе серьезную опасность, они стараются отослать их подальше.

Таков был Фил, и за такого он себя выдавал. Он держался как человек, посвященный в секреты сильных мира сего, и сам окружал свою особу глубокой тайной.

«Есть еще одна новость, о которой я хотела тебе рассказать уже в прошлом письме, но решила подождать. Тогда это были только слухи. Я думала, что Тони написал тебе сам или скоро напишет. Ведь он тебя всегда очень уважал».

Тони был самый младший из троих братьев Рико. Ему было только тридцать три года, и он жил с матерью дольше, чем его братья. Нечего и говорить, что это был ее любимец. Такой же брюнет, как Эдди, на которого он немного походил. Тони был красивее и ласковее брата. Вот уже больше года, как Эдди не получал от него вестей.

«Прошлым летом, — продолжала мать, — после того как он побывал в Атлантик-Сити, с ним творилось что-то неладное. Он часто уезжал, не говоря куда, и я поняла, что тут замешана женщина. И вот уже три месяца, как его никто не видел. Ко мне приходили много людей, расспрашивали о нем и, конечно, не просто из любопытства. Даже Фил, когда заглянул, чтобы, по его словам, узнать о моих делах, только и говорил со мной что о Тони.

Три дня назад одна девушка, по имени Карен, — ты ее не знаешь, она живет в нашем квартале и одно время гуляла с твоим братом — вдруг спросила меня:

— А вы знаете, мамаша Джулия, что ваш Тони женился?

Я рассмеялась, но похоже, что это правда. И думаю, речь идет о девушке, с которой он познакомился в Атлантик-Сити. Она не здешняя и даже не из Нью-Йорка. Ее семья, кажется, живет в Пенсильвании. Я и сама не могу понять, почему меня все это так тревожит. Ты ведь знаешь своего брата. Девушек у него всегда было навалом, но казалось, что женится он позже своих дружков.

Почему он об этом никому не сообщил? Почему стольким людям сразу понадобился его адрес?

Ты должен понять мое беспокойство. Что-то, безусловно, происходит, и я должна знать, что именно. Если ты случайно что-нибудь знаешь, немедленно напиши, чтобы я успокоилась. Все это мне очень не по душе.

Привет тебе от бабушки. Она все еще бодра, хотя и не встает с кресла. Самое трудное для меня — переносить ее каждый вечер с кресла на постель. Она становится все тяжелее и тяжелее. Ты даже представить себе не можешь, сколько она ест! Через час после еды она жалуется на голод.

Доктор не советует давать ей так много, но у меня не хватает мужества ей отказать».

С тех пор как он себя помнил, бабушка всегда была очень грузной и не покидала своего кресла.

«Вот и все, что я хотела тебе рассказать в этом письме. Я в большой тревоге. Очевидно, ты знаешь больше моего, а потому немедленно напиши мне, особенно о том, что касается Тони. Как малышка, уже начала разговаривать? В нашем квартале есть такой же случай, но там не девочка, а мальчик, ее ровесник, он…».

Окончание было написано на клочке бумаги другого цвета, а в уголке стояло обычное:

Целую».

Эдди не предложил жене прочитать письмо. Он никогда не показывал ей своих писем, даже писем от матери, а Эллис и в голову не приходило у него попросить. Она ограничилась вопросом:

— Все благополучно?

— Джино уехал в Калифорнию.

— Надолго?

— Мать не знает.

Он предпочел ничего не рассказывать о Тони. Вообще он редко говорил с женой о своих делах. Эллис тоже родилась в Бруклине, но происходила из другой среды. О такой жене он всегда мечтал; она тоже была итальянкой — иначе он не мог бы чувствовать себя с ней свободно, — но ее отец занимал солидную должность в какой-то экспортной фирме, а Эллис, когда они познакомились, работала в одном из магазинов Манхаттана.

Прежде чем уйти, Эдди пошел поцеловать Бэби, игравшую посреди кухни под присмотром Лоис. Потом с рассеянным видом поцеловал жену.

— Не забудь позвонить, если поедешь в Майами, — сказала она.

Воздух уже накалился. Солнце стояло в зените. Здесь всегда было солнечно, только два или три дождливых месяца. И всегда цвели цветы — на клумбах, на кустах. А вдоль дорог поднимались пальмы.

Эдди прошел через сад и направился в гараж за своей машиной. Все попадавшие в Санта-Клару называли это место земным раем. Между морем и лагуной стояли новенькие дома, вернее, настоящие виллы, окруженные садами.

Машина по деревянному мосту пересекла лагуну и, свернув на большую улицу, въехала в центр города. Катилась она бесшумно, сверкая на солнце. Это был автомобиль одной из лучших марок.

Все вокруг было чисто, светло и красиво. Все блистало новизной настолько, что могло показаться, будто окружающие предметы сошли с рекламы какой-нибудь туристической компании.

Слева, в гавани, медленно проплывали яхты. А на Мейн-стрит, рядом с торговыми домами, мелькали рекламы ресторанов, по ночам сверкавшие неоновыми огнями:

«Цыганский табор», «Риалъто», «Кокосовая роща», «Маленький коттедж».

Все двери были еще закрыты, а если где и открывались, то только потому, что начиналась уборка.

Эдди свернул налево и покатил по шоссе на Санкт-Петербург.

Неподалеку от города стояло деревянное строение, на стене которого можно было прочесть:

ОПТОВАЯ ТОРГОВЛЯ ФРУКТАМИ

ЗАПАДНОГО ПОБЕРЕЖЬЯ

АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО

Вдоль всего фасада тянулся длинный прилавок, на котором уживались фрукты всех частей света: красноватые с золотистым отливом ананасы, грейпфруты, блестящие апельсины, плоды манго и авокадо. Фрукты были уложены отдельными пирамидками по сортам; и тут же овощи, которым сверкавшие на них капли воды придавали нарочито свежий вид.

Здесь торговали только зеленью, а внутри магазина можно было найти почти все бакалейные товары, разгороженные рядами полок, до потолка уставленных консервами.

— Все в порядке, хозяин?

В тени всегда оставляли свободное место для его машины. Каждое утро навстречу ему выходил старый Анджело в белом халате и белом фартуке.

— Все в порядке, Анджело?

Эдди улыбался очень редко, чтобы не сказать никогда, и Анджело, как и Эллис, привык к этому. Такой уж был у Эдди нрав. Его мрачность совсем не означала, что он в плохом настроении. Он по-своему присматривался к людям и окружающим предметам, и не потому, что ожидал подвоха, а просто все спокойно обдумывал, рассчитывал.

В Бруклине, когда Эдди не исполнилось еще и двадцати лет, кое-кто уже стал называть его бухгалтером.

— К вам тут приехал какой-то парень.

— Знаю. Где он?

— Я отвел его к вам в кабинет. Ведь я не знал…

Двое продавцов в фартуках украшали стойку ранними фруктами. В комнате рядом с кабинетом стучала пишущая машинка, и через стеклянную перегородку можно было разглядеть светлые волосы и четкий профиль мисс ван Несс.

Эдди приоткрыл дверь.

— Мне никто не звонил?

— Нет, мистер Рико.

Он знал, что секретаршу зовут Бейла, но никогда не называл ее по имени. Он вообще ни с кем не допускал фамильярности, а особенно с ней.

— Вас ждут в кабинете.

— Спасибо.

Он вошел к себе, стараясь не смотреть на человека, который сидел против света с сигаретой в зубах и при виде его не поднялся. Эдди снял пиджак и панаму, повесил их на вешалку, затем сел, расправил складки на брюках и тоже закурил.

— Мне сказали, чтобы я…

Наконец-то Рико остановил свой взгляд на посетителе, здоровом, мускулистом парне лет двадцати четырех — двадцати пяти, с рыжеватыми вьющимися волосами.

— Кто тебе сказал?

— А вы что, не знаете?

Больше Эдди ничего не спросил, только стал разглядывать рыжего, а тот, почувствовав себя неловко, поднялся и пробормотал:

— Бостон Фил.

— Когда ты его видел?

— В субботу, три дня назад.

— Что же он тебе сказал?

— Велел разыскать вас по этому адресу.

— А еще?

— Сказал, чтобы я не думал куда-нибудь смотаться из Санта-Клары.

— И больше ничего?

— Ни под каким предлогом.

Эдди не сводил с него глаз, и парень добавил:

— И чтоб не мозолил глаза.

— Садись. Как твое имя?

— Джо. Там меня называют Кудряш Джо.

— Тебе сейчас дадут фартук. Будешь работать за прилавком.

Рыжий вздохнул.

— Так я и думал.

— Не нравится?

— Я ничего такого не сказал.

— Ночевать будешь у Анджело.

— У старика?

— Да. А уходить будешь только с его ведома. Кто же тебя разыскивает?

Джо нахмурился.

— Мне советовали поменьше болтать, — тоном упрямого ребенка произнес он.

— Даже со мной?

— С кем бы то ни было.

— Тебя предупредили, чтобы ты и мне ничего не говорил?

— Фил сказал: никому?

— Ты знаешь моего брата?

— Которого? Жука?

Это было прозвище Джино.

— Ты знаешь, где он сейчас?

— Он уехал незадолго до меня.

— Вы работали вместе?

Джо не ответил, но и отрицать не стал.

— И другого моего брата знаешь?

— Тони? Нет. Только слышал, как о нем говорили.

Почему при этих словах он опустил глаза?

— И никогда его не встречал?

— Нет, не помню.

— А с чего это о нем говорили?

— Не помню.

— Давно это было?

— Забыл.

Эдди понял, что лучше не настаивать.

— Деньги у тебя есть?

— Немного.

— Когда истратишь — скажи. Да здесь они тебе почти и не понадобятся.

— А девочки здесь есть?

— Будет видно.

Эдди поднялся и направился к двери.

— Сейчас Анджело даст тебе фартук и объяснит, что делать.

— Так вот сразу?

— Да.

Рико положительно не по душе был этот парень, особенно его ответы и бегающий взгляд.

— Займись-ка им, Анджело! Он будет ночевать у тебя.

И никуда его не пускай, пока Фил не даст дальнейших указаний.

Эдди осторожно дотронулся пальцем до родинки, на которой запеклась кровь, и вошел в соседнюю с кабинетом комнату.

— Почта была?

— Ничего интересного.

— Из Майами так и не звонили?

— А должны позвонить?

— Не знаю.

Телефон зазвонил, но это оказался поставщик апельсинов и лимонов. Эдди вернулся в свой кабинет и стал ждать. Он не догадался спросить накануне у Бостона Фила, в каком из отелей Майами тот остановился. Фил никогда не останавливался в одном и том же. А может быть, даже лучше, что не спросил? Фил не любит излишнего любопытства.

Эдди подписал письма, принесенные мисс ван Несс, и услышал запах ее духов, который ему не нравился. Он вообще был очень чувствителен к запахам и сам душился очень умеренно. Он не любил запаха собственного тела, даже стеснялся его и натирался пастами, которые устраняют запах.

— Если мне будут звонить ив Майами…

— Вы уезжаете?

— Я должен повидаться с Мак-Джи в клубе «Фламинго».

— Сказать, чтобы вам позвонили туда?

— Я буду в клубе минут через десять.

Фил не говорил, что будет ему звонить. Он только сказал, что в Майами должен приехать Сид Кубик. При этом он дал Эдди понять, что, по всей вероятности, Сид захочет с ним встретиться.

Почему же Эдди был так уверен, что ему должны позвонить? Покинув прохладную тень магазина, он очутился на раскаленной солнцем улице. Из подсобного помещения в сопровождении Анджело вышел рыжий парень в белом фартуке, какие носят продавцы. Он выглядел в нем еще более огромным и плечистым.

— Я еду к Мак-Джи, — сказал Рико.

Он направился к своему автомобилю, дал задний ход и выехал на большую автостраду. Впереди, приблизительно метрах в ста, виден был зеленый глаз светофора. Эдди рассчитывал проскочить, но вдруг увидел на краю тротуара человека, махавшего ему рукой.

Сначала Эдди принял его за пешехода, который просит подвезти, и хотел сделать вид, что не заметил, но, приглядевшись, вдруг нахмурил брови и притормозил.

Это был его брат Джино, которому полагалось находиться в Калифорнии.

— Садись!

Он обернулся, чтобы удостовериться, что за ним не следят из окон магазина.

2

Сначала могло показаться, что в машину сел чужой человек. Эдди даже не взглянул на брата и ни о чем его не спросил. А Джино, стиснув в тонких губах незажженную сигарету, уселся так быстро, что дверца успела захлопнуться до того, как на светофоре зажегся красный свет.

Эдди вел машину, глядя прямо перед собой. Миновали бензоколонку, станцию проката машин, мотель — несколько лимонно-желтых бунгало, расположенных вокруг бассейна для плавания.

Братья не виделись два года. Последняя встреча была в Нью-Йорке. Джино приезжал в Санта-Клару только один раз, лет пять-шесть назад, когда вилла «Морской ветерок» еще не была построена. Он даже не видел младшей девочки.

Время от времени они обгоняли грузовые машины.

Проехали уже добрую милю от города, когда Эдди, не поворачиваясь, процедил наконец сквозь зубы:

— Они знают, что ты здесь?

— Нет.

— Думают, что ты в Лос-Анджелесе?

— В Сан-Диего.

Джино был худой и некрасивый. Только у него одного в их семье был такой длинный, к тому же еще кривоватый нос, глубоко запавшие пронзительный глаза и землистый цвет лица. Его тощие руки состояли из одних костей и нервов, так что казалось, будто кожа обтягивает кисть скелета, а пальцы были необыкновенно длинные и гибкие. Эти пальцы всегда двигались — что-то скатывали — то крошки хлеба, то обрывки бумаги — в плотные, словно резиновые шарики.

— Ты приехал поездом?

Джино не спрашивал брата, куда тот его везет. Город был уже далеко позади. Эдди повернул влево и выехал на пустынную дорогу, проложенную через сосновый лес и плантации гладиолусов.

— Нет, не поездом и не самолетом. Я сел в туристский автобус.

Эдди нахмурил брови. Он все понял. Так было безопаснее. Его брат всегда предпочитал огромные голубовато-серебристые автобусы с нарисованной на кузове борзой, которые мерили дороги Соединенных Штатов, как в былые времена дилижансы, и останавливались в каждом городке, на тех же стоянках, где когда-то перепрягали лошадей. Они бывали набиты пестрой, шумной толпой пассажиров — на юге преимущественно неграми — со множеством чемоданов и пакетов, женщинами, окруженными детьми. Одни ехали далеко, другие выходили на ближайшей остановке. Одни жевали бутерброды и стоя наскоро глотали в станционных буфетах обжигающий кофе, другие безмятежно спали, третьи без конца суетились или докучали болтовней незнакомым попутчикам.

— Я сообщил им, что поеду автобусом.

Снова молчание. Две или три мили молчания. По обочинам дороги косили траву арестанты под присмотром двух конвоиров с карабинами в руках. Их было не меньше тридцати, все молодые, голые до пояса, в соломенных шляпах.

Братья даже не взглянули на них.

— Эллис здорова?

— Да.

— А как дети?

— Лилиан все еще не говорит.

Эдди и Джино любили друг друга и прежде были очень близки. Связывали их не только узы крови. Все детство они провели вместе: ходили в одну и ту же школу, мальчишками водились с одной и той же компанией и принимали участие в одних и тех же сражениях. В те годы Джино искренне восхищался братом. Восхищался ли он им теперь? Возможно. О его чувствах трудно было судить.

Эту мрачную сторону своей натуры он скрывал от всех.

Эдди никогда не понимал брата и в его присутствии чувствовал себя стесненным. Многое в нем коробило Эдди. Не нравилось, например, пристрастие Джино одеваться во все броское, кричащее, как одевались подростки-шалопаи, которым они подражали в юные годы, Джино сохранил их повадки, манеру держаться, даже пристальный и в то же время уклончивый взгляд — все вплоть до приклеенной к губе сигареты и бессознательной привычки постоянно что-нибудь катать или теребить длинными бледными пальцами.

— Ты получил письмо от мамы?

— Да. Сегодня утром.

— Я так и знал, что она тебе напишет.

Впереди снова блеснула вода. Лагуна была здесь пошире, чем на Сиеста-Бич. На длинном деревянном мосту, который тянулся к острову, сидели рыбаки. Под колесами затряслись доски. За мостом машина пересекла деревню и выехала на шоссе. Скоро показались болота, кустарники, беспорядочные группы пальм и сосен и, наконец, дюны. Почти полчаса прошло после встречи, а братья обмолвились лишь несколькими словами. Но вот Эдди вывел машину на тропу между дюнами и затормозил в крайней точке острова, на ослепительном песчаном берегу, где грозно ревел прибой и не было никого, кроме чаек и пеликанов.

Не открывая дверцы, Эдди заглушил мотор и закурил сигарету. Песок, наверное, обжигал бы подошвы. Длинная полоса ракушек очерчивала границу, которой достигало море во время прежних приливов. Высокая волна, сверкающая такой яркой белизной, что на нее больно было смотреть, вздымалась через равные интервалы и медленно опадала, рассыпаясь искристой пылью.

— Что с Тони? — спросил наконец Эдди, обернувшись к брату.

— А что тебе пишет мама?

— Будто он женился. Это правда?

— Правда.

— А ты не знаешь, где он?

— Точно не знаю. Его ищут. Уже разыскали родных его жены.

— Они итальянцы?

— Нет, литовцы. У отца маленькая ферма в Пенсильвании. Похоже, он тоже не знает, где его дочь.

— А про то, что она вышла замуж, знает?

— Знает. Я слышал, что девушка работала в какой-то нью-йоркской конторе, но с Тони познакомилась в Атлантик-Сити, проводила там отпуск. Потом они, должно быть, продолжали встречаться в Нью-Йорке. Месяца два назад, сразу после женитьбы, они ездили к ее отцу, чтобы сообщить ему о своем браке, и пробыли у него дней десять.

Эдди протянул брату сигарету. Тот взял одну, но не зажег.

— Я знаю, почему его ищут, — почти не разжимая губ, медленно произнес Джино.

— Дело Кармине?

— Нет.

Эдди терпеть не мог разговоров на подобные темы. Все это было от него далеко, словно в другом мире. В глубине души он предпочел бы вовсе ничего не знать. В таких делах всегда опасно знать слишком много. Почему его братья не развязались со всем этим, как сделал он? Даже прозвище Жук, приставшее к Джино, казалось ему непристойным.

— Это я прикончил Кармине, — спокойно заявил Джино.

Эдди и глазом не моргнул. Джино был убийцей по склонности, и это мешало старшему брату, ненавидевшему всякое насилие, чувствовать себя с ним непринужденно.

Эдди не осуждал брата. Не ужасался его поступкам.

Скорее, это его физически стесняло, как стеснял жаргон Джино, от которого он сам давно отказался.

— За рулем был Тони?

Эдди до мельчайших деталей знал, как совершаются подобные дела. Еще мальчиком, в Бруклине он наблюдал, как постепенно совершенствовалась эта техника, пока не стала стандартной.

У каждого была своя роль, своя специальность, и ее редко меняли. Прежде всего наготове был человек, который в нужную минуту должен был доставить машину — быстрый, не очень заметный автомобиль, до отказа заправленный бензином, желательно с номерным знаком другого штата. Это усложняло розыски. Такую работу Эдди поручали дважды, когда ему едва исполнилось семнадцать лет. Тони начал этим заниматься в еще более юном возрасте. Машину надо было привести в указанное место, и платили за это десять или двадцать долларов.

Тони так хорошо знал устройство автомобиля и так лихо ездил, что выполнить эту работу для него было пара пустяков — он иногда уводил со стоянки приглянувшуюся машину только ради того, чтобы несколько часов посидеть за рулем на большой автостраде, а потом там же ее и бросить. Как-то раз Тони врезался в дерево, его товарищ погиб, а сам он не получил даже царапины.

В девятнадцать лет ему поручили работу уже посерьезнее. Это он должен был вести машину с убийцей и его подручным, а затем независимо от того, преследовала их полиция или нет, отвезти всех в заранее указанное место, где их ожидала другая машина.

— За рулем был Фатти.

В словах Джино послышалась ревность. Эдди помнил толстяка Фатти, сына бедного сапожника, который был моложе его и иногда бегал по его поручениям.

— Кто был во главе?

— Винче Веттори.

Задавать вопросы было неосмотрительно, особенно в данном случае. Раз в деле замешан Веттори, значит, оно было важным, требовало сговора между крупными боссами.

Кармине и Веттори, как и Бостон Фил, принадлежали к сферам более высоким, нежели он, Эдди. Они отдавали приказания и не любили, чтобы кто-нибудь совал нос в их дела.

— Все прошло, как было намечено. Кармине должен был выйти в одиннадцать часов из «Эль Чарро», так как немного позднее у него было назначено какое-то свидание в другом месте. Мы остановились метрах в пятидесяти от входа. Едва он зашел в гардероб, нам подали знак.

Фатти тихонько пустил машину, и мы поравнялись с дверью ресторана как раз в то мгновение, когда Кармине из него выходил. Мне оставалось только нашпиговать его свинцом.

От последних слов Эдди передернуло. Он не глядел на брата, а следил глазами за пеликаном, который парил над полосой белой пены, иногда падая камнем, чтобы на лету подхватить рыбу. Вокруг него завистливо кружили чайки, испускавшие крики каждый раз, когда им удавалось поймать добычу.

— Надо думать, в этом деле была замешана какая-то бабенка. Об этом я узнал лишь потом, когда пошли сплетни.

Так бывало всякий раз. Никогда нельзя было толком узнать, что происходит. Боссы старались держать все в строжайшем секрете. Приходилось довольствоваться слухами и делать свои выводы.

— Помнишь папашу Розенберга?

— Того, что торговал сигаретами?

Эдди вспомнил лавчонку, где продавались сигары и газеты, как раз напротив «Эль Чарро». В те времена, когда Эдди еще собирал мелкие ставки для одного букмекера, ему часто приходилось устраиваться около лавчонки Розенберга. Тот об этом знал и иной раз посылал клиентов, довольствуясь небольшими комиссионными. Он и тогда уже был стар или по крайней мере казался Эдди старым.

— Сколько ему лет?

— Шестьдесят с небольшим. С некоторого времени он был на подозрении и за ним следили. Подозревали, что он оказывает услуги полиции. По крайней мере дважды в вечернее время к нему заходил сержант О'Мэлли. Придя в третий раз, О'Мэлли увел его к прокурору. Не знаю, правда ли, будто Розенберг выболтал что-то лишнее. Может быть, просто решили перестраховаться. Как раз в ту минуту, когда мы ухлопали Кармине, Розенберг вышел, чтобы закрыть лавку. Конечно, он мог нас опознать. Вот и решили от него избавиться.

Ничто не менялось. Живя в Бруклине, Эдди десятки раз слышал подобные истории, а потом читал об этом в газетах.

— На этот раз, не знаю почему, они не захотели, чтобы я участвовал в деле, и выбрали новичка, огромного рыжего парня по имени Джо.

— За рулем был Тони?

— Да, ты, наверное, читал, как все получилось. Видимо, Розенберг и вправду что-то сболтнул, так как к нему приставили телохранителя, человека в штатском, не из нашего района. Каждое утро ровно в восемь Розенберг открывал свою лавку. Рядом станция метро, а потому в этом месте всегда большое движение. Когда подъехала машина, старик что-то переставлял в витрине. Тут он и заработал три пули в спину. Должно быть, Джо заметил типа, вертевшегося рядом, и учуял в нем шпиона. А может быть, просто решил принять меры предосторожности. Так или иначе он уложил заодно и его, и раньше, чем толпа поняла, в чем дело, машина исчезла.

До Эдди доходили лишь смутные слухи об этом деле, но сцена была настолько знакомой, что он представил ее себе так же ясно, как если бы все происходило на экране.

Такую же сцену он впервые увидел в детстве, когда ему было четыре с половиной года. Из братьев Рико он один был свидетелем происшествия. Джино, которому не исполнилось и двух лет, ползал в то время на полу в комнате у бабушки, а Тони еще и на свете не было. В то время мать как раз донашивала его, и для нее за прилавком был поставлен стул.

Это была не та лавчонка, которую она содержала теперь. Тогда еще был жив отец. Эдди его хорошо помнил.

Это был мужчина с густыми темными волосами, большой головой и удивительно спокойным лицом.

Эдди он уже тогда казался старым, хотя ему было всего тридцать пять лет.

Отец не был уроженцем Соединенных Штатов. Он родился на Сицилии, близ Таормины, где еще подростком работал на канатной фабрике. В Нью-Йорк он приехал девятнадцатилетним парнем. Здесь ему пришлось переменить ряд профессий, по всей вероятности весьма скромных, так как это был мягкий, робкий человек со спокойными жестами и немного застенчивой улыбкой. Звали его Чезаре. Некоторые жители квартала еще помнили то время, когда он торговал на улице мороженым.

Тридцати лет Чезаре женился на двадцатилетней Джулии, только недавно похоронившей отца.

Эдди всегда подозревал, что ее выбор пал на Чезаре только потому, что кто-то должен был продолжать вести дело — торговать в лавке, в которой продавались овощи, фрукты и кое-какие бакалейные товары. Мать Джулии и тогда была уже очень тучной.

У Эдди сохранилось в памяти, как отец поднимал люк, находившийся у левого прилавка, и спускался в погреб, чтобы принести масла или сыру, а может, и мешок картофеля, который он тащил на плечах.

Это случилось во второй половине дня. Шел снег. Эдди с соседским мальчиком играл на улице перед лавкой.

Еще не совсем стемнело, но витрина уже была освещена.

Вдруг на улице поднялся шум, послышались пронзительные голоса, куда-то бежали люди.

Чезаре выскочил из лавки и встал возле своих корзин.

Кто-то из бежавших толкнул его. В то же мгновение раздались два выстрела.

Видел ли Эдди все это сам? Об этом столько судили и рядили в их доме, что его воспоминания не могли не смешаться с рассказами других.

Во всяком случае; он помнил, как отец поднял обе руки к лицу, закачался и рухнул на тротуар. Эдди мог поклясться, что видел своими глазами, как у отца снесло половину лица.

— От левой половины лица осталась одна дыра, — часто потом повторял он.

Должно быть, стрелявший был еще далеко, так как человек, которого он преследовал, успел юркнуть в лавку.

— Ведь он был молодой, правда, мама?

— Лет девятнадцати или двадцати. Ты не можешь его помнить.

— Да что ты! Я даже помню, что он был весь в черном.

— Тебе так показалось. Ведь уже темнело.

Сначала один полисмен, а за ним другой ворвались в лавку, даже не взглянув на тело Чезаре Рико. Джулия сидела на стуле за левым прилавком, скрестив руки на раздувшемся животе.

— Куда он побежал?

— Туда…

Она показала на дверь в глубине лавки, выходившую во двор. Семья Рико жила в очень старом квартале. За домами тянулись дворы со множеством закоулков, где торговцы ставили тележки, а у одного из соседских лавочников даже была там конюшня.

Кто вызвал по телефону «скорую помощь»? Никто этого так и не узнал. Прибыла санитарная машина. Эдди видел, как она свернула на их улицу и резко затормозила перед домом. Двое в белых халатах выскочили на тротуар, и только тогда на пороге появилась мать и кинулась к телу мужа.

Полисмены прочесывали весь квартал. Раз десять они пробегали через лавку. Задние дворы имели не меньше двух или трех выходов.

Прошло много лет, прежде чем Эдди узнал всю правду. Человек, за которым гнались, вовсе не удрал тогда через дворы. Когда он вбежал в лавку, люк от погреба был открыт. Джулия, узнав беглеца, знаком показала ему на погреб, затем опустила крышку и на это место поставила свой стул. Никто из полисменов об этом не догадался.

— Я не могла броситься к вашему бедному отцу! — неизменно заканчивала она свой рассказ.

Ее объяснение всем казалось естественным. Все соседи считали, что так и следовало поступить.

Тот парень оказался поляком, носившим странное имя. В ту пору он едва говорил по-английски. Долгие годы потом о нем ничего не было слышно.

Когда они снова увидели его, это был уже солидный, представительный человек, должно быть крупный босс, и звали его Сид Кубик. В его руках были сосредоточены ставки на бегах не только в Бруклине, но и в нижней части Манхаттана и даже в Гринич-Вилледже. Эдди стал работать на него.

После смерти мужа Джулии пришлось расстаться со старой лавкой и купить по соседству другую, где торговали конфетами и содовой водой. Ведь не женское это дело — таскать ящики с фруктами и корзины с овощами!

Сид Кубик, проходя мимо, частенько заглядывал к ней. Он называл ее мамаша Джулия, смешно произнося эти слова.

Братья, сидя в машине, молчали. Эдди заметил вдалеке на пляже красное пятно. Это была женщина в ярко-красном купальнике. Она шла медленно, время от времени наклоняясь, должно быть, собирала ракушки. До них она дойдет еще нескоро.

Одно обстоятельство не давало Эдди покоя. Дело Кармине имело полугодовую давность. Через четыре дня после убийства у «Эль Чарро» был устранен единственный свидетель. При таком положении маловероятно, чтобы какой-нибудь прокурор полез на рожон и отважился атаковать Организацию.

Прежде чем развернуть следствие, нужно подготовить хорошие зацепки, свидетельства, на которые можно было бы опереться. Шли недели, месяцы, а о деле ничего не было слышно. Большое жюри занималось им без энтузиазма, скорее, для успокоения жителей.

Эдди знал, что брат думает о том же.

— Кто-то проговорился? — прошептал он, повернув голову к Джино.

— Точно мне узнать не удалось. Ходят всякие слухи.

Особенно много об этом стали говорить последние две недели. В барах появились какие-то новые лица, а О'Мэлли повсюду ходит и ухмыляется с довольным видом, будто собирается преподнести какую-то новость. Ты даже не представляешь, сколько людей спрашивали у меня как бы мимоходом: «Какие известия от Тони?» У меня впечатление, что некоторые даже избегают показываться со мной на людях. А случается, что спрашивают и так:

«Значит, Тони устроился? Верно, что он удачно женился?» Потом мне было приказано отправиться в Сан-Диего и там обосноваться.

— Почему тебе пришло в голову приехать ко мне?

Джино как-то странно посмотрел на брата, будто не доверяя ему, так же как и всем другим.

— Из-за Тони.

— Объясни.

— Если его найдут, ему будет крышка.

— Ты думаешь? — с сомнением пробормотал Эдди.

— Они не станут больше волынить, как с Розенбергом.

И вообще, как правило, совсем нежелательно, чтобы кто-нибудь выходил из Организации.

Эдди, черт возьми, и сам это знал, но отгонял от себя неприятную мысль.

— Тони причастен к последнему делу, которым сейчас занимается прокурор. Вот они и считают, что, если полиция его хорошенько прижмет, возможно, он и заговорит.

— И ты так думаешь?

Джино сплюнул через окно машины в горячий песок.

— Не исключено, — помолчав, сказал он.

Затем процедил сквозь зубы:

— Ведь Тони влюблен.

И после небольшой паузы добавил:

— Говорят, его жена беременна.

Последнее слово он произнес с явным отвращением.

— Ты и вправду не знаешь, где он?

— Если бы знал, я к нему поехал бы.

Эдди не решился спросить зачем. Хоть они и были братьями, между ними и над ними стояла Организация, о которой они осмеливались упомянуть лишь намеками.

— Где же он мог укрыться?

— В Канаде, в Мексике, в Южной Америке. Не важно где. Важно выждать, пока все затихнет.

Джино заговорил другим тоном, будто это были мысли вслух.

— Я подумал, что ты более свободен в своих действиях, чем я. У тебя много знакомых. Ты в деле не замешан.

Может быть, тебе удастся выяснить, где он скрывается, и помочь ему куда-нибудь уехать?

— Деньги у него есть?

— Ты прекрасно знаешь, что у него их никогда не было.

Теперь женщина в красном была от них уже на расстоянии трехсот метров. Эдди включил зажигание, нажал на акселератор и дал задний ход. Машина пошла по песку между дюн.

— Где твой багаж?

— У меня только чемодан. В камере хранения на автобусной станции.

Имущество Джино всегда умещалось в одном чемодане. С тех пор, как он семнадцатилетним юношей покинул материнский дом, у него никогда не было постоянного жилья. Он ютился в меблирашках, месяц тут, две недели там, и найти его или передать письмо можно было только в баре, хоть он и в рот не брал ни пива, ни вина.

Снова молчание. Джино так и не зажег сигареты. Эдди даже усомнился, видел ли он когда-нибудь, что тот курит.

— Лучше нам свернуть с автострады, — не без смущения произнес старший брат. И добавил:

— Сюда приехал Джо.

Братья понимали друг друга с полуслова. Очевидно, Джо решили услать подальше, как и Джино. Не впервые к Эдди присылали каких-то людей на несколько дней или недель.

Но затем ли он только прибыл, чтобы здесь отсидеться? Для этого были десятки мест, а устроили его именно у одного из братьев Рико.

— Он мне не нравится, — прошептал Эдди.

Брат пожал плечами. Они ехали по дороге, параллельной автостраде, и, когда пошли пустынные места, Джино вдруг сказал:

— Высади меня здесь.

— Как же ты доберешься?

— Автостопом.

Эдди это устраивало, но он не подал виду.

— Ты, конечно, не станешь ввязываться в дела Тони?

— Почему же? Сделаю для него все, что смогу.

Джино этому явно не поверил. Он открыл дверцу и, не протягивая брату руки, помахал ему, бросив на прощание:

— Пока!

Эдди чувствовал себя неловко. Помедлив, он поехал дальше, не оборачиваясь и следя в зеркальце за постепенно уменьшающейся фигурой брата.

Он сказал мисс ван Несс, что едет в клуб «Фламинго».

Если Бостон Фил звонил из Майами, она ему, конечно, это передала и тот уже соединился с клубом. От этой мысли ему стало не по себе. Правда, он свободен в своих действиях и легко мог по дороге кого-нибудь встретить или где-нибудь задержаться. Наконец, могла испортиться машина. И все же его отлучка была сейчас некстати.

Он стал набирать скорость, снова выехал на автостраду и около двенадцати часов остановился перед зданием «Фламинго», на котором красовалась вывеска:

КОКТЕЙЛИ — РЕСТОРАН — ДАНСИНГ

Перед входом стояли три-четыре автомашины. За неимением лучшего места он поставил свою лишь наполовину в тень, толкнул дверь и очутился в баре, где благодаря кондиционированному воздуху было прохладно.

— Хелло, Тедди!

— Хелло, мистер Рико!

— Пэт на месте?

— Хозяин у себя в кабинете.

Сначала нужно было пройти зал, со стенами, разрисованными розовыми фламинго, где метрдотель обслуживал сидящих за столиками клиентов, затем гостиную с красными бархатными креслами. В глубине виднелась дверь с надписью: «Кабинет директора».

Пэт Мак-Джи сразу поднялся и протянул Эдди большую и сильную руку.

— Как дела?

— Все в порядке?

— Тебе только что звонили.

— Фил?

— Он самый. Из Майами. Вот его номер. Он ждет твоего звонка.

— Он ничего не сказал?

Эдди подозрительно посмотрел на Мак-Джи. Ерунда!

Фил не из тех, кто станет откровенничать с хозяином «Фламинго».

Между тем Мак-Джи снял трубку и минуты через две передал ее Эдди со словами:

— Он остановился в «Эксельсиоре». Кажется, он там не один.

На другом конце провода раздался неприятный голос Фила:

— Алло! Это ты, Эдди?

Эдди бывал в роскошных апартаментах отеля «Эксельсиор». Фил всегда занимал номер «люкс», любил принимать там гостей и собственноручно приготовлять им коктейли. Он был знаком со многими журналистами, с людьми разных кругов — актерами, профессиональными спортсменами. У него можно было встретить даже нефтяных магнатов из Техаса.

— Пришлось завернуть в гараж. Моя машина…

Фил перебил его:

— Приехал Сид.

Отвечать было нечего. Эдди ждал. В номере Фила были люди: оттуда смутно доносился гул разговора.

— На двенадцатичасовой самолет ты уже опоздал. Вылетишь в два тридцать.

— Значит, я должен приехать?

— Я сказал это достаточно ясно.

— Прошу прощения. Просто хотелось уточнить.

Он говорил тоном клерка, стоящего перед директором, который сейчас потребует на проверку счета. Присутствие Мак-Джи стесняло его. Не хотелось, чтобы тот видел его унижение. Ведь здесь, в своем секторе, он был главным.

Это он отдавал приказания Мак-Джи.

— Парень приехал?

— Я устроил его в магазине.

— До скорой встречи!

Фил повесил трубку.

— Всегда так, — заметил Мак-Джи. — Считает, что он пуп земли.

— Да, ничего не скажешь.

— Хотите посмотреть счета за неделю?

— Сегодня некогда. Нужно ехать в Майами.

— Я догадался. Говорят, туда приехал Сид.

Удивительно, с какой неслыханной быстротой все становилось известным. Впрочем, Мак-Джи был всего лишь владельцем придорожного бара, где стояло несколько игорных автоматов и при случае можно было сыграть партию в кости или поставить на лошадь.

Два раза в неделю Эдди объезжал свой сектор и собирал доходы. Что касается ставок, то мисс ван Несс передавала их по телефону прямо в Майами.

Все, что он получал, шло, конечно, не ему одному.

Львиную долю приходилось отсылать боссам покрупнее, но и у него оставалось достаточно, чтобы жить с полным комфортом, как он всегда мечтал.

Нет, он не был видным бизнесменом. О нем не писали в газетах, и его имя редко упоминалось в барах Нью-Йорка, Нью-Джерси или Чикаго. Но в своем округе он занимал определенное положение, и не было ни одного ночного клуба, где бы ему безоговорочно не платили установленной дани.

Никто не рискнул бы водить его за нос. Эдди слишком хорошо разбирался в бухгалтерии. Он никогда не выходил из себя и не прибегал к угрозам. Напротив, говорил очень спокойно, лаконично, и все понимали его с полуслова.

В сущности, он обращался с людьми примерно так, как Фил обращался с ним, и некоторые за его спиной даже поговаривали, что он ему подражает.

— Рюмку мартини?

— Нет, нужно еще заехать домой переодеться.

Случалось, что в большую жару он менял костюм и белье два раза в день. Не потому ли, что и Фил делал то же самое?

Эдди нечаянно почесал щеку, и родинка снова стала кровоточить. Правда, крови было совсем мало, но он уже с беспокойством посмотрел на носовой платок.

— Это правда, что в «Самоа» опять действует рулетка? — спросил Мак-Джи.

— Изредка. По настоянию клиентов.

— С Гарретом это согласовано?

— С условием, что не будет жалоб.

— Я тоже хотел бы…

— Нет, только не здесь! Здесь слишком на виду, слишком близко от города. Это опасно.

Шериф Гаррет был одним из его друзей. Иногда они вместе обедали. У Гаррета было достаточно оснований ни в чем ему не отказывать. Но действовать приходилось тонко. Этого не хотели понять такие люди, как Мак-Джи, они готовы были перегнуть палку.

— Прощай! Встретимся дня через два-три.

— Привет Филу! Вот уже пять лет, как он сюда не заглядывал.

Эдди сел в машину, думая о том, заметил ли Пэт его озабоченность. Сначала он заехал в магазин, чтобы предупредить, что вернется завтра или послезавтра. Знала ли что-нибудь мисс ван Несс? Ведь не сам он ее выбирал, ее прислали сверху. Джо в белом фартуке обслуживал покупательницу, и видно было, что он находит это забавным.

Он подмигнул Эдди, но Рико покоробила такая фамильярность.

— Поглядывай за ним! — посоветовал он Анджело. Он очень доверял старику.

— Можете на меня положиться, хозяин.

Старшие девочки еще не пришли из школы завтракать.

Поджидавшая мужа Эллис сразу поняла, что есть новости.

— Ты переоденешься?

— Да. Приготовь мне чемодан.

— Едешь в Майами?

— Придется.

— Надолго?

— Еще не знаю.

Он не решился ей сказать, что видел Джино, хотя и был уверен, что жена его не подведет. Она была не из тех женщин, которые треплют языком. Если он почти не посвящал ее в свои дела, то только потому, что это его стесняло бы. Эллис, без сомнения, догадывалась, чем он занимается. Но Эдди предпочитал избегать лишних подробностей. Ему хотелось, чтобы его дом, его семья были подальше от круга его деловых интересов.

Он очень любил Эллис и особенно ценил, что она любит его таким, каков он есть.

— Ты позвонишь?

— Позвоню сегодня же вечером.

Когда Эдди уезжал, он звонил домой ежедневно, а иногда и по два раза в день. Расспрашивал о детях, обо всех новостях. Ему было необходимо чувствовать, что дом стоит на месте со всем, что в нем есть.

— Возьмешь белый смокинг?

— На всякий случай положи. Вдруг понадобится.

— Три костюма?

Она не впервые снаряжала его.

— У тебя на щеке кровь.

— Да, я знаю.

Перед отъездом он еще раз приложил к родинке квасцы, потом пошел поцеловать спавшую после завтрака Бэби. «Когда же, наконец, она заговорит?» — в сотый раз подумал он.

Что будут впоследствии думать о нем его старшие дочери? Какое воспоминание останется у них об отце? Эти мысли частенько мучили его.

Эдди обнял жену. У нее было такое нежное тело, такие приятные губы!

— Постарайся не задерживаться.

Он вызвал такси, чтобы не оставлять Эллис без машины. Шофер знал его и назвал боссом.

3

Пассажиры, севшие в Тампе и еще раньше, уже успели снять галстуки и пиджаки. Эдди редко позволял себе на людях такую вольность. Он сидел прямо, как в автобусе, и с безразличным видом смотрел вперед, только изредка окидывая взглядом рыжевато-зеленые джунгли, над которыми пролетал самолет. Когда стюардесса с улыбкой спросила у него, не хочет ли он выпить чаю или кофе, он лишь кивнул. Эдди вовсе не считал, что с женщинами непременно нужно быть любезным. Он не был с ними и груб. Просто питал к ним недоверие.

Жизнь научила его ко многому относиться с недоверием, и это явно шло ему на пользу. Глядя время от времени в иллюминатор, он различал сверкающую ленту дороги, тянувшуюся вдоль прямой линии канала, на котором не было видно ни одной лодки. Канал этот был оросительным. В его стоячих черных и, наверное, липких водах скользили аллигаторы и еще какие-то твари, о присутствии которых можно было догадаться по непрестанно поднимавшимся на поверхность большим пузырям.

На протяжении свыше полутораста миль здесь не встретишь ни дома, ни бензоколонки. И ни одного тенистого участка! Иногда за целый час не увидишь ни одной машины.

У Эдди всегда было неспокойно на душе, когда приходилось одному проезжать по этим местам. Даже воздух, словно отяжелевший от зноя, казалось, враждебно ворчал.

На одном конце автострады раскинулся Майами с улицами, обсаженными пальмами, и вздымавшимися к небу белоснежными отелями, на другом — тихие опрятные городки Мексиканского залива.

А посередине — буквально «ничейные» земли: раскаленные джунгли, отданные во власть бесчисленных зверей. Что будешь делать в таком месте, если вдруг за рулем почувствуешь себя плохо?

А вот в самолете дышишь кондиционированным воздухом, и времени уходит не больше, чем нужно было в детстве на переезд в автобусе из Бруклина в центр Манхаттана.

И все же он всегда нервничал, когда уезжал из дому. С тем же чувством он в былые времена покидал свой квартал в Бруклине.

В Майами он не был боссом. Никто его не узнавал ни на улицах, ни в барах. Люди, которых он собирался повидать, жили в совсем ином мире. Они были сильнее его, и он зависел от них.

Ему не раз случалось сюда приезжать. Почти все крупные боссы ежегодно проводили несколько недель в Майами или на Палм-Бич.

Западным побережьем Флориды они пренебрегали, и если им нужен был Эдди, вызывали его к себе.

И сейчас, как всегда, он с волнением готовился к этой встрече, не столько думая о том, что он скажет, сколько стараясь ощутить уверенность в себе. Это было самое главное. Необходимо было внутреннее убеждение, что правда на его стороне.

Всю жизнь он поступал именно так. Даже в те годы, когда некоторые товарищи в Бруклине посмеивались над ним, называя бухгалтером.

А кто из них теперь жив и мог бы убедиться, что он избрал правильный путь?

Впрочем, они все равно не одобрили бы его жизненного пути. Даже Джино не одобрял. Эдди всегда казалось, что он смотрит на него не с завистью, а с презрением.

Ну что ж! Значит, Джино и все другие ошибались.

Внушив себе это, он приободрился и теперь мог спокойно ждать предстоящей встречи с Филом и Сидом Кубиком.

Как бы ни важничал Бостон Фил, мнение Сида Кубика значило больше, и Фил это прекрасно понимал.

Эдди всегда шел по прямому пути.

В юности открывалось много возможностей выбрать себе дорогу. Тогда Организация еще не была тем, чем стала теперь. Собственно, ее по-настоящему и не существовало. В ту пору только называли имена крупных боссов, которым удалось выдвинуться во время сухого закона.

Иногда случалось, что они договаривались о проведении совместной операции, делили сферы влияния, объединяли свои силы, но чаще всего такие дела оканчивались грандиозными побоищами.

А где-то на заднем плане копошились сотни мелких гангстеров. Одним доставался какой-нибудь квартал, другим несколько улиц, а остальные довольствовались случайным рэкетом.

Так было и в Бруклине, и в южной части Манхаттана. Парни, с которыми Эдди ходил в школу, уже в двадцать лет мнили себя важными персонами и с помощью двух-трех товарищей пытались выкроить себе свой собственный участок. Убивать приходилось не только тех, кто мешал, убивать приходилось и для престижа.

А престижа они действительно добивались. С завистью и восхищением смотрела вся улица, как шикарно одетые парни выходили из открытой машины у дверей какого-нибудь бара или бильярдной.

Не это ли ослепило Джино? По правде говоря, Эдди так не думал. Джино не был похож на других. Он никогда никому не пускал пыль в глаза, не красовался перед девушками. Если он стал убийцей, то только по призванию.

Он убивал с удивительным хладнокровием, будто утолял жажду мести, и, вероятно, ему доставляло тайное наслаждение нажимать на спуск своего пистолета, направленного на живую мишень.

Некоторые открыто осуждали его. Эдди предпочитал в этот вопрос не углубляться. Ведь речь шла о его брате. А Джино уже, наверное, трясется в автобусе, который идет к Миссисипи или в Калифорнию.

Сам Эдди никогда не пытался работать в одиночку.

Его ни разу не арестовывали. Он был одним из немногих уцелевших от прежнего времени, на кого не завели дела в полиции и у кого даже не брали отпечатков пальцев.

Когда-то, еще безусым юнцом, Эдди собирал на улице мелкие ставки для местного букмекера, который давал ему за труды два-три доллара, если день был удачным. В школе Эдди считался хорошим учеником. Из братьев Рико только он ходил в школу до пятнадцати лет.

Как-то раз в подсобном помещении одной из парикмахерских было организовано целое агентство для сбора ставок. Здесь по-настоящему и началась его деятельность.

На стене висела черная доска, на которой записывали мелом клички лошадей и занятое ими место. Тут же висело около десятка телефонных аппаратов и суетилось столько же, если не больше, клерков. На скамейках сидели игроки в ожидании результатов. Хозяина звали Фалера, но всем было известно, что работает он не на себя, что над ним есть кое-кто повыше.

Разве не так было и сейчас? Ведь и над Филом, и над Сидом Кубиком, и даже над таким боссом, как Старый Мосси, владельцем многих казино, построившим в Рено ночной клуб, который обошелся ему в несколько миллионов, были птицы еще поважнее, а кто именно — об этом Эдди ничего не знал.

Говорили о какой-то Организации. Некоторые делали предположения, пытались что-то узнать, болтали лишнее.

Другие, считая себя достаточно сильными, чтобы не прибегать к покровительству, сами претендовали на высокое положение, но это им редко удавалось. Все эти Нитти, Караччоло, Диллоны, Лендисы и десятки других отправлялись в один прекрасный день в автомобильную поездку, обрывавшуюся на каком-нибудь пустыре, или после обильного ужина грохались на землю, изрешеченные пулями, как недавно Кармине.

Эдди признавал только честную игру, и Силу Кубику, хорошо знавшему его мать, это было известно. Другие, те, что стояли над ним, тоже должны были это знать.

Вот уже много лет, как именно его, Эдди Рико, посылали туда, где возникало новое агентство. Он стал настоящим экспертом. Ему приходилось работать в Чикаго, в Луизиане и в течение нескольких недель помогать налаживать дела в Сент-Луисе и во всем штате Миссури.

Он был спокоен, пунктуален и никогда не требовал больше, чем ему полагалось.

Эдди мог с точностью до нескольких долларов подсчитать прибыль от игорного автомата, мог определить средний доход от рулетки или от игры в кости. А в тайнах лотереи он разбирался, как никто другой.

Про него говорили: «Этого вокруг пальца не обведешь!»

Он продолжал разъезжать и после женитьбы, но когда родилась старшая дочь, попросил переменить ему должность. Другой на его месте стад бы требовать, ссылаясь на заслуги. Но Эдди не настаивал — просто подал обоснованное заявление, которое говорило само за себя.

Давно уже он мечтал о самостоятельном секторе. Карта Соединенных Штатов была знакома ему как свои пять пальцев. Казалось, все выгодные места уже распределены.

Майами и восточное побережье Флориды с казино и роскошными отелями, куда каждую зиму со всех концов света устремлялись сливки общества, составляли один из самых больших участков. Он был настолько велик, что пришлось его разделить на три или четыре сектора, и Бостону Филу часто приходилось туда наведываться, чтобы следить за порядком и мирить местных боссов.

На западном побережье выгодных дел не было. Туда никто и не просился. Городки, раскинувшиеся вдоль пляжей и лагун в двадцати — тридцати милях друг от друга, привлекали более скромную публику — отставных офицеров, крупных чиновников, промышленников из разных мест. Они либо спасались там от зимних холодов, либо переселялись туда на постоянное жительство.

— Договорились, малыш! — сказал ему Сид Кубик, ставший теперь широкоплечим мужчиной с крупной, будто высеченной из белого камня головой.

Кто, как не Эдди, сделал это побережье таким, каким оно стало теперь? Боссы это прекрасно понимали. Об этом им красноречиво напоминали ежегодные доходы.

Кроме того, за десять лет там не произошло ни одного убийства. Ни одной скандальной истории, раздутой в газетах.

Кому, как не Эдди, пришло в голову для маскировки купить за бесценок фруктово-овощное предприятие, которое в ту пору не давало никакой прибыли?

А теперь «Оптовая торговля фруктами» имела уже три филиала в разных местах, и Эдди мог бы жить только на прибыль с нее.

Эдди не сразу обзавелся собственным домом. Сначала он снял квартиру в приличном, но не слишком шикарном квартале. И не сразу стад налаживать связи с шерифом и начальником полиции, как это сделали бы на его месте другие.

Эдди Рико решил подождать, пока он приобретет репутацию честного коммерсанта, образцового отца семейства, человека положительного, который каждое воскресенье ходит в церковь и щедро жертвует на благотворительные нужды.

Только тогда он посетил шерифа и к этому визиту готовился так же тщательно, как сейчас в самолете — к предстоящей встрече в Майами. Он говорил с шерифом веско и уверенно:

— В округе существует восемь игорных домов, с десяток мест, где собирают ставки на лошадей, и не менее трехсот игральных автоматов в разных пунктах, включая и два загородных клуба.

Так оно и было на самом деле. Все сходилось в руках мелких жучков, действовавших на свой страх и риск.

— Время от времени, — продолжал он, — разные лига с возмущением разглагольствуют о падении нравов, проституции и тому подобных вещах. Вы кое-кого арестовываете. Их осуждают или оправдывают. А затем они снова берутся за старое или на их место приходят другие. Вы прекрасно понимаете, что изжить это невозможно.

Пусть ему, Эдди, предоставят свободу действий, и число злачных мест будет ограничено, они попадут под наблюдение, и тогда наладится порядок. Игроки перестанут жаловаться, что их обирают шулера. Несовершеннолетние девушки больше не будут появляться в барах или на панели. Короче говоря, скандалы прекратятся.

О вознаграждении можно было не говорить. Шериф прекрасно понимал, что и ему кое-что перепадет. Правда, власть его не выходила за пределы города, но через несколько недель у Эдди был установлен контакт и с начальником полиции.

С владельцами баров Рико держался еще холоднее и уверенней: людей подобного типа он знал насквозь.

— Допустим, ты теперь имеешь столько-то долларов в неделю. Но часть этих денег у тебя вымогает полиция и всякие политиканы. А бывает и так, что, несмотря на это, твою лавочку закрывают, а тебя отдают под суд… С помощью Организации ты удвоишь свои доходы, перестанешь бояться каких-либо подвохов и работать будешь почти в открытую. Все пойдет как по маслу. И даже при условии, что половину придется отдавать нам, ты все равно не останешься внакладе… Если ты считаешь, что тебя это не устраивает, с тобой поговорят мои знакомые парни. Но имей в виду: на вежливость тут рассчитывать не приходится.

Такие разговоры доставляли ему удовольствие. Он чувствовал себя хозяином положения. И только вначале, когда разговор еще не клеился, у него едва заметно дрожала верхняя губа.

Он никогда не носил с собой оружия. Единственный пистолет, которым обладал Эдди, лежал в ящике его ночного столика. Что касается кулаков, то для этого он слишком ненавидел удары и кровь. Эдди дрался только один раз в жизни, в шестнадцать лет, и с ним случился обморок, когда ему разбили нос.

— Можешь подумать. Ведь я не тороплю. Завтра зайду еще раз.

Сменился шериф. Но и с новым, Уиллом Гарретом, дела пошли не хуже, равно как и с Крэгом — начальником полиции.

Журналисты сразу учуяли, чем пахнет, и тоже позаботились о своей выгоде. Правда, чаще всего выражалась она не в денежных знаках, а в обедах, коктейлях и хорошеньких девочках.

Эдди знал, что думает о нем Джино. Но это не мешало ему быть убежденным на своей правоте. Что ни говори, а дом его — один из самых красивых на Сиеста-Бич.

У него жена, с которой можно показаться в любом обществе, не боясь, что она допустит какую-нибудь оплошность. Старшие девочки учатся в лучшей частной школе.

Для большинства жителей Санта-Клары и окрестностей он — процветающий коммерсант, и подпись его достаточно солидна.

Три месяца назад он отважился на рискованный шаг — выставил свою кандидатуру в члены «Загородного клуба», который находился в двух шагах от его дома, на Сиеста-Бич, и куда доступ был очень ограничен. В ожидании ответа он всю неделю так волновался, что изгрыз себе ногти. Когда же наконец ему по телефону сообщили, что он принят, у Эдди выступили на глазах слезы и он долго сжимал в объятиях Эллис, не в силах вымолвить ни слова.

Эдди не любил Фила, который никогда не жил в Бруклине и добился своего положения иными средствам, чем он. Впрочем, каковы были эти средства, он точно не знал и не хотел доверять слухам.

Что бы там ни было, существовал Сид Кубик, который знал цену старшему Рико и был когда-то спасен его матерью.

Эдди поднялся, снял с сетки чемодан, смешался с толпой пассажиров, спустился по трапу, и сразу же его окутал влажный зной. Он долго выбирал такси, так как питал отвращение к старым машинам с продавленными сиденьями и предпочитал, чтобы шофер выглядел импозантно.

— В «Эксельсиор»!

Майами не ослеплял его. Огромный город, кричащая роскошь. Поистине роскошными были обсаженные пальмами улицы, где крупные фирмы с Пятой авеню открыли свои филиалы. Среди садов возвышались величественные белые и розовые особняки, выходившие на лагуну. Почти все домовладельцы имели собственные яхты, причаленные к частным молам. А моторных лодок и глиссеров было не перечесть.

В Нью-Йорке, в Бруклине, ходили слухи, что здесь в одном из лучших домов круглый год живет какой-то крупнейший босс, что спальня его бронирована и он постоянно держит при себе полдюжины телохранителей.

Эдди это совсем не занимало. Тем он был и силен, что не интересовался чужими делами.

Жил он спокойно, но только потому, что знал свое место, никому не завидовал и на чужое не зарился.

Отель «Эксельсиор» — прекрасное здание в двадцать семь этажей. При нем на берегу моря огромный плавательный бассейн. Вдоль стен большого холла — киоски с предметами роскоши. Одни только ливреи служащих должны стоить целое состояние!

— Будьте любезны вызвать мистера Кубика.

Вежливый, уверенный в себе, он ждал. Портье набрал номер.

— Мистер Кубик просит вас подождать здесь. У него совещание.

Такое мог придумать Фил, чтобы поколебать его уверенность в себе и подчеркнуть собственное высокое положение. Но то ведь Фил, а не Сид Кубик. Вполне естественно, что Сид Кубик занят, что у него совещание…

Он ворочает такими делами, что может потягаться с любым торговым домом, с любой страховой компанией.

И дела у него посложнее — их нельзя проводить по конторским книгам.

Прошло четверть часа, и Эдди захотелось пить. В глубине холла находился бар, погруженный, как обычно, в полумрак и располагающий к покою.

Случалось, что перед важным свиданием Эдди выпивал стопку виски, иногда две. Если он так не поступал сегодня, то только потому, что хотел доказать самому себе, что совсем не боится.

А чего ему, собственно, бояться? В чем его могут упрекнуть? Несомненно, Кубик будет говорить с ним о Тони. Но ведь он не может быть в ответе ни за женитьбу брата, ни за его поведение!

Рядом с ним беспрерывно поднимался и опускался один из лифтов, и всякий раз, как из него выходили люди, Эдди пытался отгадать — не они ли присутствовали на совещании у Сида.

— Синьор Рико?

— Да. — У него екнуло в груди, — Вас ждут в номере тысяча двести шестьдесят два.

Лифт поднялся бесшумно и быстро. Светлые коридоры были застланы толстыми зелеными дорожками. На дверях поблескивали медные номера.

Раньше чем Эдди успел постучать, дверь номера 1262 открылась и Фил молча протянул ему руку, равнодушную руку, которая не отвечала на пожатие. Высокий, в чесучовом костюме мужчина, лысеющий, с расплывающимися чертами лица.

Жалюзи на окнах, по-видимому выходивших на море, были приспущены.

— А где Кубик? — спросил Эдди, оглядывая просторный номер.

Фил подбородком указал на неплотно закрытую дверь.

Легко было догадаться, что тут и в самом деле происходило совещание: на круглых столах стояли стаканы, а в пепельницах — четыре или пять недокуренных сигар.

Из соседней комнаты, распространяя сильный запах одеколона, вышел Кубик, голый до пояса, с полотенцем в руке.

— Садись, малыш!

У него была мощная волосатая грудь, мускулистые, как у боксера, руки, и все в нем, особенно подбородок, казалось высеченным из камня.

— Приготовь ему хайбол. Фил!

Отказаться было неудобно, и Фил не стал возражать.

— Я сейчас приду, — сказал Кубик.

Он вышел и вскоре вернулся, заправляя рубашку в холщовые штаны.

— Ты знаешь что-нибудь о брате?

«Неужели он пронюхал, что Джино поехал не прямо в Калифорнию?» — подумал Эдди. Лгать было опасно.

— О Тони? — предпочел переспросить он, в то время как Фил клал в бокал кусочки льда.

— Да. Он тебе писал?

— Нет. Писала мама. Сегодня утром я получил от нее письмо.

— Что же она пишет? Я очень люблю твою мать, она смелая женщина. Как она поживает?

— Хорошо.

— Она видела Тони?

— Нет. Мама пишет, что он женился, но она не знает на ком.

— Он к ней не приезжал последнее время?

— Как раз на это она и жалуется.

Кубик опустился в кресло и вытянул ноги. Потом нащупал ящик с сигарами. Фил вовремя поднес ему золотую зажигалку со своими инициалами.

— И это все, что ты знаешь о Тони?

Лучше было играть в открытую. Казалось, Кубик не следит за ним, но время от времени Эдди чувствовал, как тот бросает на него быстрый и зоркий взгляд.

— Мама удивляется, что к ней заходят незнакомые люди и спрашивают о Тони. В ее письме чувствуется беспокойство.

— Она думает, что это полиция?

Эдди взглянул на Кубика в упор.

— Нет, — решительно произнес он.

— Ты знаешь, где Джино?

— В том же письме мать сообщает, что его послали в Калифорнию.

— Ты захватил письмо с собой?

— Я его сжег. Я всегда сжигаю письма, когда их прочту.

Это была правда. Ему не было смысла лгать. Свои дела он устраивал так, чтобы по возможности не лгать, особенно Кубику. А длинный юркий Фил все время вертелся возле них с довольной усмешкой, которая не нравилась Эдди. Казалось, Филу не терпится услышать продолжение разговора.

— Мы тоже не знаем, где Тони, и это очень опасно, — произнес Кубик, разглядывая свою сигару. — Я надеялся, что хоть тебе он написал. Ведь известно, что вы все трое очень дружны.

— Вот уже два года, как мы с Тони не виделись.

— Но ведь он мог тебе написать. Очень жаль, что он этого не сделал.

Чувствовалось, что Фил доволен. Бостон Фил не был итальянцем, но он был очень смуглым. Вероятно, в его жилах текла испанская кровь. Уверяли, будто он учился в колледже. Эдди всегда казалось, что Фил относится с каким-то презрением, может быть, даже с ненавистью ко всем тем, кто начинал школу жизни на шумных улицах Бруклина.

— Вот уже полгода, как Тони не работает на нас.

Эдди и глазом не моргнул. Нельзя было показывать, что он что-то знает.

— С тех пор никто его больше не видел. И он даже не поздравил тебя ни с Рождеством, ни с Новым годом?

— Нет.

И это была правда. Эдди невольно улыбнулся. Такие же точно вопросы задал бы и он. Эдди никогда сознательно не подражал Кубику, тем более Филу, но там, где он был главным, в своем секторе, он инстинктивно вел себя так же, как они.

Эдди даже не притронулся к бокалу, в котором таяли кусочки льда. Его собеседники тоже не пили. Зазвонил телефон, Фил взял трубку.

— Алло!.. Да… Не раньше чем через полчаса… У него совещание…

— Это Боб, — повесив трубку, вполголоса сказал он Сиду.

— Может подождать.

Кубик уселся в кресло поглубже, все еще занятый своей сигарой, на конце которой образовался столбик серебристо-белого пепла.

— Девушку, на которой женился твой брат, зовут Нора Малакс. Она работала в одной из контор на Сорок восьмой улице в Нью-Йорке. Ей двадцать два года, и, говорят, она красива. Тони познакомился с ней в Атлантик-Сити, когда ездил в последний раз на отдых.

Сид помолчал, а Фил подошел к окну, чтобы взглянуть на улицу сквозь узкие щели жалюзи.

— Три месяца назад Нью-йоркская мэрия выдала лицензию на брак на имя Тони и этой девушки. Где они поженились — неизвестно. Для этого они могли выбрать любое предместье, любой поселок.

Кубик сохранил легкий акцент. Голос у него был глуховатый.

— Я знал когда-то семью Малаксов, но, скорее всего, это однофамильцы. Отец Норы владеет фермой в Пенсильвании. Кроме нее у него есть еще сын или сыновья.

Эдди не нравилось, что до сих пор все шло так гладко.

Ехидная усмешка Фила не предвещала ничего хорошего.

Не ухмылялся бы он так, если бы разговор должен был продолжаться в том же тоне.

— Слушай меня внимательно, малыш. Брата ее зовут Питер. Питер Малакс. Этот молодой человек двадцати шести лет вот уже пять лет работает в правлении «Дженерал электрик» в Нью-Йорке.

Последние слова он произнес с неосознанным уважением. Ведь «Дженерал электрик» была гигантской фирмой — побольше, чем их Организация.

— Несмотря на возраст, молодой Малакс уже заместитель начальника отдела. Он не женат, занимает скромную квартиру в Бронксе и все вечера проводит за работой.

Эдди сразу понял, что конец фразы в устах Сида имеет какой-то особый смысл. Не зря же он так внимательно следил за выражением лица Эдди.

— Теперь ты понимаешь, что это честолюбец? Несомненно, он мечтает подниматься по ступеням служебной лестницы и в мечтах уже видит себя среди сотрудников генерального штаба компании.

Может быть, ему хотели дать понять, что Питер Малакс принадлежит к тому же типу людей, что и он, Эдди?

Нет, тут что-то другое. Иначе Фил не сидел бы с таким многозначительным видом. Он, Эдди, никогда не метил так высоко. С него хватало сектора во Флориде, и он не лез к великим мира сего. Разве Сид Кубик этого не знал?

— Передай-ка ему фотографию, Фил.

Бостон Фил достал из ящика снимок и протянул Эдди.

Это было моментальное фото, сделанное на улице «лейкой», а потом увеличенное. Сделано оно было, по-видимому, совсем недавно, так как молодой человек был в легком костюме и соломенной шляпе Он был высокий, худощавый и производил впечатление блондина со светлой кожей. Питер Малакс шел крупным, решительным шагом, прямо вперед.

— Узнаешь это здание?

На фото можно было разглядеть часть стены и ступеньки у входа.

— Главное здание полиции? — спросил Эдди.

— Так оно и есть. Я вижу, ты не забыл свой родной город. Джентльмена запечатлели в ту минуту, когда он во второй раз направлялся с визитом к высокому начальству. Это было примерно с месяц назад. Больше он туда не ходил, но к нему на дом частенько наведывался один лейтенант. Тайные переговоры!

Кубик сделал ударение на последних словах и громко рассмеялся.

— Но и у нас в этом доме есть свои информаторы. Нам стало известно, что молодой Малакс явился туда, разыгрывая из себя человека солидного и порядочного, чтобы сообщить, что его сестренка попала в руки какого-то гангстера и, несмотря на предостережения брата, вышла за него замуж. Теперь ты начинаешь понимать?

Эдди, явно смущенный, утвердительно кивнул.

— Это еще не все. Помнишь дело Кармине?

— Читал в газетах судебные отчеты.

— А больше ничего не знаешь?

— Нет.

На этот раз он вынужден был солгать.

— Вскоре за этим было еще и другое дело. Один тип слишком распустил язык, и необходимо было закрыть ему рот, чтобы он не проболтался перед Большим жюри.

Кубик и Фил пристально смотрели на Эдди. Но он не шелохнулся.

— Во втором деле за рулем сидел Тони.

Ему стоило большого труда не выдать своих чувств.

— В первом деле, деле Кармине, твой другой брат, Джино, сыграл свою обычную роль.

Кубик стряхнул на ковер пепел. Сидевший сзади него Фил не спускал глаз с Эдди.

— Все это молодой Малакс сообщил полиции. Вероятно, Тони был настолько влюблен, что не пожелал скрыть от жены свое прошлое.

— А она рассказала брату?

— Это еще не все.

То, что было дальше, оказалось значительно важнее, чем мог предполагать Эдди. Он был подавлен и старался не смотреть на Фила, сохранявшего свою зловещую усмешку.

— По словам Питера Малакса, добропорядочного гражданина, стремящегося помочь правосудию очистить Соединенные Штаты от гангстеров, а заодно и приобрести этим некоторую популярность, твой брат Тони готов отречься от своего прошлого и терзается угрызениями совести… Ну, что ты скажешь? Ведь ты знаешь Тони лучше, чем я.

— Это на него непохоже.

Ему хотелось решительно протестовать, напомнить о прошлом братьев Рико, но он был так взволнован, что вдруг не стало ни голоса, ни сил, и он мог вот-вот заплакать.

— Возможно, Малакс и прихвастнул. Но ясно одно: он уверял полицию, что, если Тони допросить особым образом, если подойти к нему мягко и дать понять, что у него есть шансы выпутаться, он может «расколоться» и выдать сообщников.

— Не правда!

Эдди чуть не вскочил с кресла. Но его удержал взгляд Фила. И еще то, что ему не хватало внутреннего убеждения.

— Я не настаиваю, что это правда. Но, бесспорно, это правдоподобно. Ни ты, ни я — мы не можем знать, как будет вести себя Тони, если его арестуют и сделают ему заманчивое предложение. Подобное случалось и до него.

Обычно мы лишаем наших людей возможности поддаться искушению. Такое могло бы случиться и с Кармине, если бы твой брат Джино вовремя его не убрал. В тот раз Джино был не один. С ним в машине сидел кое-кто поважнее него.

Винче Веттори! Эдди знал это имя, хоть ему и не полагалось его знать. Если Веттори и не стоял на самой вершине пирамиде, то по крайней мере пользовался почти таким же авторитетом, как Кубик.

Таких людей никогда не подвергнут риску. Их арест был бы слишком опасен. Они могут потянуть за собой всю цепочку.

— Ты знаешь Винче?

— Встречался с ним один раз.

— Он тоже был в машине, когда убирали свидетеля.

Снова пауза. Еще значительнее, чем раньше. Фил зажег сигарету и повертел в руках зажигалку.

— Ты понимаешь, что нельзя дать Тони проболтаться?

— Он ничего не скажет.

— Чтобы в этом быть уверенным, нужно прежде всего его найти.

— Я думаю, это не так уж трудно.

— Может быть, для тебя. Мне кажется, старый Малакс знает, где он Даже сидя на своей ферме. Молодожены приезжали к нему. Если станем его расспрашивать мы, он насторожится. Другое дело ты, брат Тони.

Капельки пота выступили у Эдди на лбу. Он стал теребить родинку, и она снова закровоточила.

— Так вот, малыш. Твой отец спас мне жизнь, так и не узнав об этом. Моей спасительницей оказалась и твоя мать, но она знала что делает. Вот уже тридцать лет, как она оказывает нам услуги. Джино — исправный работник.

Ты тоже всегда работал хорошо, да и на Тони до сих пор не было оснований жаловаться. Важно только, чтобы он не проболтался. Вот и все. Оказавшись проездом в Майами, я решил вызвать тебя к себе. Я убежден, что тебе удастся нас выручить. Правильно я говорю?

Эдди поднял глаза.

— Да, — почти машинально произнес он.

— Я уверен, что ты его разыщешь. Если за ним уже охотится ФБР, Соединенные Штаты недостаточно велики, чтобы его укрыть. Мне бы также не хотелось, чтобы он отсиживался где-нибудь в Мексике или Канаде. Но знай я, например, что он в Европе, я более или менее успокоился бы. Остались еще какие-нибудь Рико в Сицилии?

— У нашего отца было восемь братьев и сестер.

— Как раз подходящий для Тони случай познакомиться с ними и представить им жену.

— Да.

— Надо его уговорить, найти веские аргументы.

— Да.

— И надо сделать это поскорее.

— Да.

— На твоем месте я начал бы со старого Малакса.

Он снова сказал «да», а Сид в это время потянулся за пепельницей.

Фил направился к двери.

— Кстати, как там в Санта-Кларе? Дела идут хорошо?

— Очень хорошо.

— Теплое местечко?

— Да.

— Жалко было бы потерять?

Только бы Фил перестал усмехаться.

— Я сделаю все, что смогу.

— Это будет не так уж трудно.

У Эдди кружилась голова, хоть он и не притронулся к виски.

— На твоем месте я сразу отправился бы в Пенсильванию, не заезжая в Санта-Клару.

— Я так и сделаю.

— Кстати, как там Джо?

— Работает за прилавком.

— За ним присматривают?

— Я поручил его Анджело.

Кубик встал, протянул свою ручищу и так крепко сжал руку Эдди, что она побелела.

— Нельзя допустить, чтобы Тони проговорился. Ясно?

— Да.

Он даже забыл попрощаться с Филом. Две женщины в шортах дожидались лифта, но Эдди видел только два светлых пятна. Спустившись в прохладный холл, он почувствовал головокружение и вынужден был опереться о колонну.

4

Хозяин гаража в Гаррисберге, у которого Эдди взял машину, указал ему дорогу на карте, прикрепленной кнопками к стене. Слышались раскаты грома, но дождь еще не пошел. Ехать нужно было по главной магистрали до Карлайла, свернуть направо, на 274-ю дорогу, потом, оставив позади маленький поселок под названием Драмголд, повернуть налево — на 850-ю. Не доезжая до Элинди, он сразу увидит кирпичное здание с высокой трубой.

Это старый сахарный завод. Оттуда начинается нужная дорога.

Все эти сведения, как бывало в школьные годы, механически отпечатались в его памяти, вплоть до числа миль от одного пункта до другого.

Когда он ехал еще по ответвлениям автострады, стал накрапывать дождь и через несколько секунд превратился в такой ливень, что «дворники» на ветровом стекле оказались против него бессильны. Вода сплошным потоком стекала по стеклу, и все вокруг искажалось, как в кривом зеркале.

Минувшей ночью Эдди спал плохо. Вечером, прилетев в Вашингтон, он узнал, что через час отправляется самолет на Гаррисберг, и решил им воспользоваться, даже не обеспечив себе по телефону номер в гостинице. Нервничать он начал уже во время полета. При посадке в Джексонвиле пассажиры увидели, как на краю аэродрома догорали обломки такого же точно самолета, потерпевшего катастрофу за час до их прибытия.

В двух или трех приличных отелях Гаррисберга не нашлось ни одного свободного номера. Как видно, здесь был местный праздник или ярмарка. Поперек улиц висели цветные полотнища, издали виднелась триумфальная арка, и, несмотря на полночный час, по городу бродили музыканты.

Наконец такси доставило его в какой-то сомнительный отель, где ванна была вся в желтых подтеках, а на тумбочке у кровати рядом с Библией стоял радиоприемник, который можно было включить, бросив в скважину монету в двадцать пять центов.

Всю ночь в соседнем номере, раздобыв у посыльного бутылку виски, буйствовала пьяная пара, и напрасно Эдди несколько раз стучал им в стенку.

Что говорить, в юности он терпел и не такое. Когда он был мальчишкой, у них вообще не было ванной комнаты и вся семья раз в неделю, по субботам, мылась на кухне.

Может быть, потому он так и трудился — чтобы иметь когда-нибудь настоящую ванную. Настоящую ванную и возможность ежедневно менять белье!

Он даже не заметил, как проехал Карлайл. Указатели стояли вдоль всей автострады, но машина неслась с такой скоростью, а покрышки так шуршали по мокрому асфальту, что трудно было внимательно следить за дорогой, и он не успевал сквозь дождевую завесу читать надписи.

Уже пора было свернуть с главной магистрали, но Эдди проскочил 274-е шоссе и, чтобы снова выехать на него, вынужден был сделать большой крюк по деревенским дорогам и каким-то пригородам. Как назло, проехав еще две мили, он увидел, что дальше путь загражден. Надпись с длинной стрелой гласила: «Объезд».

Эдди наугад продвигался вперед, наклоняясь над рулем, чтобы хоть что-нибудь разглядеть сквозь грозу. Удалось выехать с грунтовой дороги на асфальт, но радость была недолгой. Миновав какой-то хутор, он снова очутился на грунтовой дороге.

Теперь появились горы. Деревья казались черными.

Сбоку виднелась ферма, дальше расстилались поля, и вслед ему глядели перепуганные коровы.

Судя по всему, он сбился с пути и поэтому никак не мог отыскать даже следов Драмголда, который, по-видимому, остался где-то позади. Нигде ни одного указателя.

Чтобы расспросить про дорогу, нужно было остановить машину у какой-нибудь фермы, выйти и под дождем стучать в дверь. Эдди не был уверен, что кого-нибудь там найдет. Казалось, все люди исчезли с лица земли.

Наконец показалась бензоколонка. Пришлось сигналить с десяток раз, пока к машине вышел здоровый рыжий парень в дождевике.

— Как проехать в Уайт-Клауд?

Парень почесал в затылке и побрел к соседней лачуге, чтобы в свою очередь у кого-то спросить. И снова потянулись склоны, леса, потом озеро, такое же хмурое, как небо. Еще несколько часов пути — он был ужасно голоден, после утренней чашки кофе у него во рту не было ни крошки, — и наконец он увидел в лощине несколько деревянных строений. На фронтоне одного из них, выкрашенного в темно-желтый цвет, черными буквами было выведено: «Торговый пост Иезекиеля Хиггинса».

Про эту вывеску и говорил человек из гаража. Итак, наконец он в Уайт-Клауде, где живет старый Малакс.

Вдоль всего фасада шла веранда. Ее левая часть была отведена под лавку, похожую на лавку первых поселенцев.

Здесь можно было купить любой товар: мешок муки, лопату, грабли, сбрую, консервы и наряду с этим конфеты и рабочие комбинезоны. Над средней дверью красовалась вывеска «ОТЕЛЬ», а над правой — «ТАВЕРНА».

В глубине веранды, с крыши лились потоки воды, растянувшись в кресле-качалке, курил черную сигару какой-то человек. Казалось, его забавляло, как Эдди пытается проскочить под дождем.

Сначала Эдди не обратил на него внимания. Он раздумывал, какую из трех дверей ему избрать, и наконец решил войти в таверну, где сидели, склонив головы над стаканами, два безмолвных, как мумии, старика. Таких древних старцев можно встретить только в отдаленных сельских местностях. Один из них после долгого молчания открыл рот и произнес:

— Марта!

Из кухни вышла женщина, вытирая руки о передник.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Это Уайт-Клауд? — обратился к ней Эдди.

— А что же еще?

— Здесь живет Ганс Малакс?

— И тут, и не тут. Его ферма в четырех милях отсюда, по ту сторону горы.

— У вас найдется что-нибудь поесть?

Человек, сидевший в качалке, теперь стоял в дверях и с усмешкой смотрел на Эдди. Эта сцена, по-видимому, уже забавляла его. Эдди нахмурил брови.

Он не знал этого человека и был убежден, что никогда раньше не встречал. И все же он был убежден, что этот тип провел свое детство в Бруклине и находился здесь не случайно.

— Я могу приготовить вам омлет.

Эдди согласился, и женщина исчезла. Потом вышла снова, чтобы спросить, не выпьет ли он чего-нибудь.

— Стакан воды.

Ему казалось, что он попал на край света. На стенах висели литографии двадцати-тридцатилетней давности.

Вероятно, такие же картинки когда-то украшали лавку его отца. И запах был такой же, как в Бруклине, только с примесью ароматов деревни и дождя.

Оба старца, будто застыв навек, не сводили с него воспаленных глаз. У одного из них была козлиная бородка.

Эдди выбрал место возле окна, чувствуя себя здесь еще более неуютно, чем в Майами. Словно иностранец в чужой стране.

Вместо того чтобы приезжать сюда, лучше было отправиться в Бруклин к матери. Трудно объяснить, почему он так не сделал. Быть может, боялся, что за ним установлена слежка? Уже в самолете по пути из Майами в Вашингтон он по очереди приглядывался ко всем пассажирам, пытаясь выяснить, не наблюдает ли кто-нибудь за ним.

А этот тип, который с веселой усмешкой глазел на него, когда он выходил из машины, бесспорно, имеет отношение к Организации. Быть может, он здесь уже несколько дней и даже ходил к старому Малаксу, надеясь что-нибудь из него вытянуть?

В любом случае он явно ожидал прибытия Эдди. Конечно, ему звонили из Майами. И теперь он вертелся вокруг него, не решаясь заговорить.

— Недурная погодка, а?

Эдди не ответил.

— Найти ферму старого Малакса — дело нелегкое.

Уж не смеется ли он над ним? Незнакомец был без пиджака и без галстука. Несмотря на грозу, стояла такая жара, что одежда прилипала к телу.

— Это, знаете ли, тот еще тип!

Несомненно, он имел в виду Малакса. Эдди только слегка пожал плечами, а незнакомец, бросив в пустоту две-три короткие фразы, пробурчал:

— Ну, как вам угодно! — и повернулся к Эдди спиной.

Эдди ел без всякого аппетита. Женщина вышла за ним на веранду, чтобы указать дорогу. К подножию горы низвергались потоки воды, и пришлось переезжать ручей, который затопил проселок. На этот раз Эдди не сбился с пути, только машина чуть не увязла в том месте, где остались глубокие рытвины от тракторов.

Затем показалась долина. Там среди лугов и полей кукурузы Эдди увидел амбар, выкрашенный в красный цвет, одноэтажный дом и стадо гусей, сердито зашипевших при его приближении.

Выйдя из машины, он заметил, что кто-то смотрит на него из окна, но, когда подошел поближе, лицо исчезло, а в дверях показался человек, рослый и могучий, как медведь.

На этот раз Эдди внутренне совсем не успел подготовиться. Да и понятно: ведь он попал в незнакомую обстановку. А фермер, не выпускавший изо рта маисовой трубки, смотрел, как он стряхивает с себя воду.

— Поливает! — заметил он, и в голосе его чувствовалось ликование крестьянина. — Здорово поливает.

Посреди комнаты стояла старинная печка с трубой, уходившей в одну из стен. Низкий небеленый потолок поддерживали толстые балки. На стене висели три ружья, одно из них — двуствольное. Приятно пахло парным молоком.

— Я — брат Тони, — поспешил сообщить Эдди.

Видно, человека это удовлетворило. Брат Тони? Очень хорошо!

«А дальше что?» — казалось, хотел спросить он.

Он указал Эдди на кресло-качалку, затем, подойдя к этажерке, взял бутылку водки, вероятно собственного приготовления, две стопки, торжественно наполнил их и молча пододвинул одну гостю. Эдди понял, что отказываться нельзя.

Рядом с этим стариком Сид Кубик, производивший впечатление на редкость крепкого и сильного человека, в лучшем случае выглядел бы мужчиной средней комплекции.

Обветренное лицо Малакса было изборождено мелкими морщинами. Красную клетчатую рубаху раздували гигантские мускулы. Огромные ручищи, скорее, походили на грабли.

— Уже давно, — голосу Эдди не хватало твердости, — я не имею никаких известий от Тони.

Глаза у старика были светло-голубые, а лицо излучало добродушие. Казалось, он улыбается всему Божьему свету, в котором нашел себе укромное местечко и, что бы ни случилось, ничто его не удивит и не выведет из равновесия.

— Он славный малый, — сказал старик.

— Да. Мне говорили, что он очень любит вашу дочь.

— Такой уж возраст!

— Я был очень рад, когда узнал, что они поженились, — продолжал Эдди.

Напротив него фермер раскачивался в кресле и мог достать бутылку, не поднимаясь.

— Этого всегда можно ожидать между мужчиной и женщиной.

— Не знаю, говорил ли вам Тони обо мне.

— Немного говорил. Вы, наверное, тот брат, что живет во Флориде?

Что Тони мог ему рассказать? Был ли он с тестем так же откровенен, как с женой? Говорил ли, чем занимаются братья Рико?

Казалось, Малакс не проявлял к нему недоверия. Безразличием это тоже нельзя назвать. Просто визит незнакомца с Юга нисколько не взволновал старика. Да и вряд ли что-нибудь могло его взволновать. Он построил свою жизнь так, как хотел, и полностью слился с той обстановкой, которую сам себе создал. Незнакомец переступает порог его дома, и он приглашает гостя выпить стопочку домашней водки. Для него это только повод выпить самому и перекинуться несколькими словами с новым человеком.

Глядя на старика, можно было подумать, что он не придает большого значения визиту Эдди.

— Мать написала мне, что Тони отказался от своей должности.

Эдди пустил пробный шар. Его интересовало, как будет реагировать Малакс. Если старик в курсе дела, он может иронически усмехнуться, услышав слово «должность».

Малакс и вправду усмехнулся, но без всякой иронии.

Усмешка была только в глазах. Лицо и губы не изменили выражения.

— Я проезжал поблизости и решил завернуть к вам.

Как бы в знак благодарности Малакс налил ему вторую стопку самогона, который обжигал горло.

Разговаривать с ним было куда труднее, чем с каким-нибудь шерифом или хозяином ночного клуба. Труднее еще и оттого, что Эдди плохо владел собой. Ему было немного стыдно, и он пытался это скрыть. Он чувствовал себя дряблым, слабым рядом с этой громадой, которая покачивалась перед его глазами.

А старик не спешил ему на помощь. Возможно, он делал это без всякой задней мысли. Люди, ведущие такую жизнь, как Малакс, не очень разговорчивы.

— Я подумал, что, если понадобится, я смог бы подыскать для Тони работу.

— Мне кажется, он один из тех, кто обходится своими силами.

— Тони очень способный механик. Еще мальчишкой он увлекался машинами.

— Да, за каких-нибудь три дня он пустил в ход старый грузовик, который давно валялся у меня среди другого железного хлама.

Эдди заставил себя улыбнуться.

— Это так похоже на Тони! Он оказал вам хорошую услугу.

— Ну, я просто подарил ему эту машину. Надо же было что-нибудь для него сделать. А в прошлом году я купил себе новую.

— И они уехали на грузовике?

Старик утвердительно кивнул.

— Это получилось для них очень удачно. Имея грузовик, такой человек, как мой брат, может заняться небольшим бизнесом.

— Так он и говорил.

Спрашивать о главном было еще рано.

— А ваша дочь? Кажется, ее зовут Нора?.. Она не побоялась?

— Чего?

— Бросить работу, Нью-Йорк, обеспеченную жизнь, чтобы отправиться куда глаза глядят!

Он сделал ударение на словах «куда глаза глядят», надеясь на реакцию, но ее не последовало.

— Нора уже достаточно взрослая. Три года назад, уезжая отсюда, она тоже не знала, что ее ждет. И я этого не знал, когда в шестнадцать лет покидал родную деревню.

— И она не боится трудностей?

Как фальшиво звучал его голос, даже для собственного слуха! Ему казалось, что он играет гнусную роль. Однако в интересах Тони он иначе поступить не мог.

— Какие это трудности! У моих родителей было восемнадцать душ детей, и до того дня, как я покинул отцовский дом, я никогда не видел белого хлеба. Даже не знал, что он существует. Нас всегда кормили ржаным хлебом, свеклой и картошкой, иной раз давали кусочек сала. Картошка с салом у них будет в любом случае.

— Тони не трус.

— Он славный малый.

— Я вот думаю, не было ли у него каких-нибудь планов, когда он приводил в порядок грузовик?

— Возможно, и были.

— В некоторых местах не хватает машин.

— Это верно.

— Особенно сейчас, когда собирают урожай.

Старик снова кивнул, подогревая свою стопку в широкой загорелой ладони.

— Во Флориде он сразу нашел бы клиентов. Там сейчас цветут гладиолусы.

И это ничего не дало. Нужно было идти более прямым путем.

— Они вам писали?

— С тех пор как уехали — нет.

— Как же это дочка не пишет отцу?

— Когда я уехал от родителей, я три года ничего не писал им. Прежде всего потому, что пришлось бы покупать марки. Да и писать было не о чем. За все время я послал им только два письма.

— И сын вам тоже не пишет?

— Который?

Эдди не знал, сколько их у него. Двое, трое?

— Тот, что работает в «Дженерал электрик». Тони рассказывал о нем матери. Кажется, это человек с большим будущим.

— Возможно.

— Выходит, вашим детям не нравится жить в деревне?

— Этим двоим не нравится.

Стараясь сдержать раздражение, Эдди поднялся со стула, подошел к окну и стал смотреть на дождь, который лил как из ведра: по лужам шли большие круги.

— Ну что ж, пора в путь.

— Вы будете в Нью-Йорке еще сегодня вечером?

Эдди ответил «да», хотя сам еще этого не знал.

— Я хотел бы написать Тони и сообщить ему разные новости, — сказал он.

— Он не оставил адреса. Видимо, не хочет, чтобы его беспокоили.

В голосе старика по-прежнему не чувствовалось и тени насмешки. Он привык мыслить и разговаривать очень просто. По крайней мере Эдди хотелось так думать.

— Представьте, вдруг что-нибудь случится с нашей матерью… — Он чувствовал себя отвратительно. Никогда ему еще не приходилось играть такую мерзкую роль. — Она уже в преклонном возрасте и последнее время неважно себя чувствует.

— Хуже смерти ничего случиться не может. А ведь Тони все равно ее не воскресить, правда?

Конечно, это была правда. Сущая правда. Но ему приходилось изощряться, чтобы выпытать у старика то, чего тот либо не знал, либо не хотел открывать.

Эдди вздрогнул, увидев во дворе человека с накинутым на голову мешком, который заменял ему зонтик. Человек разглядывал номерной знак на его машине, а потом заглянул внутрь, чтобы прочесть имя на карточке прав водителя, прикрепленной к рулю. Молодой человек в красноватых резиновых сапогах походил на Малакса, но казался некрасивее из-за не правильных черт лица.

Он постучал сапогами о стенку, толкнул дверь, оглядел Эдди, отца, потом бросил взгляд на бутылку и стаканы.

— Это кто? — спросил он, не здороваясь.

— Брат Тони, — ответил старик.

— Вы наняли эту колымагу в Гаррисберге? — обратился молодой Малакс к Эдди.

Это был не вопрос, почти обвинение. Больше он ничего не сказал и, не обращая внимания на гостя, прошел на кухню, чтобы налить себе стакан воды.

— Надеюсь, они счастливы, — сказал Эдди, чтобы как-то закончить разговор.

— В этом я уверен, — ответил старик.

Сын вернулся в комнату со стаканом воды и не спускал глаз с Эдди, который неохотно направился к двери.

Старый Малакс поднялся и смотрел ему вслед, но провожать не пошел.

— Спасибо за угощение.

— Не за что.

— И все же спасибо. Я мог бы оставить вам свой адрес на тот случай, если…

Это была последняя попытка.

— А на что он мне! Ведь я никогда не пишу и даже не уверен, что еще помню буквы.

Сгорбившись, Эдди прошел к машине, увидев, что забыл поднять стекло и что все сиденье залито водой. Это привело его в бешенство. Вдобавок он услышал, как в доме громко смеялись.

Когда он подъехал к таверне Хиггинса, незнакомец, который по-прежнему раскачивался в кресле, увидев его, насмешливо прищурил глаз. Раздосадованный, Эдди даже не вышел из машины, дал газ и повернул обратно.

Теперь он уже не сбился с дороги. Гроза кончилась. Не было ни грома, ни молнии, но сеял мелкий, частый дождь. Такой будет лить не меньше двух дней.

Хозяин гаража в Гаррисберге что-то проворчал: машина была забрызгана грязью от верха до колес. Эдди зашел в гостиницу, взял чемодан и велел шоферу такси ехать на аэродром, даже не зная, когда будет самолет.

Ждать пришлось полтора часа. Летное поле размыло дождем. Посадочные дорожки, пересекавшие аэродром, поблескивали цементом. В зале ожидания пахло сыростью и уборной. В глубине зала Эдди заметил две телефонные кабины и подошел к кассе, чтобы разменять деньги.

Вчера он домой не позвонил. Да и теперь вошел в кабину скрепя сердце — только потому, что обещал Эллис позвонить. Даже заказав номер, он еще не знал, что будет говорить. Хотелось только одного — как можно скорее вернуться домой, выбросить из головы Фила и все организации на свете.

Никто не имеет права так вторгаться в его жизнь. Он построил ее сам, своими руками, как старый Малакс свою ферму.

Он не несет никакой ответственности за поступки и поведение брата. Ведь не он сидел за рулем машины, откуда прогремели выстрелы, оборвавшие жизнь торговца сигарами с Фултон-авеню.

Все это, когда сидишь здесь, кажется какой-то фантастикой. Неужели тот человек в Уайт-Клауде следил за ним? Если так, то он должен последовать и дальше. Из окна кабины ему виден был весь зал ожидания. Там сидели только две пожилые женщины и моряк с дорожной сумкой, которую он поставил рядом на скамью.

Все вокруг было серым, грязным, унылым, тогда как его дом в Санта-Кларе, залитый солнцем, сверкал безупречной белизной.

Что же понадобилось тому типу в Уайт-Клауде?

Пока телефонистки переговаривались, Эдди нашел простое объяснение. Ведь Сид Кубик не ребенок. Он может дать фору любому детективу. В доме Хиггинса, рядом с дверью в лавку, расположено окошко с надписью:

«ПОЧТА». Туда попадает корреспонденция для всего поселка. Если бы пришло что-нибудь для Малакса, этот тип легко мог увидеть обратный адрес, когда письма вынимают из мешка.

— Это ты, Эллис?

— Ты где?

— В Пенсильвании.

— Скоро вернешься?

— Не знаю. Как дети?

— Все в порядке.

— Новостей никаких?

— Нет. Только звонил шериф, но он сказал, что дело не особенно важное. Ты еще долго там пробудешь?

— Я уже на аэродроме. Сегодня же прилечу в Нью-Йорк.

— С матерью повидаешься?

— Не знаю. Впрочем, конечно, да.

Он повидается с ней. Это необходимо. Может быть, она знает что-нибудь сверх того, что сказала Кубику.

Остаток дня прошел так же мрачно. Самолет был старый и вдобавок дважды попадал в грозу. Когда добрались до аэропорта в Ла Гардиа, уже стояла ночь. Возле аэровокзала сновали черные тени. Одни обнимались, другие сгибали плечи под тяжестью груза.

Эдди удалось найти такси, и он назвал шоферу адрес матери. Неожиданно он почувствовал озноб. Костюм был слишком легким да к тому же еще отсырел от дождя. Эдди несколько раз чихнул и тут же решил, что схватил простуду. В детстве он часто простужался. А Тони каждую зиму болел бронхитом.

Внезапно в памяти всплыла картина: Тони лежит в постели, а на одеяле раскиданы иллюстрированные журналы и чистая бумага — мальчик любил рисовать. Три брата спали в одной комнате, такой тесной, что едва можно было протиснуться между кроватями.

Предстоит нудный разговор. Мать будет настаивать, чтобы он ночевал у нее. В квартире теперь есть ванная: ее оборудовали в прежней комнате братьев.

Из лавки дверь вела прямо в кухню, которая служила также столовой и гостиной. Здесь целые дни проводила в своем кресле бабушка. По темному коридору можно было попасть в спальню обеих женщин. Они спали вместе, с тех пор как бабушка стала бояться, что умрет среди ночи. Свободной оставалась прежняя комната бабушки, и Джулия всегда хотела, чтобы в ней останавливались сыновья, когда приезжали в гости. Однако в комнате стоял такой тяжелый запах, что Эдди было невмоготу там спать.

Он постучал по стеклу и велел шоферу ехать в «Сент-Джордж» — первоклассный отель в трех кварталах от лавки матери. Там Эдди заполнил регистрационный бланк и оставил чемодан. Есть не хотелось — перед вылетом из Гаррисберга он успел перекусить. Теперь он выпил по дороге чашку кофе и снова окликнул такси, так как дождь не утихал.

Овощная лавка рядом с лавчонкой матери была перестроена. Там, как и прежде, торговали овощами и бакалеей, но витрина изменилась, стены были облицованы квадратными керамическими плитками; круглые сутки горели неоновые лампы.

Было одиннадцать часов вечера. Все заведения уже закрылись, кроме баров и бильярдной напротив, где собралась местная молодежь.

В лавке было темно, но из полуоткрытой двери пробивался свет. Обе женщины сидели в кухне под лампой.

Дверь оставалась приоткрытой, чтобы было чем дышать.

Эдди видел даже юбку и ноги матери.

Слева перед прилавком к полу были привинчены четыре табуретки. На прилавке стояли все те же сифоны с содовой водой, а банки с мороженым прикрывались теми же хромированными крышками. На другом конце прилавка были разложены конфеты разных сортов, плитки шоколада, жевательная резинка; в глубине лавки выстроились три автомата для игры в бильбоке.

Эдди стоял, не решаясь постучать. Звонка не было. У каждого из братьев выработалась своя манера стучать в окно. Несмотря на улучшившееся освещение, квартал и улицы показались Эдди еще более унылыми, чем в прежние годы.

Мать шевельнулась, встала во стула, потом исчезла из его поля зрения. Лишь тогда, не зная, увидела ли она его, он постучал. Джулия никогда не оставляла ключ в дверях.

Эдди знал, в каком углу буфета он лежит. Мать не сразу узнала его — он стоял в темноте. Она приникла к стеклу, нахмурила брови, вдруг что-то воскликнула и отперла дверь.

— Почему же ты мне не позвонил? Я бы приготовила твою комнату.

Мать не обняла его. Рико никогда не обнимались. Посмотрев на его руки, она тут же спросила:

— Где твой чемодан?

Ему пришлось солгать:

— Я оставил его в Ла Гардиа. Возможно, мне придется уехать этой же ночью.

Мать была такой же, как всегда. Эдди казалось, что она нисколько не изменилась с тех пор, как носила его на руках. У нее всегда были отекшие ноги, толстый живот и большие груди, колыхавшиеся под блузкой. И всегда она ходила в сером. «Не так марко», — объясняла она.

Он поздоровался с бабушкой, которая назвала его Джино. Раньше этого не бывало, и он вопросительно посмотрел на мать, которая знаком предупредила его, чтобы он не обращал внимания. Дотронувшись пальцем до лба, она дала ему понять, что старая женщина начинает выживать из ума.

— Дать тебе поесть?

Она открыла холодильник, вынула салями, картофельный салат, перец и поставила все это на покрытый клеенкой стол.

— Ты получил мое письмо?

— Да.

— Он тебе так и не написал?

Эдди покачал головой. Чтобы доставить ей удовольствие, пришлось немного поесть и выпить кьянти, которое мать налила в большой стакан из толстого стекла — таких стаканов он больше нигде не видел.

— Поэтому ты и приехал сюда?

Он с радостью открылся бы ей, сказал всю правду, поведал о своем визите к Филу и Сиду Кубику, о путешествии в Уайт-Клауд. Так было бы значительно легче, и с души свалилась бы огромная тяжесть.

Но он не посмел. И так как мать не спускала с него глаз, произнес:

— Нет. Я должен кое-кого повидать.

— Это они велели тебе приехать сюда?

— В известной мере — да. Но приехал я не из-за этого. Вернее, не только из-за этого.

— Что они тебе сказали? Ты их уже видел?

— Нет еще.

Она верила ему лишь наполовину. Джулия всем верила лишь наполовину, особенно Эдди, и это было ему непонятно, так как из всех троих меньше всего лгал ей он.

— Ты думаешь, они его ищут?

— Они ему ничего не сделают.

— Здесь другое говорят.

— Я видел отца его жены.

— Как ты узнал его имя? Даже я не знаю. Кто тебе сказал?

— Один человек, который приехал на несколько дней в Санта-Клару.

— Джо?

Она знала больше, чем он предполагал. И так было всегда. Самые смутные слухи доходили до нее. Какое-то особое чутье помогало ей угадывать правду.

— Остерегайся его. Я этого хулигана знаю. Парень частенько заходил сюда поесть мороженого года три-четыре назад. Продажный малый.

— Я тоже так думаю.

— Что он тебе сказал? Что ему известно?

— Послушай, мама, не задавай мне столько вопросов.

Ты совсем как О'Мэлли.

Между собой они всегда говорили на плохом итальянском языке, смешанном с бруклинским жаргоном.

О'Мэлли, сержант полиции, вот уже двадцать лет работал в этом квартале, и когда-то он был пугалом для братьев Рико.

— Я просто тебе объясняю, что видел отца Норы. Тони с женой действительно приезжали к нему два или три месяца назад. У старика валялся на свалке старый, поломанный грузовик. Тони за три дня починил машину и получил ее от тестя в подарок.

Бабушка, давно уже совсем оглохшая, покачивала головой с таким видом, будто с интересом следит за их беседой. Это был давнишний трюк. Таким образом ей удавалось обманывать людей, которые вели с ней длинные разговоры.

Почему мать вдруг усмехнулась?

— Грузовик большой?

— Я не спросил. Наверное, большой. На фермах маленькие машины ни к чему.

— Если так, твой брат не пропадет.

Эдди понимал, что она говорит ему не все, радуется своим неожиданным догадкам и, конечно, думает сейчас, следует ли с ним поделиться.

— Ты помнишь. Тони хворал воспалением легких?

Ему часто приходилось слышать об этом, но помнил он очень мало. В памяти эта болезнь смешивалась с бесчисленными бронхитами, которые с детства преследовали Тони. Кроме того, Эдди, которому в ту пору уже исполнилось пятнадцать лет, нечасто заходил домой.

— Врач сказал, что для восстановления здоровья Тони необходим свежий воздух. Сын Джозефины…

Эдди понял и тоже чуть не усмехнулся. Он был уверен, что мать совершенно права. Джозефина жила по соседству и приходила иногда помочь матери по хозяйству. У нее был сын, который уехал на Запад. Эдди никак не мог вспомнить его имя. Там он занялся сельским хозяйством.

Джозефина рассказывала, что он преуспевает, женился, уже имеет сына и требует, чтобы она приехала к нему.

Название местности Эдди тоже никак не мог вспомнить. Это было где-то на юге Калифорнии.

А сын в один прекрасный день действительно приехал за матерью, и Джозефина настояла, чтобы Тони, который никак не мог окончательно поправиться, поехал на несколько месяцев с ними. Она всегда питала слабость к его младшему брату.

«Там будет много солнца, свежий воздух…».

Подробности выскочили у него из головы. Эдди только помнил, что брат отсутствовал без малого год. Тогда Тони и стал увлекаться механикой. Ему было в ту пору одиннадцать лет. Он рассказывал, что сын Джозефины позволял ему водить в поле грузовик.

Тони часто вспоминал эти края. За год там собирают три-четыре урожая молодых овощей. Самое главное — своевременно вывезти овощи.

Мать сказала:

— Я уверена, что он сейчас где-нибудь в окрестностях Эль-Сентро.

Это и было название городка, которое Эдди никак не мог вспомнить. Ему стало стыдно, и он невольно отвернулся.

— Почему ты не ешь?

— Я недавно обедал.

— Ты еще побудешь?

— Да, немного.

Эдди предпочел бы уйти сразу. Он совсем не чувствовал себя дома в этой комнате, где все было так знакомо.

Никогда еще он не казался себе в присутствии матери таким маленьким и беспомощным.

— Когда ты вернешься во Флориду?

— Завтра.

— Ты же сказал, что должен с кем-то встретиться?

— Я это сделаю завтра утром.

— Ты не видел Сида Кубика в Майами?

Чтобы не завраться, он предпочел ответить «нет». Он уже не помнил, что говорил ей раньше. Ему было не по себе.

— Как странно, что Джино тоже теперь в Калифорнии.

— Да, это действительно странно.

— У тебя нездоровый вид.

— Кажется, я простудился во время грозы.

Кьянти было тепловатое, густое.

— К сожалению, мне пора уходить.

Она стояла на пороге, глядя, как он удаляется по улице, и ему не понравился взгляд, которым она его проводила.

5

Сколько раз, бывало, он выходил из этого дома, в такой же поздний час, и мать, перегнувшись через перила, долго смотрела ему вслед.

Все, до самых неприметных мелочей, оставалось как прежде. Даже дождь не прекращался. Бывало, мать говорила ему:

— Подожди, пока не пройдет дождь.

Сколько раз он видел, как сохнет улица после дождя, и заранее знал, что лужи неизбежно появятся вновь в тех же самых местах. Многие лавчонки совсем не изменились. Поблизости, на углу одной из улиц, Эдди почему-то всегда ждал засады. У него и сейчас замерло сердце, когда он попал в эту неосвещенную полосу.

Прошлое вспоминалось без радости. Хотя это был его квартал, и он вырос среди этих домов, и они должны были узнать его. Можно было подумать, что ему стыдно. Не перед этими домами, а, скорее, перед самим собой. Такое трудно объяснить. Например, его брат Джино чувствовал себя здесь своим. Даже Сид Кубик, ставший влиятельным лицом, мог возвращаться сюда с легким сердцем.

Что же касается Эдди, то он всегда мрачнел, попадая в атмосферу своего детства. Правда, раньше, возвращаясь домой поездом или самолетом, он каждый раз искренне радовался при мысли, что между ним и прошлым восстанавливается связь. Но потом, когда он шел по своей улице и приходил в дом своей матери, надежды не оправдывались. Никакого волнения ни он сам, ни его родные не ощущали.

Его принимали радушно, накрывали на стол, наливали вина. Но смотрели на него совсем по-иному, чем смотрели бы на Джино или на Тони. Ему хотелось бы повидаться с друзьями. Но у него никогда не было настоящих друзей. И не по его вине. Просто все ребята здесь были иного склада, чем он.

К тому же Эдди был щепетилен. Он всегда считался с установленными правилами. Не из страха, как многие его товарищи, а потому, что считал это необходимым.

И словно в насмешку именно за ним мать наблюдала всегда с невысказанной тревогой и недоверием. Вот и сегодня вечером. Сегодня особенно.

До ярко освещенной Флешинг-авеню идти было недалеко, но не успел он дойти, как полисмен, мужчина средних лет, уже обратил на него внимание. Эдди не узнал его, но не сомневался, что полисмену он известен.

Он вышел на залитую огнями нарядную улицу с барами, ресторанами, кинематографами, с еще открытыми магазинами. По тротуару прогуливались влюбленные парочки, кучками бродили солдаты и матросы с девицами — они пришли сюда, чтобы сфотографироваться на память, поесть горячих сосисок или пострелять в тире.

Эдди заранее решил вернуться в «Сент-Джордж» и лечь спать. Он не мог уехать ночью, потому что нуждался в отдыхе. Кроме того, у него оставалось всего двести долларов и нужно было получить деньги по чеку. У Эдди был текущий счет в одном из банков в Бруклине и еще четыре или пять в других местах: этого требовали его операции.

Эллис и дети, конечно, уже спали, и ему вдруг почудилось, что они очень далеко от него и что он может никогда их не увидеть, не вернуться в свой дом, к той жизни, которую он так терпеливо и кропотливо строил.

Его охватил панический страх. Безумно захотелось немедленно вернуться, забыть о Тони, о Сиде Кубике, о Филе и всех прочих. Он вдруг возмутился: никто не имел права так грубо нарушать его налаженную жизнь!

Флешинг-авеню тоже ни в чем не изменилась, это было прямо невероятно: те же запахи возле сосисочных и ресторанов, тот же шум и звуки музыки, доносящиеся из увеселительных заведений.

Когда-то он был таким же молодым, как эти солдаты, которые смеялись, расталкивая прохожих, и эти парни — сигарета во рту, руки в карманах, — шнырявшие с таинственным видом мимо витрин.

Вдоль тротуара медленно ехал автомобиль, и Эдди показалось, что он увидел в нем знакомое лицо. Из окошка высунулась рука, помахала ему, и машина остановилась.

Это оказался Билл, по прозвищу Поляк. Рядом с ним на переднем сиденье расположились две девушки, позади в полумраке сидели еще одна девушка и мужчина, которого Эдди не знал. Билл не вышел из машины.

— Что ты здесь делаешь?

— Я проездом, зашел повидать мать.

Повернувшись к девушкам, Поляк пояснил:

— Это брат Тони. — И снова обратился к Эдди:

— Давно приехал? Я думал, ты где-то на Юге. Чуть ли не в Луизиане.

— Нет, во Флориде.

— Так-так, во Флориде. Тебе там хорошо живется?

Эдди сторонился Билла. Тот корчил из себя невесть что, был криклив, заносчив, его всегда окружали женщины, перед которыми он любил покрасоваться.

Каково его место в Организации? Конечно, он не на главных ролях. Билл промышлял вблизи пакгаузов, интересовался профсоюзами. Эдди подозревал, что он ссужает докерам деньги под проценты на короткий срок и скупает у них краденые товары.

— Выпьешь с нами стаканчик?

Приглашали не от чистого сердца: Билл лишь из любопытства остановил машину и даже не выключил мотор.

— Мы спешим в Манхаттан, там на Двадцатой улице в модном кабаре женщины пляшут нагишом.

— Спасибо. Я иду спать.

— Как хочешь. Есть известия от Тони?

— Нет.

Разговор с Биллом был окончен. Машина отъехала.

Поляк, должно быть, говорил о нем, об Эдди, со своими спутницами и с мужчиной, сидевшим позади. Что же он мог о нем сказать?

Эдди не тянуло к другим людям. Он редко впадал в уныние. Однако в этот вечер, несмотря на свое решение, он не мог заставить себя пойти спать. Ему хотелось поговорить с кем-то, кто отнесся бы к нему сердечно и кому он мог бы ответить тем же.

На память Эдди приходили лица и имена людей, которых легко было бы найти, стоило ему открыть дверь любого бара или ресторана на этой улице. Но никто из этих людей ему не подходил. Ни в ком он не нашел бы того, что искал, что ему было нужно.

Лишь втянув носом ползущий из какого-то дома запах чеснока, он подумал о Пепе Фазоли, толстом парне, своем однокашнике, который обзавелся кабачком, где всегда можно было перекусить. Небольшое длинное и узкое помещение со стойкой и несколькими столиками. Там подавали спагетти, сосиски и биточки.

Во Флориде, когда они с Эллис ели в итальянском ресторане спагетти, он иногда повторял с оттенком грусти:

— Их не сравнить со спагетти у Фазоли.

Эдди захотелось есть, и он вошел в кабачок. За стойкой два повара в замасленных халатах хлопотали у электрических плит. Официантки в черных платьях и белых передниках сновали между столиками, заложив за ухо карандаш. Казалось, записав заказ, они вкалывают карандаш в волосы, как гребень.

Половина мест пустовала. Радиола наигрывала что-то душещипательное. Пеп был на месте, тоже в поварском халате, еще более приземистый и толстый, чем его помнил Эдди. Он не мог не узнать Эдди, когда тот усаживался на табурет, но не бросился к нему поздороваться, может быть, даже поколебался, прежде чем подойти.

— Я знал, что ты в нашем квартале, но не был уверен, что зайдешь ко мне.

Обычно Пеп более бурно проявлял свои чувства.

— А откуда ты мог узнать, что я в Бруклине?

— Видели, как ты входил к матери.

Слова Пепа встревожили Эдди. На улице он несколько раз оборачивался, чтобы убедиться, что за ним не следят. Но никого не заметил. А когда он выходил из дома матери, вокруг не было ни души.

— Кто меня видел?

Пеп сделал неопределенный жест:

— Черт подери, почем я знаю? Здесь топчется столько народу.

Это была не правда. Пеп знал, кто ему говорил про Эдди, почему же он не хотел сказать?

— Спагетти под соусом?

С ним обращались как с обыкновенным посетителем.

Следовало отказаться, ответить, что он сыт. Но Эдди не осмелился. Точно так же, как он не осмелился отказаться от кьянти у матери. Ведь его старый товарищ мог обидеться. Он утвердительно кивнул, и Пеп повернулся, чтобы передать заказ одному из двух поваров.

— У тебя неважный вид.

Уж не сказал ли Пеп это нарочно? Эдди всегда очень беспокоило собственное здоровье. Стена перед ним была вся в зеркалах, на них мелом писали дежурные блюда. От поднимавшегося над плитами кухонного чада зеркало, перед которым он сидел, потускнело, да, вероятно, это и вообще было плохое зеркало. Эдди видел в нем свое более бледное, чем обычно, лицо, темные круги под глазами, бесцветные губы. Ему даже показалось, что нос слегка искривился, как у Джино.

— Есть новости от Тони?

Всем все известно, все в курсе его дел, все точно сговорились и, когда задавали ему этот вопрос, косились на него, словно подозревая в постыдных намерениях.

— Он мне не писал.

— А-а!

Пеп дальше не расспрашивал. Подойдя к кассе, он выбил чек.

— Ты возвращаешься во Флориду? — сквозь зубы спросил он так, словно ответ его не интересовал.

— Да, но еще не знаю когда.

Ему подали спагетти под очень острым соусом, от запаха которого его затошнило. Есть не хотелось, но он пересилил себя.

— Кофе эспрессо?

— Пожалуйста.

Двое молодых парней с другого конца стойки упорно смотрели в его сторону, и Эдди был уверен, что они говорят о нем. По-видимому, он представлялся им важной персоной. Это были новички, стоявшие в самом низу иерархической лестницы, такие, кому время от времени бросают пять долларов за какую-нибудь мелкую услугу.

Раньше Эдди доставило бы удовольствие, что на него так смотрят, но сегодня он не знал, как себя держать. Ему не нравилось еще и выражение лица Пепа, который все время вертелся возле него. Пеп, в сущности, был одним из тех, кого можно было считать другом. Эдди вспомнил, как однажды лунной ночью разоткровенничался с ним.

Они шатались по улицам, и было им тогда лет шестнадцать-семнадцать. Он толковал Пепу об установленном порядке, о его необходимости и о том, как глупо и опасно отклоняться от него.

— Спагетти невкусные?

— Очень вкусные.

И Эдди постарался доесть все, несмотря на привкус подгорелого сала и обилие чеснока. Не надо было заходить к Фазоли. Не надо было заходить к матери.

Ну что такого страшного случилось бы, если бы он возвратился в Санта-Клару и позвонил Сиду Кубику, что не нашел никаких следов брата? Но он был очень исполнителен.

— Сколько я тебе должен?

— Брось.

— Ну нет. С какой стати?

Ему позволили уплатить. В первый раз. И Эдди еще острее почувствовал, что он здесь чужой.

Ему никак не удавалось определить, чуждаются ли его окружающие или он сам их сторонится. Гостиница находилась не очень далеко, всего в двух кварталах. Он решил возвратиться туда, теперь уже нигде не задерживаясь, однако зашел еще в один бар. Эдди смутно помнил тамошнего бармена, ему случалось играть с ним в кости. Бармен сменился, владелец тоже. Стойка была темного цвета, стены в коричневых панелях, с гравюрами, изображающими скачки, с фотографиями жокеев и боксеров. Некоторые из этих фотографий относились к давним временам. Эдди узнал двух-трех боксеров, которых некогда вывел на ринг старый Мосси, тот начинал как содержатель гимнастического зала.

Он указал на пивной насос:

— Кружку пива.

Тот, кто ему подавал, не знал его. Так же как мужчина, пивший рядом с ним виски и уже охмелевший, так же как парочка в глубине зала, которая получала максимум удовольствия от того, что позволительно делать на людях.

Еще немного, и он снова позвонил бы Эллис.

— Повторить.

Но он тут же передумал.

— Нет, виски.

Внезапная жажда алкоголя, которой, он знал, ему не следовало поддаваться. С ним это случалось редко. Есть люди, которых алкоголь взбадривает. Что касается Эдди, то, выпив, он делался грустным и подозрительным. Было два часа ночи, он валился с ног, глаза слипались, но, облокотившись о стойку, он упорно сидел в этом баре, где с ним никто не заговаривал, даже пьяный.

— Повторить!

Он выпил четыре стопки виски. Здесь также напротив было зеркало. Эдди посмотрелся и остался недоволен. Борода за день успела отрасти, придавая щекам и подбородку неопрятный вид. Где-то он читал, что борода растет быстрее на лицах мертвецов.

Наконец Эдди добрался до гостиницы. Он шел медленно, расслабленной походкой и каждый раз, слыша за спиной шаги, убеждал себя, что кто-то по поручению Фила следит за ним. В углу холла, где большинство ламп было потушено, сидели двое мужчин и переговаривались вполголоса. Они подняли головы и посмотрели на Эдди, когда он брел к лифту. Может быть, они здесь из-за него? Эдди их не знал. Но существовали же тысячи, которых он не знал и которые знали его: он ведь был Эдди Рико!

Ему захотелось встать перед ними и сказать: «Я — Эдди Рико. Что вам от меня надо?»

Мальчик-лифтер предупредил его:

— Осторожнее, ступенька.

— Спасибо, молодой человек.

Он плохо спал, два раза вставал и пил воду большими стаканами. Проснулся хмурый, с головной болью. Из номера он позвонил в агентство воздушных сообщений:

— Эль-Сентро, да, в Калифорнии. Как можно скорее.

Самолет улетал в полдень. Все билеты были проданы.

— Все забронировано на три дня вперед. Но если вы приедете за полчаса до отлета, то почти наверняка получите место. Почти всегда кто-нибудь возвращает билет в последнюю минуту.

За окном светило солнце. Более бледное, более мягкое, чем во Флориде, пробивающееся сквозь прозрачную дымку.

Он велел подать себе завтрак, к которому едва притронулся, и позвонил, чтобы принесли еще кофе. Затем он вызвал по телефону Эллис. В этот час она, должно быть, убирала в комнатах вместе с Лоис, маленькой негритянкой, которая стлала постели. Бэби ходила за ними следом, трогая все, что ей попадалось на пути.

— Это ты? Дома все в порядке?

— Все в порядке.

— Никто не звонил?

— Нет. Бэби сегодня утром обожгла пальчик, дотронувшись до печки, но не сильно: даже не заплакала. Ты видел мать?

— Да.

Ему нечего было ей сказать. Он спросил, какая у них погода, доставили ли новые занавеси для столовой.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — встревожилась вдруг жена.

— Да.

— Кажется, у тебя насморк?

— Нет. А может, и есть.

— Ты в гостинице?

— Да.

— Встретился с друзьями?

— Кое с кем встретился.

Зачем он так ответил?

— Ты скоро приедешь?

— Мне нужно еще кое-что сделать. В другом месте.

Он чуть не сказал ей, что едет в Эль-Сентро. Но говорить об этом было опасно, и он вовремя сдержался. Теперь, если что-нибудь случится у него дома с кем-нибудь, например с одной из его дочерей, никто не будет знать, где его разыскивать, чтобы сообщить о несчастье.

— Переключи, пожалуйста, телефон, чтобы меня не разъединили с Санта-Кларой, мне нужно переговорить с Анджело.

Это нетрудно было сделать.

— Алло, патрон?

— Ничего нового в магазине?

— Ничего особенного. Маляры утром начали работу.

— А как Джо?

— Не очень. — В тоне Анджело не слышалось восторга.

— С ним трудно?

— Мисс ван Несс поставила его на место.

— Он пытался приставать к ней?

По-видимому, это был первый случай, когда кто-то проявил неуважение к мисс ван Несс.

— Она влепила ему такую затрещину, что он все еще не пришел в себя.

— Он не пытался уйти?

— В первую ночь я играл с ним в карты до трех часов утра, а потом запер дверь на ключ.

— А сейчас?

— В прошлую ночь — я почувствовал, — ему так приспичило, что он готов был выпрыгнуть в окно. Тогда я позвонил Бепо.

Бепо был низенький неопрятный человек, содержатель дома свиданий у проезжей дороги, на полпути между Санта-Кларой и соседним городом.

— Бепо прислал то, что требовалось. Джо и его красотка выдули целую бутылку виски. К утру парень лежал пластом.

В половине двенадцатого Эдди с чемоданом снова был в Ла Гардиа. Ему обещали первое же освободившееся место. Он зорко всматривался в лица людей вокруг, ища того, кто по виду мог принадлежать к Организации.

Перед отъездом он зашел в банк, где получил по чеку тысячу долларов. Если при нем не было денег, он не чувствовал себя уверенно. Чековая книжка его не устраивала. Эдди нужны были наличные.

В аэропорту он назвал кассирше не свое настоящее имя, а первое пришедшее ему в голову: Филиппе Агостини. Поэтому, когда его вызвали, он на мгновение замешкался, забыв, что обращаются к нему.

— Сто шестьдесят два доллара, выписываю билет. У вас есть багаж? Пройдите, пожалуйста, к весам.

Казалось маловероятным, чтобы ему дали уехать, не сделав попытки узнать, куда он направляется. Эдди без конца оборачивался, вглядывался в лица. Никому не было до него дела.

Даже это, даже отсутствие слежки в конце концов встревожило его.

По радио пассажиров пригласили к проходу номер двенадцать. Он очутился там вместе с двумя десятками других людей. И в ту самую минуту, когда Эдди протянул свой билет, он почувствовал чей-то пристальный взгляд.

Он физически ощутил его и не сразу решился повернуть голову.

Это был малый лет шестнадцати или семнадцати, с темными блестящими волосами и матовой кожей, скорее всего итальянец. Прислонясь к перегородке, он насмешливо смотрел на Эдди.

Эдди не знал его, да и не мог знать — ведь тот был ребенком, когда Эдди покинул Бруклин. Но он должен был знать родителей юноши, так как его черты и выражение лица были ему знакомы.

У Эдди мелькнула мысль сесть в другой самолет любого направления. Но это ни к чему бы не привело: куда бы он ни полетел, повсюду на аэродроме кто-нибудь будет его ждать.

Впрочем, он может сойти по дороге. Неужели они станут следить даже на промежуточных остановках?

— Почему вы не проходите?

— Простите.

Он продвинулся со всеми пассажирами вперед. Молодой человек, прилепив незажженную сигарету к нижней губе, как это делал Джино, не тронулся с места.

Самолет вылетел. Через полчаса, после того как прошли на небольшой высоте над небоскребами Нью-Йорка, стюардесса подала завтрак. В Вашингтоне Эдди не вышел.

Он там когда-то работал. В толпе за барьером посадочной полосы он не смог бы обнаружить человека, получившего задание следить за ним.

Эдди заснул. Когда он проснулся, стюардесса разносила чай. Он выпил чашку, и у него забурлило в животе.

— Когда мы прилетим в Нашвил?

— Часа через два.

Они летели очень высоко, значительно выше сверкающего скопления облаков, сквозь разрывы которых иногда проглядывала зелень равнин, белизна ферм. Эдди много раз бывал проездом в Нашвиле, но никогда не останавливался там.

Никто из Организации в Нашвиле не жил. В этом мирном городке нечем было особенно поживиться, и его предоставили местным рэкетирам.

Почему бы ему не сойти здесь?

Отсюда по всем направлениям ходят поезда и летают самолеты. А что ему делать потом? Главным боссам уже известно, что он взял билет до Эль-Сентро, его там ждут.

Прилетит ли он туда этим самолетом, прибудет ли другим путем — все равно его не упустят.

Они не менее хитры, чем он. Но несравненно могущественнее. Эдди никогда не пытался их обмануть. В этом была его сила, и это помогло ему добиться своего положения. Не он ли в шестнадцать лет, когда большинство его сверстников предпочитали ни с кем не считаться, рассуждал о порядке, прогуливаясь с Фазоли при лунном свете?

Он ловил себя на том, что сердится на Тони, так как в конце концов тот заставил его расхлебывать кашу. Эдди всегда был убежден, что очень любит своих братьев — Тони сильнее, чем Джино, потому что Тони больше похож на него.

Он очень любил мать, но накануне, встретившись с ней, не испытал никакого волнения. Между ними не возникло близости. Он почти возненавидел ее за то, как она за ним наблюдала.

Никогда Эдди не чувствовал себя таким одиноким, даже Эллис перестала для него существовать. Ему с трудом удавалось представить ее в их доме, убедить себя, что этот дом — его дом, что каждое утро его сначала будили дрозды, которые прыгали на лужайке, а потом лепет Бэби.

К чему же он был по-настоящему привязан? В Бруклине он не чувствовал себя дома, тем не менее стоило ему во Флориде услышать какое-нибудь знакомое название, как его охватывала тоска по родным местам. Если он не доверял Бостону Филу, если испытывал к нему даже неприязнь, то это потому, что тот был не из Бруклина. Фил не провел детство так, как он, Эдди, не играл на тех же улицах, не ел тех же блюд, не говорил по-итальянски.

Этим объяснялось все: Бостон Фил чужой, он выходец из других мест.

Вот почему один из нынешних заправил, Сид Кубик, ему ближе. И даже этот рыжий Джо. Так почему же он их избегал? Почему он цеплялся за воспоминания о Флориде? Самое печальное было то, что теперь его два опорных пункта — Бруклин и Флорида — оба оказывались неустойчивыми, и в итоге ему не на что было опереться.

Он был совсем один, один в самолете, наедине с мыслью о том, что всюду, где бы он ни сошел, он будет чужим, если не врагом.

Эдди не сошел в Нашвиле. Он не сошел также в Тулсе, только поглядел на огни городка, сверкавшие в ночном мраке. Он старался ни о чем не думать, не принимать никакого решения. Небо было темно-синее, ясное, усеянное далекими, насмешливо подмигивавшими звездами.

Он немного поспал. Свет зари разбудил его. Вокруг человек пятнадцать — двадцать продолжали спать. Женщина, кормившая грудью ребенка, посмотрела на него с вызовом. Почему? Неужели у него вид человека, способного бесстыдно скользить взглядом по груди кормящей матери? Под самолетом простиралась огромная рыжая равнина, над ней поднимались золотистые горы, иногда с ослепительно белыми краями.

— Кофе? Чай?

Эдди выпил кофе. В Тусоне он сошел с самолета, чтобы пересесть на другой, поменьше, который летел в Эль-Сентро, и поставил часы по местному времени. На многих мужчинах были джинсы и большие светлые сомбреро.

По типу они походили на мексиканцев.

— Привет, Эдди!

Он вздрогнул. Его хлопнули по плечу. Он пытался вспомнить имя того, кто, радостно улыбаясь, протягивал ему руку, и не мог. Он где-то встречался с ним, но не в Бруклине, скорее, на Среднем Западе, в Сент-Луисе или Канзас-Сити. Если он не ошибался, тот был барменом в ночном клубе.

— Хорошо долетел?

— Неплохо.

— Мне сказали, что ты будешь здесь, и я решил тебя встретить.

— Спасибо.

— Я живу в десяти милях отсюда. Там у меня бар. Дела идут неплохо. Отчаянные игроки в этой дыре!

— Кто тебе сказал обо мне?

Он тут же пожалел о сказанном: к чему задавать вопросы?

— Не помню. Ты же знаешь, как доходят всякие слухи. Ночью кто-то за игрой заговорил о тебе и твоем брате.

— О котором?

— О том… — Теперь настала очередь этого типа прикусить язык. Что он сейчас скажет? «О том, что натворил глупостей?»

— О том, что недавно женился, — вывернулся тот.

Эдди вспомнил его имя: человека звали Боб, и он работал в Сент-Луисе, в баре «Либерти», который принадлежал тогда Стигу.

— Я не приглашаю тебя в здешний бар, там продают только минеральную воду и кофе. Но я подумал, что вот это тебя порадует.

Он сунул Эдди в руку плоскую фляжку.

— Спасибо.

Он не будет пить. Фляжка нагрелась от горячего тела Боба, но отказываться не стоило.

— Кажется, ты процветаешь в Санта-Кларе?

— Живу понемногу.

— Полиция?

— Держит себя прилично.

— Это то, что я им всегда твержу: главное…

Эдди больше не слушал. Только кивнул в знак согласия. Какое облегчение он испытал, когда пассажиров наконец позвали на посадку.

— Рад был пожать тебе руку. Если снова будешь проездом здесь, загляни ко мне.

У Эдди оставались только две остановки: Финикс и Юма. Когда после них самолет пойдет на посадку, это будет уже над аэродромом Эль-Сентро. Рука у Боба была потная, с лица не сходила улыбка. Можно было не сомневаться, что через минуту он бросится к телефону.

— Желаю удачи!

Почти все время летели над пустыней. Затем внезапно, выделяясь четкой границей, появились поля, изрезанные каналами, светлые, вытянувшиеся в один ряд домики.

Летели над большой дорогой, по которой гуськом тянулись в город грузовики с ящиками овощей. Ящики громоздились и на других, более узких дорогах, вливавшихся в главную магистраль; вся эта разветвленная сеть дорог, по которым мчались в разных направлениях машины, напоминала кишащий муравейник.

Эдди предпочел бы, чтобы самолет не приземлялся в Эль-Сентро, чтобы он продолжал свой путь к Тихому океану, до которого оставалось не более часа полета.

«Пристегнуть ремни!» — приказало вспыхнувшее табло.

Он застегнул пояс и пять минут спустя, едва колеса коснулись бетонной дорожки, расстегнул его. Эдди не увидел ни одного знакомого лица, никто не хлопнул его по плечу. Кругом были женщины и мужчины, которые встречали кого-то или ждали другого самолета.

Супруги обнимались, отец семейства направился к выходу, держа двоих детей за руки, в то время как жена семенила сзади и тщетно пыталась с ним заговорить.

— Угодно носильщика?

Он отдал негру чемодан.

— Такси?

Здесь было жарче, чем во Флориде, и жара была иная, как бы излучающая свет, а жгучее солнце слепило глаза.

Эдди взял первое попавшееся такси и все время старался сохранять спокойный, равнодушный вид, так как был уверен, что за ним наблюдают.

— В отель.

— Какой?

— Самый лучший.

Машина тронулась, и Эдди со вздохом закрыл глаза.

6

В эту ночь Эдди приснился сон, самый тягостный за всю его жизнь. Эдди редко мучили кошмары. Когда с ним такое случалось, ему почти всегда снилось одно и то же: он будто бы просыпался, не зная, где находится, окруженный незнакомыми людьми, которые не обращали на него внимания. Эдди называл это про себя сном заблудившегося человека. Вполне понятно, что он никому о нем не рассказывал.

Нынешний сон не был похож на прежние. Приехав в отель, Эдди внезапно почувствовал себя очень усталым.

Ему казалось, что солнце пустыни проникло во все поры его тела, и он не пошел обедать в ресторан, а лег в постель, не дожидаясь вечера. Гостиница «Эль Президио», куда его привезли, — лучшая, по утверждению шофера, — была выстроена в стиле, слегка напоминавшем мавританский. Весь центр города, по-видимому, возник в период владычества испанцев. Дома были покрыты ярко-желтой штукатуркой, насквозь прокаленной солнцем.

До него доносились малейшие звуки главной городской артерии — даже в Нью-Йорке он не помнил такой шумной улицы. Тем не менее Эдди почти сразу же крепко уснул. Возможно, в эту ночь он видел и другие сны, в которых его тело по инерции продолжало покачиваться, точно он был еще в самолете. Возможно, ему снился и сам самолет, но все эти сны сразу выветрились из памяти, и он, пробудясь, уже не помнил о них. Однако сон о Тони запомнился Эдди в мельчайших подробностях. Этот сон к тому же имел отличительную особенность: он был цветным, как некоторые фильмы, за исключением кадров, относящихся к двум лицам — Тони и их отцу, — эти кадры были черно-белыми.

Вначале все происходило в Санта-Кларе, в его доме, который он окрестил «Морским ветерком». Он вышел утром в пижаме, чтобы вынуть письма из почтового ящика, висевшего у калитки. Наяву ему почти никогда не приходилось ходить туда неодетым. Может быть, раза два-три случалось в дни, когда он вставал позднее, но обычно он всегда надевал халат. Во сне Эдди знал, что в почтовом ящике лежало что-то очень важное. Необходимо было пойти немедленно. Эллис согласилась с ним, она даже шепнула:

— Прихвати-ка револьвер.

Эдди не взял его. То, что лежало в ящике, оказалось его братом Тони.

Странно, но в ту минуту он отдавал себе ясный отчет в том, что все это немыслимо и что все происходит во сне. Ведь ящик из серебристого металла с выгравированным на нем именем Рико, как все американские почтовые ящики, по размеру был не больше журнала. К тому же вначале Эдди обнаружил в нем вовсе не Тони, а серую резиновую куклу. Эту куклу он узнал сразу: когда ему было лет пять, он отнял ее у соседской девочки. Вернее говоря, попросту украл. Эдди схватил куклу не потому, что она привлекала его, а именно потому, что ему хотелось украсть. Он долго прятал куклу в ящике у себя в комнате. Может быть, она и до сих пор лежит в сундуке у матери, где та хранит игрушки всех трех сыновей.

Итак, даже во сне он хорошо представлял себе, как было дело. Эдди мог бы даже назвать имя девочки. Он украл куклу не для забавы, а чтобы совершить кражу, так как считал это необходимым.

А потом произошла перемена декораций. Мгновенно кукла стала уже не куклой, а его братом Тони, и Эдди нисколько не удивился. Он знал об этом заранее.

Тони был весь из того же губчатого вещества, что и кукла, такого же тусклого, серого цвета. Несомненно, он был мертв.

— Ты меня убил, — произнес Тони с улыбкой. Без злобы. Без горечи. Он говорил, не раскрывая рта. Собственно, Тони вовсе не говорил, звуков не было слышно. Тем не менее Эдди различал все слова.

— Прости меня, — ответил он. — Входи!

Вот тогда-то Эдди заметил, что брат не один. Он привел с собой свидетелем отца. Отец был из такого же непрочного вещества и улыбался так же ласково, как и Тони.

Эдди спросил, как его дела, но отец молча покачал головой. Тони сказал:

— Ты ведь знаешь, он глух.

Пожалуй, самым удивительным в этом сне было то, что Эдди сохранял ясность мыслей и попутно делал здравые выводы.

Ни мать, ни кто-либо в квартале никогда не рассказывали детям, что их отец туг на ухо. Может быть, никто этого не замечал. Сейчас Эдди был почти убежден, что сделал открытие. Он сохранил об отце воспоминание как о тихом человеке со склоненной к плечу головой и странной, словно затаенной улыбкой. Отец почти не разговаривал и трудился с утра до вечера с неослабным терпением, как если бы в этом труде заключалась его судьба, и ему никогда не приходило на ум, что он мог бы жить по-иному.

Мать, конечно, возразила бы Эдди, что это детское впечатление, что ее муж был такой же, как все другие люди, но Эдди не сомневался в своей правоте.

Чезаре Рико жил погруженный в собственный мир, лишь теперь, через столько лет, сон разъяснил его сыну, что причиной тому была глухота.

— Входите, — сказал Эдди, стесняясь своей пижамы.

В тот же миг обстановка вновь изменилась. Они втроем вошли куда-то, но уже не в белый дом в Санта-Кларе.

Когда они осмотрелись, оказалось, что это их бруклинская кухня, где сидела в своем кресле бабушка, а на столе стояла бутылка кьянти.

— Я на тебя не сержусь, — продолжал Тони, — но все же досадно.

Эдди пришло в голову предложить им выпить. В доме было приняло подносить гостям стакан вина. Но он вовремя спохватился, что Тони и отец умерли и, должно быть, не в состоянии пить вино.

— Садитесь.

— Ты ведь знаешь, отец никогда не садится.

В те далекие годы живой Чезаре Рико редко садился за стол — только чтобы поесть. Но во сне его поведение приобретало особый смысл. Оно связывалось с чертами его характера, с ролью, которую он играл в семье. Отец и сейчас не должен был садиться. Из самолюбия он не изменил своей прежней привычке.

— А почему не начинают? Кого ждут? — произнес новый голос.

Это была мать. Она сидела у стола и стучала по нему ложкой, чтобы привлечь к себе внимание.

— Эдди убил своего брата, — твердым голосом объявила она. И Тони пробормотал:

— Мне особенно больно потому, что он мой брат.

Он очень помолодел. Его волосы кудрявились больше, чем в последнее время. Завиток на лбу напоминал десятилетнего Тони. А может быть, ему опять десять лет? Он всегда был очень красив, красивее братьев. Эдди признавал это. Даже при таком землистом цвете лица, даже при том губчатом веществе, заменившем ему тело, Тони был необыкновенно хорош собой.

Эдди не пытался возражать. Он знал: все, что говорилось, — правда. Он пытался вспомнить, как произошло убийство, но ему не удавалось. Однако не мог же он спросить — неприлично было спрашивать: «Каким образом я тебя убил?»

Это было самое главное. До тех пор, пока он не узнает, он ничего не может им ответить. Эдди стало очень жарко, он чувствовал, как по лбу стекают струйки пота и застилают глаза. Он сунул руку в карман, чтобы вынуть платок, а вытащил оттуда плоскую фляжку с виски.

— Вот и улика! — торжествовала мать.

— Я.., я не пил из нее, — пролепетал он.

Эдди хотел показать, что фляжка полна, как и тогда, когда парень из Тусона вложил в его руку, но никак не мог вытащить пробку. Бабушка насмешливо смотрела на него. Она тоже была глухая. Может быть, это у них семейное? Может быть, он тоже оглохнет?

— Виноват установленный порядок, — объяснил Эдди.

Тони с ним соглашался, он встал на его сторону. Отец тоже. Но все остальные — вся толпа — были против него. Ведь возле дома уже собралась толпа. Улица заполнилась людьми, как в дни беспорядков. Все толкались, чтобы посмотреть на Эдди, все повторяли:

— Он убил брата!

Эдди пытался заговорить с окружающими, объяснить, что Тони понимает его, отец тоже, но ни один звук не сорвался с его губ. Бостон Фил хихикал. Сид Кубик ворчал:

— Я сделал все, что мог, потому что твоя мать когда-то спасла мне жизнь, но больше я ничего не могу сделать.

Самым ужасным было то, что все утверждали, будто он, Эдди, лжет, так как Тони здесь нет. Эдди и сам сейчас искал брата, но больше не видел его.

Скажи им Тони, что…

Отца тоже не оказалось рядом, а грозившие Эдди люди стали постепенно исчезать, растворяться, и наконец он остался совсем один. Больше не было ни улицы, ни кухни — ничего, кроме пустоты, огромной пустой площади, посреди которой он простирал руки, взывая о помощи.

Эдди проснулся весь в поту. Занимался новый день.

Он подумал, что спал всего несколько минут, но, когда подошел к окну, увидел, что на улице, окутанной рассветной полутьмой, никого нет. Он выпил стакан ледяной воды и, так как в номере было душно, включил кондиционер.

Ему захотелось крепкого черного кофе. Он позвонил в ресторан. Ему ответили, что официанты приходят к семи часам. Было всего пять. У Эдди не хватило мужества снова лечь спать. Он чуть было не позвонил жене, чтобы успокоить ее. Потом подумал, что разбуженная в такую рань Эллис перепугается. Лишь очутившись на улице, Эдди сообразил, что вполне мог позвонить — ведь разница во времени с Флоридой составляла три часа. Старшие дети уже ушли в школу, а Эллис завтракает.

Никто в холле, по-видимому, за ним не наблюдал. Дежурный портье, заметив, что он выходит на улицу, только посмотрел на него с некоторым удивлением. За ним не шли по пятам и тогда, когда он проходил под арками главной улицы.

Не счесть было ресторанов, баров, кафетериев, но прошло не менее получаса, прежде чем он обнаружил открытое заведение. Это был дешевый ресторанчик того же типа, что у Фазоли, с такой же стойкой, с такими же электрическими плитами, таким же запахом чеснока.

3. — Черный кофе!

В ресторанчике, кроме заспанного хозяина, никого еще не было. За спиной у Эдди вдоль перегородки выстроились четыре игральных автомата.

— Полиция молчит?

— Конфискует раз в полгода.

Эдди это было знакомо. Две-три облавы на время успокаивали Лигу нравственности. Аппараты якобы разрушали, а несколько недель спустя они снова появлялись в других заведениях.

— Как дела?

— Дела плохи.

— Во что играют?

— Почти во всех барах — в кости. Парни не знают, куда деньги девать.

Кофе взбодрил Эдди, и он заказал яичницу с беконом.

Понемногу он приходил в себя. Хозяин понял, что с этим человеком можно поговорить по душам.

В Эль-Сентро все кипит. Не хватает рабочих рук. Для людей, которые съезжаются отовсюду, приходится покупать или нанимать даже трейлеры, потому что неизвестно, где всех разместить. Среди пришлых особенно много таких, кто работает на сборе овощей по двенадцать-тринадцать часов в сутки. Нанимаются всей семьей: отец, мать, детишки. Это очень тяжелая работа — все время на солнцепеке, — но зато она не требует выучки. И все же не удается собрать весь урожай и приходится тайком посылать за рабочими в Мексику. Граница отсюда всего в десяти милях.

Разве Эдди собирался называть сейчас эту фамилию?

Дело в том, что он вспомнил фамилию сына Джозефины.

Это случилось с ним в самолете, хотя Эдди намеренно пытался об этом не думать. Может, предпочел бы даже никогда не вспоминать ее. Эдди знал, что фамилия похожа на женское имя.

Он сидел, закрыв глаза, и дремал, как вдруг слово возникло в его мозгу: Феличи.

Марко Феличи. В ресторанчике, кроме Эдди и хозяина, никого не было. По улице уже промчались первые машины. Поодаль, в гараже, работали люди.

— Не знаете ли вы такого Марко Феличи?

— Чем он занимается?

— Ранними овощами.

Хозяин бара ограничился тем, что указал Эдди на телефонную книгу, которая лежала на столике настенного аппарата.

— Вы его там наверняка найдете.

Эдди перелистал книгу и нашел фамилию, но не в Эль-Сентро, а в соседнем поселке, который назывался Аконда.

— Это далеко?

— Шесть или семь миль по направлению к Большому каналу.

В ресторанчик зашел позавтракать механик из гаража, потом заглянула женщина, она, казалось, не спала всю ночь, и румяна на ее лице растаяли. Эдди заплатил, вышел, постоял на тротуаре, не зная что предпринять.

Он чувствовал бы себя более уверенно, если бы заметил, что за ним следят. Эдди казалось невероятным, чтобы никого не было. Почему они позволяют ему разъезжать туда и сюда, не интересуясь его поведением и поступками?

И тут Эдди понял: они обогнали его на один день. Когда он покидал Нью-Йорк, они уже знали, что он направляется в Эль-Сентро. У них наверняка был здесь кто-то, на кого они могли положиться при розыске Тони.

Они не знали о ниточке, ведущей к Феличи, но в этом не было большой необходимости. Тони вел грузовик, его сопровождала молодая женщина. Он должен был остановиться где-нибудь в мотеле или на стоянке для трейлеров.

Но этого могло и не случиться. Это был только возможный вариант.

Что произошло, если они нашли Тони?

Вероятно, они выжидали, чтобы узнать, как он, Эдди, собирается поступить. Разве Фил не подозревал его в намерении обмануть боссов?

Эдди вернулся в гостиницу, чтобы оставить в ней пиджак, так как здесь никто не носил пиджаков. Два-три раза брался за телефонную трубку. Виденный им сон преследовал его, наполнял его тело неприятной слабостью.

В конце концов он снял трубку и попросил соединить его с отелем «Эксельсиор» в Майами. На это потребовалось около десяти минут, в течение которых трубка нагрелась в его руке.

— Я хотел бы переговорить с мистером Кубиком.

Он назвал номер его комнаты.

— Мистер Кубик больше не проживает в отеле.

Эдди уже хотел повесить трубку.

— Но его приятель, мистер Филипп, по-прежнему здесь. Соединить вас с ним? Кто говорит?

Он пробормотал свое имя и услышал голое Бостона Фила.

— Я вас разбудил?

— Нет. Ты его нашел?

— Пока нет. Я в Эль-Сентро. У меня нет уверенности, что он в этом районе. Но…

— Но что?

— У меня возникла одна идея. Предположим, что ФБР, которое также разыскивает его, выследило меня…

— Ты видел тестя?

— Да.

— И заглянул в Бруклин?

— Да.

Иначе говоря, он побывал в местах, где полиция могла его заметить и установить за ним слежку.

— Дай мне номер своего телефона и ничего не делай, пока я тебе не позвоню.

— Хорошо. — Он прочел вслух номер на аппарате.

— Ты никого не заметил?

— По-моему, никого нет.

Фил, конечно, запросит Кубика или кого-нибудь из главных. После показаний Питера Малакса полиция, вероятно, была бы весьма не прочь арестовать Тони. Разъезды его брата Эдди могли привлечь ее внимание.

Теперь Эдди оставалось только ждать. Он не осмелился даже спуститься в холл из боязни, что его не найдут, когда позвонит Фил. По той же причине он не вызвал Эллис, ему могли позвонить в ту минуту, когда номер будет занят, и Фил подумает, что Эдди устроил так нарочно. Он был убежден, что его подозревают в намерении предать.

Опасение это ничем не было подтверждено, но Эдди стал думать так после встречи в Майами.

Его брат Джино, возможно, находится где-нибудь в городе, он направлялся в Сан-Диего. Джино воспользовался не самолетом, а автобусом, и на переезд потребовалось несколько дней. По приблизительному расчету Эдди, он проехал через Эль-Сентро накануне или проедет сегодня.

Эдди хотелось повидать брата, но, может быть, воздержаться? Он не мог предвидеть, как поведет себя Джино: они с ним были слишком разные люди. Эдди нетерпеливо шагал по комнате из угла в угол.

— Мне еще не звонили, мисс?

— Нет.

Сид Кубик сейчас во Флориде. В это время года он обычно проводит там несколько недель. Во Флориде день уже наступил. Может быть, Сид уехал на машине. Может быть, купается на каком-нибудь пляже.

Или он тоже не рискнет взять на себя всю ответственность за решение? Если так, то он, в свою очередь, позвонит в Нью-Йорк, а может быть, в Чикаго.

Дело серьезное. С таким свидетелем, как Тони, если он и вправду решился заговорить, вся Организация оказывалась под угрозой. Винче Веттори настолько крупная шишка, что любой ценой нужно оградить его от суда.

Уже несколько лет окружной прокурор упорно искал свидетеля. Два раза ему это чуть было не удалось. С Малышом Чарли, который тоже работал шофером, они почти добились своего. Полиция арестовала Чарли. Из предосторожности его не посадили в «Могилы», где какой-нибудь заключенный мог заставить его замолчать навеки.

Такое случалось. Ведь Альберта Одноглазого пять лет назад задушили в тюрьме на прогулке, да так, что надзиратели ничего и не заметили.

Чарли тайком отвезли на квартиру одного из полицейских, где его днем и ночью стерегли четверо или пятеро человек. И все же до Чарли добрались. Пуля с крыши соседнего дома сразила его в комнате.

Естественно, что Организация защищается. Эдди это понимал. Даже если дело касалось его брата.

Все очень осложнилось. Эдди отдавал себе в этом отчет. Полиция Нью-Йорка не могла действовать здесь, в Калифорнии. Что касается ФБР, то и оно, по сути дела, не имело права вмешиваться, поскольку речь шла не о государственном преступлении.

Убийство Кармине, убийство продавца сигар не были государственными преступлениями. Они касались только штата Нью-Йорк. Другое дело, если бы, например, убийцы воспользовались машиной, украденной в другом штате. Но те, кто организовал обе операции, были для этого достаточно предусмотрительны. Все, что местная полиция могла попытаться сделать, если бы она поймала Тони, — это обвинить его, пожалуй, в краже грузовика и угоне его в Калифорнию. Прежде чем об этом уведомили бы старика Малакса, она отправила бы Тони в штат Нью-Йорк.

Мозг Эдди лихорадочно работал. Надо было найти выход, пока телефонный звонок не прервет его размышлений.

В номер постучали. Эдди вздрогнул, на цыпочках подошел к двери и распахнул ее. Это была всего лишь горничная, которая спрашивала, можно ли убрать комнату.

Случается, конечно, что прислуга беспокоит постояльца, который слишком замешкался в номере. Но возможно, кто-то хотел удостовериться, что Эдди по-прежнему здесь.

Теперь они действуют как через членов Организации, так и через полицию, как через ФБР, так и через государственные органы.

Эдди проспал около четырнадцати часов, но отдохнувшим себя не чувствовал. Он нуждался в короткой передышке, чтобы обдумать и взвесить все хладнокровно, как он привык, без той лихорадочной поспешности, от которой путаются мысли.

Любопытно, что ему приснился отец. Эдди редко вспоминал о нем. Почти не знал его. Однако ему казалось, что он больше похож на отца, чем Джино и Тони.

Эдди вспомнил Чезаре Рико в лавке, как он обслуживал покупателей — всегда сдержанный, даже чуть-чуть надменный. Но это была не надменность, причина заключалась в окружавшей отца тишине.

Эдди тоже был человек немногословный. И, как отец, он целыми днями размышлял наедине с собой. Случалось ли ему делиться с женой? Может быть, иногда, но отнюдь не серьезными тайнами. С братьями и с теми, кто считался его друзьями, он не делился.

Его отец тоже никогда не смеялся. На его губах, как у Эдди, обычно играла едва заметная рассеянная усмешка.

Упрямые люди, они шли каждый своим путем, не сворачивая с него, потому что раз и навсегда решили, какова будет их жизнь.

Взгляды отца трудно было точно определить. Чезаре Рико, по-видимому, принял незыблемое решение, когда встретил Джулию Массера. Она была сильнее его. И очевидно, она командовала как в семье, так и в лавке. Чезаре женился на ней, и Эдди никогда не слышал, чтобы отец повысил голос или пожаловался.

Он, Эдди, пожелал вступить в Организацию, участвовать в игре, соблюдать установленный порядок. Пусть другие бунтуют, пытаются обманывать.

Отчего же Фил тянет и не звонит? У Эдди не было газеты, но ему не пришло в голову распорядиться, чтобы газету принесли наверх. Он нуждался в одиночестве.

Улица наполнилась шумом. Машины останавливались у тротуара, и полисмен с трудом регулировал движение.

Как это непохоже на Флориду и Бруклин! Здесь можно было увидеть машины всех марок, устарелые и новейшие.

«Форды» на высоких колесах, с капотом, подвязанным веревочками, их теперь встретишь только в самых отдаленных сельских местностях, и тут же сверкающие «кадиллаки», самые разные грузовики и мотоциклы. Люди всех рас — много негров, а еще больше мексиканцев.

Как только раздался звонок, он бросился к телефону:

— Алло!

Эдди услышал далекие голоса телефонисток, а потом наконец голос Бостона Фила.

— Эдди?

— Да.

— Все решено.

— Что именно?

— Ты переговоришь с братом.

— Даже если вмешается полиция?

— В любом случае стоит прийти первыми. Сид сказал, чтобы ты мне позвонил, как только найдешь его.

Эдди раскрыл рот, не зная еще, что ему следует сказать, но не успел произнести ни слова, так как Фил уже повесил трубку.

Он вымыл лицо и руки, чтобы освежиться, переменил рубашку, надел шляпу и направился к лифту, оставив на столе фляжку с виски, к которой не прикоснулся. Ему не хотелось спиртного, и вообще он не испытывал жажды.

Его тянуло закурить, но он не зажег сигарету.

В холле, где толпился народ, он ни на кого не взглянул. У дверей стояло несколько такси. Не выбирая, Эдди сел в первое попавшееся.

— Аконда, — сказал он, опускаясь на раскаленное солнцем сиденье.

На выезде из города он увидел мотели, о которых ему утром говорили, и скопища трейлеров — настоящие поселки на пустырях. На веревках сушилось белье; женщины в шортах, толстые и худые, стряпали на открытом воздухе.

Дальше дорога пролегла среди полей. Мужчины и женщины, согнувшись в три погибели, собирали овощи, постепенно нагружая следовавшие за ними грузовики.

Дома почти все были новые. Несколько лет назад, до прорытия канала, этот район был пустыней, среди которой возвышался старинный испанский город. Строились здесь очень быстро. Некоторые поселенцы довольствовались бараками.

Такси свернуло налево по песчаной дороге, вдоль которой тянулись электрические провода. Изредка встречались маленькие деревушки — всего несколько домов.

Аконда оказалась более крупным поселком. Кое-где просторные дома были окружены цветниками и лужайками.

— К кому вы едете?

— Его зовут Феличи.

— Не знаю такого. Народ здесь меняется что ни день.

Шофер затормозил возле универсального магазина. У входа до середины тротуара громоздились выставленные на продажу сельскохозяйственные орудия.

— Не живет ли здесь где-нибудь поблизости семья Феличи?

Сбивчиво им объяснили, куда надо ехать. Такси выехало из поселка, миновало новые поля и остановилось перед несколькими почтовыми ящиками, установленными у края дороги; на пятом из них оказалось имя Феличи. Дом стоял среди полей. В отдалении, склонившись над землей, работали люди.

— Вас подождать?

— Да.

Девочка в красном купальном костюмчике играла на веранде, на вид ей было лет пять.

— Папа дома?

— Он там. — Она указала на людей в поле.

— А мама?

Малышке не пришлось ответить. Загорелая женщина в сатиновых трусиках и лифчике из той же материи приподняла противомоскитную сетку над дверью.

— Кто тут?

— Миссис Феличи?

— Да.

Он не помнил ее, и она, видимо, не помнила его. Но она сразу увидела, что перед ней итальянец, и, конечно, приехавший издалека.

Поговорить с ней или лучше дождаться мужа? Эдди обернулся: никого не было видно. Похоже, за ним не следили — Я хотел бы кое о чем узнать у вас, Она стояла на пороге, придерживая рукой дверь, и явно колебалась. Потом нехотя проговорила:

— Войдите.

В просторной комнате было почти темно из-за опущенных жалюзи. Посередине большой стол, на полу игрушки, в углу на гладильной доске с включенным утюгом разостлана мужская рубашка.

— Садитесь.

— Меня зовут Эдди Рико, и я знал вашу свекровь.

Лишь в эту минуту он почувствовал чье-то присутствие в соседней комнате. Ему послышалось там движение. Потом дверь открылась. Вначале он увидел только силуэт женщины в светлом цветастом платье. Жалюзи в соседней комнате не были опущены, силуэт вырисовывался на светящемся фоне. Он различил очертания ног и бедер.

— Нора!

— Да, иду.

Она вошла в комнату. Эдди теперь мог лучше разглядеть ее. Она оказалась меньше ростом, чем он предполагал после встречи с ее отцом и братом, миниатюрной и хрупкой.

Ему сразу бросилось в глаза, что она беременна.

— Вы брат Тони?

— Да. А вы его жена?

Эдди не ожидал, что все произойдет так быстро. Он не был подготовлен к этому разговору, рассчитывая вначале поговорить с Феличи. Ему представлялось, что именно Феличи скажет ему, где скрывается Тони.

Эдди смутило то, что Нора была беременна. У него самого было трое детей, но он никогда не думал, что у его братьев тоже могут быть дети.

Женщина опустилась на скамейку, положила одну руку на стол и внимательно поглядела на гостя.

— Как вы попали сюда?

— Мне нужно поговорить с Тони.

— Я вас не об этом спрашиваю. Кто вам дал адрес?

У него не было времени придумать что-нибудь.

— Мне сказал ваш отец.

— Вы были у моего отца? Зачем?

— Чтобы получить адрес Тони.

— Отец его не знает, и мои братья тоже.

— Ваш отец сказал, что Тони починил старый грузовик и что он отдал Тони эту машину.

Жена Тони была умна и сообразительна. Она уже все поняла и смотрела теперь на него еще пристальнее.

— Вы догадались, что он приедет сюда?

— Я вспомнил, что ребенком он провел здесь несколько месяцев и что он мне часто говорил о грузовиках.

— Значит, вы — Эдди?

Ее взгляд смущал его. Он заставил себя улыбнуться.

— Я рад познакомиться с вами, — пробормотал он.

— Чего вы хотите от Тони?

Она не улыбалась и продолжала изучать его сосредоточенным взглядом. М-с Феличи отошла в угол, чтобы не мешать им.

Что Тони рассказал Феличи? Известно ли им все? Во всяком случае, они приютили его.

— Что вы от него хотите? — повторила Нора, и по ее тону он понял, о чем она думает.

— Мне нужно ему кое-что сообщить.

— А именно?

— Я пойду… — пробормотала хозяйка дома.

— Не нужно.

— Я пойду приготовлю завтрак.

Она ушла в кухню и закрыла за собой дверь.

— Чего вы от него хотите?

— Он в опасности.

— Почему?

По какому праву, в конце концов, она разговаривает с ним таким прокурорским тоном? Тони в опасности, а он сам в затруднении, годы усилий поставлены на карту, и разве не из-за этой девчонки?

— Некоторые люди боятся, что он проговорится, — с оттенком суровости ответил он ей.

— Эти люди знают, где он?

— Пока нет.

— Вы им сообщите?

— Они его и сами найдут.

— И тогда…

— Они смогут заставить его молчать любой ценой.

— Это они вас послали?

К несчастью, он на мгновение заколебался. Напрасно потом он пытался все отрицать: разубедить ее было невозможно.

— Что они вам сказали? Что поручили?

Странно Она была очень женственная, ничего резкого в чертах лица. Мягкими были и линии ее тела, и, однако, в ней чувствовалась воля, более сильная, чем у многих мужчин. Эдди она невзлюбила с первого взгляда. Может быть, она невзлюбила его еще раньше. Тони, наверное, рассказывал ей о нем и о Джино. Может быть, она ненавидела всю их семью, за исключением Тони?

Ее темные глаза пылали гневом. Когда она обращалась к нему, у нее дрожали губы.

— Если бы ваш брат не пошел в полицию… — Охваченный яростью, он, в свою очередь, перешел в наступление.

— Что вы говорите? Вы смеете утверждать, что мой брат…

Она вскочила и стала перед ним, выпятив живот. Эдди подумал, что она набросится на него, не мог же он драться с беременной женщиной!

— Ваш брат, да, тот самый, что работает в «Дженерал электрик». Он передал полиции все, что вы рассказали о Тони.

— Это не правда.

— Правда!

— Вы лжете!

— Послушайте, успокойтесь. Клянусь вам, что…

— Вы лжете!

Как он мог предвидеть, что окажется в таком нелепом положении? За дверью жена Феличи должна была слышать их громкие крики. Девочка услышала их с веранды, открыла дверь, просунула испуганное личико.

— Что с тобой, тетя Нора?

В этой семье, вероятно, считали Нору своей, должно быть, девочка говорила также «дядя Тони».

— Ничего, милочка. Мы кое-что обсуждаем.

— А что?

— Вещи, которых ты не можешь понять.

— Это ему я ничего не должна была говорить?

Итак, Тони и его жена обо всем рассказали Феличи.

Они боялись, что в дом придут наводить о них справки.

Они внушили ребенку: если явится какой-нибудь господин и начнет задавать вопросы… Эдди ждал ответа Норы, и та как бы в отместку сказала:

— Да, ему.

Она вся дрожала.

7

Тяжело дыша, они продолжали мерить друг друга гневным взглядом, и в эту минуту у веранды, лязгая железом, затормозил вернувшийся с поля большой грузовик. Со своего места Эдди не мог видеть, что происходило за окном, но по встревоженному выражению лица Норы понял, что приехал Тони.

Наверно, он работал в поле с другими мужчинами и заметил такси. Если бы оно отъехало сразу. Тони, возможно, не встревожился бы, но машина долго стояла у его дома, и это заставило его вернуться.

Трое в комнате слушали, как он поднимался по ступенькам крыльца, каждый оцепенел в той позе, в которой его застал шум подъехавшего грузовика.

Дверь распахнулась. На Тони были синие холщовые штаны и белая майка, оставлявшая обнаженными руки и часть груди. У него были сильно развитые мускулы, выдубленная солнцем кожа.

Увидев брата. Тони остановился как вкопанный. Его густые черные брови сошлись на переносице, и между ними пролегла глубокая складка.

Все молчали, и только девочка бросилась к нему навстречу:

— Берегись, дядя Тони, это он.

Тони не сразу понял. Он поглаживал голову ребенка, вопросительно глядя на жену. Это был ласковый и доверчивый взгляд.

— Бесси спросила меня, этому ли господину она не должна отвечать на расспросы, и я ей ответила, что да, этому.

Дверь на кухню отворилась, и показалась м-с Феличи.

Она держала в руке сковороду, на которой шипело свиное сало.

— Бесси, поди сюда!

— Но, мама…

— Живо!

Оказавшись втроем, они вначале не знали, как себя держать. Тони так сильно загорел, что его белки и в полумраке комнаты сверкали ослепительной белизной и придавали странный блеск глазам.

Не глядя Эдди в лицо, он объяснил:

— Ведь все время ждешь, что кто-нибудь придет вынюхивать, ну мы и сказали малышке…

— Понятно.

Вскинув голову, Тони с искренним удивлением вполголоса проговорил:

— Вот уж не думал, что это будешь ты.

Какая-то мысль терзала его. Он пристально посмотрел сперва на жену, потом на брата.

— Ты сам вспомнил, что я когда-то провел здесь каникулы?

Тони этому явно не верил.

Эдди не мог солгать так, чтобы это осталось незамеченным.

— Нет, — признался он.

— Ты ездил к матери?

— Да.

Нора оперлась спиной о стол, выпятив живот. Не прерывая разговора, Тони подошел к ней и привычным жестом положил руку ей на плечо.

— Это мать сказала тебе, что я здесь?

— Когда она узнала, что ты уехал на грузовике.

— А как она узнала?

— От меня.

— Ты побывал также в Уайт-Клауде?

— Да.

— Ты понимаешь, Тони? — вмешалась жена.

Он жестом успокоил ее, потом нежно обнял за плечи.

— Что же, собственно, тебе сказала мать?

— Она напомнила мне, что когда ты вернулся отсюда, то был увлечен мыслью, как здесь можно замечательно заработать, имея грузовик.

— И ты приехал, — проронил Тони, опустив голову.

Ему, Тони, тоже необходимо было собраться с мыслями. Нора еще раз попыталась что-то сказать, но он остановил жену, слегка сжав ее плечи.

— Я не сомневаюсь, что меня разыщут, — не сегодня. так завтра.

Он говорил как будто сам с собой. Без горечи, без возмущения. И Эдди казалось, что перед ним другой, незнакомый ему Тони.

— Но я не думал, что это будешь ты.

Он вновь поднял голову, тряхнул ею, чтобы отбросить завиток волос, падавший ему на глаза.

— Это они послали тебя?

— Мне позвонил Сид, точнее, он велел Филу позвонить мне, чтобы я приехал к нему в Майами. Лучше, Тони, нам переговорить спокойно вдвоем.

Эдди почувствовал протест в напряженной позе Норы.

Если бы Тони попросил ее выйти, она, конечно, послушалась бы его, но брат отрицательно покачал головой:

— При ней можно говорить все.

Потом он взглядом указал на живот жены, и на его лице появилось выражение, какого Эдди никогда у него не видел.

— Ты знаешь нашу новость?

— Да.

О ребенке, которого ждала Нора, они больше не говорили.

— Что же тебе поручено?

В этом вопросе прозвучала нотка презрения и горечи.

Эдди требовалась вся его выдержка; чего бы это ни стоило, ему надо было держать себя в руках.

— Прежде всего, ты должен знать, что произошло.

— Я им понадобился? — усмехнулся Тони.

— Нет. Дело хуже, гораздо хуже. Прошу тебя внимательно выслушать меня.

— Он будет врать, — сказала вполголоса Нора.

Она сжала руку мужа, покоившуюся на ее плече, чтобы еще теснее слиться с ним.

— Дай ему сказать.

— Твой шурин ходил в полицию.

Нора вновь возмутилась. Она вся дрожала.

— Это не правда!

Тони опять сжал ее плечи.

— Как ты об этом узнал?

— У Сида есть свои люди в этой лавочке. Тебе это известно не хуже, чем мне. Питер Малакс повторил шефу все, что ты ему рассказал.

— Я с ним никогда не говорил.

— Все, что ему рассказала сестра.

Тони продолжал успокаивать Нору. В нем не чувствовалось никакого раздражения против жены. Эдди никогда не видел его таким спокойным, таким рассудительным.

— И что же?

— Он считает, что ты готов дать показания. Это правда?

Тони снял руку с плеча Норы, чтобы зажечь сигарету.

Он стоял теперь в двух шагах от Эдди, глядя ему в глаза.

— А ты как думаешь? — спросил он.

Прежде чем ответить, Эдди бросил выразительный взгляд в сторону беременной невестки, как бы для того, чтобы сделать понятнее свой ответ.

— Я не поверил. Но теперь я не знаю…

— А Сид? А остальные?

— Сид не желает рисковать. Так это правда? — помолчав, снова спросил Эдди.

Тони взглянул на жену. Вместо прямого ответа он пробормотал:

— Я шурину ничего не говорил.

— И все-таки он повидался с начальником полиции и, возможно, с прокурором.

— Питер думал, что поступает правильно. Я его понимаю и понимаю, почему Нора с ним говорила. Питер не хотел, чтобы она выходила за меня, и не так уж он оказался не прав! Он ведь все разузнал обо мне.

Тони подошел к стенному шкафу и достал из него бутылку вина.

— Налить?

— Нет, спасибо.

— Как хочешь.

Тони налил себе стакан и осушил его залпом. Это было кьянти, как у матери. Он хотел налить еще стакан, однако Нора шепнула ему:

— Осторожно, Тони!

Он заколебался, чуть было не налил, но взглянул на Эдди и, улыбнувшись, поставил бутылку в соломенной оплетке на стол.

— Итак, ты видел Сида, и он поручил тебе передать…

— Тони вернулся на свое место, стал спиной к столу и вновь обнял Нору за плечи. — Я тебя слушаю.

— Полагаю, тебе понятно, что полиции после того, что ей наговорили, не терпится наложить на тебя лапу.

— Еще бы!

— Они воображают, что получат наконец свидетеля, которого так давно ищут.

— Да.

— Они правы?

Вместо ответа Тони буркнул:

— Продолжай!

— Сид и остальные не могут идти на такой риск.

Тони впервые заговорил резко враждебным тоном.

— Меня удивляет, — сказал он со знакомой Эдди кривой усмешкой, — что они послали ко мне тебя, а не Джино.

— Почему?

— Потому что Джино — убийца.

Даже Нора вздрогнула, а Эдди побелел.

— Я жду продолжения, — произнес Тони.

— Заметь, ты еще не сказал мне, собираешься ты заговорить или нет.

— Дальше!

— Опасения Сида не так уж нелепы. В течение многих лет тебе доверяли.

— Черта с два!

— Судьба многих людей и даже жизнь кое-кого из них зависит от того, будешь ты говорить или нет.

Нора снова открыла было рот, и снова Тони приказал ей молчать. Его жесты оставались ласковыми, покровительственными.

— Не мешай ему говорить.

Эдди начинал сердиться. Поведение брата не нравилось ему. Он понимал, что тот его осуждает. У Эдди создалось впечатление, что с самого начала Тони смотрел на него с презрительной иронией и словно читал его затаенные мысли.

— Они тебе не желают худого.

— В самом деле?

— Они только хотят спрятать тебя.

— На три фута под землей?

— Как говорит Сид, Америка для тебя теперь мала. Если бы ты уехал в Европу, как делали многие до тебя, то жил бы спокойно, твоя жена тоже.

— Они тоже успокоились бы?

— Сид меня уверял, что…

— Ты ему поверил?

— Но…

— Признайся, что ты ему не поверил. Они знают так же хорошо, как ты и я, что как раз при переходе границы меня могут сцапать. Если, конечно, то, что ты мне рассказал, правда.

— Чистая правда.

— Допустим. В таком случае мои приметы уже разосланы повсюду.

— Ты мог бы перебраться в Мексику и там сесть на пароход. Граница отсюда в десяти милях.

Эдди не помнил, чтобы брат когда-либо казался ему таким решительным и сильным.

Если он и выглядел очень юным с этими вьющимися волосами и пылким взором, все же это был настоящий мужчина.

— А что об этом думает Джино?

— Я не видел Джино.

Это было сказано неуверенно.

— Ты врешь, Эдди.

— Они послали Джино в Калифорнию.

— А Джо?

— Он у меня, в Санта-Кларе.

— Ну а Веттори?

— Мне о нем не говорили.

— Мать знает, что ты здесь?

— Нет.

— Ты передал ей слова Сида?

Эдди заколебался. Очень трудно было лгать Тони.

— Короче говоря, ты поехал к матери, чтобы кое-что у «ее выпытать?

Тони направился к двери, отворил ее, и за ней открылся такой яркий прямоугольник, что от него слепило глаза. Держа руку козырьком, Тони окинул взглядом дорогу.

— Они тебе дали поехать одному, — тихо и задумчиво произнес он, возвратившись к столу.

— Иначе я не поехал бы.

— Это значит, что тебе доверяют. Тебе всегда доверяли.

— Как и тебе, — возразил Эдди, не желая оставаться в долгу.

— Это не одно и то же. Я.., я был лишь мелкой сошкой: вот тебе задание — выполняй!

— Никто не заставлял тебя соглашаться.

Что-то толкало Эдди говорить злые слова, но это было не столько из-за Тони, сколько из-за Норы, ненависть которой он все время ощущал. Перед ним стояли не просто муж и жена, а целая семья, почти клан, если учитывать беременность Норы.

— Ты не ждал, чтобы тебя попросили украсть машину, и я припоминаю, что…

— Все, что ты можешь рассказать, ей известно, — вполголоса и скорее с грустью, чем с гневом, проговорил Тони. — Ты помнишь дом, улицу, людей, которые приходили в лавку к матери? Ты помнишь наши проделки, когда кончались занятия в школе?

Тони не ждал ответа. Увлеченный своими мыслями, он почти беззвучно произнес:

— Только с тобой все было не так. Ты всегда был другим.

— Я тебя не понимаю.

— Нет, понимаешь.

Это была правда. Эдди понимал. Между ним и братом всегда существовало различие — касалось ли это Джино или Тони. Они никогда не объяснялись по этому поводу, сейчас менее всего это следовало делать, да еще в присутствии посторонней. Тони напрасно так откровенничал с женой. Он, Эдди, вот уже тринадцать лет женат на Эллис, а ни разу не поделился с ней чем-либо, что касалось Организации.

Спор с Тони ни к чему бы не привел. Некоторые парни тоже влюблялись, как он. Но не многие. Они тогда готовы были бросить вызов всему свету. В мире для них не было ничего драгоценнее женщины. Все прочее их не интересовало.

И такие увлечения всегда плохо кончались. Об этом хорошо знал Сид, и Эдди тоже.

— Когда, ты думаешь, они придут?

Нора задрожала с головы до ног и бросилась к мужу, как бы стремясь укрыться у него на груди.

— Они требуют только, чтобы ты уехал в Европу.

— Не обращайся со мной как с младенцем!

— Я не приехал бы, если б речь шла о другом.

Так же прямо, с явным осуждением Тони возразил:

— Приехал бы. — И добавил устало:

— Ты всегда делал и всегда будешь делать все, что положено. Я вспоминаю, как однажды вечером ты объяснил мне свою точку зрения. В один из редких вечеров, когда я видел тебя полупьяным.

— Где это было?

— Мы шли по Гринич-Вилледжу. Стояла жара. В каком-то ресторане ты показал мне одного из крупных боссов, на которого ты смотрел издали с трепетным обожанием. «Видишь ли. Тони, — сказал ты мне, — есть люди, которые воображают себя умниками, потому что орут во всю глотку». Хочешь, я повторю твою речь? Я мог бы привести все твои разглагольствования, в особенности по поводу порядка.

— Лучше бы ты ему подчинялся.

— Тогда ты обошелся бы без поездки в Майами, в Уайт-Клауд, в Бруклин, где мать до сих пор не понимает, что ты затеял, и, наконец, сюда. Имей в виду, что я на тебя не сержусь, такой уж ты есть.

Внезапно голос и выражение лица его изменились. С видом человека, готового обсудить дело всерьез. Тони сказал:

— Давай поговорим без хитростей.

— Я и не хитрю.

— Ладно. Поговорим начистоту. Ты знаешь, почему Сид и Бостон Фил вызывали тебя в Майами. Им нужно было узнать, где я. Если бы они знали, ты бы им не потребовался.

— Я в этом не уверен.

— Имей хоть мужество посмотреть правде в глаза. Они тебя вызвали и говорили с тобой, как хозяева говорят с доверенным служащим, ну, вроде с заведующим отделом в магазине или помощником. Ты часто напоминал мне старшего приказчика.

Впервые улыбка осветила лицо Норы, и она ласково погладила руку мужа.

— Спасибо.

— Не за что, если тебе нравится. Они сообщили тебе, что твой брат предатель, готовый опозорить все семейство.

— Не правда!

— Именно так ты и подумал. И не только опозорить, но и поставить под удар, а это поважнее.

Перед Эдди внезапно раскрылся человек, которого он совсем не знал. Для него Тони оставался младшим братом, славным парнишкой, обожавшим всякую технику, который бегал за девчонками и задирал нос перед приятелями в барах. Если бы его спросили, он наверняка ответил бы, что Тони восхищается им, своим старшим братом.

Можно ли поверить, что сам Тони так думает, или же он только повторяет слова, которые вдолбила ему Нора?

Становилось изнурительно жарко. В доме не было кондиционера. Время от времени Тони подливал себе вина, не снимая свободной руки с плеча жены.

Эдди тоже томила жажда. Чтобы попросить воды, надо было открыть дверь на кухню, где находилась м-с Феличи и ее дочь. В конце концов он тоже взял из шкафа стакан и налил себе кьянти.

— Отлично! Ты боялся, что, выпив, растеряешься и не будешь знать что делать. Можешь сесть, хотя мне немного осталось тебе сказать.

В эту минуту Эдди вспомнил свой сон. Тони не походил на того человечка, сделанного, как кукла, из резины, на человечка, который ждал его вместе с отцом в почтовом ящике, а между тем у него появилась такая же улыбка.

Трудно объяснить, но и в его сне у Тони так же сочеталось что-то жизнерадостное, очень юное, словно освобожденное, со странным налетом печали.

Как будто жребий уже брошен! Как будто у него не осталось никаких иллюзий. Как будто он уже переступил рубеж, за которым нет неизвестности, и на все смотрит иными глазами.

На какое-то мгновение Эдди увидел брата мертвым.

Он сел, положил ногу на ногу, дрожащей рукой зажег сигарету.

— На чем я остановился? — спросил Тони. — Дай мне закончить. Нора, — добавил он, заметив, что жена опять хочет что-то сказать. — Лучше, если мы с Эдди разберемся во всем до конца, раз и навсегда. Это мой брат. Мы вышли из одного чрева. Годами спали в одной кровати.

Когда мне было пять лет, его ставили мне в пример. Ладно, вернемся к серьезным делам. Возможно, тебе действительно поручили передать предложение, которое ты мне сделал.

— Клянусь тебе…

— Верю. Когда ты врешь, это можно прочесть у тебя на лице. Только ты прекрасно знал, чего они добиваются.

Ты с самого начала понял: они вовсе не хотят, чтобы я перешел границу. Доказательство тому, что ты не сказал матери об их предложении.

— Мне не хотелось ее волновать.

Тони пожал плечами.

— Я боялся, как бы она не проговорилась.

— Мать ни разу даже нам не сказала ни единого слова, которое не следовало говорить. Ты, наверно, до сих пор не знаешь, что она скупает краденое у молодых ребят.

Эдди всегда подозревал мать, хотя доказательств у него не было.

— Я открыл это случайно. Так вот, Эдди, с этими боссами ты во всем заодно — сегодня, как вчера, как всегда.

Ты с ними потому, что однажды так решил и построил на этом свою жизнь. Что если бы тебя спросили напрямик: как со мной поступить? Что бы ты ответил?

Эдди сделал негодующий жест.

— Тес! Если бы ты входил в состав некоего судилища и перед тобой от имени Организации поставили такой вопрос, твой ответ совпал бы с их ответом. Я не знаю, что они сейчас делают, вероятно, ждут тебя в гостинице. Ты остановился в «Президио»? Благодаря тебе они знают, где я. Теперь они узнают это, даже если ты будешь клясться, что не видел меня.

Никогда и никто не смотрел на него с такой ненавистью, какую он читал в глазах Норы, которая еще теснее прильнула к мужу.

Не отвечал ли Тони на мысли жены, когда продолжал спокойным, ровным тоном:

— Даже если бы я тебя здесь убил, чтобы не дать тебе встретиться с ними, они все равно узнали бы. Они уже знают, и ты уже со времени поездки в Майами, с той минуты, когда отправился на поиски, знал, что они узнают.

Вот это я и считал нужным тебе сказать. Я не доверчивый дурак, и тебе не следует им быть.

— Послушай, Тони!..

— Погоди. Я не сержусь на тебя. Я предвидел, что ты поступишь так, если понадобится. Я предпочел бы не давать тебе повода. Вот и все. Ты поладишь с матерью, ты поладишь со своей совестью.

Впервые Эдди услышал из уст брата слово «совесть».

Он произнес его просто, почти шутливо.

— Я кончил.

— Теперь моя очередь кое-что сказать.

Это заговорила Нора. Она сняла с плеча руку мужа и шагнула к Эдди:

— Если с головы Тони упадет хоть один волосок, я пойду и все расскажу.

Тони чистосердечно рассмеялся молодым и веселым смехом и покачал головой:

— Это ни к чему не приведет, детка. Видишь ли, чтобы твои показания имели силу, нужно, чтобы ты и вправду присутствовала…

— Я тебя больше ни на минуту не покину.

— Тогда они и тебя заставят молчать.

— Я предпочту это.

— А я — нет.

— Я не пытался тебя перебивать, — тихо произнес Эдди.

— А что ты мог бы еще сказать?

— Я приехал не за тем, чтобы тебе навредить.

— Пока нет.

— Я им не сообщу, где…

— Им это и не нужно. Ты приехал, этого достаточно.

— Я позвоню в полицию! — воскликнула Нора.

Муж покачал головой:

— Нет.

— Почему?

— Ничего не даст.

— Полиция не допустит, чтобы они…

Послышались грузные шаги по деревянным ступенькам веранды. Кто-то стряхнул с сапог землю, затем открыл дверь и замер на пороге.

— Входи, Марко!

Ему было лет пятьдесят. И когда он снял широкополую соломенную шляпу, Эдди увидел красивую ровную седину. Глаза у него были голубые, лицо загорелое. Он носил такие же брюки и майку, как Тони.

— Мой брат Эдди, приехал из Майами повидать меня.

Тони повернулся к Эдди.

— Ты помнишь Марко Феличи?

Создалось своего рода перемирие. Может быть, гроза утихла? Марко, все еще колеблясь, протянул Эдди темную, как земля, руку.

— Вы позавтракаете с нами? Где же моя жена?

— В кухне, с Бесси. Она хотела, чтобы мы побыли своей семьей.

— Я пойду к ней.

— Не стоит. Мы кончили. Не так ли, Эдди?

Тот нехотя кивнул.

— Стаканчик вина, Марко?

Странная улыбка вновь заиграла на губах Тони. Он достал третий стакан, потом, поколебавшись, взял еще один, наполнил их вином, а затем подлил себе и Эдди.

— А не могли бы мы чокнуться?

В горле у Эдди что-то заклокотало. Нора быстро взглянула на него, но ничего не поняла, да и никто из них не понял, что это подавленные рыдания.

— За нашу встречу!

Тони твердой рукой поднял стакан. У него в самом деле был веселый и беспечный вид, словно в жизни не было никаких забот и неприятностей. Эдди, чтобы сохранить самообладание, пришлось отвести взгляд.

Марко, заподозрив неладное, не спускал глаз с братьев и неохотно взял свой стакан.

— Ты тоже, Нора.

— Я не пью.

— Только в этот раз!

Она повернулась к мужу — серьезно ли он говорит, и поняла, что Тони действительно хочет, чтобы она выпила.

— За твое здоровье, Эдди.

Эдди хотел ответить по обычаю: «За твое!..»

И не смог. Он молча поднес стакан к губам. Нора, не сводя с него глаз, отпила лишь маленький глоток.

А Тони осушил стакан до последней капли и поставил его на стол.

— Мне надо уходить, — пробормотал Эдди.

— Да, пора.

Он не осмелился подать им руку. Долго искал шляпу.

Удивительно, но ему казалось, будто он уже переживал подобную сцену. Даже знал о беременности Норы.

— До свидания.

Он чуть не сказал «прощайте», но это слово испугало его. Тем не менее он понимал, что «до свидания» было хуже и могло прозвучать как угроза.

А он не собирался угрожать, он был искренне взволнован и, направляясь к двери, чувствовал, что глаза его наполнились слезами.

Никто не помешал ему уйти, не было произнесено ни слова. Он не знал, смотрят ли на него, сжимает ли Тони плечо Норы. Он не смел обернуться.

Открыв дверь, Эдди попал словно в раскаленную печь.

Шофер, укрывшись в тени, направился к машине. Хлопнула дверца. Эдди взглянул на дом. Он увидел только маленькую девочку. Она высунулась из окна кухни, чтобы посмотреть, как он уедет, и показала ему язык.

— В Эль-Сентро?

— Да.

— В отель?

Эдди послышалось, что где-то тронулся с места автомобиль. В полях ничего не было видно. Часть дороги закрывал дом.

Он чуть было не спросил шофера, но не решился. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким опустошенным душой и телом. Воздух в такси обжигал. Они ехали по солнцепеку, и у Эдди гудело в ушах. В пересохшем рту он ощущал металлический привкус, а, когда опускал веки, перед глазами у него плясали черные точки.

Он испугался. Ему случалось видеть, как люди падали от солнечного удара. Проезжая поселок, он заметил скобяную лавку.

— Остановитесь на минутку.

Ему нужно глотнуть холодной воды, нужно побыть в тени, чтобы прийти в себя.

— Вам нездоровится?

Как было бы хорошо, переходя улицу, потерять сознание и проболеть несколько дней, чтобы ни о чем не думать, ничего не решать.

Продавцу достаточно было взглянуть на него, чтобы все понять, и он тотчас принес ему бумажный стаканчик с ледяной водой.

— Не пейте слишком быстро. Я подам вам стул.

Это было просто нелепо. Тони, наверно, заподозрил бы его в притворстве, а уж Нора, которая смотрела на него с жгучей ненавистью все время, пока шел разговор, наверняка бы так решила.

— Еще воды, пожалуйста.

— Переведите хотя бы дух.

Шофер вошел вслед за ним и ждал, как человек, привыкший к подобным происшествиям.

Внезапно, когда Эдди подносил ко рту второй стакан, к горлу подступила тошнота. Он едва успел наклониться между газонокосилкой и оцинкованными ведрами, как его вырвало фиолетовой от вина жижей.

— Простите меня, — пробормотал он. Глаза его были полны слез. — Так.., глупо!

Мужчины переглянулись.

Желая помочь ему, хозяин лавки несколько раз сильно хлопнул его по спине.

— Не надо было пить красное вино, — нравоучительно произнес шофер.

— Они, они настаивали, — безудержно икая, прошептал Эдди; вид у него был жалкий.

8

Протягивая Эдди ключ, портье ничего не сказал, словно не видел его. Пока кабина поднималась, мальчик-лифтер не сводил глаз с отворота пиджака Эдди, на котором выделялось фиолетовое пятно.

Эдди возвращался в номер с одной лишь мыслью — поскорее лечь в постель.

Едва он вошел в комнату, как нервы у него окончательно сдали. Он не мог больше следить за выражением своего лица и даже не представлял себе, как ужасно он выглядит. Впрочем, он сейчас же вспомнил, что не повернул ключ в замке.

В то же мгновение Эдди увидел незнакомого человека, и, прежде чем он успел что-либо сообразить, его сковал страх и возникло отвратительное ощущение холода вдоль позвоночника. Это произошло автоматически, как при нажатии кнопки зажигается лампа или включается двигатель. Эдди ни о чем не думал. Просто решил, что настал его черед, и во рту у него пересохло.

Эдди знал десятки людей, которые кончили таким образом, и среди них были его приятели. Случалось, он еще пил с ними, например, в десять вечера, а в одиннадцать или в полночь обреченный, возвратясь домой, находил у себя двух человек, которые его ждали и ничего не обязаны были объяснять.

Иногда он задавал себе вопрос, о чем люди думают в такую минуту и потом, немного позднее, когда машина мчится к глухому пустырю или к реке и еще некоторое время за окном мелькают яркие фонари и то и дело прохожие и машина задерживаются под красным семафором, возле которого виднеется мундир полисмена.

Это длилось несколько секунд. Эдди был убежден, что в лице его не дрогнула ни одна черточка, но он также знал, что человек все заметил: выражение растерянности, когда он отворил дверь номера, полную расслабленность его тела и духа, электрический ток страха и, наконец, вернувшееся к нему внешнее самообладание при лихорадочной работе мысли.

Но это, очевидно, не то, чего он опасался: его посетитель был один, а для подобных прогулок всегда назначались двое, не считая того, кто ждал на улице в машине.

Вдобавок и сам человек был иного типа. Очевидно, кто-то из главарей. Служащие отеля не впустили бы к нему в комнату неизвестного субъекта. А тот не только сидел в его номере, но позвонил, вызвал официанта и заказал содовую воду и лед. Что касается виски, то незнакомец воспользовался плоской фляжкой, которая стояла теперь на ночном столике рядом со стаканом.

— Take it easy, son! — сказал он, не выпуская изо рта толстой сигары, запах которой успел наполнить комнату.

В переводе это означало: «Не волнуйся, сынок!»

Ему было за шестьдесят, возможно, без малого семьдесят. Он много повидал на своем веку, хорошо разбирался в людях и обстановке.

— Call me Mike!

«Зови меня Майк!» Не следовало заблуждаться, это не было разрешением держать себя запросто. Речь шла о той почтительной непринужденности, с которой в определенных кругах принято обращаться к влиятельному лицу.

Старик напоминал своим видом профессионального политика, сенатора штата, мэра, а еще более — одного из тех, кто управлял избирательной машиной и назначал судей и шерифов. Майк сумел бы сыграть любую из таких ролей в кино, особенно в ковбойских фильмах. Он это знал, и можно было догадаться, что сходство ему льстит и он всячески старается его усилить.

— Стаканчик виски с содовой! — предложил он, указывая на фляжку.

Взгляд Майка скользнул по винному пятну на пиджаке Эдди. Он не соблаговолил улыбнуться или пошутить.

Лишь скользнул взглядом:

— Садись!

Костюм на нем был не из белого полотна, а из тонкой чесучи, а галстук, расписанный вручную, стоил, должно быть, тридцать или сорок долларов. Он не снял с головы шляпу с широкими, загнутыми кверху полями, светло-серого, почти белого цвета, без единого пятнышка или пылинки. Кресло, на которое он предложил Эдди сесть, находилось возле телефона. Ленивым жестом Майк указал на аппарат.

— Тебе нужно позвонить Филу.

Эдди не спорил. Снял трубку, заказал номер в Майами. И пока он ждал, не отнимая трубки от уха, Майк курил сигару, равнодушно поглядывая на него.

— Алло! Фил!

— Кто говорит?

— Эдди.

— Слушаю.

— Я… Мне сказали…

— Минуту, я прикрою дверь.

Это была ложь: Фил слишком долго молчал. Либо он с кем-нибудь советовался, либо делал это нарочно, чтобы вывести Эдди из равновесия.

— Алло! Алло!

— Все в порядке. Я слушаю.

Снова пауза. Эдди не хотел говорить первым.

— Майк там?

— Да, в комнате.

— Хорошо.

Снова пауза. Эдди поклялся бы, что слышит шум моря, но это едва ли было возможно.

— Ты видел Джино?

Эдди подумал, правильно ли он расслышал имя и не спутал ли Фил братьев. Он не ожидал, что с ним заговорят о Джино. Времени на размышления у него не было, поэтому он солгал, не думая о последствиях.

— Нет. А что?

— А то, что он не приехал в Сан-Диего.

— А-а!

— Джино должен был быть там еще вчера.

Эдди знал, что Майк все время наблюдает за ним, и это вынуждало его следить за выражением своего лица.

Он напряженно обдумывал слова Фила, перед глазами снова замелькали образы и картины, которые возникли в его мозгу чуть раньше, когда он представил себе «прогулку» в автомобиле. В общих чертах это была та же ситуация, только с другими действующими лицами. Если бы с ним говорил, к примеру, Сид Кубик, он мог бы думать иначе, но с ним говорил Фил.

Фил был коварен. Эдди всегда знал, что Фил его не любит, как не любил он всех братьев Рико.

Почему он звонил в Сан-Диего, когда вопрос касался Тони?

Джино был убийца. Сан-Диего находился недалеко от Эль-Сентро: два часа езды на машине и менее часа самолетом.

Филу уже удалось свести двух братьев.

— Алло! — повторил Эдди в трубку.

— Мне пришло в голову, не заезжал ли Джино к тебе в Санта-Клару.

Теперь уже Эдди поневоле пришлось лгать:

— Нет.

Ложь могла привести к серьезным последствиям. Эдди никогда так не поступал. Это шло вразрез с его принципами. Если бы они узнали, что он лжет, они имели бы право впредь не доверять ему.

— Джино видели в Новом Орлеане.

— Да?

— Он выходил из машины.

Почему с ним продолжали разговор о Джино, а не о Тони? На это была какая-то причина. Фил ничего не делал зря. Эдди крайне важно было догадаться, что у Фила на уме.

— Его будто бы также видели на борту парохода, отплывающего в Южную Америку.

Эдди чувствовал, что это правда.

— Зачем бы это ему? — тем не менее возразил он.

— Не знаю. Ты член семьи. Ты знаешь его лучше, чем я.

— Я не в курсе дела. Он мне ничего не говорил.

— Ты его видел?

— Я хотел сказать, что он мне ничего не писал.

— Ты получил письмо?

— Нет.

— А как Тони?

Теперь Эдди все понял. Его хотели запугать, говоря с ним о Джино. Они ничего не выдумали. Они использовали факты. Таким способом его подвели к делу Тони.

Вторично Эдди солгать не мог. К тому же при разговоре присутствовал Майк, который все знал и по-прежнему молча курил сигару.

— Я с ним говорил. — Он продолжал скороговоркой:

— Я видел также его жену, она ждет ребенка. Я объяснил ему…

Фил оборвал его:

— Майк получил инструкции. Ты слышишь? Он тебе скажет, как поступить.

— Хорошо.

— Сид согласен с этими инструкциями. Хочешь, он тебе это подтвердит?

Эдди повторил:

— Хорошо.

Только потом он сообразил, что его слова можно расценить как недоверие Филу.

Эдди услышал шепот, голос с характерным акцентом Кубика.

— Майк Ла Мотт займется сейчас всем. Не пытайся провести его. Он у тебя?

— Да.

— Дай его мне!

— С вами хочет говорить Кубик.

— Так чего ж ты не передаешь мне трубку? Разве не хватает шнура?

Шнура хватило.

— Алло, старина!

Говорили в основном на том конце провода, и Эдди, слыша далекий голос Кубика, не различал слов. Майк односложно выражал одобрение.

Теперь, узнав его фамилию, Эдди смотрел на Майка другими глазами. Он не ошибся, предположив, что тот влиятельное лицо. Эдди не знал, чем в настоящее время занимается Майк, так как о нем давно не было слышно, Но в прежние дни его имя нередко мелькало на первых страницах газет.

Мишель Ла Мотт, в обиходе Майк, должно быть канадец по происхождению, был здесь, на Западе, одним из крупнейших пивных баронов в эпоху «сухого закона».

Организация тогда еще не существовала. Союзы возникали и распадались. Чаще всего их главари боролись между собой за территорию, иногда за винный склад, за судно или грузовик.

Раз не существовало Организации, не существовало ни иерархии, ни специализации. Большинство населения было на стороне нарушителей «сухого закона», равно как полиция и многие политические дельцы.

Битвы разыгрывались главным образом между кланами, между вожаками.

Мишель Ла Мотт, дебютировавший в одном из кварталов Сан-Франциско, не только присвоил себе всю Калифорнию, но и расширил сферу своих операций вплоть до ближних штатов Среднего Запада.

Когда братья Рико, еще мальчишками, шатались по улицам Бруклина, люди поговаривали, что Майк собственноручно избавился более чем от двух десятков конкурентов. Он убрал и некоторых членов своей шайки, которые осмелились разговаривать слишком громко.

В конце концов его арестовали, но не смогли выдвинуть против него веского обвинения в убийстве. Его осудили только за мошенничество при уплате налогов, но отправили на несколько лет не в Сен-Квентин, как обычного уголовника, а в Алькатрас — крепость, предназначенную для самых опасных преступников, выстроенную на скале посередине бухты Сан-Франциско.

Эдди больше никогда не слышал о нем. Если бы кто-нибудь спросил у него, что стало с Ла Моттом, он ответил бы, что Майк, очевидно, умер, так как тот был уже немолод, когда Эдди ходил еще в коротких штанишках.

Теперь он смотрел на старика с почтением, даже с восхищением, и ему более не казалось смешным, что Майк старается походить на судью или политикана из какого-нибудь фильма.

Если бы Майк поднялся, стало бы видно, что это очень высокий человек. Наверно, он еще держался прямо, не утратил своей прежней осанки. Старик на миг приподнял шляпу, чтобы почесать голову, и Эдди увидел его все еще густые белоснежные волосы, резко контрастировавшие с кирпичным цветом кожи.

— Да.., да… Об этом я тоже подумал… Не беспокойся.

Все, что нужно, будет сделано… Я звонил в Лос-Анджелес. Я не мог соединиться с тем, о ком ты говорил, но теперь он уже предупрежден. Я жду их обоих к вечеру.

У него хриплый голос, как у тех, кто много пьет и курит уже не один десяток лет. В этом он тоже похож на политического дельца. Должно быть, на улицах все с ним раскланиваются, люди подходят пожать ему руку, гордясь знакомством с великим Майком.

Тогда, после судебного процесса, у него отобрали несколько миллионов, но, вероятно, он потерял не все и, покинув Алькатрас, не сидел без гроша.

— Согласен, Сид… У него вид разумного человека… Не думаю… Я сейчас у него узнаю.

Он повернулся к Эдди:

— Ты хочешь что-нибудь сказать Сиду?

Только не в таких условиях. Что он может сейчас, не обдумав, сказать Кубику? Он понимал, что все решено помимо него.

— Нет. Он не хочет… Идет! Я тебе позвоню, когда все будет сделано.

Майк протянул трубку Эдди, чтобы тот повесил ее на рычаг, отпил глоток виски и задержал запотевший стакан в руке.

— Ты ел?

— Только утром.

— Голоден?

— Нет.

— Зря ты не выпьешь глоток.

В самом деле, может быть, виски перебьет привкус красного вина, от которого его недавно рвало.

Эдди налил себе виски.

— Сид славный малый, — вздохнул Майк. — Не было ли у него в прежние времена какой-то истории, связанной с твоим отцом?

— Мой отец был убит пулей, предназначенной Кубику.

— Так-так!.. Мне показалось, что он тебя очень любит.

По-твоему, здесь не жарко?

— Слишком жарко.

— Жарче, чем во Флориде?

— Тут совсем другая жара.

— Я никогда там не бывал.

Он затянулся сигарой. Майк редко произносил две фразы подряд — то ли ум его отяжелел, то ли вообще он изъяснялся с трудом. Лицо у него было дряблое, одутловатое, губы безвольные, как губы ребенка. А под постоянно слезящимися светло-голубыми глазами набрякли мешки. Но в этих глазах сохранилась прежняя властность, и трудно было долго смотреть на них.

— Мне шестьдесят восемь лет, сынок. Могу утверждать, что жизнь свою я прожил неплохо, но я не считаю ее оконченной. Так вот, верь не верь, но меня никогда не тянуло выехать за пределы Техаса и Оклахомы на Юге, Юты и Айдахо на Севере. Я не знаю ни Нью-Йорка, ни Чикаго, ни Сент-Луиса, ни Нового Орлеана. Кстати о Новом Орлеане. Зря твой брат Джино надумал удрать.

Он стряхнул с брюк пепел от сигары.

— Передай-ка мне бутылку.

Виски в его стакане нагрелось.

— Я уже не помню, сколько я знал таких, считавших себя хитрецами и совершавших одинаковые ошибки. Что, ты думаешь, его ждет? Окажись твой брат в Бразилии, Аргентине, пусть даже в Венесуэле, он попытается связаться с людьми. Есть дела, которые не поднять в одиночку.

А тем уже известно, почему он уехал отсюда, и они не захотят ссориться с нашими крупными боссами.

Все было справедливо. Эдди это знал. Он был поражен безрассудной выходкой Джино, и она тем более взволновала его, что он смутно догадывался о ее причине.

Он мог бы поступить так же. Может быть, брат приезжал к нему в Санта-Клару, чтобы увезти с собой? Но Джино понял, что разговаривать с ним об этом бесполезно.

Эдди стало стыдно. Он пытался вспомнить последний взгляд брата.

— Что случится, если Джино будет упорствовать, работать в одиночку, попадет в руки полиции или столкнется с кем-либо, кто будет защищать свой собственный рэкет?

Что тогда? Он вскоре скатится на дно и через полгода превратится в бездомного пьяницу, из тех, что валяются в канавах.

— Джино не пьет.

— Запьет.

Почему Майк не говорит ему об инструкциях, которые он получил насчет Тони?

Майк раздавил сигару в пепельнице, вынул из кармана другую, осторожно снял целлофановую оболочку и наконец обрезал кончик красивой серебряной гильотинкой.

Казалось, он собирался долго пробыть в этой комнате.

— Я тебе уже говорил, что никогда не уезжал с Запада.

Он обращался к Эдди снисходительно, как к очень молодому человеку. Неужели ему не известно, что на побережье Мексиканского залива Эдди был почти таким же значительным лицом, как Майк здесь?

— Забавно, что при этом я встречался в моей жизни со всеми, кто имеет вес в Нью-Йорке или в любом другом месте. Видишь ли, всем им рано или поздно случается побывать в Калифорнии.

— Вы не голодны?

— Я ничего не ем днем. Но если ты хочешь есть…

— Нет.

— Тогда покури. У нас есть время.

На минуту Эдди задумался, что Тони воспользуется этой отсрочкой, чтобы скрыться вместе с Норой. Это была нелепая мысль. Человек, подобный Майку, несомненно, принял меры предосторожности. Его люди наверняка следят за домом Феличи.

Можно было подумать, что Ла Мотт читает его мысли.

— Твой брат вооружен?

Эдди притворился, что не понял вопроса.

— Джино?

— Я говорю о меньшом.

Это слово причинило Эдди боль — мать тоже говорила иногда «меньшой».

— Не знаю. Вероятно.

— Это не имеет значения.

Воздух кондиционировался, в комнате было прохладно, но жара все-таки ощущалась. Она давила на город, на поля, на пустыню. Дневной свет был как расплавленное золото. Казалось, даже машины на улице с трудом пробиваются сквозь массу нагретого воздуха.

— Который час?

— Половина третьего.

— Мне должны позвонить.

В самом деле, не прошло и двух минут, как зазвонил телефон. Словно это подразумевалось само собой, Эдди снял трубку и, не произнеся ни слова, протянул ее Майку.

— Да. Да. Хорошо!.. Нет! Ничего не изменилось… Я останусь здесь… Согласен. Я жду звонка, как только они прибудут.

Майк вздохнул, поудобнее устроился в кресле.

— Не удивляйся, если я немного вздремну. — И добавил:

— У меня двое людей внизу.

Это была не угроза, а лишь предостережение. Майк сделал его, чтобы оказать Эдди услугу — избавить от ложного шага.

А Эдди по-прежнему не осмеливался его расспрашивать. У него было чувство, что он попал в немилость и заслужил ее. Он видел, как Майк постепенно погружается в забытье, и не без почтительности вынул сигару из его пальцев в тот миг, когда она готова была упасть на пол.

Потом — это продолжалось около двух часов — Эдди сидел, не двигаясь, изредка протягивая руку, чтобы взять фляжку с виски. Боясь шуметь, он не налил себе воды, ограничиваясь тем, что лишь смачивал губы виски.

Ни разу он не подумал об Эллис, о детях, о своем прекрасном доме в Санта-Кларе. Наверное, потому, что они были слишком далеко, они, казалось, вообще перестали существовать.

Если ему случалось вспоминать о прошлом, то о прошлом более далеком, о трудных днях в Бруклине, о своих первых связях с Организацией, когда он так стремился сделать все как можно лучше. Всю свою жизнь он был одержим этим желанием.

До сегодняшнего разговора по поводу Джино, когда он заявил, что не виделся с ним, Эдди никогда не лгал партнерам. В этом отношении ему не в чем было себя упрекнуть.

Как только Сид Кубик вызвал его в Майами, он повиновался. Он отправился в Уайт-Клауд и постарался ловко поговорить со старым Малаксом, затем поехал в Бруклин.

Когда мать невольно навела его на след Тони, он не колеблясь сел в самолет.

Знал ли об этом Майк? Что сказал о нем Майку Кубик? Майк не был с ним груб, скорее напротив. Но так не говорят с теми, с кем считаются. Может быть, старик полагал, что по иерархии Эдди стоит почти на той же ступени, что Джино или Тони.

У них составлен план, и все решено. В этом плане ему, Эдди, отведена какая-то роль. В противном случае человек, подобный Майку, не потрудился бы дожидаться его в комнате и отдыхать в ней.

Майк не задал ему ни одного вопроса, кроме вопроса об оружии. Тони, конечно, вооружен, он всегда носил при себе оружие. Он недавно упомянул о чем-то, что позволяло сделать такой вывод. Но Эдди уже не помнил, что это было. Хотя объяснение с братом произошло лишь несколько часов назад, у него образовались провалы в памяти. Он слышал отдельные реплики, видел выражение лиц, в особенности Нориного лица, но не мог бы связно рассказать о том, что произошло.

Некоторые внешние подробности запомнились лучше, чем слова брата, например завиток волос на его лбу, мускулы его рук и загорелых плеч, подчеркнутые белизной майки. Да еще маленькая девочка, высунувшаяся из окна в кухне, чтобы показать ему язык.

Он считал минуты, нервничал, боясь, что Майк проснется, смотрел на телефон в надежде, что тот зазвонит.

Но вскоре запутался в счете, комната поплыла в тумане, он видел только сверкающую желтизну, проникавшую сквозь опущенные веки, а когда он вскочил, перед ним по-прежнему сидел человек в серой шляпе и задумчиво смотрел на него.

— Я спал? — смущенно спросил Эдди.

— Похоже.

— Долго?

Майк посмотрел на свои часы и ответил, что уже половина шестого.

— Ты, однако, недурно выспался и прошлой ночью, сынок!

Ему было известно, что Эдди лег спать сразу же по приезде с аэродрома. Значит, уже тогда его люди следили за ним. От них не ускользнул ни один шаг, ни одно его движение.

— Все еще не проголодался?

— Нет.

Плоская фляжка была пуста.

— Надо бы чего-нибудь выпить.

Эдди вызвал официанта, и тот не удивился, найдя их вдвоем в шесть часов вечера в номере Эдди.

— Бутылку виски.

Слуга назвал марку, глядя не на Эдди, а на Майка Ла Мотта, — видно, знал его вкус.

— Эту самую, сынок!

Когда он уже подошел к двери, Майк бросил ему в спину:

— Сигар!

Наконец он снял шляпу и положил ее на кровать.

— Меня удивляет, что они еще не приехали. Должно быть, произошла авария при переезде через пустыню.

Эдди не осмелился спросить, о ком идет речь. К тому же он предпочитал этого не уточнять.

— Утром я послал шерифа в горы, за восемьдесят миль отсюда, и он не вернется до завтра.

Эдди опять не спросил, как ему это удалось. У Майка, должно быть, есть основания для того, чтобы так разговаривать с ним. Может быть, он просто хотел дать ему понять, что карта Тони бита, что ему не на что надеяться.

Эдди думал об этом до того, как заснул. Не решила ли Нора позвонить в полицию? Он представлял себе скорее Нору, чем Тони, в этой роли. Вызвать шерифа, чтобы попросить у него защиты.

— Один из двух помощников шерифа лежит в постели с температурой сорок — заражение крови. Что касается другого, Хьюли, то посадил его на эту должность я. Если он выполнил мои указания — а я убежден, что он их выполнил, — то его телефон испорчен и не заработает до завтра.

На лице Эдди невольно мелькнула едва заметная одобрительная улыбка.

— Мне сейчас опять позвонят.

На этот раз потребовалось немного больше времени, но телефон все же зазвонил.

— Они здесь?.. Прекрасно. Пусть их отведут — ты знаешь куда — и постараются, чтобы они не шатались по улицам. Они поставили машину в гараж? Сменили номер? Минутку… — Слуга принес виски и сигары. Майк дождался, пока он вышел. — Пусть ничего пока не делают. Надо дать им поесть, и пусть режутся в карты, если захотят. Ничего спиртного. Понятно?

Тишина. Майк выслушал ответ.

— Идет! Теперь передай Гонсалесу, чтобы он зашел ко мне. Да, сюда, в номер.

«Главный штаб, по-видимому, недалеко, не в самом ли отеле? — подумал Эдди. — Уж не Майк ли его настоящий владелец?»

Не прошло и десяти минут, как в дверь постучали.

— Входи!

Вошел мексиканец лет тридцати, в брюках из желтоватого полотна и белой рубашке.

— Эдди Рико.

Мексиканец слегка кивнул.

— Гонсалес, нечто вроде моего секретаря.

Гонсалес улыбнулся.

— Садись. Что там делается?

— Хозяин фермы Марко вернулся с поля, и они там проболтали около двух часов.

— А потом?

— Он уехал на своей машине и увез девочку. Сначала он остановился у дома некоего Кифера, одного из своих приятелей, на другом конце поселка, и оставил там ребенка.

Майк слушал, покачивая толовой, словно все это было Предусмотрено.

— Потом поехал в город. Там он зашел к Чемберсу, продавцу спортивных товаров, и купил два ящика патронов.

— Каких?

— Для автоматической винтовки калибра двадцать два.

— Он не заезжал к шерифу?

— Нет. Он сразу же возвратился в Аконду. Ставни дома закрыты, дверь тоже. Да, я забыл про одну вещь.

— Какую?

— Он заменил более яркими лампочки в фонарях вокруг дома.

Майк пожал плечами.

— А как Сидни Даймонд?

— Хорошо. Похоже, он не пил.

— С ним вместе Пако?

— Нет. Новичок, которого я не знаю.

Сидни Даймонд был убийцей — Эдди это было известно. Молодой парень, не старше двадцати двух, но о нем уже говорили. Как видно, это его заставили приехать из Лос-Анджелеса и не дают ему пить.

Все это Эдди знал, все делалось по шаблону. Подобные операции с давних пор были тщательно разработаны, как и все остальное, и потому осуществлялись по почти неизменному ритуалу. Выгоднее было иметь исполнителей, прибывших из других мест, неизвестных в данном районе. Прежде чем его послали в Лос-Анджелес, Сидни Даймонд работал в Канзас-Сити и в Иллинойсе.

Приготовления к убийству велись на глазах у Эдди, и порой ему хотелось крикнуть: «Но это же мой брат!»

Однако Эдди не закричал. С тех пор как он вошел в эту комнату, он оцепенел. Он подозревал, что Майк нарочно все согласовывал в его присутствии — просто, спокойно, словно это было самым обычным делом.

Разве Эдди не принадлежал к Организации? Сейчас только выполнялись ее правила. На него не обращали никакого внимания, вернее, к нему тоже применяли правила. Им воспользовались, чтобы разыскать Тони. Эдди никогда не заблуждался на этот счет. Он разыскивал брата со всей присущей ему старательностью и довел игру до конца.

По сути дела, он все время знал, что Тони не согласится на предложение уехать, да ему и не дадут скрыться.

Джино — тот тоже это понял, и Джино перебрался за границу. Его поступок чрезвычайно удивлял Эдди, усугублял в нем чувство вины.

— Час? — спросил Гонсалес.

— А в котором часу люди ложатся спать в этой дыре?

— Очень рано. Они встают вместе с солнцем.

— Тогда — часов в одиннадцать?

— Идет.

— Отвези людей на дорогу в двухстах метрах от дома.

Ты, конечно, поедешь в другой машине?

— Да.

— Поедешь вслед за ними. Ты выбрал место?

— Все готово.

— Итак, в одиннадцать!

— Ладно.

— Иди и не забудь, что Сидни Даймонд не должен пить. На обратном пути закажи нам обед: мне — холодное мясо, салат и фрукты… — Майк вопросительно посмотрел на Эдди.

— То же самое. Все равно что.

В девять часов вечера Эдди все еще не знал, какая ему уготована роль, и у него не хватало смелости об этом спросить. Майк велел принести местную газету и читал ее, покуривая сигару. Он много пил. Взгляд у него был мутный, лицо становилось все более багровым, но он не терял ясности мысли.

Через некоторое время он отвел глаза от газеты:

— Он любит жену, а?

— Да.

— Она хороша?

— Похоже, она его тоже любит.

— Я не про это спрашиваю. Она хороша собой?

— Да.

— Она должна скоро родить?

— Через три или четыре месяца, точно не знаю.

На улицах уже давно зажглись электрические фонари.

Из какого-то бара доносился хриплый гул радиолы. Иногда с улицы сквозь закрытые окна долетали голоса.

— Который час?

— Десять.

Потом стало четверть одиннадцатого, половина одиннадцатого, и Эдди мучительно сдерживал себя, чтобы не закричать.

— Предупреди меня, когда будет ровно без десяти одиннадцать.

Больше всего Эдди опасался, как бы его не послали на место действия, к дому Феличи. Возможно, если бы Джино не уехал, Фил послал бы туда его.

— Который час, сынок?

— Без двадцати.

— Люди уже уехали.

Значит, его там не будет. Он ничего не понимал. Видно, его приберегали для чего-то более серьезного.

— Тебе не мешало бы выпить стаканчик.

— Я и так много пил.

— Все же выпей еще.

У Эдди больше не было сил сопротивляться. Он повиновался, спрашивая себя, не вырвет ли его, как днем.

— У тебя есть номер телефона Феличи?

— Он в телефонной книге, я видел его утром.

— Поищи.

Эдди нашел номер. Ему мерещилось, что он смотрит на себя со стороны и все, что он делает, происходит во сне. Вселенная утратила свою реальность. Не существовало более ни Эллис, ни Кристины, не Эмили, ни Бэби — ничего, кроме какого-то бесконечного тоннеля, по которому он пробирался ощупью.

— Уже пора?

— Через минуту.

— Пусть тебя соединят с Феличи.

— А что я скажу?

— Ты скажешь, чтобы Тони вышел к ребятам на дорогу. Один. Он увидит стоящую машину.

Грудь Эдди так сдавило, что казалось, он никогда не сможет перевести дух.

— А если Тони откажется? — едва произнес он.

— Ты сказал, что он любит жену? Повтори ему это, он поймет.

Майк по-прежнему спокойно сидел в кресле; с сигарой в одной руке, с газетой в другой, он более чем когда-либо напоминал судью из кинофильма. Эдди почти бессознательно снял трубку, пробормотал номер Феличи.

На другом конце провода послышался голос, которого он не узнал:

— Шестнадцать шестьдесят два слушает. Кто у телефона?

Эдди, чьи глаза были прикованы к человеку в белом, услышал свои слова:

— Мне нужно сообщить нечто очень важное Тони. Это его брат.

В трубке замолчали. Марко Феличи, должно быть, колебался. Судя по слабому шуму, Эдди решил, что Тони, догадавшись о том, что происходит, отбирает у него трубку.

— Я слушаю, — сухо произнес Тони.

Эдди не успел подготовиться. Его разум не участвовал в том, что совершалось.

— Тебя ждут.

— Где?

— В двухстах метрах по шоссе — там стоит машина.

Эдди не понадобилось объяснять Тони что-либо еще.

— Если я не пойду туда, они, наверно, возьмутся за Нору?

Молчание.

— Отвечай!

— Да.

— Понятно.

— Ты пойдешь?

Снова молчание. Майк, устремив на него глаза, сохранял неподвижность. Эдди повторил:

— Ты пойдешь?

— Не бойся — пойду.

Небольшая пауза, затем короткое: «Прощай».

Эдди хотелось самому что-нибудь сказать, но он не знал что. Потом он взглянул на руку, которая держала умолкнувшую трубку.

Затянувшись сигарой, Майк удовлетворенно пробормотал:

— Я так и думал.

9

Для Эдди все на этом кончилось. Ничего другого от него не потребовали. От него никогда больше не требовали ничего неприятного, трудного.

Эта ночь тоже окончилась, как кончаются с сотворения мира все ночи, — окончилась с восходом солнца. Он увидел его не восходящим над Калифорнией, а уже высоко в небе, над пустыней Аризоны, увидел из самолета, в который его посадили в три часа утра. И так же, как это сделал Боб в Тусоне, ему опустили в карман плоскую фляжку.

Он к ней не притронулся. В ту минуту, когда самолет Эдди сделал первую посадку. Сидни Даймонд и его спутник должны были проезжать предместье Лос-Анджелеса.

На какой-то стоянке Эдди перепутал самолет. Около двух часов пополудни он оказался в третьеразрядном аэропорту, над которым разразилась гроза, и ему пришлось до вечера ждать вылета. Лишь на другой день из Миссисипи он позвонил в Санта-Клару.

— Это ты?

Он слушал голос Эллис, но этот голос не пробуждал в нем никакого волнения.

— Да.

— Дома все в порядке?

Слова приходили сами собой, привычные слова, так что ему не приходилось думать.

— Да. А как у тебя?

— Что дети?

— Я не пустила Эмили в школу. Доктор думает, что у нее начинается корь. Если так — а это станет окончательно известно сегодня вечером, — Кристина тоже не сможет ходить в школу.

— Анджело тебе не звонил?

— Нет. Я утром проходила мимо магазина. Все, кажется, в порядке. Я заметила нового продавца.

— Я знаю о нем.

— Звонили из «Фламинго». Я ответила, что ты скоро вернешься. Так и надо было сказать?

— Да.

— Тебя плохо слышно. Ты, вероятно, очень далеко.

— Да.

Сказал ли он «да»? Ведь он не думал о расстоянии между Флоридой и Миссисипи, он думал.., впрочем, он ни о чем не думал.

— Когда ты будешь дома?

— Не знаю. Возможно, скоро будет самолет.

— Ты не посмотрел расписание?

— Нет еще.

— Ты не болен?

— Нет.

— Устал?

— Да.

— Ты от меня ничего не скрываешь?

— Я устал.

— Почему бы тебе не отдохнуть хорошенько, хотя бы одну ночь, прежде чем снова лететь?

— Я, может быть, так и сделаю.

Он так и сделал. В гостинице Эдди получил лишь маленький номер без кондиционера, так как в городе происходил какой-то съезд. В коридорах встречались люди со значками и с повязками на рукавах. К петлицам у них были прикреплены карточки с фамилиями.

В гостинице было шумно, но, как и в Эль-Сентро, Эдди погрузился в томительный сон, дважды или трижды просыпался и каждый раз испытывал отвращение от запаха собственного пота.

Конечно, это из-за печени. Там он много пил. Он уже отвык от этого. В Санта-Кларе надо будет посоветоваться с Биллом Спанглером, врачом.

Два раза на летном поле, на солнцепеке, у него начинали плясать перед глазами черные точки. Это тоже могло быть признаком болезни.

Когда Эдди проснулся в незнакомой комнате, ему вдруг захотелось плакать. Никогда он не чувствовал себя таким усталым, смертельно усталым, усталым до того, что, окажись он на улице, он, наверно, улегся бы все равно где — на мостовой, под ногами у прохожих. Ему хотелось, чтобы его пожалели, чтобы кто-нибудь говорил ему успокоительные слова, положив прохладную руку на лоб.

У него не было такого друга и никогда не будет. Завтра или послезавтра, когда у него хватит духу вернуться, Эллис заботливо посоветует ему отдохнуть.

Жена у него внимательная, заботливая, но она его не знает. Он ничего ей не рассказывал. Она думает, что он сильный, что он ни в ком не нуждается.

Он не понял тогда смысла приезда Джино. У него нет еще уверенности, что он понимает брата и теперь. Очевидно, тот приезжал, чтобы предостеречь его.

Почему Джино не был с ним более откровенен? Неужели не доверял ему?

Братья никогда ему не доверяли. Нужно было суметь им объяснить.

Но как? И что объяснить?

Он пошел принять душ и заметил, что полнеет. У него появились маленькие мягкие груди, как у двенадцатилетней девочки.

Потом он побрился и, как в то утро в Санта-Кларе, порезал родинку. К счастью, при нем всегда был квасцовый карандаш.

Ему пришлось ждать около часа, пока принесли легкий костюм, который он отдал прогладить. Полную фляжку виски он выбросил в корзину для бумаг.

Не важно, что его не понимают. Сид Кубик знает, что он всегда выполнит любое приказание. Когда в половине первого ночи Майк позвонил Сиду и сообщил, что все кончено, тот лично подошел к телефону и сказал: «Передай Эдди, что это хорошо». Это слово в слово. Майк не выдумал.

«Передай Эдди».

Если Фил находился в комнате, на губах у него, наверное, появилась кривая усмешка.

«Передай Эдди».

Он намеренно не сообщил жене, в котором часу приедет. Взяв такси, он прямо с аэродрома поехал в магазин.

Анджело, прыгая через ступеньки, сбежал к нему навстречу.

— Все в порядке, патрон?

— Все в порядке, Анджело.

Мир по-прежнему казался ему тусклым, бесцветным, безжизненным.

Но может быть, все еще вернется? Ведь от слов Анджело ему уже стало легче.

«Патрон!»

Он столько, столько трудился с тех времен, когда жил в лавчонке в Бруклине, чтобы этого достичь!..

1

Большое жюри — присяжные, решающие вопрос о предании суду по обвинению в тяжком преступлении.

Content

Жорж Сименон
«Братья Рико»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

1