Жорж Сименон

«Мари из Порт-ан-Бессена»

Утром во вторник пять-шесть рыболовных судов, всю неделю промышлявших у английских берегов, возвратились домой. Как обычно, они бросили якорь на рейде напротив рыбного рынка, и только сейчас, во время прилива, им открыли разводной мост.

Темнота в октябре наступала с каждым днем все раньше, вода же при отливах откатывалась до самого основания прибрежных утесов. С высоты палубы узкий вход во внутреннюю гавань казался зажатым невысокими домами Порт-ан-Бессена, их серыми фасадами и крепкими крышами из черной черепицы.

Как всегда в этот час, по обеим сторонам моста виднелись голубоватые из-за моряцких блуз силуэты пришедших сюда стариков.

Дождя не было. Дул несильный норд-вест, небо казалось серым и ровным.

Один за другим большие деревянные баркасы подходили к краю набережной, можно даже сказать, к самым домам и прижимались друг к другу в глубине гавани. Люди на палубах терпеливо и неподвижно ждали. Они разглядывали находившихся внизу стариков, а те смотрели на них. Каждый видел родственников — отца, сына, брата, — и у них не возникало необходимости переговариваться или обмениваться какими-нибудь знаками.

Женщины, укутанные в свои черные шали, в лакированных сабо, сновали как муравьи, заходили в маленькие лавочки, и там сразу же зажигался свет.

Слышался стук бильярдных шаров в «Морском кафе», и свет, пробивавшийся сквозь желтые шторы, наводил на мысль о кофе с кальвадосом.

Наступали сумерки, до темноты оставалось не больше часа; разводной мост снова закрыли, корабли были пришвартованы, и старики опять неподвижно застыли на своем месте у парапета: кое-кто еще работал: сворачивал кругами канаты, наводил порядок, закрывал люки.

Около больших кораблей скопилась плотная стая покачивающихся на воде баркасов, и можно было видеть то здесь, то там, как кто-то чинит сети, копается в моторе, а кто-то и ничего не делает, испытывает удовольствие, просто сидя в баркасе и покуривая трубку.

Через релинги на своей деревянной ноге пробирался толстяк Шарль. За ним шел Дед, спокойный и чуть ли не торжественный. Шарль протягивал каждому рыбаку не очень чистый клочок бумаги и огрызок химического карандаша. Он знал, кто умеет читать, а кто — нет. Тем, кто не умеет, он говорил лишь:

— Для Мари, на беднягу Жюля…

Небо было еще светлым, но лампы, как всегда, уже зажглись, хотя в это время свет их казался унылым.

— А сколько дают другие? — спрашивали чаще всего.

— Зависит от твоей совести. Луи дал двадцать франков… Давали и два франка, и пять…

— Запиши меня на пять франков…

За Шарлем, как послушный мальчик из церковного хора, безучастно брел Дед.

Лучше ходить вдвоем, чтобы потом не было обвинений в жульничестве.

Некоторые еще добавляли:

— Если будут нужны люди, чтобы его нести…

Они говорили о Жюле, которого хоронили завтра утром. Он еще лежал там, в своем доме на середине склона, где горел свет и куда беспрерывно входили местные кумушки.

Толстяк Шарль с усилием переставлял свою деревянную ногу, а Дед, не отставая, тащился за ним. Они вернулись к мосту, где стали совать бумагу старикам, среди которых тоже были инвалиды.

— Для Мари, на беднягу Жюля…

Ночь наконец потихоньку опустилась, и мужчины за неимением лучшего один за другим входили в кафе, усаживались за полированные столики и вытягивали ноги.

Трудно было понять — утро сейчас, полдень или вечер, потому что все вокруг окрасилось в разные оттенки серого камня, за исключением белых барашков на волнах и крыш из черной черепицы, как будто бы нарисованных чернилами на глянцевой бумаге. Люди тоже были в черном — мужчины, женщины, дети. В черном и жестком, стесняющем движения — в своих лучших одеждах, как на празднике.

Кортеж прошел через разводной мост, гроб несли четыре капитана в белых хлопчатобумажных перчатках на вытянутых руках. Все обратили внимание, что рядом Мари, которую поддерживал под руку один из ее братьев, за гробом шла старшая дочь, Одиль, приехавшая этим утром из Шербура, где она жила.

Не осталось без внимания и то, что приехала она не на автобусе, а в автомобиле, да еще с человеком, который, конечно же, был ее любовником.

Когда кортеж проходил мимо этого автомобиля, все повернули головы, чтобы на него посмотреть; чуть дальше головы повернулись в сторону чужака, стоявшего со шляпой в руке на пороге «Морского кафе».

Шли медленно. Два раза останавливались, чтобы носильщики в белых перчатках могли смениться. Звон колоколов разносился над пустыми улицами; все, даже хозяин бистро, побывали и в церкви, и на кладбище, лишь незнакомец оставался в кафе.

Он был не местным, но, как видно, человеком городским. Обращаясь к служанке, он называл ее малышкой, хотя она была матерью пятерых детей, и не постеснялся пройти прямо на кухню, где трудилась сама хозяйка.

— Скажите-ка, мамаша, что вы сможете приготовить мне на завтрак?

Хозяйка, не любившая фамильярностей, ответила:

— Так вы что, остаетесь до утра?

Он приподнимал крышки кастрюль и даже отрезал себе кусок свиной колбасы, а потом вытер руки о хозяйский фартук.

— Постарайтесь-ка разыскать для меня соль[1] потолще и добавьте побольше мулей[2] и креветок…

— Соль сегодня утром шла по тридцать франков за кило…

— Ну и что?

Особой неприязни он, наверное, не вызывал, но казался чересчур бесцеремонным и насмехающимся над всеми. Он, должно быть, считал, что все вокруг принадлежит ему, а жители Порт-ан-Бессена находятся у него в услужении.

Засунув руки в карманы, он прогулялся по набережной, затем по молу. Он увидел кортеж, вытянувшийся черной цепью от церкви до кладбища; воздух снова наполнился звоном невидимых колоколов.

В кафе он вернулся той же дорогой, прошел за стойку, понюхал бутылки, совершенно не обращая внимания на яростные взгляды гарсона.

— Мой прибор поставьте у окна…

Служанка, плакавшая, как и все прочие во время погребального шествия, все еще ходила с красным носом. Можно было заметить, что ни один баркас сегодня не вышел в море; это говорило, конечно, о том уважении, с которым относились к семейству Ле Флем. А сейчас там, наверху, на холме, лежало раза в три больше цветов, чем требовалось, чтобы укрыть могилу.

И только в одиннадцать часов кафе стало заполняться по-праздничному одетыми людьми, еще хранившими подобающую случаю серьезность.

Затем мало-помалу начались разговоры о разных вещах: об Одиль, приехавшей из Шербура в глубоком трауре, но на лице которой под вуалью скрывалось, однако, косметики не меньше, чем у какой-нибудь актрисы, о Мари, выглядевшей старше своего возраста в своем черном строгом костюме, сшитом два года назад по случаю смерти матери, о прибывших в одноколках двух семействах земледельцев из-под Байо-Буссю и Пенсменах, родственниках бедняги Жюля по женской линии.

Одноколки с высокими колесами и коричневым откидным верхом стояли около разводного моста, поскольку улица, где жила семья Ле Флем, была слишком узкой и покатой.

Эта улица начиналась сразу же за мостом. На ней возвышалась дюжина домов, скорее один над другим, чем один рядом с другим. Мостовая была неровной, по вей всегда тек ручей с мыльной водой, штаны и матросские блузы сушились на железной проволоке круглый год.

У верхнего конца улицы город кончался, и дальше, насколько хватало глаз, постирались луга, а прямо под ногами, у отвесных скал, шумело море.

Мари, занимаясь хозяйством, хлюпала время от времени носом, но, как заметила тетка Матильда, — из Пенсменов, живших в Пре-о-Беф, — утром ее никто не видел плачущей.

Одиль же, с которой никто не перебросился и словом да которую, казалось, все умышленно не замечали, напротив, дважды разражалась горькими рыданиями: один раз в церкви, когда кюре святой водой окропил катафалк, другой раз — на кладбище, при первых же ударах падающих на гроб комьев земли. Она плакала так сильно, с такими раздирающими душу и идущими из глубины груди звуками, что, не будь она пропащей девкой, кто-нибудь из женщин подошел бы ее поддержать.

Мари ограничивалась всхлипываниями и невидящим Взглядом, который она прятала под веками, стоило кому-нибудь на нее посмотреть.

В это же время она продолжала заниматься своими делами, делать то, что должна была делать: в горшке варился хороший кусок говядины, за ним во время похорон приглядывала соседка, а булочнику было поручено приготовить жаркое из принесенного им же куска мяса.

Оба шурина хранили серьезность, подобающую ответственному моменту.

Пенсмен то и дело дергал себя за длинные белокурые усы, которые, однако, не были настолько густыми, чтобы он мог сойти за истинного галла, а странная краснота его скул заставляла думать, не туберкулез ли у него.

— Я возьму на себя старшего, — заявил он, глядя на Жозефа светло-голубыми глазами.

Дело в том, что кроме Одиль, с которой и так все было ясно, и Мари, достаточно взрослой, чтобы самой решать свои проблемы, в семье оставалось еще трое детей.

Тринадцатилетний голенастый Жозеф уставился своим обычным подозрительным взглядом на дядю Пенсмена; тот, в свою очередь, размышляя, разглядывал мальчишку.

— Но я не хочу ехать на ферму! — запротестовал Жозеф и оттолкнул нетронутую тарелку с вареным мясом.

— Ты отправишься туда, куда тебе скажут! — весьма рассудительно заметила его тетка, знавшая толк в приличиях.

На столе не было скатерти. Обедали на коричневой клеенке, всегда, как помнила Мари, покрывавшей стол в их доме; комната была небольшой, и дверь на улицу оставили открытой.

— Вот что я тебе скажу, Феликс, — произнес Буссю, вытерев рот для придания большего веса своим словам. — Ты берешь Жозефа! В конце концов, ты сам так сказал! Ну и прекрасно! У тебя земли побольше моего, и к тебе обычно все прислушиваются. Одно только: Жозеф уже крепкий парень; раз ты берешь его, а я беру Юбера, ему-то только восемь лет, будет по-честному, если ты возьмешь еще и Улитку! Вот это я и хотел сказать…

И он, удовлетворенный тем, что так хорошо изложил свои мысли, повернулся к жене.

Юбер, о котором шла речь, был проказливым мальчишкой с большой головой на тонкой шее; он переводил взгляд с одного на другого, совершенно не понимая, в чем дело. Что касается четырехлетней Уоитки, так она была младшей из детей, толстой и невозмутимой девчонкой, с сопливым носом и лицом, всегда перемазанным едой.

— Нужно все сделать по справедливости, — рассуждали оба шурина. — До того времени, как Юбер тоже сможет работать…

— Обсудили они и вопрос о получении школьного свидетельства. Мари ела стоя; так всегда ела ее мать, так всегда едят женщины, всем прислуживающие.

Она надела передник прямо на черное платье, и никто не мог бы догадаться, о чем она думает.

— Что до тебя, Скрытница, тебе лучше устроиться в городе, у солидных людей…

Ее уже давно называли Скрытницей, но ей это было безразлично. Она не боялась ни своих дядьев, ни тети Матильды, которая как-никак была сестрой ее матери.

— Ты хоть слышишь, что тебе говорят?

Ну разумеется, она слышала! Но чего ради отвечать, если они все равно будут сердиться?

— Ты могла бы и открыть рот, когда мы тут все занимаемся твоей судьбой!

— Я остаюсь здесь!

— А что ты собираешься делать в такой дыре, как Горт-ан-Бессен? Здесь ты не найдешь ни одного места…

— Одно уже есть.

— Это где же?

— В «Морском кафе».

— Ты хочешь устроиться в кафе прямо сейчас? Чтобы кончить, как твоя сестра?

— Это говорилось в присутствии Одиль, которая и не подумала на них обидеться. Одиль ела и слушала их жалобным видом, но вид этот объяснялся скорее тем, что она замерзла на кладбище, а вовсе не какими-нибудь другими причинами. Никто ее не приглашал остаться к обеду. Ее туда, кстати, и не тянуло, но она все-таки осталась, рассудив, что ей следовало бы так поступить. Жабер поначалу был поражен ее наманикюренными красными ногтями, но теперь попривык к ним, тем более что, наевшись, он отяжелел, раскраснелся и его клонило ко сну.

Он знал, что говорили о нем, об Улитке, о Жозефе, но понятия не имел, что, собственно, они решили, а сейчас лишь ждал яблочного пирога, лежавшего, за неимением — Другого места, на кровати.

В «Морском кафе» Шателар, сидя перед окном, съел Заказанную им порцию рыбы, затем, чтобы скоротать время, сам с собой поиграл на бильярде, поскольку все разошлись по домам обедать. В конце концов он вошел на кухню, где устроились поесть хозяин с хозяйкой, и запросто уселся верхом на соломенный плетеный стул.

— Не беспокойтесь из-за меня!.. Кстати, скажите-ка, долго это еще будет там, наверху, продолжаться?

— До трех часов уж точно, — кивнул хозяин, не любивший, чтобы клиенты заходили к нему, пока он обедал.

— Что с ней будет, с этой малышкой?

— С Мари-то? Она с сегодняшнего вечера работает у нас. Она сама сюда захотела…

— И сколько же вы ей положили?

— Сто франков в месяц, жилье, стол и чаевые…

— А уборка тоже на ней?

— И уборка, и все остальное… Другая девушка увольняется, потому как, видите ли, снова забеременела…

— Давайте-ка лучше я возьму ее, — сказал Шателар.

— Кого?

— Мари, разумеется?.. Кого же еще?.. Вы знаете «Кафе Шателара» на набережной в Шербуре?

— Это ваше?

— Мое… Ну а у вас-то, как тут идут дела?

Он держался совсем как дома, рассуждая о своем ремесле, наливая кофе прямо из кофейника, стоявшего на плите.

— Я с ней не знаком. Да и видел-то я ее лишь мельком, в похоронной процессии… Она непохожа на свою сестру!

Он опять вернул разговор к Мари, которая действительно отличалась от Одиль во всем. Одиль была толстушкой с мягким розовым телом, тонкокожая, с глазами, распахнутыми, как у ребенка, послушная и уступчивая. Она краснела или плакала от пустяка и не знала, как бы только угодить окружающим.

Другая же сестра, едва начавшая формироваться, с почти плоской грудью, длиннобедрая, с выпуклым животом, с жесткими и всегда плохо расчесанными волосами, не интересовалась окружающими и еще меньше старалась им понравиться. Она смотрела на них исподлобья. Свои мысли она оставляла при себе.

— Бедняга Жюль был молодцом… Он спустил все денежки на лечение жены, а она пять лет оставалась совершенно, как говорится, беспомощной, в их дом постоянно ходили врачи, а операции стоили бешеных денег…

Но эти люди и события были слишком далеки от Шателара, чтобы растрогать его. Время от времени он подходил к окну и разглядывал разводной мост, две одноколки, начало улочки, на которой все никак не мог закончиться обед.

На стенке около стойки с бильярдными киями розовый листок объявления сообщал: продажа моторного рыболовного судна…

И поскольку Шателар не мог, заметив что-то интересное, не обратить на это внимания, он спросил хозяина:

— Что это за судно?

— Которое продают в два часа? Честно говоря, это не какое-нибудь дрянное суденышко, если б только с ним се время не случались разные истории…

— Какие такие истории?

— Да вот такие! Любые, какие только могут произойти с судном… В прошлом месяце, точнехонько два дня спустя после того, как они зацепили за камни и потеряли сети, они входили в гавань очень уж темным вечером… Рулевой, возможно, был малость выпивши, решил, что мост открыт, и стал входить…

Мачту сломали и чуть было не задавили человека… Полгода назад юнге ногу оторвало стальным тросом, когда спускали драл…

Наверху обед заканчивался, разговор становился все более медленным и тягучим, оба шурина вели какой-то впутанный спор о продаже скота, дети же буквально Засыпали за столом. Мари принесла крюшон с кальвадосом и осталась стоять, но сестра знаком позвала ее за собой в свою бывшую комнату.

— Послушай, Мари… Уж ты-то хорошо знаешь, что злой я никогда не была…

Они все против меня, потому что у меня есть друг, а у них свои взгляды на это… На твоем месте я переехала бы в Шербур… Я поговорю с Шателаром, и я уверена, что…

Для Порт-ан-Бессена день действительно был далеко не рядовым. Он значил даже больше, чем простое воскресенье. Троица или День всех святых. Прежде всего, состоялось погребение, что нечасто случается, и еще реже капитаны несут гроб от начала до конца.

И вот теперь люди скопились на набережной поблизости от «Жанны», чья мачта так и была сломана. Все остались в утренней одежде и резиновой обуви.

День был нерабочий, и кальвадос пользовался большим успехом, из-за чего все говорили чуть громче обычного и с таким видом, будто решают серьезнейшие проблемы.

На двух машинах приехали господа из Байо: нотариус и его старший клерк, а с ними — кредиторы Марселя Вио, единственного человека в городе, не одетого по-праздничному.

Приехавшие из Байо не пожелали войти в какое-нибудь кафе на набережной, а отдельной группкой пристроились поближе к судну. Они ждали назначенного часа. Они тоже обсуждали свои дела, тогда как Вио, высокий блондин, чьи полинявшие глаза, казалось, отражают все несчастья мира, ходил от группки к группке, грустный и недоверчивый.

Что они могли ему сказать? Ему пожимали руку. Ему говорили неуверенным тоном и особенно не задумываясь:

— Желающих не найдется…

Но сказать несколько сочувственных слов Вио оказалось намного труднее, чем выражать соболезнования родственникам умершего Жюля.

Потому что Вио не умер! Он-то был здесь! И для других это было гораздо трудней и грустней.

Скопление людей сделало возможным продолжение сбора пожертвований для Мари, и каждый, делая вклад сообразно средствам, чувствовал себя в ладу со своей совестью.

Но ведь не могли же они объявить сбор пожертвований в пользу судовладельца, от которого отвернулась удача!

Это было действительно так! Вио всегда не хватало удачи. Когда-то он купил судно, обратившись за помощью в Кредитное общество; тогда он еще мог напускать на себя важность. Послушать его, так те, кто не зарабатывает денежки тралом, либо вообще ничего в этом деле не понимают, либо лоботрясы.

Сложности у него возникли сначала с перегоном судна, затем со страховкой, потому что один раз он взял старика, не вписав его в судовую роль, в другой раз, не справившись с рулевым управлением, был вынужден согласиться на буксировку судна в Англию, где с него потребовали безумные деньги…

— Тебе вовсе не нужно заводить своего дела! — говорили ему. — Ты же не создан для этого. У тебя даже нет образования…

Он упорствовал пять лет, да так здорово, что имел теперь на руках судебное решение, а его «Жанну» собирались продать.

— Господа, два часа! — объявил нотариус.

Народ оживился. На море был отлив. Чтобы спуститься на борт судна, нужно было воспользоваться липким железным трапом да еще прыгать чуть ли не на метр через ил. Движениям нотариуса мешали кожаный портфель, пальто и котелок, угрожавший слететь.

Ему помогли. Все уладилось: одни спустились на падубу, другие остались стоять на краю набережной, сохраняя ту же серьезность, что и утром, во время церемонии отпущения грехов на похоронах.

Сначала прозвучала речь, из которой никто ничего не вонял. Потом пошли цифры.

— Начальная цена двести тысяч франков… Я сказал: двести тысяч франков…

Все переглядывались, одна группка смотрела на другую. Все понимали, что никто из местных не станет участвовать в торгах, ведь дело было в славном парне Вио, к тому же у всех и так хватало забот с собственными трудами.

Все высматривали, не приехал ли кто-нибудь, как говорили, из Кана, Онфлера или даже из Фекана.

— Я сказал: двести тысяч франков…

Нотариус тоже разглядывал одно за другим суровые лица, окружавшие его, и не почувствовал ли он легкой иронии в их взглядах?

Вио плакал. Плачущим его видели в первый раз. Он держался позади всех и плакал, не пытаясь спрятать лицо.

— Двести тысяч франков… Никто ничего не скажет такой цене?.. Господа, ваши предложения…

Какой-то шутник крикнул:

— Десять тысяч!

Ответом ему был взрыв смеха.

— Двести тысяч… Сто девяносто тысяч… Сто восемьдесят тысяч…

— Женщины в черном держались на расстоянии, потому что понимали — там место не для них, но понимали они то, что там происходит. Мальчишки крутились под ногами, и все толкали их.

— Я сказал: сто восемьдесят тысяч…

Один лишь мотор пять лет назад стоил триста тысяч франков.

— Раз!.. Два!..

Все происходящее казалось более зловещим, чем даже на кладбище, особенно из-за того, что сломанную мачту На двух машинах приехали господа из Байо: нотариус и его старший клерк, а с ними — кредиторы Марселя Вио, единственного человека в городе, не одетого по-праздничному.

Приехавшие из Байо не пожелали войти в какое-нибудь кафе на набережной, а отдельной группкой пристроились поближе к судну. Они ждали назначенного часа. Они тоже обсуждали свои дела, тогда как Вио, высокий блондин, чьи полинявшие глаза, казалось, отражают все несчастья мира, ходил от группки к группке, грустный и недоверчивый.

Что они могли ему сказать? Ему пожимали руку. Ему говорили неуверенным тоном и особенно не задумываясь:

— Желающих не найдется…

Но сказать несколько сочувственных слов Вио оказалось намного труднее, чем выражать соболезнования родственникам умершего Жюля.

Потому что Вио не умер! Он-то был здесь! И для других это было гораздо трудней и грустней.

Скопление людей сделало возможным продолжение сбора пожертвований для Мари, и каждый, делая вклад сообразно средствам, чувствовал себя в ладу со своей совестью.

Но ведь не могли же они объявить сбор пожертвований в пользу судовладельца, от которого отвернулась удача!

Это было действительно так! Вио всегда не хватало удачи. Когда-то он купил судно, обратившись за помощью в Кредитное общество; тогда он еще мог напускать на себя важность. Послушать его, так те, кто не зарабатывает денежки тралом, либо вообще ничего в этом деле не понимают, либо лоботрясы.

Сложности у него возникли сначала с перегоном судна, затем со страховкой, потому что один раз он взял старика, не вписав его в судовую роль, в другой раз, не справившись с рулевым управлением, был вынужден согласиться на буксировку судна в Англию, где с него потребовали безумные деньги…

— Тебе вовсе не нужно заводить своего дела! — говорили ему — Ты же не создан для этого. У тебя даже нет образования…

Он упорствовал пять лет, да так здорово, что имел теперь на руках судебное решение, а его «Жанну» собирались продать.

— Господа, два часа! — объявил нотариус.

Народ оживился. На море был отлив. Чтобы спуститься на борт судна, нужно было воспользоваться липким железным трапом да еще прыгать чуть ли не на метр через ил. Движениям нотариуса мешали кожаный портфель, пальто и котелок, угрожавший слететь.

Ему помогли. Все уладилось: одни спустились на палубу, другие остались стоять на краю набережной, сохраняя ту же серьезность, что и утром, во время церемонии отпущения грехов на похоронах.

Сначала прозвучала речь, из которой никто ничего не понял. Потом пошли цифры.

— Начальная цена двести тысяч франков… Я сказал: двести тысяч франков…

Все переглядывались, одна группка смотрела на другую. Все понимали, что никто из местных не станет участвовать в торгах, ведь дело было в славном парне Вио, к тому же у всех и так хватало забот с собственными судами.

Все высматривали, не приехал ли кто-нибудь, как говорили, из Кана, Онфлера или даже из Фекана.

— Я сказал: двести тысяч франков…

Нотариус тоже разглядывал одно за другим суровые лица, окружавшие его, и не почувствовал ли он легкой иронии в их взглядах?

Вио плакал. Плачущим его видели в первый раз. Он держался позади всех и плакал, не пытаясь спрятать лицо.

— Двести тысяч франков… Никто ничего не скажет о такой цене?.. Господа, ваши предложения…

Какой-то шутник крикнул:

— Десять тысяч!

Ответом ему был взрыв смеха.

— Двести тысяч… Сто девяносто тысяч… Сто восемьдесят тысяч…

Женщины в черном держались на расстоянии, потому что понимали — там место не для них, но понимали они и то, что там происходит. Мальчишки крутились под ногами, и все толкали их.

— Я сказал: сто восемьдесят тысяч…

Один лишь мотор пять лет назад стоил триста тысяч франков.

— Раз!.. Два!..

Все происходящее казалось более зловещим, чем даже на кладбище, особенно из-за того, что сломанную мачту «Жанны» положили поперек судна. Люди искали глазами Вио. Все были довольны, видя бледность главного кредитора, который что-то шептал на ухо нотариусу.

Море начало прибывать. Вода поднималась, создавая течение в бухте, и кричащие чайки ловили всякие плавающие отбросы.

Кредитор первым высмотрел кого-то в толпе и наклонился к нотариусу. Тот поискал глазами, сделал какой-то жест.

— Там дают сто восемьдесят тысяч франков…

Все головы зашевелились. И все увидели Шателара, расталкивающего своих соседей, чтобы выйти вперед.

— Сто восемьдесят тысяч… Больше никто не предлагает?.. Раз…

Нотариус о чем-то переговорил с кредитором, и тот кивнул…

— …Два!.. Три!.. Продано!..

Это было как избавление. Сразу стало можно двигаться, громко разговаривать. Все окружили Шателара, и он стал спускаться на борт с видом человека, привычного к трапам, затем подошел к нотариусу. Он вынул из кармана бумажник и протянул нотариусу документы, в то время как трое мужчин пытались увести Вио в бистро.

— Да брось ты! Он ведь не из наших! И он тут главный. Может, он тебя наймет?..

Маленькая группа людей беседовала на мосту. Некоторые из них немного расступились, и между ними смогла протиснуться Одиль, все еще в глубоком трауре, с откинутой назад вуалью из крепа.

— Эй! — крикнула она, наклонившись над илом.

Шателар не заметил ее. Нотариус показал ему на нее.

— Я здесь! — сказала она тогда, как будто он мог не разглядеть ее.

— Прекрасно! Стой там! — бросил Шателар, поворачиваясь к ней спиной и продолжая разговор.

Одиль не знала что делать. Она стояла наверху среди людей, которые рассматривали ее, но не перекинулись с ней ни словом. Она направилась было к машине, но не набралась, однако, смелости, усесться одной внутрь.

— А кто с ним будет говорить?

Речь шла не о ней, а о новом владельце. Вио обещали сказать тому, что лучшего капитана, чем Вио, не найти, не говоря уж о том, что ему надо зарабатывать на жизнь, потому что у него есть сын-студент и не совсем нормальная дочка.

Жители города все еще болтали на палубе «Жанны», и видно было, что они в прекрасном настроении.

С другой стороны разводного моста стояли Буссю и Пенсмены, немного раскрасневшиеся от обильной еды и выпивки, и ждали, пока Мари закончит приводить в порядок своих братьев и сестру.

Старший, Жозеф, выглядел возмущенным и сердито смотрел на Пенсменов, подсаживающих его в одноколку.

Юбер же был послушен, позволил надеть на себя большой шерстяной шарф и не шевельнулся, когда его поцеловала сестра. Очевидно, он так и не отдавал себе отчета в том, что с ним происходит, и даже не знал, куда едет!

Последнюю из детей. Улитку, похожую на большую и грязную куклу, всегда служившую игрушкой для своих братьев и сестер, утешили, сунув в руку яблоко, так что для нее отъезд стал просто продолжением чудесного обеда.

Две повозки проехали по мосту. Люди на набережной вынуждены были расступиться, чтобы дать им дорогу, но почти совсем не обратили на них внимания. Они были чужаками, людьми из деревни. И только несколько женщин расчувствовались из-за участи Улитки, которую все звали так потому, что она и в четыре года сохранила привычку ползать по земле, как будто излишняя полнота мешала ей стоять прямо и не уставать.

Мари вернулась к себе. Привычными движениями она поставила воду для мытья посуды, потом подмела сильно замусоренный пол.

Она услышала гулкие шаги на улице и стук деревянной ноги. Это, однако, не привлекло ее внимания, поскольку не меньше десятка человек в Порте имели такую деревяшку.

— Мари!

Ее звал толстяк Шарль, все так же сопровождаемый Дедом, единственным в городе человеком, носившим баскский берет с тех пор, как пятьдесят лет назад два сезона ловил сардину в Сен-Жан-де-Люз.

— Вот подписной лист и деньги… Все-таки удалось собрать восемнадцать сотен франков да еще и сантимы…

— Зачем? — спросила она.

— Да вам помочь… Все знают, что… У вас ведь были расходы…

Оба были в легком подпитии, но в такой исключительный день, как сегодня, это простительно. Они даже захотели обнять Мари и выразили желание, чтобы она дала им выпить.

— Подождите, я хоть ополосну стаканы…

Ну а Шателар был доволен. Он действительно всегда был доволен собой, потому что ему во всем сопутствовала удача. Он шел вдоль набережной и остановился перед рыбаком, неловко приближавшимся к нему.

— Что такое, старина?

— Вот… Насчет Вио…

И Шателар весело произнес:

— Я надеюсь, ты не станешь упрашивать меня взять его капитаном, а?.. Нет, старина… Все, что хочешь, но не это. Мне отвратительны неудачники.

— Дело в том, что…

— Послушай! Я спешу! Сразу скажу тебе: я купил «Жанну» потому, что мне так нужно. Мне ведь может быть что-нибудь нужно, не так ли?

И он очень дружелюбно похлопал своего собеседника по плечу, а затем подошел к машине, около которой терпеливо топталась Одиль.

— Ну а твоя сестра?

— Она не хочет уезжать.

— Ты ей сказала, что «Кафе Шателара — это я?

— Она хочет остаться здесь.

— Ты, должно быть, плохо взялась за дело, как всегда, впрочем!.. Ну да не важно!.. не важно!.. Садись!.. Мне придется время от времени приезжать сюда, я ведь теперь местный судовладелец… Я с ней поговорю.

Он почти и не видел Мари. Разве только лицо и силуэт утром, среди участников погребального шествия. Тем не менее он машинально обернулся к мосту, к узкой улочке.

— Она плачет? — спросил он.

— Нет!

— А что делает?

— Ничего… Посуду моет…

Он сел за руль и слегка нажал на клаксон, потому что перед машиной стояли люди.

— Знаешь, а траур тебе не идет… — бросил он, думая о чем-то другом.

Потом, кинув последний взгляд на другую сторону моста, он вдавил педаль газа и принялся насвистывать.

— Ты едешь в Порт?

Брившийся перед зеркалом Шателар что-то пробурчал в ответ.

— А меня ты опять не возьмешь с собой?

Было, вероятно, между девятью и десятью утра. В окно Шателар видел набережные Шербура, с них уже схлынуло утреннее оживление рыбного порта, а ни для чего другого они и не были нужны.

День стоял пасмурный, пришла пора повседневных забот, и если приоткрывалась дверь, Шателар слышал, как в кафе его гарсоны приготавливали оконную замазку из древесных опилок и испанских белил.

— Ты все не можешь разобраться с моей сестрой? — зевая, спросила Одиль.

Ее уже привычно вялый голос становился еще более вялым, когда она лежала в постели. Для нее постель имела совсем другой смысл, чем для кого бы то ни было.

Одиль вообще-то не страдала привередливостью, она не придавала особого значения нарядам, ей так и не удалось научиться правильно пользоваться губной помадой и пудрой; она вовсе не была скупой и даже не знала, сколько денег у нее в сумочке, которую всюду забывала. Одиль не имела ни пороков, ни честолюбия.

Правда, с тринадцати до двадцати трех лет она вставала каждое утро, летом и зимой, в пять утра по дребезжащему будильнику и с голыми ногами, не почистив зубы, с ничего не соображающей головой и неловкими движениями в течение десяти лет готовила для других кофе, нагревая комнаты, перед тем как они все собирались с духом и вылезали из постели, и начищая обувь, чтобы стряхнуть остатки сна.

И вот только по этой причине, и никакой другой, Одиль стала любовницей Шателара, как она стала бы любовницей любого другого. Она оставалась в постели, где все еще ощущался мужчина. Она смотрела, как зимним утром он одевается, и говорила без особой убежденности:

— Почему это за целую неделю ты ни разу не захотел меня взять с собой?

— Да потому, что ты и в полдень не была бы готова!

И это тоже правда. Шателар, ложившийся в два или три часа, потому что после кино всегда должен был с кем-нибудь увидеться, спал мало, но, однако, умывшись холодной водой, приходил в боевое настроение и переполнялся жизненной энергией.

Его квартира была старой и словно деревенской, без удобств и даже без настоящей ванной, в то время как располагавшееся на первом этаже кафе являлось одним из самых современных в Шербуре, а на втором этаже около бильярдов сверкали мозаичные столики. Именно Шателар все это и устроил, как только четыре года назад унаследовал от своего дядюшки кафе, которое тогда было весьма старым и ничем не отличалось от других кафе на набережной. Рядом он устроил еще и кинотеатр, который называли Бонбоньеркой. Он подобрал туда фиолетово-красный бархат, мягкое освещение, зеркала в рамках под кованое железо, но ему никогда и в голову не приходило поменять хоть что-то в своем жилье.

Таков уж он был. Он мог потратить две тысячи франков на костюм и дать ему погибнуть под дождем или бросал пиджак, скрученный в комок, в свою машину.

Он покупал портсигар из золота и серебра, но курил дешевые сигареты.

Он был простонароден. И то, что он взял к себе Одиль, девушку из зала, служанку, говорило, вероятно, о том, что она была еще более простонародна, чем он. Впрочем, он взял ее с вызовом, чтобы показать своей последней, слишком требовательной любовнице, от которой хотел избавиться, что ни во что не ставит женщин.

— С «Жанной» все улаживается? — наслаждаясь своей ленью, спросила Одиль.

Она могла бы говорить все время! За те шесть месяцев, что они жили вместе, она должна была бы понять, что он редко утруждал себя ответами. Ей ничего не оставалось, как следовать за ним, когда он ее куда-то вел, молча сидеть в углу, когда он играл или болтал с друзьями. Лишь бы он хоть иногда похлопал ее по плечу, как бы признавая, что Одиль славная подружка. Тем не менее именно он спросил ее, завязывая шнурки:

— Сколько ей лет?

— Мари? Постой-ка… Между нами был еще малыш, который умер… Он был года на два с половиной младше меня… Так, а между ним и Мари… Ей сейчас семнадцать с половиной… Она тебе что-нибудь поручала для меня?

— Нет.

— А почему она не хочет переезжать в Шербур?

— Я-то откуда знаю?

И он, закончив одеваться, посмотрел с удовлетворением в зеркало и, не поцеловав Одиль, бросил:

— До вечера!

Он знал, что она не станет портить себе кровь из-за такой малости и что даже в полдень ее можно снова увидеть спящей. Спустившись вниз, он прихватил часть денег из кассового ящика, задал несколько вопросов управляющему и спустился с ним в погреб, чтобы взглянуть на бочки с только что прибывшим пивом, уделил некоторое время каменному полу, требовавшему ремонта, а потом, уже на набережной, занялся плохо повешенной киноафишей.

Шел мелкий, пронизывающий дождь. Серая мостовая покрылась тонким слоем черной грязи и отпечатками колес и башмаков. На морском вокзале виднелись две наклонные трубы немецкого пакетбота, который ожидал поезда с пассажирами, собирающимися за океан.

Шателар вошел в гараж, сел в машину, по пути один раз остановился, потому что забыл подписать страховой полис, а потом, под стук «дворников» на лобовом стекле, на полчаса «отдался безмятежному покою за рулем.

Это начинало походить на некий обряд. Часам к одиннадцати — половине двенадцатого он приезжал в Портан-Бессен, который теперь запросто, на местный манер, называл Порт. Он знал часы приливов, знал, увидит ли суда погруженными в густой ил или уже на плаву среди муаровых пятен мазута.

Он узнавал свою «Жанну», стоящую точно напротив мастерской судового механика Жакина: на палубе всегда толпились люди.

Но он не останавливался. Из машины он выходил лишь у дверей «Морского кафе», куда влетал, как заметил хозяин, подобно порыву ветра, не закрывая за собой дверь.

— Привет!

Он не говорил «здравствуйте», только «привет», и никогда не снимал шляпу, даже вечером в кинотеатре, когда ему приходилось разговаривать с дамами. Он снисходил лишь до того, чтобы сдвинуть шляпу чуть назад.

— Мари нет?

— Она убирает в комнатах…

Он знал это, но не мог удержаться от вопроса. В этот час в кафе еще никого не было, ресторанный зал, находящийся рядом, совсем пустовал, и хозяин, как обычно, прилежно составлял меню, отправляясь иногда на кухню, чтобы что-нибудь уточнить.

Все уже привыкли к манерам Шателара, который тоже входил на кухню, наливал себе кофе, брал рому со стойки.

После этого, думая, вероятно, что хозяин, бывший на самом-то деле большим хитрецом, ничего не замечает, он разглядывал свои ладони и, как будто размышляя, бормотал что-то вроде:

— Пожалуй, пойду-ка я умоюсь…

Дело в том, что умывальник был наверху, в конце коридора, куда открывались двери трех комнат. Утром комнаты были открыты, и в них хозяйничала Мари, которая, сняв сабо, ходила в шерстяных чулках и подметала полы, застилала постели, наполняла кувшины водой.

— Как дела? — бросал он ей. — Не закончили еще?

Получалось, что Мари держала себя с ним так же, как он с Одиль, то есть она чаще всего не давала себе труда отвечать. Она смотрела на него, и ее вид, казалось, говорил:

«Этому-то что еще здесь надо?»

Или же, если он надолго застревал в дверях, она решительно спрашивала:

— Чего вы хотите?

— Ничего… Просто смотрю на вас… Никак не могу понять, почему вы не хотите переехать в Шербур, где, меньше работая, вы заработаете больше.

На ней было черное платье, белый фартук, маленький белый воротничок вокруг шеи. Волосы привычно растрепаны, как у Одиль, — это у них семейное!

— Это все?

— Послушайте, малышка…

— Я вам не малышка… Осторожно!.. Мне нужно вытрясти половик…

Она поступала так нарочно, и этого было достаточно, чтобы привести Шателара в плохое настроение. Он направлялся в туалет. Когда он оттуда выходил, она не упускала случая заметить ему без особой вежливости:

— Может, вы попробуете хоть сегодня закрыть за собой дверь?

И тогда он, проходя, иногда показывал ей язык, потому что в свои 35 лет он так и не привык ощущать себя взрослым.

Он становился им только на борту «Жанны», где начинал всех гонять плотников, работавших на палубе и в трюме, механиков, перебиравших мотор и устанавливавших новый кабестан.

Он любил командовать людьми. И еще любил, сбросив свою куртку и не жалея шелковой рубашки, хватать что попадется под руку-кусок железа, дерева, какой-нибудь инструмент, чтобы показать окружающим свое умение все делать.

— Когда я ходил на «Иисус-Марии»… — ворчал Шателар.

Поскольку он приезжал только в одиннадцать — половине двенадцатого, его всегда удивляло, что другие прекращают работу в полдень, и он осыпал их бранью. Позднее это превратилось в ежедневную перебранку С Доршеном, которого он называл Учителем.

Между тем именно Шателар привез его из Шербура, чтобы тот командовал «Жанной», и Доршен делал все Возможное для ускорения работ.

То, что он выглядел скорее как нормандский учитель, а не капитан, не было его недостатком. Конечно, не его вина и в том, что он, носил очки, а рабочая одежда придавала ему скромный и вполне приличный вид.

Он был тучен, розов, с большими выпученными глазами и добродушной улыбкой, был вежлив с каждым, и казалось, что он чуть ли не извиняется, обращаясь к кому бы то ни было или входя в кафе.

— Извините, мсье Шателар, вы вчера говорили, что…

— Да меня не касается, что я говорил вчера! Я сегодня вижу, что кабестан еще не установлен и что…

Чуть позднее они вместе шли в «Морское кафе», где всегда в этот час рыбаки пили свой аперитив. Шателар знал, что они обозлены на него за то, что он купил «Жанну» и не нанял Вио. Они обозлились бы на него в любом случае только за то, что он сам из Шербура, а главное, за то, что привез капитана оттуда.

Он делал вид, что не замечает этого, и забавлялся тем, что, затесавшись между ними, задавал какие-то вопросы, рассуждал о погоде и рыбной ловле, о стоимости рыбы да и вообще обо всем, что ему приходило в голову.

В своей одежде из грубого негнущегося полотна они походили на скульптурную группу, одни в голубом, другие в красноватом, с плохо выбритыми щеками, в сабо или сапогах, напоминающих подножие статуи.

То, как Шателар держал себя с ними, делалось скорее для Мари, чем для них самих, поскольку он несколько раз замечал непроизвольную улыбку на ее губах, Затем он переходил в соседний зальчик и вместе с Учителем усаживался за стол, и Мари, обслуживая их, каждый раз, входя с подносом, встречала взгляд Шателара.

Это не могло длиться вечно, но, во всяком случае, вплоть до выхода «Жанны» в море каждый день ничего не менялось. Кухня была хорошей. Шателар ел много и потом, в шляпе, сдвинутой на затылок, возвращался на борт, где уже снова шла работа.

Спокойствие царило в бухте. На рыболовных судах чинили сети, на набережной раскладывали новые снасти и развешивали сети на просушку.

Поработав или поглядев на работу в течение часа, Шателар с невинным видом прогуливался до «Морского кафе», где рассчитывал найти Мари на кухне.

Он никогда не заговаривал с ней серьезно. Он считал себя обязанным шутить. Каждый раз требовалось найти что-нибудь новенькое, и, конечно, это не всегда было одинаково остроумно.

Она не скрывала от него своего отношения, пожимая плечами или бросая:

— Ну хватит!

Он упорствовал, не в силах объяснить самому себе, почему он крутится вокруг ничего собой не представляющей девчонки, каких он мог бы иметь дюжину.

Сначала-то он полагал, что привезти ее к себе в Шербур не составит особого труда, и дал понять, что ей не придется много работать.

Но она упрямо отвечала:

— А если мне нравится работать?

— Значит, будешь работать…

— Я не люблю, когда мне «тыкают»…

— Но ведь все другие именно так и говорят…

Это было правдой. Большинство рыбаков, знавших ее с рождения или игравших с ней на улице, говорили ей «ты».

— Это не одно и то же…

— Ну разумеется, принцесса!..

Он притворно веселился, но в то же время не мог сдержать себя и бросал на нее серьезный, почти патетический взгляд.

Однажды она сказала:

— Хватит и одной из нашей семьи.

И он не нашелся, что ей ответить. Зато вечером держал себя с Одиль весьма гадко, так что вынудил ее даже заплакать, что было совсем непросто.

— У вас есть любовник?

— Почему бы и нет?

— Местный парень?

— Они не хуже, чем в Шербуре!

Он разозлился, снова ушел на судно, в кафе вернулся только через час и увидел ее чистящей овощи.

— Опять вы?

Что в ней было такого по сравнению с любой другой? Она была тощей, едва начавшей формироваться, ее грудь только угадывалась под тесным корсажем. Ее длинное лицо было бледным, глаза — намного меньше, чем у сестры, выражение ее тонкого рта невозможно было определить — недовольное, грустное или презрительное.

К тому же она никогда не была с ним любезна, а когда обслуживала Шателара, то проливала чуть не половину стакана, ставя его на стол.

— Послушайте, Мари…

— Помолчите!.. Вы что, не видите: я слушаю радио…

Это его задело и возмутило. Он злился на себя — как это так, Шателар, которого все знают в Шербуре, крутится вокруг черной юбки девчонки, а она относится к нему не больше и не меньше, как к мальчишке-сверстнику.

И поскольку он был раздосадован, то все возобновлял попытки, отпускал еще более грубые шутки, тем самым вынуждая ее ставить его на место.

Хозяин кафе, бывший в свое время истопником в богатом доме, безусловно заметил все эти уловки, и Шателар косо посматривал на него, начиная ненавидеть, потому что хорошо представлял себе, как после его ухода хозяин подходит к малышке и спрашивает:

— Ну? Что он там еще понаплел?

Тем хуже для Учителя! Он выносил обиды и расплачивался за неприятности других, он да механики, которых Шателар малость прижучивал после каждого посещения «Морского кафе».

Он хотел у кого-нибудь спросить, есть ли у Мари любовник, но не осмеливался. Иногда он видел Вио, который выходил прогуляться по набережной, побродить около своего бывшего судна, но у Шателара не возникало желания растрогаться от этого.

— Он нанялся на работу простым рыбаком где-то на стороне, а? Ну, так это как раз для него! — говорил он Доршену. — Удача, или неудача, это ерунда. В жизни делаешь то, что нужно делать, вот и все…

Разве он не расширил в три-четыре раза унаследованное от дяди дело?

Однако он тоже начинал как рыбак, но из-за математики не мог сдать экзамены на капитана.

Ну и что?

У него бывали моменты, когда ему хотелось все бросить, перегнать «Жанну» в Шербур, чтобы освободиться от Порт-ан-Бессена и этой чертовой Мари.

Учитель советовал ему то же самое, убеждал, что рыбу лучше продавать в Шербуре, но Шателар только отвечал ему:

— Ты так говоришь, потому что там твоя жена. Ну что ж! Тем хуже…

«Жанна» останется в Порт-ан-Бессене как в порту приписки… Нравится тебе это или нет…

Разумеется, нравится, ведь Доршен с лета сидел без работы!

И все это из-за Мари!

Шестеренка, которую сломал помощник механика, стоила Шателару в тот день обеда в Порт-ан-Бессене. Он совершенно не хотел, чтобы работа остановилась из-за шестеренки. Ему пришлось на своей машине поехать в Кан, чтобы найти запасную деталь, и он потребовал, чтобы работа продолжалась и вечером, при свете ацетиленовых ламп.

Он не предполагал, что этот случай будет иметь какие-нибудь последствия, и даже не догадывался о существовании некоего Марселя Вио, сына бывшего владельца «Жанны».

Марсель Вио в пять часов покидал бюро архитектора в Байо, где он в качестве ученика все дни протирал штаны.

Уже блестел свет газовых фонарей и ламп в лавках. Марсель прошел маленькой темной улочкой, пересек главную магистраль, чтобы углубиться в более пустынный по сравнению с прочими квартал, где очень скоро вошел под крытый вход большого здания.

Такова была его ежедневная участь. Работа у архитектора вынуждала опаздывать на несколько минут на уроки рисования, и он тихонько пробирался в огромный зал, где лампы-рефлекторы освещали резким светом столы с приколотой белой бумагой.

Там был особый мир, вне обычного, вне Байо и всего существующего, — мир, где они одни проводили два часа вседневно, каждый под своей лампой, которая освещала только его одного да еще доску, прикрепленный к ней кнопками лист, линейки, резинки и циркули.

На высоких и широких окнах, как в каком-нибудь учреждении, не было штор, но они ничего за окнами не видели, да там ничего и не было, кроме темноты, а когда шел дождь — кроме серебристых капель на стеклах.

Температура тоже была соответствующей, как в учреждении-мэрии, школе или музее.

Шуметь было нельзя. Падение линейки на пол вызывало оглушительный шум, а скрип затачиваемого перочинным ножом карандаша слышался за десяток метров.

Иногда кто-то поворачивался, почувствовав тень позади себя. Эта тень заставляла трепетать, и тот, над кем она нависала, сидел с замирающим сердцем, ожидая разгромных фраз преподавателя, который специально носил туфли на мягких каучуковых подошвах.

Марселю Вио приходилось выносить подобное в течение трех лет. Сейчас ему было семнадцать, и он все это продолжал, но уже без прежней убежденности, потому что знал, что в любой момент тусклый голос мэтра произнесет:

— Вы, Вио, действительно как старик![3] Нашли-таки этот каламбур! Заметили, конечно, и то, что у Марселя слишком большая голова и густые, торчащие во все стороны волосы. Его товарищи утверждали, что от него пахнет тиной, и поэтому никто ближе пяти метров не мог с ним работать.

И все-таки нужно было продолжать, поскольку слишком поздно предпринимать что-нибудь другое, да еще И потому, что отец Вио настаивал на этом. Но отец, пожалуй, был виноват меньше, чем учитель в Портсан-Бессене, заявивший четыре года назад:

— У Марселя замечательные способности к рисованию…

Ну и вот, раз уж из него не хотели сделать рыбака, а в доме имелось немного деньжат, да к тому же думали, что так будет всегда, из него решили сделать рисовальщика.

Рисовальщика чего? Дальше видно будет! Разные есть художники — одни рисуют корабли, другие — детали мотора.

Марсель рос. Его голова становилась еще больше. Он носил вечно неглаженые штаны и слишком большие для него башмаки.

Сейчас же он должен дождаться семи часов, согнувшись под своим абажуром над ослепительно белым листом бумаги.

Потом от семи до без четверти восемь он должен будет вытерпеть другую муку, которой прочие ученики не ведали, поскольку они просто возвращались к своим родителям.

Марсель же должен ждать автобус из Порт-ан-Бессена. Ему хотелось есть. У него не было денег, чтобы войти в кафе, где он видел людей, сидящих за столиками в тепле, шуме и свете.

Он бродил, глазел каждый день на одни и те же витрины, не пытаясь изменить свой маршрут, но прокручивая в голове мысли, о которых никто не догадывался — ни отец, ни хозяин, охотно обзывавший его идиотом, ни преподаватель, не упускавший случая предсказать ему самое мрачное будущее.

Иногда, хотя ему уже перевалило за семнадцать лет, он покупал на несколько су конфеток, сосал их и растягивал это удовольствие как можно дольше. Потом, без четверти восемь, он забирался на свое место в плохо освещенном автобусе, который по дороге в Порт-ан-Бессен два-три раза останавливался у каких-то ферм.

Мог ли кто-либо сомневаться, что Марсель со своим мертвенно-бледным лицом думает об окружающем его мире только с ненавистью.

Автобус останавливался напротив «Морского кафе», но в этот час шторы на окнах были опущены и внутрь удавалось заглянуть лишь через щелку.

Рыбаки были там, занимая по меньшей мере три стола, большую часть времени только споря и куря трубки. Отец Вио тоже сидел там, неподалеку от стойки, всегда на одном и том же месте и всегда перед чашкой кофе со спиртным.

Невозможно было подсчитать, сколько он выпил таких чашек, особенно в последнее время, но его усы крепко пахли ромом, и вечером он не допускал, чтобы ему противоречили.

Мари тоже была там, спокойная, безмятежная; без улыбки, но и без нетерпения прислуживала она этим мужчинам, как большим детям, стоя перед ними и выслушивая заказ, а потом направляясь к стойке, чтобы наполнить чашки или стаканы.

Марсель был вынужден есть дома. Их дом стоял в конце бухты, около дома механика. Вио сам построил свой дом, и он был почти новый, мышиного цвета, с белыми окнами.

Входная дверь была застеклена и завешена портьерой, пропускавшей свет.

Вход, на одном уровне с улицей, открывался в кухню, и там Марта ждала брата за столом, где оставался только один прибор, потому что другие уже отужинали.

Почему вместо того, чтобы иметь сестру, как у всех других, он имел глухонемую, да еще с постоянной идиотской улыбкой?

Он ничего не мог ей сказать. Она же знаками давала ему ронять, в хорошем или плохом настроении отец. Почти всегда оно было плохое. Марсель ел свой суп, поставив Чкжти на стол и шумно хлебая, поскольку не было необходимости сдерживать себя. Обычно подавалась подогретая рыба, потом яблочный компот или вареные груши. Один только вид вареных груш вызывал у него отвращение!

Затем он снова выходил, еще более грустный, чем в Байо, боясь встретить отца, запрещавшего ему выходить по вечерам.

Слышалось дыхание моря, шум волн, бьющихся о набережную, скрип канатов.

Вокруг можно было увидеть разве только штук шесть газовых фонарей да с дюжину освещенных окон.

Он шел всегда одной и той же дорогой, доходил до разводного моста и прятался в темноту, дожидаясь, когда приоткроется дверь «Морского кафе».

Он ждал Мари, так и не пришедшую ни разу со дня смерти отца, с того времени, когда этот человек из Шербура стал топтаться в Порте!

Не двигаясь, прислонившись спиной к светлым перилам, он пережевывал горькие и жестокие мысли, которые никому не мог открыть, как, скажем, мысль броситься в воду или тихонько пробраться и ждать Мари в комнате с круглым слуховым окном, видневшимся на крыше.

Еще он желал бы как-нибудь подстеречь Шателара, кое о чем спросить его, запугать. Или — а почему бы и нет? — чистосердечно признаться ему, что он любит Мари, что она его единственная любовь, смысл его существования, единственное, что у него есть на земле, а вот у Шателара было все, что он ни захочет, и какое значение имеет для него эта девчонка…

Бывали моменты, когда он одиноко плакал в своем темном углу, бывали и другие, когда он ухмылялся, бывали и такие, когда он поворачивался к другому берегу бухты и, глядя на деревянный барак таможни, сжимал кулаки и стискивал зубы, потому что именно там когда-то, всего несколько дней назад, им доводилось вечерами встречаться, причем вечерами иногда столь темными, что они даже не видели друг друга!

— Это ты? — шептал он, уверенный, что это она, в своей шали и сабо.

Она отвечала всегда одинаково:

— Я опоздала…

Теперь она находилась там, за шторами, со всеми этими мужчинами, и только он не имел возможности войти туда.

Не шателаровская ли машина стояла в переулке? У этого человека вошло в привычку ужинать в Порте, так, может, теперь здесь еще и заночует?

Дверь не открывалась. Никто не входил и не выходил, виднелись только желтые шторы, над ними табачный дымок и верхняя часть какой-то рекламы на обоях с темными цветами.

Не было ли это несправедливым? Имел ли Вио право напиваться в кафе весь вечер и запрещать сыну ногой туда ступить, чтобы хоть словцо сказать Мари?

Не был ли Марсель несчастнее любого другого человека в мире?

Сердце его забилось, потому что дверь начала открываться, она не распахнулась широко, а лишь приоткрылась настолько, чтобы в проеме на мгновение он мог увидеть ноги двух сидящих рыбаков, пока кто-то выходил.

Было холодно. Марсель знал, что, выжидая таким образом, он рано или поздно подхватит бронхит или даже воспаление легких, как его двоюродная сестра из Гавра, умершая из-за этого.

Он предпочел бы такой исход! Он слишком страдал! Потом его внезапно охватил гнев, и ему в голову вдруг пришла мысль перейти улицу, что он и сделал, затем взялся за дверную ручку, толкнул дверь, и у него закружилась голова от пахучего жара, дохнувшего на него.

Отступать было уже слишком поздно. Едва ли он четко различал предметы и людей вокруг себя. Человек шесть, если не больше, говорили одновременно, и он прошел дальше, разыскивая Мари и не находя ее; дошел о входа в ресторанный зал и увидел наконец свою девушку, разговаривающую с Шателаром!

Ему показалось, что она смеется. Его лицо покрывала мертвенная бледность, и он произнес, не узнавая своего голоса:

— Мари!

Он видел свое отражение в мутном стекле зеркала черной раме. Все остальное он почти не воспринимал, кроме разве платья и передника Мари, ее удивленного взгляда и нахмуренного лица.

— А скажи-ка, сынок… — послышался грубый голос.

Он повернулся в тот момент, когда его отец с трудом приподнимался со стула, еще более крупный и широкоплечий, чем обычно, с мокрыми усами и каким-то недобрым огнем в глазах.

— С каких это пор в твоем возрасте ходят по кафе?

Это говорилось для публики. Он понимал, что все смотрят на него, готовые посмеяться над происходящим.

— Не доставишь ли ты мне удовольствие сию же Минуту вернуться домой?

Но Марсель, оглушенный шумом в голове, напряженный до крайности, произнес:

— Мари!.. Я хочу, чтобы ты на минутку вышла!

Около нее, за покрытым скатертью столиком, который она обслуживала, сидели двое — Шателар и Учитель.

— Что ты такое сказал, сынок?

Отец возвышался над ним как стена, и Марсель был вынужден поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Я достаточно взрослый, чтобы самому знать, что мне делать…

— Что-о? Что ты такое сказал?

— Мари, мне нужно с тобой поговорить…

Раньше он уже представлял себе такую бурную сцену в малейших деталях, но это было, когда он оставался один в темноте, и никогда не предполагал, что нечто подобное может произойти в действительности. Его губы дрожали. Еще немного, и у него застучали бы зубы. Он инстинктивно поднял руку, чтобы защититься от ударов.

Он угадал, потому что рука отца поднялась к его лицу, схватила его за ухо и сжала так сильно, что Марсель вскрикнул от боли.

— Быстро домой, понял?.. Быстро! И жди меня, я поучу тебя жизни…

Люди кругом смеялись. Марсель видел разные выражения на лицах, но никто не пришел ему на помощь.

— Не пойду! — заявил он. — Я хочу поговорить с Мари…

— Что ты сказал?

— Что не пойду, больше не вернусь домой… Я сказал…

Стул с грохотом перевернулся. Марсель отступил, потому что отец всей своей массой толкал его к двери, крутя ему ухо.

— Быстро, я сказал!.. Быстро, паршивец!

Но Марсель в бешенстве еще раз взвизгнул:

— Мари!

Он споткнулся. Его очень сильно толкнули, и он, сделав два-три шага назад и теряя равновесие, ударился о край тротуара спиной, пролежал, растянувшись, некоторое время, прежде чем встать, словно желая испить чашу своего унижения и бешенства до дна.

Дверь кафе закрылась, а внутри слышались голоса.

Морозный воздух поднимался из колышущегося мрака моря. Марсель дрожал не Столько от холода, сколько от злости и нетерпения. Его била лихорадка. Он разговаривал сам с собой, не отрывая взгляда от трех освещенных треугольников «Морского кафе» по другую сторону узкого канала.

— Она не придет… Она не осмелится прийти…

Речь, разумеется, шла о Мари, и Марсель вряд ли мог объяснить, почему он употребил слово «осмелится».

Скорее всего, потому, что его снова охватила мысль об отмщении? Потому что он сам только что был унижен своим отцом, выброшен вон, его плоть и гордость пострадали, потому что сам он не осмелился оказать сопротивление?

Конечно, было бы неплохо, чтобы и он, в свою очередь, заставил испугаться кого-нибудь — Мари, скажем, которая знала теперь, что он ее ждет, и не осмеливается прийти.

Она не осмеливалась не только из-за него, но и из-за другого, Шателара: ей было бы стыдно показать, как она бегает за мальчишкой!

Вот что такое жизнь! И все это время море вздыхало, пронизывая юношу своим влажным дыханием, пахнущим водорослями.

За желтыми шторами люди разговаривали, выпивали, смеялись; завсегдатаи глазели на снующую мимо них Мари, слышали ее голос, и это никак их не волновало.

— Она не осмелится прийти! Я это знаю!..

Марсель плутовал сам с собой, повторяя с такой уверенностью, что она не придет: он надеялся обмануться.

— Она не придет!

И чудо наконец произошло, произошло самым обычным образом, даже обескураживающим своей естественностью. Дверь кафе приотворилась и тотчас же захлопнулась, но силуэт Мари мелькнул на пороге. Она остановилась на мгновение, чтобы накинуть пальто на голову, как делали во время дождя все местные девчонки.

Откуда у него возникло ощущение, что Мари бледна, хотя она стояла так далеко и не была освещена? Она быстро взглянула направо, потом налево.

Конечно, она не могла видеть его, почти скрытого бараком таможни, но тем не менее она бросилась в его сторону, перебежала улицу, устремилась на разводной мост, где непроизвольно замедлила шаги, чтобы не стучать так громко по мосту.

Как и обычно, не доходя двух метров до него, она произнесла:

— Ты тут. Марсель?

И сразу же, без гнева, но и без сочувствия:

— Ты что, совсем спятил?

Они приблизились друг к другу вплотную, и теперь их дала в темноте выступали более отчетливо и, казалось, даже светились. Мари видела, разумеется, что Марсель не в себе; она насупила брови и с нетерпением, теребя на груди одежду, спросила:

— Что это ты такое сделал, скажи? Тебе что, вдруг захотелось, чтобы я потеряла работу?

— Мари…

— Что — Мари? Прежде всего, я не хочу, чтобы ты приходил в кафе, понял?

— А если я не хочу, чтобы ты туда возвращалась? — осмелился он выдавить из себя.

— Уж лучше помалкивай! То, что я делаю, тебя не касается…

— Мари!

— Мари! Мари! Мари! Многого ты добьешься, повторяя мое имя хоть сотню раз!

Он стоял совсем рядом с ней, но не решался до нее дотронуться. Вообще-то говоря, ничего не произошло, но теперь казалось невозможным, что она снова позволит ему сжать свою шершавую ладошку в его руке, прижаться губами к ее дышащей теплом шее.

— Мне так плохо… — униженно бормотал он.

— Ты просто мальчишка, вот кто ты!

— Вспомни, Мари…

— Только потому, что мы пять или шесть раз обнимались в темноте, ты уже вообразил себе…

— Я люблю тебя!

Он понизил голос, сам взволнованный этим словом, а она, пожав плечами и глядя с беспокойством в сторону кафе, бросила:

— Дурачок ты, вот что!

— Но ты тоже мне говорила, что любишь меня…

— Ну, только потому, что когда-то так говорят молодым людям…

Несмотря на головокружение, он продолжал:

— Так ты любишь другого, верно? Ты влюблена в этого человека…

— Замолчи, Марсель… Я должна вернуться, иначе меня пойдут искать…

Обещай оставить меня в покое…

— Признайся, ты его любишь…

— Я уже сказала, что ты дурачок!..

— Признайся…

Она как чувствовала, что ей больше нельзя задерживаться. Не уйдя минутой раньше, она была вынуждена остаться, потому что послышался шум тяжелых железных зубьев моста, который начали разводить. Короткий гудок сирены донесся из глубины бухты, подобно зову какого-то животного в ночи. Черная масса судна с зеленым и красным огоньками, которые, казалось, скользят по стенам домов на набережной, задвигались в ночи.

— Этого еще не хватало! — произнесла она.

К тому же дверь напротив стала открываться! Кто-то вышел из кафе, и можно было различить красный кончик кареты. Это вышел Шателар, он поеживался от холода, но, вероятно, высматривал Мари и должен был заметить край белого передника, выглядывавшего из-под пальто!

Рыболовное судно приближалось. Жалобным голосом Марсель снова принялся за свое:

— Послушай, Мари…

— Ничего не хочу слушать!..

— Я сам не знаю, на что я способен… Ты должна пройти со мной… Мы уедем вдвоем…

Совершенно спокойно, глядя ему в глаза, она спросила:

— Ты совсем рехнулся, да?

Проходя между каменными стенами, судно увеличивалось на глазах, направляясь к фарватеру; там виднелись лишь две светящиеся точки. Мост бесшумно встал на свое место.

— Мари!..

Шателар на другой стороне постоял еще с минуту у порога, возвратился в кафе и закрыл дверь. Теперь — уже Мари ступила на порог, ни разу не обернувшись. Она потянула за дверную ручку и оказалась внутри, в табачном дыму, тепле, шуме, круговерти.

Она принесла с собой немного уличного холода, и мужчины глазели на нее, но Мари приняла безразличный вид; со спокойным лицом, но запыхавшись, она прошла повесить на крючок пальто. Из-за короткой пробежки ее сердце стучало.

Тряпкой она вытерла какой-то стол, не более грязный, чем прочие, а ее взгляд все это время искал Шателара, которого не было видно. Словно желая ответить на этот взгляд, он позвал из соседней комнаты, постукивая монетой по блюдцу, и Мари подошла к хозяину:

— Вы приготовили счет?

Позади стойки, за выставленными на полке бутылками, висело плохонькое зеркало, серое и кривое, и Мари, бросив в него взгляд, увидела вытянутое бледное лицо, пряди волос, спадавшие на него, сбившийся набок белый воротничок. Она даже не попыталась его поправить, но по ее лицу скользнуло что-то вроде улыбки.

— Сорок два франка пятьдесят сантимов в полдень…

Семнадцать франков за выпивку… Сорок шесть за ужин — рыбаки никогда не заходили во вторую комнату, предназначенную для постояльцев. Середину ее занимала голубая фаянсовая печь, и Доршен вытянул обутые в сапоги ноги к огню.

Шателар же стоял со странной и не очень искренней улыбкой на губах. Может быть, и Мари в этот момент была искренна не больше него? Она с какой-то поспешностью положила счет, держась на расстоянии от Шателара.

— У вас нет мелочи?

Он послал ее разменять деньги. Это удивило ее; она предполагала, что он ей что-нибудь скажет. Она снова окунулась в табачный дым соседней комнаты, где старший Вио болтал без передышки, пересчитала мелочь, возвратилась и сделала вид, будто уходит, не дожидаясь чаевых.

— Вот! — спокойно произнес Шателар, протягивая десятифранковую монету.

Она взяла ее, сунула в карман передника и застыла, изо всех сил стараясь не отвести взгляда: Шателар смотрел ей прямо в глаза, и она не хотела показаться ему смущенной.

— Значит, это он?

Как бы Мари ни владела собой, она не смогла удержаться от улыбки и только усилием воли сумела стереть ее с лица.

— Кто?

— Ты не понимаешь, что я имею в виду?

— Нет!

— Ты часто встречалась с ним за таможней?

Ей хотелось, чтобы он мог видеть ее лицо. Она не опустила голову. Ее ноздри трепетали, глаза блестели.

— Каждый раз, как мне удавалось.

— Уж не он ли только что получил взбучку от своего отца?

— Может, и так… Я не обратила внимания.

Совершенно очевидно, Шателар был не в своей тарелке и чувствовал, что не очень-то достойно вести такие разговоры да и вообще быть здесь, задерживаясь из-за девчонки и парня, который был в нее влюблен. Он обиделся на Доршена, по-дурацки подмигнувшего ему, как если бы речь шла совсем о других вещах.

— И давно это началось?

— Достаточно…

— А ты его любишь?

Он изобразил улыбку на лице и перешел на покровительственный тон, каким обычно говорят с детьми.

— Большая любовь?.. Вы собираетесь скоро пожениться?.. — День еще не назначен…

У нее начала кружиться голова, и она прикусила губу. Все ее существо трепетало, но она не хотела, чтобы это было заметно, и, собрав все свое хладнокровие, продолжала глядеть на Шателара.

— Но он же не рыбак… Ты, кажется, говорила мне как-то, что выйдешь только за рыбака…

Ему было тридцать пять лет! Уже зрелый мужчина! Он по привычке хорохорился! Он считал себя умнее и хитрее других! Он владел большим кафе в Шербуре, за Кинотеатром, пароходом, автомашиной, ждавшей его у дверей…

И он находился здесь, чуть раскрасневшийся, не знающий, как расспросить ее о мальчишке! Он усмехнулся. Он говорил фальшивым голосом!

— Ты возьмешь меня шафером?

Она воспользовалась случаем, чтобы покончить с этим.

— Я уже просила вас не «тыкать» мне…

— А он? Он говорит с тобой на «ты»?

Она как отрезала:

— Вас это не касается!

Его лоб покраснел. Он сдержался с усилием, но проворчал:

— Скажи-ка, моя маленькая…

— Я не ваша маленькая…

— Во всяком случае, вы могли бы быть повежливее с клиентами…

— Клиентам нет нужды заниматься делами прислуги…

Доршен поднял глаза, ошеломленно поглядел сначала на него, потом на нее и спросил себя, не собираются ли они броситься друг на друга и сцепиться, как кошка с собакой. Но Мари, проявив благоразумие, направилась к входной двери.

К ней снова вернулся безразличный голос, и она спросила:

— Вам больше ничего не нужно?

Шателар, избегая смотреть на своего компаньона, во взгляде которого он чувствовал иронию, вышел, ворча:

— До завтра!.. Или до другого раза… Я еще не знаю, когда приеду…

— А что мне делать с кабестаном?

Он не ответил, пожал плечами и надел пальто.

Старший Вио стоял изрядно пьяный и возбужденный тем, что все сгрудились вокруг него.

Шателар остановился, просто так, чтобы отомстить кому-то, чтобы хоть кому-то бросить вызов. Он ждал, что рыбацкий капитан сделает необдуманный жест, скажет неосторожное слово. Но поскольку этого не произошло, он посмотрел ему в глаза с такой дерзостью, что все вокруг подумали о назревающей ссоре. Даже Мари, начавшая собирать бутылки на стойку.

Но Вио обмяк. Его тяжелый силуэт закачался. Неясные чувства мелькнули в его зрачках, и он ограничился лишь тем, что робким и стыдливым жестом поднял руку к своему лицу, к фуражке, и это могло сойти за прощальный жест.

Самолюбие Шателара этим оказалось удовлетворено; он пристально, одного за другим, оглядел моряков, как бы желая подчеркнуть свою силу, чтобы им запомнилось поражение Вио. Он чувствовал их напряженность, недовольство, но и нерешительность.

— Всем привет!.. — бросил он, направляясь к двери.

Мари стояла у него на пути. Проходя, Шателар нарочно слегка задел ее бедро, зная, что она не успеет отреагировать, поскольку, мгновение спустя, он уже оказался снаружи и заводил машину.

Он не дал себе труда закрыть за собой дверь. Стоявший к ней ближе других посетитель с силой захлопнул ее ногой, тоже давая себе разрядку.

Вио цедил сквозь зубы, уставившись в пол:

— …не всегда он будет так хорохориться, как…

Послышался звук мотора, затем скрежет сцепления. Мари с салфеткой в руках была там, среди них, как бы желая их приободрить и заставить вернуться к прерванному на минуту привычному течению жизни.

Рыбацкое судно издало зов из глубины порта, чтобы ему открыли проход. Это шла «Морская Дева», направлявшаяся за моллюсками в район Дьеппа.

О том, что произошло, удавалось узнавать лишь по крохам. Эти приносили одну подробность, те — узнавали другую, но в конце концов история так и осталась полной темных мест, подобно той, которая случилась двумя годами ранее, когда английский угольщик был вынужден подойти к причалам Порта, а к полуночи около него началась драка. В тот-то раз поначалу все было спокойно.

Жандармы пришли и ушли. И только в два часа ночи услышали шум в переулке и нашли Поля, механика с «Эмилии», только что получившего бутылкой по голове.

В этом же случае события произошли менее серьезные, но впечатление они оставили подобно давешним; из-за этого впечатления все случившееся объявили непреодолимым и непредсказуемым; тягостность события усиливалась тем, что в случившемся так и не разобрались, а единственным виновником посчитали роковое стечение обстоятельств.

Все продолжали подшучивать над Вио, и, может быть, перестарались, о нем и так уже слишком много говорили. Но как только ушел Шателар, посетители поспешили обсудить его — так, как им хотелось бы сделать это в его присутствии.

Ну и наговорили же о нем! И считает-то он, что все ему позволено, раз он из Шербура, и «Жанну — то он купил, лишь желая их всех оскорбить, и рассчитывает-то он, коли у него уже была в любовницах девушка из Порта, что может приголубить и других…

Обо всем этом столько наболтали, что в конце концов договорились чуть ли не до того, что старина Жюль умер если и не от беспутства Одиль, то уж по вине Шателара — точно!

Доршен не любил подобной болтовни, он вернулся на борт судна, где и улегся в одиночестве спать.

Могли ли они предугадать, что все ими сказанное причудливым образом перемешивается в сознании Вио?

В течение долгих лет он пил вовсе не больше других, скорее даже меньше.

Никто не мог бы упрекнуть его в этом грехе, напротив! Это был человек, как он сам охотно повторял, делавший то, что умел делать, и всегда готовый прийти на помощь.

— Он достойный человек…

Это было самое точное слово. Он был достоин лучшей участи и не заслуживал все эти падавшие на него несчастья, и с тех пор, как его судно продали, когда он увидел людей на палубе, обновляющих корабль, мысль о злом роке превратилась в его голове в навязчивую идею.

— …вы говорите, что это не может так долго продолжаться, — не переставал ворчать он в тот вечер.

— Его, конечно, труднее отодрать за уши, чем своего сына…

Такие слова, да за выпивкой! Потом все, отяжелевшие от выпитого, сохраняя тепло под холщовыми блузами, пошли каждый своей дорогой. Шаги удалялись в разных направлениях. Кое-кто останавливался поглядеть на движение воды в гавани.

Вио шел не очень-то твердо. Он издалека увидел свет, который мог идти только от его дома, и удивился, что в такой час кто-то еще не спит.

По правде сказать, он больше не думал о своем сыне; может быть, он и забыл, что выбросил его из кафе.

Он постоял перед стеклянной дверью, за которой светилась лампа. Потом вошел. И тогда увидел нечто на полу в кухне, это нечто оказалось его сыном, растянувшимся во всю длину.

Он никогда никому не признался, что в первый момент посчитал его мертвым, и когда наклонился, чтобы дотронуться до мальчика, уже был готов разрыдаться.

Да только Марсель был жив и даже не ранен! Марсель улегся там, потому что, вернувшись домой, почувствовал себя столь несчастным, настолько потерявшим надежду, что не нашел другого места, подходящего для его душевного состояния.

Он был самым обездоленным из людей! Он не отличался ни красотой, ни силой, как Шателар. Даже его волосы отказывались сохранять прическу, как у других!

Его мать умерла! Его сестра-слабоумная! Отец не любит его, ведь только что он унизил его перед всеми, перед Мари!

Никто его не любил, не мог его любить! Он был как чесоточная собака, которая никому не нужна, больная собака, жалобно устраивающаяся в углу!

Вот почему он лежал на полу: чтобы, рыдая, до дна испить чашу собственного несчастья, до конца погрузиться в отчаяние!

Поскольку он лежал недалеко от печки, где еще тлели угли, его щеки сильно раскраснелись; во рту от слез сохранялся соленый привкус.

— …что это ты там делаешь?

Он не спал; однако пребывал в каком-то оцепенении. Он слышал, как вернулся отец, но не осознал этого до конца. Тем не менее он плутовал сам с собой, чтобы почувствовать себя еще несчастнее; ему хотелось хоть кого-нибудь взволновать, поскольку сестра даже не проснулась от рыданий.

— …ты часом не сошел с ума?

Он повернул к отцу раскрасневшееся, с блестящими глазами и воспаленными губами лицо.

— …не хочешь ли подняться, а?

В это время два-три посетителя кафе еще блуждали по улицам. Мари поднялась в свою мансарду и начала раздеваться, не думая о Марселе. Она была вынуждена раздеваться в темноте, потому что накануне слышала, как топтался в коридоре хозяин, вероятно приклеившийся к замочной скважине.

Она улеглась. Простыни оказались холодными и влажными. Она слышала, как закрываются двери, и очень далеко — скрип цепи.

Постели Вио и его сына находились в одной комнате рядом с кухней.

Уставший Вио бормотал, стоя у дверей:

— Ложись!

Марсель имел глупость ему ответить:

— Я не хочу спать…

— А я сказал: ложись…

— Я не хочу спать…

Вио; вероятно, припомнилось в этот момент, что его сын приходил в кафе.

Бог его знает, как возникла эта мысль, но он все-таки невнятно спросил, подозрительно глядя на сына:

— А ты случайно не пьян?

Мальчик пожал плечами. Отец гнул свое.

— Ну-ка дыхни на меня…

— Нет!

— Ты сам знаешь, что пьян!

— Это ты пьян…

— Как? Что ты сказал?..

Наверное, это было произнесено с угрозой или мальчишка из жестов отца воспринял все слишком серьезно. Им так никогда и не удалось установить истину, потому что позднее и тот и другой все происшедшее вспоминали по-разному.

Один был возбужден от вина, другой от любовной лихорадки или просто мальчишества. Кухня была тесной из-за мебели и разных привычных предметов, некоторые из которых стояли на своих местах уже пятнадцать лет!

— Повтори-ка!

— Я тебе говорю, что ты пьян… Ты скотина!.. Ты подлец!.. Да, подлец!..

Он кричал, плача. Его сестра повернулась в своей постели, так и не проснувшись, поскольку была глухой.

— Грязный сопляк!.. Сейчас я тебя проучу…

Открылось окно, за ним другое. Из кухни Вио доносился грохот ломаемых предметов, непонятно, правда, каких. Широко открытая дверь отбрасывала на тротуар прямоугольник света.

Одни говорили, что слышали обмен ударами, другие утверждали, что разозленный Вио хватал разные вещи (впрочем, выбирая похуже), какие хотел сломать, чтобы утихомирить гнев.

В конце концов послышалось:

— Предупреждаю тебя, если ты еще раз сунешься в ту дверь, ноги твоей здесь не будет… Выбирай…

Никто не захотел вмешаться. Причину не посчитали серьезной. Все задавались вопросом, ушел ли мальчишка. Слышались всхлипывания, скорее, даже жалобные стоны.

— Ты хорошо понял? Если бы твоя бедная мать не отошла в мир иной…

Наутро шел дождь, женщины как приклеенные стояли у своих порогов, а если шли за покупками, то натягивали пальто на голову точно так же, как Мари накануне.

Дверь Вио была заперта. Внутри не слышалось никакого шума, из трубы не поднимался дым.

Дождь был мягким, прохладным и настолько мелким, что, казалось, падали не капли даже, а все вокруг светилось влагой. Можно сказать, что воздух двигался — нежно, беззвучно.

— В какой-то момент юнец выскочил и побежал… Через несколько шагов он остановился… Я думаю, отец вышел на порог, чтобы напомнить ему… Марсель, наверное, не хотел уходить… Может, он выскочил потому, что боялся?

Все это произносили с печальным видом, поглядывая на неподвижные корабли в бухте; вокруг каждого из них плавали остатки рыбы.

— Мой муж не хотел, чтоб я выходила… Начинался дождь…

Несмотря на дождь, старики стояли, как обычно, у каменного парапета рядом с разводным мостом, и они тоже говорили о Вио.

— Был ли он так уж пьян…

— Думаю, что…

— Куда он мог бы пойти?..

Мальчишка вышел, остановился на тротуаре, надеясь, что его позовут обратно, как несколько часов назад у «Морского кафе» он надеялся, что Мари придет его утешать.

Видел ли он своего отца через открытую дверь? Видел ли он соседей в ночных рубашках, торчащих в окнах? Плакал ли он? Кое-кто говорил, что да.

Все утверждали, что он был бледен, как будто в ночной темноте мог выглядеть как-то иначе.

Интересовались и тем, что Вио делал внутри дома.

Но известно было лишь, что в какой-то момент дверь распахнулась, словно от удара ногой, и с треском захлопнулась.

Продавщица газет, жившая через два дома, робко позвала:

— Марсель!.. Пест!.. Марсель!..

Марсель, конечно, услышал ее, но не обернулся. Он зашагал к центру города, где сходились дороги на Байо, Гранкан и Арроманш.

А еще продавщица газет сказала своему мужу то, что теперь повторяла всем:

— Нужно бы пойти его поискать… Кто знает, на что он способен?.. Завтра его отец и не вспомнит об этом…

Но муж ответил:

— Не надо лезть в чужие дела!

Жизнь на рыбном рынке разворачивалась, как и в любой другой день, поскольку окрестным продавцам живой рыбы некогда было судачить о сыне Вио.

Но у всех местных жителей было тяжело на сердце.

Это не казалось столь трагичным, как удар бутылкой по голове. И все же!

Кто знает? У матроса лишь оказался вырванным кусок кожи с волосами, и это не помешало ему жениться в том же году.

А кто мог знать, на что способен такой юнец, как Марсель, чья сестра совсем непохожа на других, и это, безусловно, было у них семейное.

Морось сгущалась, но настоящие капли пока не появились. Скалы с обеих сторон порта выглядели огромными серыми стенами, наверху, как болезненный нарост, виднелась желтоватая трава, и вдали — острый шпиль церкви. Ветер стих. Воздух не двигался. Начался отлив, темное зеленоватое море покрылось мелкими барашками.

Воздух пах рыбой, как всегда в этот час, на мостовой оставались пятна рыбьей крови и мертвенно-бледной чешуи. Грузовички выстроились один за другим до самого конца набережной. Женщины в сабо таскали корзины с уловом.

— Он еще пожалеет о том, что сделал… Куда же он убежал, ведь у них здесь нет родственников…

Несмотря ни на что, мальчишку искали по всем закоулкам. Все убеждали себя, что он не мог уйти далеко. Правда, все боялись обнаружить его в водорослях бухты.

Мари, поднявшаяся в шесть утра, обслуживала торговок рыбой и слушала, как они спорят о ценах, местные же жители, стоя у порога, говорили только о сыне Вио.

О чем она думает, никто никогда не мог понять и узнать толком, и именно поэтому среди своих ее звали Скрытницей.

Она была бледной, но таков уж ее обычный цвет лица. Она молча обслуживала Доршена, который пришел перекусить, распределив работы на борту «Жанны».

Она, однако, прервала работу, стоя с подносом в руках, когда около девяти часов, в черных сабо, морской фуражке на голове и с видом человека, отправляющегося в море, пришел Вио.

Чуть раньше видели, как открылась его дверь. Вио не поздоровался с соседями. Он вышел из дома, глядя прямо перед собой. И он направился к разводному мосту, где собирались все местные моряки, не находящиеся в это время в море.

— Привет! — сказал он им, как и в другие дни.

Но усы его дрожали. Он переводил взгляд с одного на другого, как бы упрашивая ничего ему не говорить, не принимать понимающий вид, не смотреть на него так, как смотрели они.

Потом он внезапно повернул назад и вошел в кафе, поставил локти на стойку, за которой проходила Мари.

— Кофе… — произнес он каким-то сдавленным голосом.

Вероятно, он ожидал, поднимая на нее взгляд, увидеть в ее глазах жалость, понимание, немного симпатии, что-нибудь такое, что можно ожидать от близких.

Но именно в этот момент она повернула голову к набережной, где послышался шум останавливающейся машины, и она, обслуживая его, посмотрела на часы.

Дверца машины открылась и захлопнулась.

Это был Шателар, приехавший на два часа раньше, чем обычно; из машины он вышел тяжелой походкой невыспавшегося человека.

Все это не переросло в драму, однако стало событием хоть и незначительным, но наложившим свой отпечаток на весь день.

Никаких сборищ не происходило, и жандармы, считалось, ничего не знают.

Когда старший Вио вышел из «Морского кафе», он держался подчеркнуто прямо и направился покупать себе провизию так, как это делал всякий раз, выходя в море.

Утром старики говорили, поглядывая на почти траурное небо:

— Должно быть, скоро пойдет снег…

С десяти часов погода определилась. Парящие в воздухе капельки измороси стали еще мельче и гуще. Со стороны моря надвигалась словно дымовая завеса; первыми растаяли очертания волнорезов, затем прибрежных скал, и полчаса спустя все уже ходили той нерешительной походкой, какой обычно передвигаются в тумане.

«Сестра Тереза» все-таки вышла. Скрежет разводного моста разносился дальше, чем обычно, и группа женщин, собравшаяся для прощания, имела размытые очертания; лишь подходя к ней, можно было видеть, как из тумана проступают детали: чья-то шаль, рыжие волосы, ребенок на руках, передник из синего полотна…

Вио был на борту. Он хотел отбыть, делая вид, будто с сыном ничего не произошло. Но не смог удержаться и, когда судно выходило за пределы порта, посмотрел в сторону скал.

Для Порт-ан-Бессена все это стало не просто историей с мальчишкой, которого пьяный отец выгнал из кафе. Марселя знали мало, и именно сейчас вдруг многие принялись укорять себя за то, что никогда не обращали на него внимания.

Об этом говорили в лавках, на улице.

— Были ли хоть у него с собой деньги?

— Откуда, если и дома-то у них денег нет?..

И все поступали так же, как Вио: украдкой бросали взгляды в сторону скал.

Был ли юноша способен на безрассудные поступки? Этого никто не знал. Все видели, как он рос на улице, подобно другим, и никому не приходило в голову посмотреть на него внимательней.

Конечно, в произошедшем никто не был виноват. Они ведь не сделали ничего плохого! Правда, речь-то шла о ребенке, и взрослые ощущали смутные угрызения совести.

Приехав и еще ничего не зная, Шателар — с угрозой в голосе бросил Мари:

— Тебе придется все-таки меня выслушать!

Она не шелохнулась. Она видела, что он плохо спал, а весь его облик говорил, что он на что-то решился. Вместо того чтобы одеться по-городскому, он вырядился в нечто среднее между рыбацким и охотничьим костюмом: в сапоги, без пристежного воротничка, в довольно-таки неприглядный свитер и полинявшую фуражку.

Не означало ли все это, что с него достаточно ничего не делать на своем судне и бродить весь день вокруг девчонки из «Морского кафе»? Он собирался работать руками! Он не боялся испачкаться!

Мари не смогла удержаться от улыбки, увидев, как он сел рядом с Доршеном.

Она поняла, что Учитель говорил о Марселе, и Шателар, подобно другим, казался взволнованным.

Подтверждением стало то, что обещанный разговор с Мари за весь день так и не состоялся. Шателар сделал то, что и обещал своим видом.

«Жанну» привели к стапелям в глубине порта. Во время отлива обнажилось днище судна, стоявшего на больших, покрытых тиной плитах. Виднелись силуэты людей, работавших под килем, и кипящий на огне котел со смолой; она распространяла тяжелый запах гудрона.

Туман не был таким густым, чтобы помешать работе, даже портовую сирену не стали включать. Не было и слишком холодно. Погода стояла какая-то неопределенная, угрюмая, с неприятной и пронизывающей насквозь сыростью; такая погода делает день нескончаемым и вызывает желание впрячься в противную работу, откладываемую долгое время.

Именно этим и воспользовался Шателар, трудившийся, словно обыкновенный рабочий. Как и другие, он макал кисть на длинной палке в смолу, а затем стремительно, чтобы не дать ей застыть, мазал корпус судна.

Понемногу судно, чернеющее с каждым мазком на десяток квадратных сантиметров, принимало вид горы.

Плотники на палубе стучали молотками. Механики завершали установку двигателя.

Шателар долго упорствовал в этой работе, но поскольку на носу судна требовалось нарисовать двойной желтый треугольник, он предпочел переключиться и оставил смолу на своих компаньонов.

Ко времени завтрака он был грязен, обычное воодушевление оставило его. Он ел, поставив локти на стол и глядя на Мари так, будто она была в ответе за все, за эту историю с Марселем, за туман, за ту скучную работу, которую теперь нужно доводить до конца.

В этот день им не удалось все закончить, поскольку прилив вынудил их оставить днище, и они перешли на палубу. Другие рыбаки в гавани трудились в своих баркасах. Время от времени они бросали критические взгляды на «Жанну», посматривая, что на ней делается, и, разумеется, выбранный Шателаром желтый цвет форштевня вместо предыдущего небесно-голубого их коробил, как, впрочем, их коробило бы все, что угодно, ведь речь-то шла о чужаке.

Ссор в этот день хватало. Шателар почти ни за что устроил разнос Учителю, и тот заявил, что это уж слишком. Плотник перевернул горшок с краской, а паяльная лампа полетела в ил, где ее пришлось отыскивать.

Взгляды Мари и Шателара часто пересекались, но по-иному, чем раньше.

Сегодня Мари, казалось, спрашивала:

«Ну, что там у вас?»

А он, насупив брови, отвечал что-то вроде:

«Увидишь, еще не вечер!.. Ты, малышка, меня еще не знаешь!.. Думаешь, и дальше можешь играть со мной… Погоди только, и я тебе покажу, каков я есть…»

Шателар проявлял такое упорство, выражая свои чувства, что Мари не могла удержаться от смеха, возвращаясь на кухню, то и дело поглядывая на себя в зеркало; она была довольна собой.

Не говоря уж о том, как комично он выглядел, перепачкавшись! Другие тоже испачкались краской и илом. Но на нем пятна расположились так, что вид его вызывал смех!

После полудня Мари услышала, как на улице люди говорили о Марселе, определенно о нем, хотя и не упоминали имени. Она с безразличным видом вышла на порог, но разговор уже закончился, и она довольствовалась лишь тем, что бросила взгляд в сторону «Жанны».

Шателар тоже услышал разговор. Ему показалось, что одна женщина рассказывала другой, как она встретила мальчишку около кладбища, то бишь у въезда в город.

Чего ради забивать этим голову?

Когда наступила темнота, Шателар решил вернуться в Шербур, не заходя в «Морское кафе», точнее, он заставлял себя так думать, но сам-то знал, что в конце концов раздраженно войдет туда, гремя сапогами и заглядывая в зеркало, чтобы убедиться в том, что измазан по самые уши.

— Подай-ка мне аперитив!

Он произнес это почти с угрозой, уставился на тонкий силуэт Мари, пробиравшейся между столиками, и разозлился, увидев ее обычно спокойное лицо и услышав ее голос, спрашивающий самым естественным тоном, что уже было одним из проявлений иронии:

— С сельтерской?

Все еще сердившийся Доршен не пришел выпить с ним аперитив, а направился с рабочими в другое кафе. Это было так же глупо, как и все остальное. Так же, как и вопрос хозяина кафе:

— Вы возвращаетесь в Шербур, несмотря на туман?

Может быть, ему переночевать здесь? Он расплатился, сел в машину и тронулся в путь. Мари не вышла посмотреть, как он уезжает, не взглянула в окно. Фары давали слабый желтый свет, обозначавший два плохо различимых круга на мокрой мостовой. В этот момент начала завывать сирена, и так она будет завывать всю ночь.

Мог ли Шателар объяснить, почему он выехал из Порта со скоростью меньше тридцати километров в час? Он не отдавал себе в этом отчета. Он прислушивался к шуму мотора, который ему не нравился, задавался вопросом, хватит ли ему света до конца пути, и эти мелкие заботы, добавляющиеся к целой куче других забот, привели его в ярость, несмотря на одиночество.

Он разминулся с двухколесной повозкой, возвращающейся в город. Городская стена, вдоль которой он ехал, закончилась, и он покатил среди полей, затем внезапно, повинуясь инстинкту, остановил машину.

Что-то хлопнуло по ветровому стеклу. Несколько мгновений ему казалось, что это мелкий камешек, но затем он четко увидел в стекле круглую дырочку, окруженную звездой тонких трещин, и понял, что ее оставила пуля.

Не размышляя, он распахнул дверцу. Он не был вооружен, но не думал об этом. Ожесточенно стиснув челюсти, сжав кулаки, он огляделся вокруг, пытаясь различить человеческую фигуру сквозь вату тумана, окружавшего его.

— Мерзость!.. — повторял Шателар сквозь зубы.

Неожиданно он отпрыгнул, потому что скорее почувствовал, чем услышал какое-то движение недалеко от себя. Он встретился с живым существом, рванулся вперед и с кем-то покатился по земле, ругаясь и лупя что было силы, в то время как под ним послышались приглушенные стоны.

Он больше не думал о пуле, не осознавал, что бьет стрелявшего в него, и его совсем не интересовало, кто это. Он просто мстил за все сразу и ни за что конкретно, не только за сегодняшний день, оставивший отвратительное ощущение, но и за все предыдущие дни, за постыдную сцену накануне, когда девчонка вывела его из себя, и, вообще говоря, оскорбила его мужское достоинство.

В какой-то момент он схватил своего противника за руку, державшую пистолет, и тогда, не размышляя, принялся ее выкручивать изо всех сил, как будто хотел согнуть железный прут.

Он услышал — он был уверен, что услышал — треск, неприятный треск кости, а потом едва слышный стон, что-то вроде:

— О-о!..

И больше ничего. Его противник внезапно обмяк. В его руках под ним лежало лишь обмякшее тело. Он перестал лупить. Откинулся назад и перевел дыхание, спрашивая себя, не убил ли он своего противника.

Это было странное ощущение. Фонари города находились в километре отсюда, и их не было видно. Слышался только приглушенный рев сирены. Проходящая автомашина, возвращающаяся из Байо, едва не стукнулась о машину Шателара и замедлила ход; чей-то голос с сальным нормандским акцентом прокричал:

— Идиот, не можешь, что ли, ее правильно поставить?

Шателар подождал, пока машина уедет, и вытащил из кармана спички. Когда пламя осветило бледное лицо подростка, он не удивился, хотя во время борьбы и не пытался установить, кто же его противник.

Это был Марсель! Вот до чего додумался мальчишка! Шателар не стал поднимать упавший в траву большой армейский револьвер, который Вио привез с войны.

Шателар тряс неподвижного, безжизненного юношу и шептал:

— Эй!.. Скажи что-нибудь, черт возьми!.. Да пошевелись же хоть чуть-чуть…

Он не был испуган, поскольку знал, что не сжимал ему горло или, скажем, не сдавливал грудную клетку, но он был взволнован, и у него возникло тягостное ощущение, когда, приподняв руку юноши, почувствовал, как она изгибается в ненормальном направлении.

Он больше ни секунды не колебался, взвалил тело себе на плечо, перенес на заднее сиденье в машину и взялся за руль.

Если бы его спросили, что он собирается делать, то вряд ли он толком смог бы объяснить. Он ехал; миновал Байо и ехал дальше. Время от времени он протягивал руку к своему спутнику, дотрагивался до него, но каждый раз натыкался на обмякшее тело. Шателар был уже далеко, прошло, должно быть, полчаса, как он ехал, когда ему показалось, что дыхание Марселя стало более ровным, затем раздался стон.

— Эй, там, сзади, поспокойней! — скомандовал Шагелар.

Он не смотрел на раненого, но чувствовал, что шевеление продолжается. Он прикинул, что осталось еще минут двадцать до Шербура, и прибавил газу.

— Ты сам напросился! Вот до чего ты додумался! А как бы ты, интересно, хотел, чтобы я поступил?

Он громким голосом говорил скорее самому себе:

— Да к тому же, не промахнись ты в меня, попал бы еще в лучший переплет… И все это из-за глупой соплячки!..

Позади него мальчишка постоянно коротко стонал. Иногда раздавались более сильные и долгие стоны, и наконец послышался шепот:

— Мне больно!

— Тем лучше для тебя… Это тебе урок… Что, по-твоему, я теперь должен рассказать в полиции?

Он не ждал ответа, делая крутые повороты, и едва не врезался в грузовик, не заметив его задние огни.

Когда машина остановилась в Шербуре на набережной напротив кафе, он уже успокоился и позабыл о своей одежде, о перепачкавшей ее смоле, желтой краске.

— Шевелись, недоумок…

Он подбежал к стойке, подозвал своего управляющего и одного из гарсонов.

— Одаль дома?

— Должно быть, наверху…

— Вы оба, помогите-ка мне…

Вид прибывших никого не смутил. Они вошли через Маленькую дверь и вскарабкались по неосвещенной лестнице, которая вела прямо в квартиру Шателара. Когда он открыл дверь, то увидел Одиль, сидящую напротив девиды с жирными волосами, которая раскладывала карты на столе.

— А эта-то что еще здесь делает? — заорал он.

И Шателар толкнул ногой дверь в свою комнату.

У него вызывали омерзение гадалки, и в особенности эта лоснящаяся сирийка, которая каждую неделю приходила навестить Одиль.

— Убирайтесь!.. Ну же!.. Вы разве не видите, что у нас в без вас хватает дел?

— Ты попал в аварию, Шателар?.. Кто это?..

— Заткнись!.. Отправляйся за доктором Бенуа…

Я сказал, отправляйся, а не звони по телефону… Так ты пойдешь, наконец?.. Вы же можете убираться… Я сейчас приду… Кстати, афиши принесли?

Он шагнул из одного полумрака в другой, потому что его комната была слабо освещена, а Одиль завешивала лампу оранжевым шелком, чем-то вроде шейного платка, с какими-то деревянными желудями на уголках.

— Поднимись-ка, я сниму с тебя куртку… Да поднимись же, идиот…

Он с отвращением ощущал на себе испуганный взгляд подростка, но еще противней было видеть его лицо, Перепачканное грязью и кровью.

Кровь-то на нем была. Шателар не знал, откуда она течет. Крови натекло достаточно, чтобы преобразить физиономию Марселя, который действительно выглядел жертвой с блуждающим взором, как у людей, попавших в аварию.

— Ты не можешь говорить, а?

— Мне больно…

— Тем лучше! Можешь хоть на потолок лезть…

— Что вы собираетесь делать?

Он пожал плечами. Большинство людей имеют какой-то опыт общения с детьми, поскольку у них есть родные или двоюродные братья или сестры, либо они сами являются отцами семейств. Шателар же никогда не жил в семье, и ему не приходилось общаться с подростками. Он смотрел на Марселя, не понимая его и постоянно ворча:

— Ну ты и ловкач!.. Эта рука?

Марсель вскрикнул. Черт возьми! У него была сломана рука, и здорово сломана. Не переусердствовал ли Шателар, выкручивая ее, как будто вырывал тюремную решетку? Он же слышал, что хрустнула кость!

— А, это ты… — сказал он входящему врачу, своему другу. — Входи…

Закрой дверь!.. Ты тоже можешь войти, Одиль… Только сделай одолжение, сиди молча и не делай такого трагического вида.

Взволнованная, Одиль пробормотала:

— Что я должна делать?

— Сейчас ничего… Поди сюда, Бенуа… Этот маленький паршивец собирался мне устроить пакость… Ладно, не важно… Мне пришлось сбить его с ног, и, право слово, я не очень представляю, что я ему тут сломал. Если это возможно, для него самого было бы лучше, чтобы это не стало известно…

Понимаешь?

— Так это же младший Вио! — вскричала Оциль, узнав наконец раненого.

Слова были самыми обычными. Однако она произнесла имя Вио с таким недоумением, что доктор посмотрел на молодую женщину с изумлением, а Шателар не сумел удержаться от нервного смешка.

— Младший Вио, да!.. — повторил он. — Я давно знаю, что, стоит тебе открыть рот, как обязательно ляпнешь какую-нибудь глупость.

Он принялся мерить шагами комнату, стараясь не глядеть на происходящее.

Время от времени он приоткрывал бархатные шторы на окнах и глядел на оранжевый свет вывески своего кафе.

Парнишка все время стонал, издавая иногда нечленораздельные вопли, а Одиль подбадривала его обрывками ничего не значащих фраз.

Чтобы убить время, Шателар снял телефонную трубку и потребовал соединить с кинотеатром.

— Алло!.. Да, это я… Сколько продано мест?.. Небогато… Да, я сейчас спущусь…

Бенуа подошел к нему с не слишком обнадеживающим видом.

— Двойной перелом руки… Не очень-то это хорошо… Раз ты не хочешь отправлять его в больницу, будет лучше, если я приведу хирурга…

— Которого ты знаешь?

Бенуа пожал плечами.

— Ну, тогда делай что нужно… Я потом тебе объясню… Одиль даст все, что требуется.

Только сейчас, глядя в зеркало, он обратил внимание на свой вид. Он принялся переодеваться, умылся, не жалея воды и по привычке разбрызгивая ее чуть не по всей комнате.

Он выбрал костюм цвета морской волны, черный галстук, машинально заколол его жемчужной булавкой и испытал удовольствие, снова почувствовав себя чистым и с хорошо приглаженными волосами.

— Ты понял? — произнес он наконец, подходя к кровати, на которой перепуганный Марсель трясся от переживаний.

Юноша отвел взгляд, и Одиль пришлось принять умоляющее выражение: она, вероятно, думала, что Шателар снова впадет в гнев.

— У меня нет никакого желания идти рассказывать в полицию нашу историю, тем более что она не такая уж красивая… Тебе подправят руку, после чего ты уберешься от меня в другое место.

Одиль, которая решительно не могла молчать, прошептала с жалостью:

— Он плачет!

— Ну и ладно! Пусть поплачет…

После этого Шателар предпочел выйти, окунуться в привычную атмосферу своего кафе, где почти каждый посетитель был ему знаком.

Но он, должно быть, встал сегодня не с той ноги, потому что вдобавок ко всему и там испытал разочарование.

Обычно он чувствовал несомненное удовольствие, почти физическое удовлетворение, ощущая себя чистым, гладко выбритым, элегантно одетым, и расхаживал, пожимая руки, подсаживаясь за столики то здесь, то там, выступая арбитром при игре в белот или кости, болтая с каждым о пустяках.

Кафе, как и кинотеатр, особенно по пятницам, когда собирались все завсегдатаи, было его вотчиной, где он безраздельно царствовал, и никто не оспаривал его превосходства.

Развешанные повсюду зеркала отражали его снисходительную улыбку, непринужденные жесты.

Кто-то имел к нему поручения, другие о чем-то спрашивали совета, а недалеко от входа всегда крутились три-четыре красотки, за которыми он спокойно наблюдал.

Однако в этот вечер, надеясь избавиться от тягостных хлопот дня, он не ощущал в себе воодушевления, увлеченности, порыва. Он машинально проверил денежный ящик кассы, занялся киноафишей, потом уволенным накануне гарсоном, жена которого пришла умолять взять его обратно…

Он все делал, как и в любой другой день, но мысли его витали далеко. Он сам не заметил, как пробормотал:

— Шлюха! Вот кто она такая!..

Иначе говоря, он думал о Мари! Он спрашивал себя, не начинает ли он ее ненавидеть, и не ей ли, в конце концов, он хотел выкрутить руки?

Уже десять дней, с тех пор как он купил «Жанну», Шателар бравировал напропалую. Здесь, в Шербуре, он заставил всех поверить, что поймал уникальный случай, и чтобы это подтвердить, называл намного меньшую цену, чем в действительности заплатил за судно.

Такое поведение, однако, не было свойственно его натуре. Унизительно оказаться вынужденным отдавать самому себе отчет в том, что ты приврал.

Уезжая в Порт, он говорил, что собирается там снарядить целую рыболовную флотилию, и это тоже было ложью.

И почему он покрасил форштевень желтым, что действительно смешно? Зачем нужно было напяливать сапоги и вместе с рабочими размазывать смолу?

Да просто потому, что он чувствовал себя не в своей тарелке! Потому что он уже несколько дней не был самим собой, по-идиотски крутился около Мари и чуть не получил из-за этого пулю.

Он уже раза два присаживался за столики. Гарсон, походивший на президента Республики и очень этим гордившийся, спросил его, когда тот хотел бы поесть, и Шателар ответил ему неопределенным жестом.

Он бродил вокруг бильярдов на втором этаже в бешенстве на себя, на весь свет вообще и на Мари в частности. Она насмехалась над ним, это очевидно. И она насмехалась над ним потому, что он смешон!

Он относился к ней как к девушке! Едва он осмелился прикоснуться к ее талии, как тут же покраснел от ее сурового взгляда! Не важно, что она давала лапать себя всем рыбакам в Порт-ан-Бессене!

И в то же время он не мог освободиться от этой болезни, значит, нужно покончить с ней, хотя бы разок поговорив с Мари с глазу на глаз, и показать, что Шателар не из тех, кто позволяет крутить собой до бесконечности.

Вот так! Решено!

И это решение настолько ободрило его, что он поднялся к себе и нашел там двух врачей, завершавших работу, и Одиль, помогавшую им как медицинская сестра.

Марсель оставался все таким же бледным, словно ему выпустили всю кровь из жил. Сейчас, когда его отмыли, стали видны его рассеченная бровь и распухшая нижняя губа.

Взгляд Бенуа говорил:

«Ничего себе! Похоже, ты перестарался!»

Ну и что? Почему это должно беспокоить Шателара? Разве он напал на этого маленького кретина? Разве он стрелял из револьвера?

Другой врач, хирург, смотрел на него еще суровее, думая, очевидно, что Шателар изрядная скотина.

— Куда ты его положишь? — спросил Бенуа.

— Его? С чего бы это?

— Да с того, что не можешь же ты выкинуть парня на улицу в таком состоянии… У него температура тридцать девять… Ему нужно несколько дней провести в постели и…

Опять осложнения! Разве Шателар предвидел это, привозя к себе раненого?

Разве его дом-больница?

Да у него и нет места! Даже для него самого, поскольку все возможные помещения отданы под кафе.

— Моя бывшая комната… — подсказала Одиль.

В конце концов! Он предпочитал, чтобы ему не напоминали об этом, но вот… Разумеется, у нее была комната, та, которую она занимала, когда работала официанткой, скорее даже не комната, а антресоли, и на них забирались по лестнице без перил и освещения…

Пусть его там устроят, лишь бы все поскорее закончилось…

— Ладно!

— Кто его туда перенесет?

— А ты что предлагаешь? Уж не хочешь ли, чтобы я сам его тащил? Ты и выпутывайся…

И, обращаясь к обоим врачам, спросил:

— Выпьете по стаканчику?

Хирург отказался: он был приглашен на ужин. Шателар пообещал ему бесплатные билеты в кино. Он предложил аперитив своему товарищу Бенуа, недавнему морскому врачу.

— Он действительно серьезно покалечен? — спросил Шателар наконец.

— Думаю, левая рука никогда не вернется в нормальное состояние… Кто он такой?

— Никто!.. Мальчишка… Ты перекусишь со мной?

— У меня собрание в восемь часов…

Как нарочно! И, как нарочно, все завсегдатаи разошлись: через час прибывал трансатлантический пароход. Да еще в театре выступала парижская труппа.

В довершение ко всему был свободный час между аперитивом и наступлением вечернего времени. Кассирша, как обычно, ела за кассой с деланно благовоспитанным видом многострадальной женщины климактерического возраста.

Сегодня Шатеяар ненавидел ее и задавался вопросом, как он мог — выносить ее два года.

— Что вам подать? — подошел с вопросом двойник президента Республики.

— Разве я тебя звал?

— Нет, но…

— Ну так подожди, пока позову…

Он посмотрел на часы в нетерпении оттого, что Одаль не спускается. Он подождал еще минут десять, сидя в кафе в одиночестве, и позвал наконец девчонку из вестибюля.

— Сходи-ка к мадам Одиль, скажи, пусть она придет.

Девчонка эта даже не плакала, когда сочла совершенно естественным оказаться с ним в постели, и теперь всегда смотрела на него, как бы спрашивая, не появилось ли у него желание снова переспать с ней.

— Мадам Одиль легла… — вернувшись, сообщила она.

— Вот как?

— Кажется, она очень устала и у нее мигрень…

Он едва не решился заставить ее встать. Потом взглянул на ожидавшую малышку в черном платье и подумал, не воспользоваться ли ему этим отвлекающим средством. У него имелся испытанный трюк. Достаточно было сказать, чтобы она отнесла что-нибудь в его кабинет. Кабинет находился рядом, в кинотеатре. Там, возле груды жестяных коробок с фильмами, стоял узкий диван такого же сиреневого цвета, что и кресла в зале кинотеатра.

— Ладно!

Она, вероятно, не расслышала и не тронулась с места.

Сколько же их крутилось в «Морском кафе» вокруг Мари? С ними, со всеми ними, носившими блузы грубого полотна голубого или табачного цвета, она казалась веселой и любезной. Они звали ее по имени. Он заметил, что она до краев наливала им стаканы, оставляя на столике мокрые круги.

Около двери брюнетка маленького роста, появившаяся в Шербуре всего лишь недели три назад, упорно поджидала клиентов, хотя подходящий час еще не настал.

Чтобы хоть чем-то заняться, он подошел к ней сказать об этом.

— Теряешь время, малышка!.. Этим вечером ты ничего здесь не заработаешь… Не тот сегодня день…

К пиву на столе она даже не притронулась. На хозяина глядела с легкой тревогой.

— Откуда ты?

— Из Кемпера.

— Приходи завтра к четырем часам… На втором этаже будет большой банкет… И после него неплохо…

Может быть, потому, что он проявил себя слишком добрым, он ощутил необходимость сорвать на ком-нибудь свое дурное настроение и направился к кассирше.

— Вы должны знать, мадам Блан, что мулей не едят пальцами… Впрочем, мулей не едят, когда сидят за кассой…

— Но мсье…

— Никаких мсье!

Одним махом ему бы покончить с Мари и на этом успокоиться.

Все шло как обычно. Едва Шателар спустил ноги с постели, как заспанный голос произнес:

— Ты не едешь в Порт?

Даже если бы ей заплатили, она не сказала бы точнее. Иногда она поощряюще добавляла:

— Погода вроде будет хорошая…

И даже:

— Если бы не мой раненый, я поехала бы с тобой.

Только вот уже давно подобное простодушие не умиляло Шателара, и в ответ он проворчал:

— Нет, я не еду в Порт!

Вот так! Пускай Одиль сама пораскинет мозгами, чтобы понять, если сможет.

Но все это ни к чему, потому что она даже и пытаться не станет. Свернувшись калачиком в смятой постели, уткнувшись одним глазом в подушку, с безмятежно расслабленным телом, она не была, однако, полностью довольна, и, следя взглядом за одевающимся Шателаром, заметила:

— Я не знаю, что с тобой, но кое-что идет не так, как…

Он ушел. С четверть часа или около получаса она неподвижно лежала в постели с открытыми глазами и размышляла; наразмышлявшись всласть, она всегда останавливала взор на сером зеркальном шкафе, отражавшем кусочек окна.

Наконец она вздыхала и вылезала из постели; стоя и потягиваясь, Одиль первым движением брала руками свои груди и растирала их через рубашку, ткань которой приятно щекотала.

Раньше у нее была служанка, с которой Одиль могла болтать часами, до тех пор, пока не нужно было выходить по каким-нибудь делам, но Шателар указал той на дверь, потому что она пила.

Одиль не одевалась. Она откладывала эту неприятную обязанность насколько возможно. Она хранила свое животное тепло, запах постели и всех ночных удовольствий. Все еще в халате, она раздвигала занавески и недолго смотрела в окно, но там всегда показывали один и тот же спектакль: стоящие у края набережной грузовики, несколько рыболовных судов, серая мостовая и спешащие люди.

Еще небольшое усилие, и Одиль выбиралась на лестницу, стены которой были окрашены масляной краской: снизу красноватой, а сверху — весьма мерзкой зеленой. Она поднималась на самый верх, где жила когда-то, пока Шателар не занялся ею. Она входила без стука, и каждый раз ее поражал запах. Вообще-то она должна была к нему привыкнуть, должна была знать и то, что запах у каждого свой. Но нет! Каждый день она совершала одно и то же удивленное движение. Действительно, Марсель, по сути, еще мальчишка, пахнул как мужчина, сильнее даже, чем Шателар; может быть, потому, что он рыжеволосый?

— Как дела? — спрашивала она, машинально поправляя одеяло. — Тебе не очень больно? Ты опять видел плохие сны?

По правде говоря, в этой комнате она всегда чувствовала себя лучше, чем в других. Шателар, каким бы добрым он ни был, никогда не упускал случая посмеяться над ней или грубо ее оборвать.

Здесь же она поступала как хотела.

— Что тебе дать поесть в полдень? Говори!.. Ты же знаешь: со мной можешь не стесняться…

Мальчишка в конце концов спрашивал:

— Что он сказал?

Он не спрашивал:

— Что она сказала?

Его не так беспокоила Мари, как Шателар. Однако тот ни разу не поднялся его проведать. Привезя Марселя к себе и позвав врача, он перестал им интересоваться.

— Что он сказал?

— Да ничего! Что ты хочешь, чтобы он сказал?

Марсель понимал ее. Он не смог бы этого объяснить, но понимал.

— А что он делает?

— Ничего не делает…

— Он уехал в Порт?

— Нет… Он должен быть внизу, в кинотеатре…

— Это большой кинотеатр?

— Да… Как и любой другой…

— А что показывают?

— Я еще не видела программу на эту неделю… Наверняка какой-нибудь американский фильм…

Она усаживалась на кровать. Ощущая запах, она не испытывала к нему отвращения, а даже находила его приятным. Да и потом, ведь Марсель-человек, с которым она может быть такой, как хочется, говорить не думая, болтать глупости. Одиль могла трогать его, теребить. Она утирала ему лицо, ухаживала за его рукой, лежащей в шине. Именно она помогала ему менять рубашку, и для нее ничего не значила его нагота: бледная кожа и позвоночник, в котором можно было пересчитать кости.

— А чем он занимается в кафе?

— Да разве я знаю? Разговаривает. Всем занимается…

Она не понимала, почему мальчишка говорит с ней только о Шателаре, всегда о нем, задавая вопросы, о которых она никогда не размышляла, допустим такие:

— Вы оба спите в одной постели?

— Конечно…

Она больше не стеснялась его. В это утро она стригла себе ногти на ногах.

Изогнувшись, она сидела на его кровати, и ее бедра заголились так, что позволяли видеть влажную и шелковистую темноту.

— Надо бы мне в какой-нибудь день съездить в Порт, повидать сестру, говорила она, лишь бы что-нибудь сказать. — Я не знаю, какая муха укусила Шателара. Последнюю неделю он там бывал каждый день. Только что не ночевал там… А теперь, когда судно готово, он не хочет и слышать о нем.

Говорить-то она говорила, но это ее не беспокоило. В этом была ее сила.

Лишь только она оказывалась в этих четырех стенах, со слуховым окном и кроватью, как только она как бы окутывалась собственным теплом, она достигала душевного покоя и все, что происходило за пределами ее уголка, не имело для нее никакого значения.

— Куда это ты уставился? — вдруг спросила она, заметив на лице Марселя странное выражение.

Она проследила за его взглядом, догадалась, куда он смотрел, переменила положение ног и промолвила:

— О! Вот оно что…

Потом она снова принялась неторопливо болтать, словно приходящая работница.

— Это снова я, — жалобно признался Учитель по телефону. — Что я должен делать?

— Ждать!

— Но дело в том, что я…

— Я тебе говорю: ждать… Когда я туда приеду, я посмотрю и…

Но он туда не ехал! Он не хотел туда ехать! Он находил любой предлог и даже затеял полную инвентаризацию погреба, что вогнало в пот всех его служащих и что ему же первому и надоело.

Он, казалось, был способен жить, не произнося ни слова о том, что у него лежало на сердце, и, может быть, даже не думая об этом, по крайней мере стараясь не думать специально и отдавая себе в этом отчет.

Он знал, что в Порте всех интересовало, что все это означает. «Жанна» была готова, Смысла не выпускать ее в море не было, а экипаж в крайнем случае можно набрать и в Шербуре. Он всех загонял, ускоряя работы. Теперь же, когда все закончено…

В течение всего этого времени никто не осмеливался ему перечить. С самого первого утра только и говорили:

— Берегись хозяина!

Это было заметно. Он отыскивал в потаенных углах плохо вымытый стакан или валяющиеся в беспорядке тряпки. Кассирша, которую он ни с того ни с сего невзлюбил, не имела времени для передышки и с утра до вечера пребывала в страхе.

— Вот что, красавица, — говорил он одной из постоянно торчащих здесь девиц. — Я хотел бы, чтоб ты искала себе клиентов в другом месте, не в моем кафе. Ты здесь слишком, сама понимаешь, заметна… Мое заведение не бордель.

Он вел себя так с каждым, включая гарсона с внешностью президента Республики. Шателар обнаружил у него перхоть и посоветовал мыть голову керосином.

Все это, очевидно, не могло долго продолжаться, но развязка, как всегда бывает, наступила неожиданно. Как-то вечером он ел мулей, сидя напротив Одиль. Они их ели руками, что и отметила со своего места кассирша (правда, замечания она им сделать не могла!). Раковины с шумом падали в эмалированное блюдо.

— Кстати…

Одаль подняла голову. Он продолжал есть, чтобы придать как можно меньше значения тому, что он собирался сказать.

— …ты бы позвонила сестре, чтобы она приехала тебя повидать…

— Мари?

Шум от ракушек, гул голосов в кафе и весьма долгое молчание. Думала ли Одиль о чем-либо? Хотела ли она что-то возразить?

— Да… Я хочу ее видеть… — продолжал Шателар.

И, повернувшись к гарсону:

— Эмиль! Вызови-ка мне телефон номер три в Портан-Бессене…

— Что я должна ей сказать? — забеспокоилась Одиль.

— Скажи: ты хочешь, чтобы она приехала… Да не знаю я!.. Если она будет колебаться, объясни ей, что ты больна…

— Но это не так…

— Ну и что такого?

И опять мули. Шателар пил сок из раковинки.

— Мне с ней поговорить о Марселе?

— Нет…

Подошел гарсон:

— Третий номер у аппарата.

Одиль встала первой. Шателар задумался на мгновение и пошел вслед за ней, протиснулся в кабинку, но отводную трубку пока не взял.

— Это ты. Мари?.. Да, это Одиль… Что ты говоришь?.. Нет, все хорошо…

Вот… Я звоню, чтобы тебе сказать…

И она замолчала, глядя на Шателара, делавшего ей повелительные знаки.

— …я хочу, чтобы ты приехала меня повидать… Да!.. Я не могу объяснить тебе по телефону… Алло!..

Шателар с некоторой нерешительностью все-таки взял отводную трубку. Он услышал голос Мари, спокойно произносивший:

— Когда?

— Я не знаю…

Он подсказал:

— Завтра…

И Одиль послушно повторила:

— Завтра… Поездов сюда ходит достаточно… Значит, ты приедешь…

Шателар будет очень рад…

Он со злобой посмотрел на нее. Она растерялась, что-то забормотала и повесила трубку. Они вернулись за свой столик, как будто все еще продолжая ссориться.

— Почему это ты разозлился, что я сказала…

— Да потому, что я не просил тебя об этом. Все!

Эмиль!.. Неси сыр…

Он был недоволен и ею и собой и особенно недоволен тем впечатлением, которое на него произвел голос Мари по телефону.

— Что с тобой?

— Ничего…

И, как будто она не могла упустить случая ляпнуть бестактность, она продолжила уверенным тоном:

— Странно… В сущности, ты ведь интересуешься моей сестрой…

— Вот как?

— Я не ревную… Я знаю Мари…

— Ну и?..

Он посмотрел на нее с таким видом, будто собирался ее ударить.

— И ничего… Что с тобой?.. Каждый раз, как говорят о Мари…

— Это я о ней говорю, да?

— Я хотела сказать…

— Ну так заткнись!.. Ты раздражаешь меня, черт побери!..

И потом, после молчания:

— Ты не спросила ее, каким поездом она приедет…

Он все предусмотрел; словом, это было достаточно гадко. Шателар не имел оснований гордиться собой, но это ему было безразлично. Он поднялся раньше, чем обычно, и тщательно выбрился. Словно молодой человек, он даже сменил белье и тайком бросил взгляд на Одиль: заметила она это или нет.

Они никогда друг с другом не говорили о Марселе, но этим утром речь шла только о нем.

— Что он говорит?.. Как у него дела?.. Когда он сможет убраться отсюда?..

Что он собирается делать?..

Он хитрил, разумеется! Все это говорилось лишь для того, чтобы произнести совсем другие слова, и он произнес их, отвернувшись, потому что его собственное отражение в зеркале ему не понравилось.

— Нужно, чтобы ты сейчас с ним поговорила… Да!.. Заметь, что речь не идет о том, чтобы выгнать его вон… Ну, не перебивай, погоди, дай мне сказать!.. Значит, спроси у него половчей… Попытайся узнать, какие у него планы…

— Но…

— Не перебивай меня… Ты сделаешь то, что я тебе скажу… Ты поднимешься и…

Говоря таким образом, он с необычайной ясностью думал о Мари.

Тем хуже! Именно так! Если бы она не вела себя столь глупо и он вел бы себя по-другому.

— Я, наверное, могла бы пойти встретить сестру на вокзал…

— Не трудись… Она сама найдет дорогу…

— Что я должна ей сказать?

— Ничего… Что ты рада ее видеть…

— Ты что, хочешь, чтобы она здесь работала?

— Я? Мне это абсолютно все равно…

— А если она об этом со мной заговорит?..

Он думал о времени прибытия поезда. Он знал, что поезд только что прибыл, что Мари должна уже выйти из вокзала и направиться к набережной. Он все рассчитал с точностью почти до минуты. Он небрежно ронял:

— Я спущусь вниз… До скорого… Если Мари приедет, я скажу, чтобы она поднялась к тебе…

Он прошел в кафе и профессиональным жестом подровнял стулья.

Как специально, это утро было солнечным. Солнце было желтым, но все-таки оно было. Видимые только со спины люди выстроились на краю набережной и наблюдали за траулером, возвращающимся в порт.

Шателар ходил взад и вперед. Он исподлобья бросал взгляды на кассиршу, зная, что она сердится на него и что она права.

— Все еще сердитесь? — шутливо спросил он.

— Я не сержусь. Вы мой хозяин и имеете право делать мне замечания. Но…

— Но?

— Я уже не ребенок (еще бы! у нее даже росли усы!), когда мне хотят что-то сказать, я предпочитаю, чтобы…

— …этого не говорили при всех, — закончил он.

При этих словах он едва заметно вздрогнул, потому что в зеркало увидел, как открывалась дверь. Это она! Мари! Он напряженно думал о ней и, однако, совсем не ожидал, что она будет вот так выглядеть.

Это было смешно, поскольку не предполагал же он, что она приедет в Шербур в своих сабо, переднике и с взлохмаченной головой!

И тем не менее! Она изменилась: это была маленькая забавная особа в черном костюме, обрисовывавшем ее четкими линиями, с дорожной сумкой, которую она с достоинством держала перед собой.

Было странно видеть ее здесь с визитом, направляющуюся к гарсону, поскольку она не видела Шателара, и вежливо спрашивающую:

— Скажите, мадам Ле Флем здесь?

Она могла тут задать этот вопрос любому и не получить ответа, потому что даже Шателар не знал, что Одиль носила фамилию Ле Флем. Он засмеялся и шагнул вперед. Веселье переполняло его. Из-за этого он позабыл о гадкой ловушке, которую подготовил.

— Здравствуй, Мари!

— Здравствуйте, мсье…

Вот это да! Она назвала его мсье. Впрочем, как же она могла назвать его иначе? Ведь не Шателаром же, не Анри, не свояком! Так как!

— Моя сестра здесь?

— О да, прекрасное дитя!.. Она наверху и ждет вас…

Эмиль! Проводите мадмуазель в комнаты…

Она была красива! Вот так! Теперь он не сомневался, что она красива! У него сразу возникло именно такое ощущение. Это была уже не та Мари, которую он знал в Порт-ан-Бессене. Она предстала маленькой личностью, которая знает что хочет, и, следуя за гарсоном, казалась дамой, наносящей визит.

Она, вероятно, не ожидала, что Шателар так легко отпустит ее. Неплохо он сказал! Проводите мадмуазель в комнаты…

Ха-ха! Как будто бы она не интересовала его ни в малейшей степени! Что у него общего с ней? Она приехала повидать свою сестру, разве не так? Ну, пусть они и устраиваются вдвоем!

Его глаза смеялись. У него появилось желание шутить. Он вернулся к стойке.

— О чем мы говорили, милейшая мадам Блан?

— Вы этого хотите?

— А как же!

— Я говорила, что я не ребенок и желала бы в дальнейшем…

Его распирала радость. Это появление Мари здесь, в пустом кафе, неслыханное событие! Он смотрел на дверь, и ему казалось, что дверь открывается, а за ней вырисовывается маленькая фигурка девушки. Все так и было! Впервые она явилась ему, как девушка из хорошей семьи.

Черт возьми, а разве она не была такой?

— Я вас слушаю, мадам Блан…

— Разве? Я бы этого не сказала…

Он прошел за стойку и стал обдумывать, что бы ему выпить для приятного ощущения во рту. Он взял одну бутылку, потом другую и в конце концов промочил горло старым портвейном.

Нужно было бы подождать еще, но немного, иначе это показалось бы неестественным. Он вышел на порог, чтобы освежиться. Там было чудесно.

Какая-то женщина толкала тележку, полную мерланов, и тележка оставляла за собой мокрые следы.

Наверху они, должно быть, рассказывают друг другу свои незатейливые истории. Во всяком случае. Мари приехала! Однако она, вероятно, догадывалась, что это он заставил Одиль позвонить по телефону. В этом случае то, как он это сделал и чем гордился, ее непременно удивило бы.

— Опусти немного большой тент, Эмиль… Если меня будут спрашивать, меня нет ни для кого… А! Чуть не забыл… Приготовь двух цыплят пожирнее…

Он поднялся по лестнице. Его глаза все еще смеялись, но делал он это уже с усилием. Он вынужден был сказать себе вполголоса:

— Тем хуже для нее!..

Он на мгновение остановился перед дверью и прислушался. Одиль говорила:

— …у него ни на грош злости…

Но, может быть, говорили и не о нем. Они могли обсуждать Марселя.

Одиль разгуливала в ночной рубашке и босиком. Она открыла свой гардероб, без сомнения, чтобы показать сестре свои туалеты. Мари же сидела в костюме, но сняла шляпу, которая, очевидно, была ей мала, потому что на лбу у нее виднелся красноватый след.

— Видишь, она приехала… — сказала очень довольная Одиль.

— Вижу…

В комнате никогда не было особенно светло, поскольку единственное окно, выходившее на набережную, обрамляли тяжелые плюшевые шторы, кроме того, на полу лежал красный ковер.

— Скажи-ка, Одиль…

— Что?

Он глядел на нее, стараясь взглядом заставить понять — главное, не задавай бесполезных вопросов!

И произнес:

— Я хотел бы, чтобы ты поднялась наверх для того, о чем я говорил тебе сегодня утром…

Его глаза не давали ей возразить.

— Иди быстрей!.. Поговори с ним… Я должен знать, потому что сейчас буду говорить о нем кое с кем…

— Хорошо…

Она подхватила свой халат, сунула ноги в валявшиеся домашние туфли, сказала сестре:

— Я ненадолго…

Идя к двери, Одиль на секунду остановилась в размышлении, будто ее осенила какая-то догадка, но это ощущение быстро исчезло, и все, на что она решилась, было:

— Постарайтесь не ссориться!..

Мари не двигалась. Она стояла между кроватью и окном, в метре от зеркального шкафа, отражавшего ее спину. Бросая быстрые взгляды, Шателар наблюдал за ней, потом, когда Одиль вышла на лестницу, медленно, серьезно, словно делая нечто важное, хорошо обдуманное, подошел к двери, повернул ключ, положил его в карман, поднял наконец голову и посмотрел Мари в глаза.

— Вот так! — сказал он.

Он долго обдумывал это. Однако никак не мог предугадать, что она сделает.

Был ли он готов к весьма резкому отпору, может быть, крику, оскорблениям, ударам? Он ясно представлял себе, как она бьется в его руках и царапается, словно молодое животное.

Между тем она не шевельнулась, не отвела глаз. Пока она оставалась совершенно неподвижной, казалось, она не испытывает страха. Она все еще держала в руке свою маленькую сумку черной кожи с металлической застежкой, и это придавало ей вид дамы, пришедшей с визитом; без сомнения, она не делала так преднамеренно.

— Ты поняла, наконец?

Что до него, то он так уставился на нее, будто ненавидел, жестко, со злобой, угрожающе выставив челюсть вперед. Можно было подумать, что он охвачен жаждой ужасной мести этой неподвижно стоящей девчонке.

— Поди сюда…

Но нет! Она не шелохнулась! Ему самому пришлось шагнуть вперед! И он сделал это неловко, поскольку шагнуть вперед оказалось намного труднее, чем он предполагал. Если бы она хоть рассердилась или заплакала! Если бы она хоть двинулась! Но нет! Она так и стояла, а лицо ее ничего не выражало — ни изумления, ни гнева, ничего, кроме легкого любопытства, как будто это ее не касалось.

— Ты этого не ожидала?

Хоть бы одно движение, и все пошло бы как по маслу. Единственно, что требовалось сделать, так это преодолеть расстояние между ними, дотронуться до нее, схватить, ощутить в своей власти. Нельзя было даже представить себе, как трудно в определенный момент поднять руку, положить ее на плечо в черной сарже!

Но ему все-таки пришлось это сделать. Плечо не дрогнуло, не отодвинулось.

Он сказал:

— Видишь ли, моя маленькая Мари, я слишком долго об этом думаю…

И она ответила удивительно естественным голосом:

— Зачем вы закрыли дверь?

Что он еще мог сделать, кроме как засмеяться, еще ближе подойти к ней, обхватить рукой теперь уже оба плеча?

— Так ты заметила это?

А он-то думал…

Все оказалось намного проще, нежели он предполагал. В сущности, она уже безропотно покорилась; может быть, такое случалось с ней не в первый раз?

Он не любил казаться простаком. Прошептал:

— Это тебя пугает?

— Что?

— Ты что, не понимаешь?

Тогда она сделала странный жест: показала на неприбранную постель, где еще валялось скомканное белье Одиль, и произнесла:

— Вы об этом говорите?

Потом медленно высвободилась из его объятий. Он не знал, что она собирается делать. Он приготовился ко всему, но не к тому, что увидел: она направилась прямо к кровати, села на край и сказала:

— Вот!..

Что — вот? Она согласна? Она довольна? Она сломлена? Что — вот?

Насмехается она над ним или презирает его?

— Вы сильнее меня, не так ли? — добавила она с улыбкой. — Полагаю, вы предприняли все меры предосторожности…

— Послушай, Мари…

— Нет!

— Что — нет?

— Я не стану слушать. Не желаю ничего знать. Делайте что хотите, я не могу вам помешать, но избавьте меня от объяснений.

Она не заплакала. Не было это и притворством. Все шло столь необъяснимо, что он не верил своим глазам. Ничего! Чуть заметное выпячивание нижней губы, потом движение головы, которым она повернулась к стене так, что он впервые увидел, какая у нее длинная и белая шея с голубыми венами.

— Послушайте, Мари…

Он произнес послушайте! Он перестал понимать происходящее. Он злился на самого себя. Тогда, чтобы покончить с этой тягостной ситуацией, он резко подошел к ней, уселся рядом на кровать, неловко схватил ее, прижал к себе.

Она не сопротивлялась. Ее щеки были холодны. Он целовал ее как придется, в короткие волосы на виске, в щеки, в затылок. Он говорил наугад:

— Да понимаешь ли ты, что я не могу так больше, что я люблю тебя, что я…

Но она не шевелилась! Она словно не подавала признаков жизни. Она не делала никаких усилий над собой! Это было нечто неслыханное и невыносимое!

Он подумал, что все может измениться, если он прикоснется к ее губам, но она немного отвернула голову, словно его рот вызывал у нее отвращение.

— Мари, нужно, чтобы…

Чтобы — что? И в то же время он не терял головы, видел солнце в окне, отражающееся в зеркале шкафа, где только что отражалась спина Мари; он слышал шум, который производил Эмиль, расставляя столики.

Несколько раз Шателар испытал искушение поступить с ней грубо и решительно, чтобы покончить со всем этим, даже если пришлось бы потом раскаиваться. Так все же лучше, чем ничего!

Его рука легла на колено Мари в черном чулке, поднялась выше и дотронулась до кожи. И сразу вслед за этим он увидел, как ее лицо повернулось к нему, и в нем он прочитал грустную покорность судьбе, может быть, разочарование или первые признаки отвращения?

Нет! Даже не это.

Она произнесла одно лишь слово:

— Ну?

И все! Тем не менее он понял:

«Ну, это то, к чему вы стремились?.. Это все, что у вас есть на сердце?..

Из-за этого вы так бегали за мной, приезжали каждый день как безумный в Порт-ан-Бессен, а потом не решались приехать и, наконец, заставили звонить мою сестру? Из-за этого?»

Она не одернула платье. Она не дала себе труда сделать это! Что из того, что он мог видеть крохотную часть ее бедра?

Руки Шателара упали вдоль тела. Больше так не могло продолжаться. Его словно парализовало. Горло его сжалось. Он пытался не заплакать. Это было бы слишком глупо, слишком унизительно.

Это состояние не могло долго длиться. Они сидели на кровати один подле другого и не глядя друг на друга. Мари первая испустила вздох. Потом с некоторой робостью снова повернулась к Шателару и сказала своим бесстрастным голосом, который сегодня производил на него такое удивительное впечатление:

— Вот и все…

Он с облегчением поднялся. И заорал во всю глотку:

— Как глупо! Да!..

И направился к двери широкими шагами. Но глупее всего было то, что он не мог найти ключ, лихорадочно ища его по карманам, и в конце концов ключ выпал у него из носового платка.

— Идиот!.. Идиот!.. Совершенный идиот!.. — повторял он, не понимая что говорит, но с ужасающей убежденностью.

Он открыл дверь. Оборачиваться он не хотел. Он не сделал бы этого ни за что на свете.

Он выбрался на красновато-зеленую лестницу. Поднимался, перескакивая через четыре ступеньки, повторяя:

— Глупо…

И, как это часто случается с детьми, он произнес слова, которые первыми пришли в голову:

— Займись своей сестрой… Давай! Займись Мари…

Он добрался до последнего этажа, прошел по коридору и толкнул дверь.

Увиденное предстало совсем уж полным идиотизмом, превзошедшим все, что случилось внизу, все вообще, что могло бы случиться в его жизни. Дикость!

Нелепость!

Одаль и Марсель…

Они сидели там в позе настолько смешной, что ему ничего не оставалось делать, как смеяться обидным и смущенным смехом.

Любой бы смолчал. Но не Одиль! Она испытывала необходимость объясниться, запутавшись в простынях, в рубашке Марселя, оказавшись в столь комическом положении. И она сказала:

— Я сейчас тебе все объясню…

А другой, внизу, так и просидел на краю кровати?

Шателар хохотал! Хохотал до боли в горле! Его мучила жажда! Ив то же время он чувствовал непреодолимое желание сесть, потому что его колени дрожали.

— Твоя сестра… — начал он, показывая на дверь.

Он не мог говорить длинными фразами. А она не могла понять! А всего-то ей и следовало, что спуститься к Мари.

Но нет! Она закричала:

— Что?.. Что случилось?..

Черт возьми! Ровным счетом ничего не случилось, потому что у них с Мари не получилось ничего! И это-то он и пытался заставить ее понять.

Он повторял:

— Не получилось…

Он смеялся без смеха. Это было нервное. Когда же она догадается спуститься вниз? Он знаками пытался ей это объяснить. И кончил тем, что заорал:

— Да иди же!

Не могли ведь они оставаться втроем в таком виде!

— Иди!

Она остановилась на полпути, открыла рот. Но все-таки промолчала, хотя и собиралась сказать:

«Обещай мне по крайней мере, что ты ему ничего не сделаешь…»

Сделать что-то Марселю!

И ради этого стоило впервые за несколько недель встать вместе с солнцем.

И, подобно примерному школьнику, поменять белье…

Открытая дверь позволяла видеть неприбранную постель и прямоугольное зеркало шкафа. Мари в черном костюме, со шляпкой на голове, держа свою маленькую сумку в руке, стояла на пороге и старательно прикладывала платок к носу, но делала это она не так, когда плачут, а просто как простуженный человек. Она здорово простыла утром в холодном, неотапливаемом, по крайней мере в вагонах третьего класса, поезде.

Одиль спускалась в растрепанном виде, и на лице ее ясно читалась катастрофа. Запыхавшись, она прошла перед сестрой и, не переставая стонать, стала рыться в шкафу.

— Боже!.. Боже!..

Потом она сорвала с себя ночную рубашку, в которой ходила до сих пор. Она стояла совсем обнаженная, рыжеволосая и мертвенно-бледная в сером свете дня.

Это было неожиданно. Мари невольно заметила, что ее сестра потолстела, а ее груди с крошечными ярко-розовыми сосками, которым Мари всегда завидовала, стали еще крепче, чем раньше.

Одиль одевалась, задыхаясь от волнения и беспокойства. Она говорила, не размышляя:

— Что он с тобой сделал-то?

И тут же, не дожидаясь ответа:

— Постой в коридоре… Предупреди меня, если он станет спускаться…

Несмотря на спешку, она, однако, натянула пояс, чулки, лифчик. Мари ходила взад и вперед по коридору, иногда останавливаясь в проеме двери.

— Ничего не слышно?

— Нет…

Наконец, уже одетая, Одиль поискала еще какие-то вещи, сама не зная какие, потом решилась идти.

— Идем… Расскажу по дороге… Я очень боюсь.

Бросив взгляд наверх, они обе стали спускаться по лестнице, затем появились в зале кафе, где все смотрели, как они проходили.

Видимо, собирался дождь. Небо заволокло тучами. Порывы холодного ветра прокатывались по набережной. Одиль бежала по тротуару, увлекая за собой сестру и время от времени оглядываясь.

— Ты не можешь себе представить… Он нас застукал, Марселя и меня…

Мари хотела рассмеяться, но сумела произнести серьезно:

— Что это на тебя нашло?

— Сама не знаю. Я себя спрашиваю, как это случилось.

Они шли по узким тротуарам оживленной улицы, и их толкали прохожие. Одиль очень суетилась, но шла не быстрее, чем спокойно идущая сестра. Мари убежденно говорила:

— Ты всегда была дурочкой, сестричка дорогая!

— Разве я виновата, что не могу отказать?

— Да ты ждешь этого, даже если тебя не просят!..

Они проходили мимо лавок, магазинов. Они были в большом городе. Их едва не задевали трамваи.

— А ты? — внезапно спросила Одиль.

— Что — я?

— С тобой этого еще не было? Шателар не попытался?

— С чего бы это? Было решено, что он попытается?

— Не хочу тебе этого говорить. Ты не понимаешь…

Как бы не так! Как бы не так! Мари уже поняла, что ее заманили в ловушку и что ее сестра, вполне возможно, далеко не столь невинна в этом деле, как хочет казаться.

Они добрались до вокзала. Остановившись, Мари внезапно спросила:

— У тебя есть деньги?

Одиль, порывшись в сумочке, нашла только смятые сто франков и мелочь.

— Это все?.. А в сберегательной кассе у тебя есть что-нибудь?

— Нет…

— Шателар что, не платил тебе?

— Платил лишь до тех пор, пока мы не стали жить вместе…

Мари пожала плечами и пошла купить два билета до Байо. Им оставалось около часа просидеть на скамейке в зале ожидания, и Мари все чаще и чаще сморкалась, а нос ее все краснел. Вокруг них были люди, так что они не могли говорить свободно. Им пришлось обмениваться только общими фразами, и усатая толстуха строго слушала их, наморщив лоб от желания понять.

— Ты не думаешь, что он придет?

Нет! Мари в это не верила. И она не выказывала никакого волнения по поводу произошедшего с ее сестрой.

— Интересно, что он сделал с Марселем?..

— А почему ты думаешь, что он с ним что-нибудь сделал?

Через стеклянную дверь они видели поезд, уже полчаса стоявший на том же месте.

— Ты поживешь в Порте несколько дней, и у тебя будет время дать объявление…

— Объявление? О чем?

— О поиске работы…

Мари словно не чувствовала холода, вот только нос…

Она не любила, когда он у нее краснел, и пудрилась всякий раз, как сморкалась.

— Я могу переночевать у тебя?

— Пока не знаю…

Она два-три раза толкнула Одиль ногой, чтобы привлечь внимание к усатой тетке, но эта тетка Одиль никак не интересовала.

— Что такое?

— Ничего… Не дергайся, девочка…

Мари говорила «девочка» уже каким-то покровительственным тоном.

В Байо они опоздали на автобус и должны были ждать вечернего рейса, не зная, куда деться, потому что кинотеатры еще не были открыты. Но они хотя бы поели пирожных. Они ели их, прогуливаясь вдоль витрин, когда Мари, внезапно охваченная какой-то мыслью, остановилась перед одним из магазинов.

— Ты умеешь хоть немножко шить? — спросила она сестру. — Раз уж тебе нечего будет делать какое-то время, я куплю все необходимое, чтобы сшить мне белье.

Мгновение спустя, уже в магазине, она прошептала:

— Дай-ка мне твои сто франков… У меня не хватает…

Снова пошел дождь. В лавке пахло холстом и хлопком. Целый час Мари придирчиво изучала товар, прежде чем решиться на покупку; вышла она с мягким розовым пакетом.

— Твое дело — оставаться дома… И тогда тебе никто ничего не скажет…

Дело в том, что их дом на скалистой улочке пока еще принадлежал им.

Дядюшка Пенсмен должен был заниматься и домом, и отцовским баркасом, пришвартованным в гавани со всем необходимым на борту, хоть сейчас в море.

— Как бы то ни было, иди… А мне нужно в кафе… Я вернусь к тебе, и ночевать мы будем вместе…

— Точно?

На набережной они разошлись; моросил мелкий дождь. Тазовые фонари были зажжены, прилив почти закончился. Мари вошла в «Морское кафе», снимая свою шляпу; беглого взора вокруг ей хватило, чтобы понять: каждый на своем месте.

— Здравствуйте!..

— Иди-ка быстро переодевайся, а то хозяйка устроит тебе…

— Почему?

— Ты разве не должна была вернуться к четырем часам?

— Я опоздала на автобус.

— Иди быстрей!

Мари отнюдь не спешила, напротив! Она никогда не тратила столько времени на переодевание и довольно долго просидела, ничего не делая, на краю кровати с чулками в руке, свесив голые ноги на пол.

Невозможно было бы объяснить, о чем она размышляет. Впрочем, это и не было размышлением. Сначала она ощущала лишь приятное тепло в груди; ей казалось, что надежды приобретают более ясные очертания. Потом, оглядывая свою мансарду и говоря себе, что все это ненадолго, она загрустила.

— Ну где же ты. Мари?

— Иду…

Она повеселела, и всех, кого знала, обслуживала с удовольствием, особенно стариков, которые приходили к ее отцу еще тогда, когда она была маленькой.

Затем она поела на кухне, на углу стола, подкладывая в суп побольше сметаны, когда хозяйка смотрела в другую сторону.

— Что ты делала в Шербуре? — спросила женщина, возившаяся с кастрюлями. Видела свою сестру?

— Да…

— Это она, кажется, живет с Шателаром? Он так и не собрался снарядить свой корабль? Капитан целыми днями торчит в кафе…

Можно было так и сидеть, есть и разговаривать, неопределенно думая в то же время совсем о других вещах, потом — еще о чем-то, достаточно занятном.

— Скажите, мадам Леон…

— Что?

— Я очень хотела бы несколько дней ночевать дома…

— С чего бы это?

— Моя сестра здесь…

— Которая у Шателара?

— Они больше не живут вместе. Может быть, она уедет в Париж, а пока…

И этим вечером в десять часов Мари открыла двери кафе, задержалась на мгновение у порога, накидывая плащ на голову, потом ринулась вперед, бегом пересекла набережную, перебежала мост, вскарабкалась по склону и пришла домой запыхавшись, как в годы, когда была маленькой.

В доме горел свет. Одиль еще не легла. Полено догорало в очаге, поскольку печи в доме не было. Большая родительская постель стояла в углу напротив шкафа. На столе керосиновая лампа освещала куски белого полотна.

— Что это ты делаешь? — забеспокоилась Мари, освобождаясь от плаща и сабо.

— Тебе штанишки…

— А размер ты мой знаешь, дурочка?

— Я прикинула, что чуть меньше, чем у меня…

Это был странный вечер, не похожий ни на какой другой. Одиль делала выкройку. Мари разговаривала, держа булавки во рту. Они едва не поругались, споря о том, как подрубать ткань.

— Что ты поела?

— Ничего… В доме же ничего нет…

— А ты, индюшка, не могла сходить к колбаснику?

Можно сказать, что Мари подчинила себе старшую сестру.

— Ты ляжешь у стенки… У тебя все еще такие же холодные ноги? Спокойной ночи.

— Как глупо… — вздохнула Одиль.

— Что глупо?

— Зачем он все-таки поднялся наверх.

Короткими фразами они поговорили в темноте еще немного, обо всем, что приходило в голову; мало-помалу постель стала нагреваться теплом их тел.

В шесть часов Мари бесшумно собралась на работу и на углу стола оставила деньги, чтобы Одиль смогла купить себе поесть.

Через два дня Одиль устроилась уже словно навсегда, окружив себя своим привычным беспорядком, мелкими привычками, остатками еды, всегда валявшимися на столе, и полупустыми чашками кофе, потому что он был ее страстью.

Когда в десять часов вечера Мари возвращалась и закрывала за собой дверь, весь мир, кроме них двоих, переставал существовать. Воздух пах горящим деревом и жареной рыбой, как когда-то давно. Они даже пустили ход стенных часов, которые старый друг их отца выиграл на бильярде и поменял на несколько корзин омаров.

— Ты все еще не получала писем?

— Они после долгих споров послали объявление в газету в Кане. Одиль хотела написать «горничная», но ее сестра возразила: она такая же горничная, как и генерал, она не умеет даже чисто закончить стежок!

И все-таки!.. Они написали «горничная»!.. Они не особенно томились ожиданием, поскольку особого значения это не имело, и продолжали шить для Мари, строго наблюдавшей за ходом дела.

— Если бы у нас была швейная машинка, — вздыхала Одиль. Машинка для полудюжины рубашек и штанишек! — О нем новостей так и нет…

— Нет… Его капитан звонил ему…

— Ну и?

— Ну и ничего.

— А Марсель?

— Тоже ничего.

В свое время, по мере того как они взрослели, сестры вели кухонное хозяйство, согнувшись над очагом, в сабо, дверных передниках; приглядывали за Улиткой.

— Скажи-ка, Мари…

— Что?

— Я вот тут подумала… Почему бы нам не поехать в Париж вдвоем?..

— Потому, моя милая, что я не хочу ехать в Париж.

— Почему?

— Да потому, что мне и здесь хорошо…

У Одили не было необходимости вставать рано, и спать ей не хотелось. Она долго крутилась в постели от желания поговорить.

— Ты спишь?

— Да.

— Что это ты нашла хорошего в Порте?

— Мне кажется, здесь хорошо.

— В «Морском кафе»? Подавать рыбакам выпивку?

— Нет…

— Что же тогда?

— Дай мне уснуть.

Тишина. Неровное дыхание.

— Ты спишь?

— Да, я же тебе сказала!

— Скажи мне по-честному. У тебя есть любовник?

— Не исключено…

— А кто он?

— Оставь меня в покое.

— Я его знаю?

Мари поднялась, босиком прошла зажечь лампу и встала перед сестрой, прищурившей от света глаза.

— Так ты не хочешь оставить меня в покое, да? Добиваешься, чтобы я вернулась ночевать в свою комнату при кафе?

— Что ты злишься? Я же имею право знать…

— Ладно! Так знай, что я никогда не уеду из Порта… И что я выйду замуж… И что я буду жить по ту сторону бухты в таком же доме, как те два красных…

Это были два известных, единственных в своем роде дома. Один из них принадлежал судовладельцу, имевшему три корабля и командовавшему одним из них. Другой дом принадлежал новому доктору, большому и бородатому, отцу шестерых или семерых детей.

Казалось, оба эти дома куплены по каталогу, как игрушки, такие они были веселые и нарядные. Именно таким ребенок воображает некий идеальный дом-с очень высокой крышей, ярко-красный, с гаражом слева, с террасой и балконами, с окнами скорее широкими, чем высокими, в стиле английских коттеджей.

В четырнадцать лет Мари хотела стать нянькой у детей судовладельца, так ей нравилась выложенная белой керамической плиткой кухня, где был газ, а каждая кастрюля висела на своем никелированном крючке.

— Теперь ты довольна? — бросила она сестре, грызя зеленое яблоко.

— Что это ты замышляешь?

— Ничего я не замышляю. Просто я хочу иметь такой же дом, как эти… Их тогда будет не два, а три, вот и все. У меня будут дети и прислуга, чтобы ими заниматься.

— Ложись! Постель стынет.

— А кто этого хотел? У моего мужа будет маленький автомобиль, и в дни его возвращения с моря мы будем ездить в кино, в Байо.

— Кто он?

— О ком ты?

— Ну, муж…

— Увидишь, девочка, позднее. Подвинься. Твоя толстая попа заняла все место. Спокойной ночи…

— Ты не хочешь сказать, кто он? — в полудреме все еще настаивала Одиль.

Мари, засыпая, продолжала сосать кусок яблока.

Они знали, что нужно соблюсти некие формальности, но всегда думали, что с ними можно и подождать, поэтому как-то утром Мари была удивлена, увидев одноколку дядюшки Пенсмена, остановившуюся перед кафе.

— Одевайся побыстрей, нам нужно в Байо, — сказал он ей, поприветствовав сначала хозяина и положив свой кнут на стол. — Нужно явиться к мировому судье. Я написал, чтобы Одиль тоже была там.

— Одиль не получила письма.

— Почему?

— Потому что ее больше нет в Шербуре… Она здесь.

Бывали дни, когда у Мари возникало желание подшучивать над людьми, и особенно она любила подшучивать над дядюшкой Пенсменом, у которого были смешные рыжие усы, всегда влажные, как у некоторых спаниелей.

— Скажи ей, чтобы она собиралась… Буссю будет там в час…

Ветер задувал так сильно, что Пенсмен тревожился за откидной верх своей повозки. Мари с сестрой съежились позади под лошадиной попоной, которая приятно пахла и в которой застряло много колючих соломин. Мари видела Пенсмена в профиль. Время от времени она толкала локтем сестру, потому что у дядюшки Пенсмена опять на кончике носа повисала капля; эта капля мгновение дрожала и наконец соединялась с такими же каплями, уже скатившимися в усы.

— Ваша тетя тоже ждет нас, — сказал он так, будто обещал им шоколаду.

— Как она себя чувствует?

— Неплохо, если бы не расширение вен… Но на той неделе в Байо должен приехать специалист, может, он сумеет что-нибудь сделать?

Действительно, они все собрались вместе под крытым входом здания мирового суда; там был ужасный сквозняк, и у Мари снова защекотало в носу. В соответствии с обстоятельствами они были в глубоком трауре, за исключением Одили, оставившей свою вуаль в Шербуре. Бледно-синее небо и крутящиеся на месте опавшие листья наводили на мысль о Дне всех святых[4].

— Одиль, конечно, совершеннолетняя, — заявил Пенсмен после того, как бросил взгляд на свою жену. — Я буду опекуном других, а Буссю — вторым опекуном.

Он говорил это так, как говорят, отправляясь с визитом и давая последние наставления: «Пивное, не суй пальцы в нос…»

Все было обговорено! Оставалось только поставить подписи! Пенсмен уже взялся за ручку двери, когда Мари произнесла:

— Я не нуждаюсь в опекуне…

— Да как же так! Как — не нуждаешься! Тебе семнадцать лет…

— Нет, дядя, уже три дня, как восемнадцать. Я хочу получить все права, как Берта.

— Кто эта Берта?

— Девушка из Порта. Она мне объяснила…

Было очевидно, что назревает ссора. Пенсмен покраснел от гнева. Его жена тряслась от негодования.

— Порядочной девушке незачем становиться независимой…

— А мне незачем становиться порядочной девушкой. Ты идешь, Одиль?

Она увлекла сестру за собой внутрь, где, как в церкви, были пустые скамьи, зеленоватые голые стены и что-то вроде прилавка на возвышении, за которым какой-то человек перебирал бумаги.

Буссю и Пенсмен тоже, в свою очередь, вбежали вслед за сестрами.

— Послушай, Мари… Одиль! Ты-то поумнее ее.

Место не было ни торжественным, ни внушительным.

— Извините, мсье, — сказала Мари человеку с бумагами, — вы не могли бы мне сказать, где тут найти не очень дорого адвоката?

К счастью, они прибыли раньше времени! Они могли обсуждать свои дела, никому не мешая. Мари чуть было не получила оплеуху от Пенсмена, но того вовремя удержала жена.

Вошли какие-то люди, сначала — лысый мужчина, усевшийся в углу в ожидании своей очереди, потом две рыночные торговки, оставшиеся стоять в глубине зала.

Мари в коридоре, еще более грязном и холодном, чем судебный зал, нашла адвоката в черной мантии, совсем молодого, с усиками под Чаплина.

— Вот… Я хочу, чтобы вы пошли со мной и помогли мне получить все права.

Сколько вы с меня возьмете?

И теперь адвокат с широкими рукавами разговаривал с Пенсменом и Буссю, пытаясь их успокоить. Он обещал Мари взять с нее не больше пятидесяти франков.

С улицы доносился очень далекий шум; в суде становилось то очень холодно, то слишком жарко; все изнывали, не зная, куда себя деть. Скамейки были слишком малы для тетушки Пенсмен. Буссю, наевшийся улиток, испытывал жажду, и ему очень хотелось выйти пропустить стаканчик.

Наконец появился некий господин с желтыми зубами и учтивым видом, он уселся за стол, и адвокат стал с ним говорить, то и дело показывая на Мари взглядом.

— Другие дети — Жозеф, Юбер, Улитка — отсутствовали, но и о них шел разговор. Позвали Пенсмена, потом Буссю. Беседа шла тихо. Новые посетители заняли места на скамейках и пытались понять, что происходит.

— Мадмуазель Ле Флем…

Одиль вышла вперед.

— Ваше имя Мари Ле Флем?

— Нет, я Одиль…

Тогда подошла Мари.

— Вы желаете подтвердить совершеннолетие? Вам восемнадцать лет, как следует из записей гражданского состояния…

— И я хотела бы стать опекуном Улитки, — заявила она, бросая вызов своим дядьям и тетке. — А моя сестра могла бы стать опекуном мальчиков…

Об этом вопрос вообще не ставился. Секретарь суда растерялся. Стали перечитывать бумаги, искать другие, недостающие. Пенсмен, стоя перед судьей, потерял дар речи и подталкивал жену, чтобы говорила она.

Мари следила таким взглядом за адвокатом, как сделавший ставку на бегах не отрывает глаз от своей лошади на беговой дорожке.

— Главное, не поддавайтесь моей тетке. Я вам дам на двадцать пять франков больше…

Через полчаса все было закончено. Конечно, предстояло еще выполнить множество формальностей, но Мари стала, так сказать, полностью независимой.

— Идем! — сказала Мари сестре, беря ее за руку.

И, не попрощавшись с родственниками, с достоинством вышла. На улице она взглянула на церковные часы и объявила:

— У нас до автобуса осталось время поесть пирожных.

Они съели их, затем сели в плохо освещенный автобус и устроились сзади.

Одаль спросила:

— Зачем ты все это сделала?

— Затем!

— Ты слышала, что они сказали? Ничего нельзя продать, ничего вынести из дома или с корабля до того, как…

— Ну, так!

Поскольку они проезжали мимо церкви в Порт-ан-Бессен, Мари перекрестилась, украдкой повернувшись к кладбищу. В этот момент позади блеснул свет автомобильных фар; перед набережной свет больше не был виден, и Мари не стала снова оглядываться.

— Идем домой, — решила она.

Они перешли через разводной мост и добрались до своего дома; было холодно, и Одиль, прежде чем раздеться, стала искать старую газету, чтобы разжечь огонь.

— У тебя есть еда?

— Несколько селедок…

— Приятного аппетита. А мне надо идти в кафе. Хозяин убежден, будто я только и делаю, что прогуливаюсь… Если бы!

Машина не обогнала автобус потому, что остановилась у первых домов города.

— В котором часу возвращается твой отец? — спросил Шателар.

Марсель, с рукой на перевязи, посмотрел на воду в гавани.

— С приливом… Не раньше девяти или десяти часов.

— Ну, тогда иди к себе и поменьше болтай… Ты понял? Если он не вернется к десяти часам, ты ляжешь как ни в чем ни бывало.

Шателар глядел на неловко вылезающего из машины смущенного мальчишку, не знающего ни что сказать, ни как поблагодарить.

— Иди, чтобы тебе никто не встретился…

— Я вам… и — Ладно, в другой раз. Спокойной ночи!

Он нажал на газ. Ему нужно было сразу развернуться, но он проехал до конца набережной, миновав кремовые шторы «Морского кафе». Он включил заднюю скорость и развернул машину. Вместо того чтобы сразу же уехать, он вышел и сделал несколько шагов по тротуару.

У второго окна уголок шторы не опускался отвесно, и через щель можно было заглянуть внутрь.

Шателар прошел мимо раз, другой, различая в окне голубоватые силуэты в прокуренном воздухе. Наконец он подошел к окну. Не увидев белого передника Мари, он наклонился и, убедившись в отсутствии прохожих, прислонился лбом к стеклу.

Но, оглядев пустынный тротуар справа и слева от себя, он упустил из виду, что нужно посмотреть еще и назад; Мари, только что миновавшая разводной мост, внезапно остановилась, глядя на него.

Она, однако, не была удивлена. Нет! Мари словно ощутила давно ожидаемую радость, которая пришла чуть раньше, чем она на это рассчитывала. Она улыбалась, и в ее улыбке не было иронии, но не было и торжества. Совсем напротив, в ней вдруг обнаружилась некая серьезность, может быть, грусть.

Он продолжал смотреть! Он ее не видел! Поскольку часть зала ускользала из поля его зрения, он ждал, полагая, что Мари вот-вот появится из того угла.

Он наблюдал за усевшимися за столы стариками, за хозяином, крутившим ручку радиоприемника, потому что настал час новостей.

Мари не предвидела такой ситуации. И действительно, она задавалась вопросом, не побежать ли ей домой, чтобы крикнуть сестре:

— Он здесь!

Потом она внезапно приняла решение. Запахнувшись плотнее в свой плащ.

Мари походкой спешащего человека пересекла улицу, как если бы не видела ни Шателара, ни машины. Она открыла дверь кафе и позвала:

— Дезире!.. Дезире!..

Она стояла на пороге, повернувшись к Шателару спиной и говоря в сторону зала, но только для него одного:

— Сбегай-ка, малыш, ко мне… Там увидишь мою сестру Одиль. Скажи ей, что я вернусь только к десяти часам.

Она закрыла дверь и, улыбаясь одновременно всем, весело объявила:

— Я теперь совершеннолетняя, и у меня все права, как они сказали!..

Ей очень хотелось обернуться, но она не рискнула. Во всяком случае, Шателар теперь знал, что Одиль сидит в их домике у скал и что Мари вернется только в десять часов.

Она открыла стенной шкаф в глубине, скинула плащ, завязала передник.

— Что вам принести, дедушка?

— Да я уже выпил…

— Ничего не значит! Я плачу…

Это был лучший старикан на свете, с голубыми глазами ребенка. Мари ходила в школу с его младшей дочерью, потому что у него было тринадцать детей.

Поворачиваться к окну было нельзя. Нельзя было и подавать воду. Наконец дверь открылась. Мальчишка вернулся.

— Что она сказала? — спросила его Мари с легкой улыбкой.

— Ничего не сказала…

Черт возьми! Одиль могла хотя бы спросить, почему это ему дали такое поручение! Только бы теперь у нее не возникло желания прийти за объяснениями к Мари!

— За ваше здоровье, дедушка!

Он проворчал:

— Тебя здорово позабавила твоя независимость, моя девочка…

Она смеялась. Он смеялся. Просто так. Просто потому, что оба были счастливы без особых на то причин.

Мари собирала грязные стаканы, вытирала тряпкой столы, перешагивала через сапоги клиентов, имеющих привычку загораживать проход, располагаясь поудобнее.

— Я забыла про ваши пирожные, — весело сказала она, входя в кухню, потому что обещала хозяйке привезти пирожные из Байо. — Шикарно! Сегодня еще будет и треска…

Никто никогда не слышал, чтобы она так много говорила за целый день. На нее обращали внимание, но не пытались понять.

И только много времени спустя под предлогом, что ей нужно вытряхнуть на улицу пепельницу. Мари открыла дверь и увидела, что машина все еще на месте, а Шателар исчез.

Ему всегда казалось, что сестры непохожи друг на дауга, но из-за двери послышался голос Мари:

— Войдите!

Тем не менее это крикнула не Мари, а Одиль, подумавшая, что пришла соседка; поэтому она так и осталась сидеть на корточках перед огнем, спиной к двери, держа в руках решетку для жаренья, на которой потрескивала сельдь.

На Одиль был черный передник, найденный в стенном шкафу, красные мягкие туфли, надетые на черные шерстяные чулки. Отблески пламени делали ее волосы еще более рыжими. Шателар задержался у двери, взволновавшись от того, что увидел частичку интимной жизни Мари.

Перед ним, конечно, была не она, но ее сестра! И со спины они вполне могли сойти одна за другую! Не была да такая поза обычной и для Мари, а передник, чулки, туфли — не ей ли принадлежали?

— Кто там? — пробормотала Одиль.

И только теперь она задвигалась, повернула голову, наконец встала в испуге, продолжая держать решетку В руках.

— Анри!

Это было его имя, но к нему никогда так не обращались, поэтому эти два слога придали всей сцене даже некоторую торжественность.

— Не убивай меня, прошу!.. Анри!.. Я сейчас тебе все объясню…

Он засмеялся коротким, но не очень веселым смехом, подошел к ней, похлопал по плечу.

— Дура ты! — заключил он.

Она поняла, что у него нет злости, и попыталась понять, что ему здесь надо.

— Ты приехал, чтобы привезти мои вещи?

— По правде говоря, я о них и не подумал…

И, указывая на сатиновый передник, спросил:

— Твоей сестры?

— Да…

Одиль не знала, как себя вести. Увидев, что он ищущим взглядом осматривается, она рискнула:

— Хочешь сесть?

Она подтолкнула к нему стул с сиденьем, плетенным из грубой соломы.

Потом, заметив, что вое еще держит в руке решетку с рыбой, спросила:

— Ты обедал?

— Нет…

— Хочешь поесть со мной селедки?

Разумеется, все это не было подготовлено заранее.

Шитье загромождало половину стола. Накрывая на стол, Одаль расставляла тарелки на другой половине, затем открыла дверь во двор.

— Ты куда?

— Нацедить сидра из бочки.

Она наполнила глиняный кувшин, как когда-то давно, здесь, дома, она делала каждый день. В буфете нашлось еще несколько селедок. Она добавила мелких поленьев в огонь, чтобы пламя светило поярче.

— Ты любишь с чесноком?

Он машинально подкрутил фитиль лампы. Ему было хорошо, но он чувствовал некоторое волнение. Его взгляд ощупал каждую вещь в комнате, включая ночную рубашку, лежащую на красном пуховом одеяле.

— Это здесь ты спишь со своей сестрой?

— Я жду отъезда в Париж. Я должна получить место горничной. Хорошо прожарено? Думаю, ты съешь две?

Она до сих пор не понимала, зачем он приехал, и это ее интриговало. Он казался таким милым, что она была недалека от мысли, будто он не может обойтись без нее и приехал за ней. Она знала человека такого типа, товарища Шателара, работавшего в страховом обществе. У него была косоглазая любовница, изменявшая ему при каждом удобном случае. Зная это, он тем не менее был так привязан к ней, что не мог без нее обходиться и довольствовался тем, что поколачивал ее время от времени.

— Ты поставил машину с той стороны моста?

Поколебавшись мгновение, садиться ей или нет, она все-таки уселась с ним за стол перед лампой; оба держали стаканы пахучего сидра перед собой.

— Когда возвращается твоя сестра?

— В десять. Не всегда точно в десять, но…

— У нее есть любовник?

Говоря это, он бросил уточняющий взгляд на кровать, и Одиль неправильно его истолковала.

— Во всяком случае, он сюда не приходит! — произнесла она.

— Выходит, он у нее есть.

Наконец и до нее дошло! Он приехал из-за Мари!

Когда он просил пригласить ее приехать в Шербур, она догадалась, что он сам захотел увидеть Мари, но она решила, что это не более чем мимолетное увлечение, иногда охватывавшее его и не длящееся долго.

С жирными губами, поставив локти на стол и скрестив пухлые пальцы у подбородка, она говорила, глядя на желтое пламя лампы.

— Один-то у нее должен быть, это точно. Иначе она не сказала бы мне то, что сказала. Но я не вижу, кто это мог бы быть, хотя и перебрала всех…

— Что же она тебе сказала?

Он закурил сигарету и со стулом отодвинулся от стола. За два года их совместной жизни это был, без сомнения, первый случай, когда между ними возникла настоящая душевная близость. Было жарко, жар пылающих поленьев можно было пощупать. Приятно пахло приготовленной сельдью и горящим деревом.

Снаружи доносился только однообразный рокот волн. И Одиль говорила, как она говорила в те времена, когда жила дома, как она говорила со своей сестрой, выкладывая все, что приходило в голову.

— Она не сказала ничего определенного… О Париже… Я спросила ее, почему она не поедет туда со мной.

Она была светлее, чем Мари, с фигурой одновременно более сформировавшейся, и более рыхлой, в чертах и выражении ее лица проглядывало больше неопределенности.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила она, смутившись при этом до того, что не знала, обратиться ли к нему на «ты» или следует говорить «вы».

— Продолжай…

— Ты не дашь мне сигарету?

Она спросила, как ребенок, с таким очевидным желанием, что это выглядело даже трогательно.

— Ты говорила, что Мари…

— Ты по крайней мере не влюблен в нее? Думаю, тебе не на что рассчитывать… Я-то знаю свою сестру. Когда она что-то вобьет себе в голову! Мы называли ее Скрытницей, потому что никогда не знаешь, о чем она думает.

— Ты говорила с ней о Париже.

— Да. Не скажу ничего плохого о кафе, но женщина всегда себя лучше чувствует в порядочном доме. Мари мне заявила, что никогда не поедет в Париж…

— Почему?

— Точно не поедет! Она утверждает, что не покинет Порт-ан-Бессен. Значит, что-то держит ее здесь. Готова спорить, что он рыбак. Но среди молодых я не вижу, кто был бы владельцем собственного судна… Разве только он еще не стал им, а собирается покупать корабль через Морской кредит… Это будет…

— Она сказала, что у него есть судно?

— Она дала это понять. С Мари никогда точно не знаешь. Она говорила об этом и о других вещах. Она хочет дом около гавани, там, где уже есть два новых, точно такой же, с гаражом… Я не утомила тебя своим рассказом?

— С гаражом… А еще?

— Машина, разумеется! Чтобы ездить в кино в Байо, когда муж вернется на берег. В конце концов, может, это сын Боше? Боше-бакалейщик, но у него есть доля в судах…

— У тебя найдется еще немного сидра?

Одиль принесла вина со двора и сообщила:

— Опять пошел дождь. Прилив, должно быть, дошел до верхней точки…

Она послюнила нитку, чтобы вдеть ее в иголку, скрутила кончик пальцами, поднесла иголку и шитье поближе к лампе.

— О чем задумался? — спросила она, заметив, что ее собеседник погрузился в размышления. — Ты что, действительно имеешь виды на мою сестру?

— Ты уверена, что она не вернется до десяти часов?

— Никогда. Ты можешь остаться. Который час?

— Девять с минутами…

Она никогда не видела его таким спокойным. Обычно он не мог просидеть на месте и четверти часа, теребил все, что попадалось под руку. Сейчас же можно было сказать, что он чувствовал себя как дома, расслабился, счастливый и доверчивый, с покоем в душе.

— Вы всегда жили в этом доме? — спросил он.

— Да… Мы все здесь родились.

На этой огромной постели с красным пуховым одеялом! Вполне вероятно, что и одеяло-то то же самое!

— О чем ты думаешь? Ты все еще обижен на меня?

— За что?

— Ты и сам прекрасно знаешь. Я не думала даже, что он…

— Нет!

— Что?

— Не говори об этом, прошу тебя. Это слишком глупо, неужели ты не понимаешь?

— Но я именно так и сказала…

— Ну, так и незачем об этом говорить. Я не сержусь на тебя. Я даже не рассердился, когда это произошло.

— Потому что хотел отделаться от меня?

— И из-за этого, и по другим причинам. Не пытайся понять. А теперь, если хочешь доставить мне удовольствие, не говори сестре, что я приезжал…

Она поглядела на грязную посуду, вздохнула:

— Тогда нужно, чтобы я быстро вымыла все тарелки.

— Ладно! Дать тебе немного денег?

— Видишь ли, я сейчас живу за счет Мари.

Он вытащил из бумажника тысячефранковую банкноту и положил ее в жестяную коробку, где лежали катушки с нитками, наперстки и пуговицы.

Он поднялся, разминая затекшее тело.

— Ты еще приедешь меня повидать? — спросила Одаль, тоже поднявшаяся, чтобы согреть воды.

— Не знаю.

— Так ты действительно пришлешь мне мои вещи? Да еще мое зеленое платье, я отдала его в окраску. Это на улице Маршала Петена. Подожди! Я дам тебе квитанцию.

Он терпеливо ждал квитанцию. На его лице сохранялась неопределенная улыбка, и Одиль, ощущая потребность сделать что-то ласковое, подошла к нему и поцеловала в щеку, когда он открывал дверь.

— До свидания!.. Не принесло мне счастья то, что я сделала, да ты это знаешь.

И дверь закрылась. Расчувствовавшись, она заплакала; она плакала над собой, над тем, что сделала, над всем, что потеряла. Она хлюпала носом, потому что под рукой не оказалось платка, искала таз для посуды и бормотала:

— Ив этом он тоже виноват.

Она сама не знала почему, но не чувствовала себя столь уж виноватой.

Впрочем, все произошло слишком глупо. Около постели больного остерегаться было нечего. Марселя лихорадило… Он ей рассказывал о Мари, и слово за слово…

— Что с тобой?

Она вздрогнула. Мари с каплями воды на волосах была здесь, и сильный порыв ветра проник через открытую дверь, — Ничего… Мне грустно.

— Что он такого тебе сказал?

Одиль забыла о своем обещании и простодушно ответила:

— Ничего особенного. Да! Что он на меня не сердится и что пришлет мои вещи…

Мари видела две грязные тарелки, рыбьи кости, стаканы. Она сбросила свой плащ на кровать и с грохотом кинула сабо в другой конец комнаты.

— Ты знаешь, где он сейчас?

— Нет… Должно быть, возвращается в Шербур.

— Он на молу, совсем один, в темноте, под дождем, на ветру.

Одиль, не понимая, зачем он так поступает, смотрела на свою сестру с удивлением, а Мари продолжала:

— Что ты ему сказала?

— Не знаю. Что ты не хотела ехать в Париж… Что ты хотела бы выйти за своего рыбака. Кто он?

Шателару было хорошо на молу, на самом его конце, около фарватера, где с каждым вздохом море поднималось на несколько метров и бессильно опадало, чтобы тотчас же вздыбиться снова. С берега слышался грохот, там два или три ряда огромных волн без передышки разбивались о подножие скал.

Почти ничего не было видно, стояла ночь. Пять огней, не больше, один из них — на улице, где жили сестры, там, где мостовая без перехода уступает место полям. Один огонь около моста. Еще два мигающих огня, один над другим, обозначали фарватер.

Возвращалось какое-то судно, слышался быстрый стук мотора, напоминающий стук запыхавшегося сердца. Это судно тоже приподнялось в узком проходе, и какое-то мгновение казалось, что оно заденет за край мола. Еще мгновение спустя оно очутилось на спокойной воде гавани, включило сирену, совсем коротко, словно боясь разбудить город, затем стало слышно, как служитель у разводного моста начал крутить свою рукоятку.

Со стороны моря раскачивалось другое судно, и вскоре послышались его вздохи.

Вот! Шателару ничего не оставалось, как уйти. На мостовой были разложены сети, и он не чувствовал камней под ногами.

У сестер огонь все горел; единственный свет на наклонной улице. Пока не пройдет второе судно, мост не накроют; нужно было ждать. Неповоротливый в своем дождевике служитель у моста удивленно рассматривал вынырнувшего из ночи незнакомца. Шателар попросил у служителя прикурить. Их лица сблизились, но они больше не промолвили ни слова.

Второе судно с видневшимися на мостике силуэтами прошло. Шателар смог добраться до своей машины, устроился за рулем и без особой уверенности нажал на стартер. Он почти желал, чтобы аккумулятор оказался разряженным, но с ним все было в порядке. Мотор провернулся. Шателар легонько нажал на педаль газа, доехал вдоль гавани до самого конца и затем медленно направился в сторону полей.

На борту их было семеро, а из спящего города бесшумно, словно мышки, пришли четыре женщины. Они, неподвижные и продрогшие, стояли на краю набережной, наклонившись в сторону судовых огней, к мужчинам, которые Время от времени поднимали головы, укладывая снасти. За неделю, что они провели в море, у них отросли Породы. Касаясь одним бортом столь близкой земли, они сохраняли степенные и неторопливые движения из другого мира; так же близко видели они своих жен, закутанных в шали, но заканчивали приводить в порядок свой корабль, складывая сети и закрывая люки, однако ни один из них не думал, чтобы раньше других вскарабкаться по металлическому трапу, закрепленному в камнях набережной.

Тем не менее они переговаривались, сверху вниз и снизу вверх. С одной стороны слышались слова о количестве ящиков с пойманной рыбой, с другой — о нынешних ценах на рыбу и об уловах уже вернувшихся рыбаков.

Вио не было необходимости открывать рот, поскольку его никто не встречал.

Когда настал момент завершения работ, он забрал отложенную для себя около кабестана рыбу, несколько помятых мерланов и, перейдя набережную, понес их на вытянутой руке.

Как и всегда, он потопал ногами о тротуар, чтобы стряхнуть грязь с сапог.

Открыв ключом дверь своего дома, он включил свет; его первой заботой было убедиться, что в очаге осталось хоть немного огня.

Другие, в других домах, делали то же самое.

Он открыл буфет и нашел там холодную котлету и сковороду с вареным картофелем, его нужно было лишь разогреть.

Он молча ходил взад и вперед, он был совсем один. Его дочь-глухая, и он не старался вести себя потише. Это было единственной положительной стороной ее недуга!

Он перемешал угли, поставил себе тарелку на клеенку стола. Сначала он принялся жарить картофель, и когда масло пожелтело, он неподвижно застыл, глядя на нечто, висящее на спинке стула, нечто мягкое и темное: на куртку.

Дверь в спальню, как всегда, была для тепла приоткрыта на кухню. Нахмурив брови, с недоверчивым взглядом, Вио вошел, не зажигая света. Благодаря отсветам с кухни темнота не была непроглядной.

Он подошел к кровати, на которой кто-то лежал. Вио стоя внимательно стал рассматривать лицо сына и с некоторым трепетом понял, что тот притворяется, а не спит.

По правде говоря. Марсель дрожал под простынями от нервного напряжения, от страха. Он затрясся, лишь только услышал шум сапог на пороге, а сейчас даже не дышал.

Его отец ничего не сказал и не дотронулся до него. Он повернулся и возвратился в кухню, где снова принялся за приготовление еды. Картофель почти сгорел, вскоре такой же запах пошел и от рыбы.

Наконец он откашлялся и произнес:

— Не встанешь ли поесть со мной. Марсель?

Третье судно в гавани сиреной требовало прохода под мостом. И Мари заявила в темноту:

— Если ты не дашь мне побольше места, я вернусь жить в кафе!..

Это случалось все чаще и чаще, и Эмиль, гарсон, уже издалека узнавал еще не законченный рисунок. Люди, как обычно, разговаривали с Шателаром, посетители приглашали его выпить стаканчик, и он охотнее, чем раньше, присаживался к ним за столики.

Он, должно быть, совсем не слушал, что ему говорили, потому что, присев за столик, сразу же отыскивал в одном из карманов огрызок карандаша и начинал рисовать на крышке стола — всегда одно и то же, всегда одинаково.

Сначала появлялся круг, разомкнутый вверху и соединяющийся нижней частью через что-то, напоминающее коридор, с квадратом.

Двумя месяцами ранее, если, на свое несчастье, один из гарсонов забывал стереть подобный рисунок со столика, ему уже через пять минут после ухода клиента была бы устроена головомойка с обычным: «Вы думаете, что здесь жалкая забегаловка для картежников?»

По правде говоря, Эмиль не понимал смысла рисунка. Мадам Блан тем более.

Особенно потому, что в некоторых местах рисунка было разбросано много мелких треугольников, и они не могли догадаться, что эти треугольники означали.

Между тем все это вместе был Портан-Бессен с его аванпортом, каналом, перекрытым разводным мостом, и внутренней гаванью.

Все происходящее не придавало Шателару твердости, В его настроении чувствовалась вялость, и он уже давно не взрывался от свойственного ему сильного гнева.

Нельзя было сказать, что он много пьет. Его дядюшка, бывший владельцем кафе до него, тот — да, был большим любителем выпить, и то с одним, то с другим, как бы походя, глотал по двадцать аперитивов в день, не считая рюмок ликера после кофе.

Раньше Шателар брал себе лишь минеральную воду.

Теперь же он изменил привычки и пил пиво, вино, портвейн, да еще неоднократно повторяя все это.

Тем не менее он не был пьян, когда принялся за мадам Блан. Наступил поздний вечер, и кафе закрывалось. Она подсчитывала выручку, складывая монеты столбиком и закручивая их потом в бумагу. Он с иронией смотрел, как она делает эти столбики; так же он мог бы смотреть, например, на старика, играющего вишневыми косточками.

— Скажите-ка, мадам Блан…

— Слушаю вас, мсье Шателар…

— Когда вы выходили замуж…

Она живо подняла голову, потому что ее удивило это слово, пробудило в ней какие-то воспоминания.

— …или, если хотите, до того, как вы вышли замуж, до того, как вы познакомились с вашим мужем, что вы хотели от супружества?

Она внимательно слушала, нахмурив брови.

— Что я хотела от супружества? Что-то я не понимаю…

Он стоял тут же, в непринужденной позе, поставив локти на высокую кассу, в то время как гарсоны крутились в пустом зале, где до сих пор слоями стоял дым от всех выкуренных за день трубок и сигарет.

— Да… Есть такие, кто хочет выйти за инженера, врача, другие — за почтальона… А вы?

Она предприняла искреннюю попытку взглянуть в прошлое, но все было напрасно.

— Право слово, не могу вам сказать… Офицеры мне казались такими нарядными, но чтобы из-за этого выходить за них замуж…

— Ну хорошо! Вы не знали точно… Тогда скажите мне, каким вам представлялось будущее…

— Я вас уверяю, мсье Шателар, что…

— Вы прекрасно представляли себе будущее, черт возьми! Все представляют себе будущее! Вы хотели жить в деревне с курицами и свиньями?

— Нет…

— Так вы хотели иметь замок с тридцатью слугами или колбасную лавку и мужа-колбасника?

Она смеялась, но он оставался серьезным.

— Теперь-то вы понимаете, что я хочу сказать? Ведь есть такие, кто хочет всего лишь розовый домик с гаражом и кухню с фаянсовым кафелем.

— Для меня это не имело значения, — вздохнула мадам Блан. — Когда я выходила замуж, мой муж работал крупье, и мы меняли город каждый сезон…

— Вот как! Вы вышли замуж за крупье?

Это навело его на какие-то размышления. Он украдкой поглядывал на кассиршу.

— Он им больше не работает, — снова вздохнула она, — из-за язвы желудка.

У крупье, как вы понимаете, не может быть…

— Это точно!

— Он сейчас ночной сторож, хотя…

Нет, пьяным он не был, но его взгляд, бродящий по залу со сдвинутыми стульями, был мутным, и он внезапно спросил:

— Вам не противно провести всю вашу жизнь, подавая выпивку, говоря «спасибо» клиентам, выпроваживая их?

— Но, мсье Шателар…

— Да это я себя спрашиваю, не противно ли мне.

Вслед за этим он оставил ее и с действительно брезгливым видом поднялся к себе, где стал раздеваться, один, в комнате с зеркальным шкафом.

Назавтра он принялся за то же самое, выбрав того из гарсонов, который походил на президента Республики. Тот был весьма робок и даже вздрогнул, увидев внезапно появившегося хозяина, который спросил, подозрительно глядя на него:

— Вы женаты?

— Да, мсье…

— Почему?

Шателар прямо-таки впитывал его малейшие непроизвольные движения, словно желая выпытать тяжкую тайну.

— Но, мсье…

— Ваша жена красива?

— В свое время она была не хуже других, но пятеро ребятишек…

Шателар серьезно повторил:

— Пятеро ребятишек, да…

Он повернулся на каблуках и оставил на месте ошеломленного гарсона, спрашивающего себя — так ли он ответил, как следовало.

Шателар производил впечатление человека скучающего, все делающего без убежденности, как будто выпавшего из своей собственной жизни. Даже когда он, руки в карманах, шел на набережную смотреть корабли… С ним заговаривали, и он вздрагивал, изумленный, почти испуганный.

В тот день Эмиль дважды видел, как он, склонившись над стойкой, опрокидывал в глотку стаканчик, так что Эмиль почти не удивился случившемуся вечером инциденту.

Не такой уж серьезный инцидент, но весьма показательный для всякого, кто хоть немного знал порядки в ресторане. Именно Эмилю, безусловно самому опытному гарсону, какой-то ворчливый клиент вернул порцию соля, утверждая, что рыба несвежая. Эмиль, как и было заведено, с достоинством забрал рыбу и направился за подтверждением к Шателару. Тот в это время ел за первым столиком у стойки.

— Что это такое? — спросил он.

— Клиент утверждает, что рыба несвежая.

Если бы хоть он, как всегда за ужином, читал газету, можно было бы понять его рассеянность. Но нет! Он ответил с совершенно потерянным видом:

— Так что же вы хотите, чтобы я сделал? Я тут ни при чем…

— Но ведь и он…

— А что он говорит?

— Что не может ее есть…

— Ну так пусть и не ест… Я не могу заставить его есть.

И он отвернулся. Он выглядел похудевшим, но, может быть, это не соответствовало действительности. Однако он, безусловно, стал меньше следить за собой, брился раз в два-три дня, наспех причесывался и кое-как повязывал первый попавшийся галстук.

Со своими друзьями, обсуждавшими маленькой группой каждый день свои дела перед белотом, он был откровенно сварлив, даже груб.

— У тебя, говорят, неприятности…

— Нет!

— Ты по крайней мере не вложил деньги в эту «Стеллу»?

Вот это-то они и обсуждали, поскольку фирма «Стелла», основанная в Шербуре три года назад, недавно обанкротилась.

Но все было гораздо сложней! В итоге его постоянных размышлений голова стала пустой и гулкой, как котел: один мол слева, другой справа; они соединялись почти на середине залива, оставляя только проход для кораблей…

Потом два маленьких мигающих огня один над другим, чтобы обозначить проход… Скалы с каждой стороны… Служитель на мосту в своем непромокаемом плаще, выходящий из темноты в любой час ночи, чтобы крутить свою рукоятку…

Были даны указания: когда звонил Доршен, ему неизменно отвечали, что хозяина нет на месте. Потом, спустя какое-то время, указания изменились.

Нужно было говорить:

— Будьте на своем месте и ни о чем не беспокойтесь.

В конце концов, поскольку этот ненормальный продолжал звонить каждый день, Шателар ему ответил:

— Г…!

— Эмиль и другие гарсоны все слышали и задавались вопросом, что это предвещает. Об этом вполголоса судачили во всех углах, в конторе, на кухне.

Он терзался, именно терзался, и длилось это дни и недели.

— Скажите-ка, мадам Блан…

— Слушаю вас, мсье Шателар…

Все стали говорить с ним слишком мягкими голосами, как говорят с больными.

— Между нами, вас не смущало, что ваш мужкрупье?

Прежде чем ответить, она посмотрела на Эмиля, стоявшего неподалеку, и, казалось, взглядом ему сказала: опять он за свое!

Воздух становился все холоднее, но дождь лил нечасто, и рыбаки принялись снаряжать баркасы за сельдью, которую ловили не дальше мили от причалов.

Это всегда создавало оживление, поскольку четыре десятка суденышек приходили и уходили с каждым приливом. Их можно было видеть за ловлей рыбы они стояли почти борт к борту, со своими бурыми парусами, толкаемые одним бризом, создавая движущийся островок в море.

Потом женщины приходили поглядеть на улов, уносили корзины, а мужчины, заработавшие деньги, чаще всего проводили время в кафе.

Каждый вечер Одиль не упускала случая сказать:

— Все-таки нужно, чтобы ты отпустила меня…

И каждый вечер Мари отвечала:

— Останься еще немного.

Ее сестре большего и не требовалось. Она жила спокойной, тихой жизнью, совсем одна в теплом доме, и едва ли не в полдень брала на себя труд ополоснуться. Она вышивала. Сейчас, поскольку с бельем было покончено, Мари велела ей вышить свои инициалы, и Одиль дошла до того, что, работая иглой, читала роман за двадцать су, лежащий на столе.

— Это не может длиться вечно, — вздыхала она. — Мне нужно пойти работать.

— У тебя есть время.

— Я знаю, что на меня не так уж много расходов, но это неправильно, что твои деньги…

На автобусе ей привезли большой пакет, где были все ее вещи, даже зеленое платье, не забытое Шателаром; он сходил за ним к красильщику. Но письма не было. Денег тоже. Правда, в свой последний приезд он оставил ей тысячу франков!

Жизнь выглядела столь же однообразной, как небо зимой. Людям было не о чем серьезном разговаривать, кроме разве всегда одинаковых историй о рыбаках-любителях выпить, о женщинах, которых поколачивали за дело, и о старой Миро, с которой всегда происходили какие-то истории.

Марсель больше не ездил в Байо. Он работал учеником у Жокена, корабельного механика, и его иногда можно было видеть в голубой спецовке, с шерстяным платком вокруг шеи, умело держащего инструменты на палубе ремонтируемого корабля. И хотя он работал, его отец так и не разрешил ему даже появляться в кафе; Марселю ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

«Жанна» стояла пришвартованная на том же месте, свежепокрашенная, с разложенными на палубе сетями, и Доршен ночевал на ней, подобно людям, ютящимся на старых баржах по берегам рек.

Заняться ему было нечем, кроме ежедневных телефонных звонков. Он снарядил удочки и часами ловил рыбу то на одном молу, то на другом, смотря по тому, откуда дул ветер. Его поддразнивали. Он не отвечал и, насупившись, сидел в своем углу.

Дни текли, как из крана вода, такие же бесцветные, такие же ускользающие.

Не будь приливов и отливов, можно было бы вообще не заметить, что время движется. Все привыкли видеть Мари в «Морском кафе», а она, в свою очередь, знала, кто в какой час придет и что будет пить; ей было известно, кто, выпив, останется спокойно сидеть, кого же лучше вовремя выставить за дверь, а кто весь вечер в своем углу станет предаваться мечтам перед полным стаканом вина.

— Подчас может показаться, что ты чего-то ждешь, — заметила Одиль, окружавшая в знак признательности свою сестру всяческим вниманием.

Но Мари не отвечала. Ее вытянутое и бледное лицо стало еще более бесстрастным, как в ту пору, когда ее волновало собственное созревание и ее заставляли принимать укрепляющие лекарства.

— Ты думаешь, что в Париже, вдвоем, у богатых людей нам не будет лучше?

Мари пожимала плечами. Весь день она могла видеть поверх занавесок мачту «Жанны» и ее форштевень с двумя желтыми треугольниками, написанный белым номер 1207, а прямо за «Жанной — два розовых дома с черепичными крышами.

Чтобы звонить, Доршен приходил в кафе, и поскольку телефонной кабины не было, аппарат висел на стене в кухне; это позволяло все слышать.

— Что вы говорите?.. Но мне непременно нужно с ним поговорить!.. Пусть он хоть даст знать, должен ли я торчать здесь… И тогда пусть он пришлет мне денег…

Над ним смеялись. Над «Жанной» тоже посмеивались, хотя и несколько натянуто.

— Я тебя уверяю, будет лучше, если я уеду, — со все убывающей убежденностью не уставала повторять толстеющая Одиль.

Она толстела и становилась все бледнее из-за недостатка воздуха. Еще несколько лет такой жизни, и ее разнесет, подобно тем сорокалетним женщинам, которые живут за заборами домов в маленьких городках и весь день вяжут или вышивают около плиты.

— Скажи мне хоть, чего ты ждешь… Сначала ты говорила о замужестве, а теперь…

— Замолчи! — с неожиданным гневом закричала на нее Мари.

— Хорошо. Я не знала.

— Чего ты не знала?

— Что все порушилось, вот! Ты такая скрытная.

Одиль всегда спала как сурок и никогда не слышала, как возвращаются корабли, хотя они производили много шума своими сиренами, требуя открыть мост.

Однажды Одиль переела трески со сметаной, ее мучило несварение желудка, и она проснулась среди ночи. Ей захотелось подняться, чтобы выпить стакан воды, но из-за холода она не сразу решилась встать.

Внезапно ей послышался какой-то шепот, и она взволнованно навострила уши.

Она и слышала и не слышала; это казалось странным. Рядом с ней лежало горячее тело Гари, и Одиль, прислушиваясь к ее дыханию, почувствовала что-то неладное.

Черт возьми! Мари сдерживала дыхание, она не спала, она была вся напряжена! Да к тому же она так Неестественно хлюпала носом, что Одиль робко прошептала:

— Ты плачешь?

— Нет…

Но сказано это было таким смущенным голосом, что Одиль, повернувшись, повторила:

— Да нет же, ты плачешь!.. Я слышу, как ты сдерживаешься…

— Оставь меня! Спи!

Тогда Одиль провела рукой по лицу сестры и ощутила жар и влагу. Она выпрямилась и схватила коробок спичек.

— Не смей зажигать…

Они схватились. Мари хотела снова уложить свою сестру, но Одиль выскользнула из кровати. Она спустила босые ноги на ледяной пол. Нашла спички и зажгла свечу, которую Мари попыталась задуть.

— Почему ты плачешь?

— Я не плачу, — ответила Мари с красными веками и носом, блестящими щеками, искаженным лицом.

— Я тебя чем-то обидела?

— Ты дура!

— Что тогда с тобой?

— Иди ложись! Оставь меня, это лучше всего…

Она так ничего и не сказала. Одиль выпила стакан воды и уснула почти сразу же, не сомневаясь, впрочем, что почти каждую ночь с Мари бывало то же самое.

Тем не менее она послала новое объявление в парижскую газету: «Две девушки, умеющие шить, ищут место в одном или разных домах…»

Два дня спустя, когда Одиль начала ждать ответа, произошло событие, в котором она ничего не поняла. Было, вероятно, около пяти часов. Лампу зажгли уже час назад.

Мальчишка из кафе, не постучав, открыл дверь и бросил:

— Вас зовут…

— Куда? Что там еще такое?

А произошло вот что. Подъехала машина и остановилась на набережной; на нее никто не обратил внимания, потому что во время хода сельди сюда весь день подъезжали торговцы рыбой, и некоторые из них имели хорошие машины.

Шателар вылез из машины и не торопясь, но и не замедляя шага, направился к двери кафе; он толкнул ее, закрыл за собой и прошел в угол зала. Вид у него был серьезный, а под глазами темнели круги, как у невыспавшегося или страдающего несварением желудка человека.

В кафе сидели с полдюжины рыбаков, но Доршен находился на борту. Мари, должно быть, именно в эту минуту вышла на кухню, потому что, когда вернулась с подносом и стаканами, она сначала едва не споткнулась о ноги Шателара, еще не видя его самого.

— Ах! — сказала она.

Хозяин поочередно глядел на них. Моряки, продолжая разговаривать, наблюдали за Шателаром.

— Поди сюда. Мари! — позвал тот громким голосом.

Она, ни кровинки в лице, с потухшим взором, подошла послушно, робко, словно школьница к внезапно появившемуся классному инспектору.

— Сними свой передник. Нам нужно поговорить…

Она посмотрела на хозяина. Потом, поскольку вошли два пахнущих рыбой посетителя, прошептала:

— Я не могу сейчас уйти…

— И никто не может тебя заменить?

— Только моя сестра…

— Тогда отправь за ней.

Ожидавшие посетители не могли ничего понять. Слова говорились совсем обычные. Почему же тогда произносившие их были белы как бумага, с синяками под глазами, будто после бурно проведенной ночи?

Голосом маленькой девочки Мари спросила у хозяина:

— Нельзя ли послать Дезире за моей сестрой? Она заменила бы меня ненадолго…

Воздух был тяжелый, печь раскалилась докрасна. Хозяин, как обычно, тоже был красен.

— Если уж это так необходимо… — пробормотал он.

Он подал знак Мари выйти с ним на кухню, но она, казалось, не поняла.

Двое вновь пришедших посетителей потребовали кофе с кальвадосом, и она стала обслуживать их, не подозревая, что эти стаканы будут последними, которые она подает в жизни.

Без всякой торжественности текли торжественные минуты, в повседневной и приглушенной атмосфере. Шателар терпеливо ждал. Никто не обратил внимания на его фуражку с лентами, как носят моряки и судовладельцы. Заметили только, что в нем что-то изменилось, но не смогли понять, что именно.

Для оживления сцены требовалась Одиль. Она вбежала, запыхавшись, положив руку на сердце, словно в ожидании катастрофы, и встревоженно закричала:

— Что случилось. Мари?

Мари, стоя посреди кафе, сохраняла спокойствие.

— Ничего… Мне нужно, чтобы ты меня подменила.

И она стала стягивать свой передник, в то время как Одиль заметила Шателара, покраснела, не зная что делать, что говорить, глядя вокруг себя глазами обезумевшей курицы.

Шателар же поднялся и сказал просто:

— Иди!

Потом, повернувшись к другим, бросил:

— До скорого свидания!

Снаружи было темно, холодно, ощущалось дыхание моря, на своих привычных местах виднелись фонари, мелькали неясные тени, перебегающие иногда улицу, хозяйки шли за молоком.

Шателар направился к разводному мосту, держа руки в карманах. Мари, встав слева от него, взяла его под руку.

Они уже миновали мост, и только тогда она открыла рот:

— Я думала, ты больше не приедешь…

Он остановился под единственным на ближайшую сотню метров газовым фонарем. Сначала он произнес:

— Врешь…

Потом посмотрел на нее долгим взглядом, почти злым в своей пристальности.

Она тоже смотрела на него, и теперь можно было сказать, что к ней возвращается жизнь, а ее странноватая, всегда немного ироничная улыбка расцветала на тонких губах.

Внезапным движением он привлек ее к себе, не целуя, сжал так сильно, как мог, словно хотел задушить, а его взгляд все это время поверх головы Мари скользил по разводному мосту, кафе, проходу для судов, гавани, двум освещенным домам на левом берегу.

Она тихонько попыталась высвободиться. Показала на газовый фонарь и прошептала:

— Ну и место ты выбрал!..

Они снова пошли, один — руки в карманах, другая — держа его под руку. Они вышли на мол, и их ноги стали топтать разложенные сети. Темнота и рокот моря охватили их. Они прошли метров сто, прежде чем Шателар проворчал:

— Не знаю, может, я поступаю глупо, но…

— Но что?

Она улыбнулась в темноте. Он почувствовал это. Белизна ее лица угадывалась во мраке. И вдруг он схватил ее, но на этот раз впился в губы.

Это длилось бесконечно. Какое-то судно успело войти в порт и послать им иронический гудок сирены.

Когда они оторвались друг от друга, то почти одновременно украдкой поднесли руку к лицу, как если бы что-то их щекотало.

Потом снова послышался голос Мари:

— Ты испугался? — спросила она.

Он усмехнулся.

— Уж не тебя ли? Если ты так думаешь, малышка, то ты ошибаешься. Я хозяин бистро, и мне хватает дел с обслуживанием людей, вот! Что же до остального…

Вернувшись к началу мола, они совершили полукруг.

У Шателара уже не было желания нежничать. Шагая, он даже подыскивал менее мягкие слова, но Мари от этого не перестала улыбаться.

— Они мне все осточертели… Я все-таки не в том возрасте, чтобы выпивать за каждым столиком и составлять компанию идиотам… Что ты сказала?

— Ничего…

— Я подумал, что, раз уж у меня есть судно…

Он все время прерывал сам себя, чтобы поворачиваться к ней в надежде что-нибудь услышать, но она молчала, переполненная радостью, наслаждаясь каждой минутой и нетерпением Шателара, его нарастающим гневом.

— Я хорошо знаю, что тебе понравится провожать своего мужа в плаванье и размахивать платочком на краю набережной.

Она вернула свою руку на место, на его мускулистую руку.

— А что будет с твоей сестрой?

— Она хочет ехать в Париж…

— Тем лучше!

Они вернулись под газовый фонарь. Мост был разведен. Им пришлось ждать, чтобы перейти.

— Ладно! Увидим… — вздохнул Шателар.

Чуть позднее, так и не отпуская друг друга, они вошли «Морское кафе». Они заняли столик в глубине зала; Пателар позвал Одиль и сказал ей абсолютно естественным голосом:

— Приготовь-ка нам грог…

Мари чуть было не разразилась смехом. Но на этот раз не из-за Одиль, которая делала все, что могла, обслуживая их и изображая, что ничего не замечает. Нет, комичными казались поза Шателара, его злые и подозрительные взгляды, которые он бросал на всех сидящих за столиками рыбаков и даже на хозяина.

В сущности, он, должно быть, испытывал неясное желание подраться.

Особенно он боялся иронических ухмылок, даже беглых. Увидев их, он, несомненно, ринулся бы в атаку, подобно зверю.

И это чуть было не произошло. Невысокий молодой парень расхохотался, и Шателар уже начал привставать. Но он был вынужден признать, что смех раздавался не из-за него, и уселся на свое место.

Что же до хозяина, то он понял, насколько все серьезно, и догнал на кухне Одиль.

— Постой-ка… Я сам их обслужу.

Несмотря ни на что, Шателар любил столкновения. Громким голосом он неожиданно произнес:

— «Жанна» завтра выходит в море к английским берегам.

Никто не шевельнулся. Лишь все глаза обратились в его сторону и встретили безмятежное лицо Мари.

— Мне понадобятся пятеро моряков и юнга…

Тишина. Потом шепоток разговоров. Потом здоровый рыжеватый тип вышел вперед, держа фуражку в руке.

— Я не занят… Если условия…

Какой-то старик спорил со своим сыном, убеждая его в чем-то.

— Ты можешь его взять… я его знаю…

Шателар послал за Доршеном, и тот примчался бегом.

— Завтра снимаемся с якоря.

— Но…

— Я пойду под твоим командованием, пока сам не прошел экзамен…

— Я…

— Выпей что-нибудь и пойдем…

В Порте имелись и другие кафе. Шагая втроем, с Мари посередине, они обошли их все, присаживались за столики, пили грог, и повсюду Шателар задавал тот же вопрос, в глубине души, вероятно, надеясь на стычку.

— Мне нужны еще трое…

Немного спустя им были нужны двое. Потом один. За их спинами разгорались споры.

— Она кончит так же, как ее сестра.

— Эта? Она слишком хитра для подобного.

Шателар не был пьян. Он просто выпил несколько стаканчиков грога. Он размышлял обо всем, даже о том, что нужно поставить машину в гараж и перенести свои вещи на борт.

Было десять часов, когда, выходя из очередного кафе, где они ели на коричневой в клеточку клеенке, он объявил:

— Теперь иди ложись…

Они стояли на улице. Над ними горел газовый фонарь. Мари уже естественным движением подставила ему губы.

— Спокойной ночи, Анри…

Она назвала его так в первый раз. Он повернул голову. Потом, когда она, запахивая плащ, уже отбежала на несколько метров, он открыл было рот, чтобы окликнуть ее.

Но нет! Ему тоже лучше пойти спать. У него в «Морском кафе» была заказана комната. Одиль работала в зале. Она улыбнулась ему, и он пожал плечами.

— Пусть меня разбудят в четыре часа! — сказал он.

Смена ролей произошла, в сущности, очень гладко, Потому что Мари знала часы приливов, знала, в какой Авомент нужно прийти, когда заканчивается суета на борту и когда у мужчин, перед тем как отдать швартовы, Появляется свободное мгновение; короче, она знала время, когда открывают мост.

Еще затемно они втроем или вчетвером стояли на набережной, в сабо, шалях, с непричесанными волосами, двое из троих держали по ребенку, а третья пришла с двумя.

Поцелуи пахли выпитым накануне ромом и горячим утренним кофе.

Когда судно начало отходить, женщины вровень с ним пошли по набережной, и в конце концов им пришлось бежать.

Потом наступил момент, когда судно исчезло в темноте; они остановились, собрались вместе и медленно пошли назад, кутаясь в свои шали, потому что утренний холод пронизывал их все сильней. Одна из них сказала:

— Я, пожалуй, снова лягу…

Но никто так и не понял, что выражал взгляд Мари, которая всегда была Скрытницей.

1938 г.

1

Соль — небольшой съедобный морской моллюск.

2

Муль — морская рыба.

3

Игра слов: фамилия Вио по-французски произносится так же, как старый, заношенный.

4

Празднуется 1 ноября.

Content

Жорж Сименон
«Мари из Порт-ан-Бессена»

1