Жорж Сименон

«Стриптиз»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Селита первая увидела новенькую.

В три часа дня, как обычно, ее разбудил будильник, что стоял на ночном столике между двумя кроватями. Устроившись поудобнее, Селита слышала, как Мари-Лу подошла к окну, раздвинула занавески, убрала брошенные на подоконнике трусики и бюстгальтеры. Затем она зажгла газ на кухне, чтобы приготовить кофе.

Мари-Лу спала совсем голой и, несмотря на открытые окна, имела обыкновение подолгу бродить по квартире, ничего не надевая. Солнца в этот день не было, и с низкого неба струился какой-то серовато-зеленый свет, предвещая близкую грозу.

— Ты не встаешь?

Решив однажды поселиться вместе, ибо так экономнее, они условились, что будут готовить завтрак но очереди, но, натолкнувшись на непреодолимую инертность Селиты, Мари-Лу стала почти ежедневно покорно заниматься этим одна.

Ее посвежевшее после сна тело слегка поблескивало и может, поэтому она казалась еще более толстой и вульгарной, особенно при свете дня; становились заметными недостатки ее кожи, синева выбритых подмышек, бросилась в глаза коричневая бородавка под левой грудью. С бесстыдством, нередко свойственным толстухам, она продолжала ходить из спальни в столовую, совершенно не беспокоясь о том, что ее тяжеловесную наготу могут увидеть люди из окон дома напротив. В этот день Селита приняла наспех душ, собрала волосы в виде «конского хвоста», поспешно натянула на себя одежду, разбросанную на стульях и на полу.

— Ты уходишь?

— Я должна починить красную юбку. Какой-то идиот вчера порвал ее. Он хватал меня, когда я проходила мимо него.

Это означало, что Мари-Лу не только предстоит одной готовить завтрак, но и брать на себя все остальные заботы по дому. Селита ограничивалась лишь тем, что забирала хлеб и молоко, которые им приносили.

Толстушка на это почти не жаловалась. И вместо того чтобы быть ей признательной, Селита презирала ее, она говорила иногда Наташе:

— Она в душе была и остается служанкой.

Дело в том, что Мари-Лу действительно больше трех лет работала служанкой.

В изящных балетных туфельках, набросив на плечи зеленоватое легкое пальто, Селита шла по улицам Каина, где немало людей возвращались домой, уже завершив дневные труды.

Поскольку ей нужно было купить красного шелку, она сделала небольшой крюк и оказалась на треугольной площади перед церковью Нотр-Дам и натолкнулась на толпу зевак, глядевших на свадебную церемонию. Она стала смотреть вместе со всеми, приподнимаясь даже на цыпочки, чтобы лучше разглядеть.

Невеста была в белом платье со шлейфом и с вуалью, а жених во фраке. В руках он держал высокий цилиндр. Все было совсем как на фотографии в иллюстрированном журнале.

Из сумрака церкви доносились звуки органа. Вдруг откуда-то выскочили молоденькие девушки и принялись разбрасывать рис перед молодоженами, застывшими перед фотографом на ступенях храма. Женщины в толпе умилялись.

Почувствовала ли Селита внезапно свое отличие от других или же это был просто приступ дурного настроения? В ее покрасневших глазах защипало, и все вокруг стало расплываться. В этот момент среди людей, стоящих в толпе, она узнала седого мужчину, которого видела два или три раза в «Монико». Он с ней никогда не заговаривал, она даже не знала, местный он или турист. Сидя на высоком табурете у стойки бара, мужчина постоянно наблюдал за ней.

Селита догадалась, что он не только узнал ее, несмотря на плохо причесанные волосы и отсутствие косметики, но и уловил на ее лице волнение, которого она стыдилась.

Селита терпеть не могла, когда на нее смотрели так снисходительно, почти с жалостью. Она чуть было не показала язык, выбралась из толпы, раздраженно расталкивая людей, с удивлением провожавших ее глазами.

«Монико» находился всего лишь в двухстах метрах отсюда, недалеко от порта, на узкой улочке, заставленной машинами, — их обычно там оставляют на весь день. Двери были открыты, и Селита, раздвинув портьеру, увидела в зале двух уборщиц — мадам Бланк и мадам Тузелли, которые выметали серпантин и маленькие разноцветные шарики, а в воздухе еще не выветрился запах спиртного.

Окно над банкетками гранатового цвета, задернутое ночью плотными шторами, сейчас было не занавешено, и помещение кабаре при свете дня казалось таким же неприличным, как и нагота Мари-Лу, когда она, неодетая, готовила завтрак в их квартирке.

Селита удивилась, не обнаружив хозяина, мсье Леона, который обычно проводил в «Монико» вторую половину дня. Когда же она зашла в служебное помещение и увидела в конце бара открытый люк, то поняла, что он спустился в погреб.

Селита поднялась по винтовой лестнице, которой она пользовалась множество раз за последние месяцы, и оказалась в небольшой комнате с низким потолком, выполнявшей роль артистической уборной.

Ей редко доводилось бывать здесь днем и видеть в окно двор, заставленный рядами бочек — изделия соседа. В стенном шкафу висели платья, разнообразные по стилю и расцветке. Она сняла с вешалки свою красную юбку испанской танцовщицы, сбросила с плеч пальто и, усевшись на табурет, принялась за шитье.

Вскоре она вспомнила об американской пудре, которую подарил Наташе какой-то морской офицер. Эта ценная коробка находилась в длинном туалетном столике, где каждая из женщин хранила свои личные косметические принадлежности. Селита распахнула окно, вытряхнула содержимое своей пудреницы и заполнила ее до краев Наташиной пудрой.

Она не задавалась вопросом, гложет ли ее печаль или у нее просто дурное настроение, но была хмурой, как сегодняшнее небо. От этого черты ее лица заострились, взгляд сделался напряженным и тревожным. Селита была похожа на животное, напуганное приближающейся грозой, готовое кусаться и царапаться.

Селита терпеть не дрогла шить, как и вообще заниматься хозяйством. Надо сказать, что она много чего не могла терпеть!

Снизу донесся какой-то шум. Через небольшое круглое застекленное окошечко, расположенное почти на уровне пола, она увидела, что из погреба поднимаются хозяин и Эмиль, нагруженные бутылками виски.

— Ты это расставишь в шкафу, — говорил мсье Леон.

Свои бутылки он поставил на стол в баре. Эмиль тем временем разглядел через стекло Селиту и подмигнул ей, улыбнувшись с радостным изумлением.

Селита знала, чем они оба занимались в погребе: наполняли контрабандным дешевым виски бутылки из-под дорогих сортов напитка. Конечно, это ее не касалось, но она не имела бы ничего против того, чтобы хозяин когда-нибудь попался, ибо всей душой ненавидела мошенников и обманщиков. Если и ей самой приходилось порой идти на обман, когда это было необходимо, то она ненавидела и себя.

К чему об этом думать? Закончив работу, она перекусила нитку. Юбка, которую она надевала каждый вечер уже три года подряд, изрядно пообносилась и долго не протянет. Красный цвет юбки при свете дня казался погасшим. Эмиль внизу делал ей какие-то знаки, которые она не могла понять, и, приоткрыв дверь, спросила:

— Чего ты хочешь?

Приложив палец к губам, он приглашал ее спуститься и не шуметь.

Ему было семнадцать лет, но он был настолько маленьким и тщедушным, что ему можно было дать пятнадцать, и все обращались с ним как с мальчиком. Он помогал мсье Леону делать закупки во второй половине дня, затем прыгал от машины к машине, подсовывая под «дворники» рекламные проспекты, прославляющие «Монико».

Вечером и ночью до четырех утра, утопая в слишком большой для него униформе, он стоял перед входом, открывая дверцы автомобилей и сопровождая посетителей в кабаре.

В данный момент он торчал у небольшого круглого отверстия, проделанного в двери, выходящей в зал. В него было видно, что там происходит.

Селита пропустила начало, но совсем немного, судя по тому, что она услышала. Обе уборщицы продолжали работать. В центре помещения, освещенного дневным светом, стояла молоденькая девушка с перепуганным видом. Глядя на нее, никогда не подумаешь, что она может оказаться здесь, в кабаре. Она была бы уместнее в толпе любопытных, восхищающихся брачной церемонией.

Мсье Леон, без пиджака, в рубашке с засученными рукавами, стоял, прислонившись к стойке, и внимательно разглядывал гостью тяжелым и медленным взглядом.

— Кто тебя сюда прислал?

— Никто, мсье. Я пришла сама.

Эмиль слегка подтолкнул локтем Селиту, предлагая стать рядом с ним у отверстия в двери. Ее близость заметно волновала его.

— Ты сказала, что из Бержерака?

— Да, мсье.

— Это в Бержераке ты услышала о «Монико»?

— Нет. Я попала сюда к вам не сразу.

Одета девушка была очень просто: скромное черное платье, красная шляпка и белые нитяные перчатки; в таких обычно ходят в церковь.

— Расскажи подробнее.

— Что я должна рассказать?

— Где ты была, прежде чем добралась до нас.

— Сначала в Тулузе, где есть кабаре «Голубая мельница».

— Знаю. Ты там работала?

— Нет.

— Почему?

Она замешкалась с ответом, покраснела, стала нервно вертеть в руках черную, покрытую лаком сумочку, которая казалась совсем новенькой и никак не вязалась с ее одеждой.

— Они меня не приняли.

— А ты не врешь, утверждая, что тебе девятнадцать лет?

— Я могу показать документы.

Пальцами, неловкими из-за лихорадочной поспешности, она с трудом открыла сумочку, к которой еще явно не привыкла, и протянула хозяину свое удостоверение личности. Мсье Леон прочел вполголоса:

— Мадо Леруа, родилась тринадцатого мая…

— Вот видите.

— Вижу. Ну а после Тулузы?

— Я села в поезд и отправилась в Марсель, где проработала одну неделю служанкой в баре.

— В каком баре?

— У Фредди.

— Ты спала с Фредди?

Эмиль снова толкнул локтем Селиту, ибо мсье Леон все больше смахивал на кота, играющего с мышью.

— Как вы догадались?

— Я знаю Фредди. А до того?

— Что вы хотите сказать?

— Сколько у тебя было мужчин?

Чувствовалось, что она отвечает совершенно искренне:

— Двое.

Селита почувствовала, что плечо Эмиля упирается в ее грудь, но не отодвинулась:

— Это Фредди тебе рассказал обо мне?

— Нет. Один из посетителей. А так как я уехала из Бержерака, чтобы заниматься стриптизом…

— Почему?

Сбитая с толку вопросом, она не знала что отвечать.

— Ты, наверное, вообразила, что это совсем нетрудно?

— Я думаю, что смогла бы…

— Когда ты приехала в Канн?

— Сегодня утром, ночным поездом. Я уже приходила в одиннадцать, но двери были закрыты. Я сняла комнату совсем рядом, в отеле де Ля Пост.

— Сними платье.

— Прямо сейчас?

Он только пожал плечами. Новенькая посмотрела с беспокойством на двух женщин, которые, казалось, не обращали на нее никакого внимания.

— Ну что же ты ждешь?

— Ничего.

Она наконец решилась, поставив сперва на стол свою сумочку. Ей удалось изобразить на губах улыбку, и медленно, не сводя глаз с мсье Леона, стала снимать свое черное платье через голову так, как она раздевалась бы в своей спальне.

— Через голову снимать не следует, лучше его спустить вниз. Женщина с задранными руками и лицом, скрытом в платье, — зрелище отталкивающее.

— Я не знала.

— Будешь теперь знать.

— Комбинацию тоже снимать?

Эмиль плотнее прижался к Селите, вроде бы для того, чтобы лучше все увидеть, а она сделала вид, будто не заметила его уловки.

Комбинация упала к ногам девушки. На ней оставались только бюстгальтер и маленькие трусики. Ее обнаженное тело выглядело белым как мел в красноватом полумраке ночного заведения. Это раздевание среди бела дня, когда через открытое окно доносился шум оживленной улицы, обретало какой-то непристойный вид. Селита почувствовала, что ей стыдно.

— Ты не бреешь волосы под мышками?

— А это нужно?

— Конечно же, черт побери! Ну а теперь продемонстрируй свою грудь.

Кончики ее грудей были светло-розовые и казались гладко отполированными.

Тяжело опершись о стойку, мсье Леон имел вид скорее конноторговца, чем похотливого любителя голых женщин. Но Селита все же пробормотала:

— Какая свинья!

И она тут же отодвинулась немного от Эмиля, который, смутившись, не мог больше смотреть в зал так же увлеченно, как это делал до того.

— ТЫ можешь одеться.

— Я вам не подхожу?

— Я сказал тебе — одевайся. ТЫ прочитала афишу рядом около входа?

Поправляя бретельки комбинации, она молча кивнула.

— Каждую пятницу мы сверх нашей программы проводим сеанс любительского стриптиза. Ты придешь сюда к десяти часам вечера и сядешь вот за этот стол.

Он указал ей место в глубине зала рядом с оркестром.

— ТЫ будешь вести себя как обычная посетительница. А когда наш трепач-конферансье обратится к тебе, ты встанешь неохотно, будто очень стесняешься. Поняла?

— А потом?

— Не беспокойся. Остальное касается только меня. Если все будет хорошо, я тебя возьму на работу.

Одетая, она производила впечатление скромной девушки из приличной семьи, и было немыслимо вообразить, что она только что спокойно, не моргнув глазом раздевалась.

— Благодарю вас.

— Не за что. Значит, не позже десяти.

— Да.

— И не опаздывай.

— Не опоздаю.

В тот момент, когда она уже приподнимала бархатный занавес, чтобы выйти на улицу, мсье Леон окликнул ее и сурово спросил:

— А у тебя есть на что поужинать?

Она обернулась и еще раз покраснела.

— Я ни в чем не нуждаюсь.

— Сколько у тебя осталось денег?

— Двести франков.

— Возьми вот это, как аванс.

Он протянул ей пятьсот франков. Она молча опустила ассигнацию в сумку.

Эмиль уже отошел на цыпочках. Селита вновь поднялась наверх, чтобы взять свою сумку, а когда, спустившись, проходила по залу, мсье Леон стоял уже за стойкой бара, пытаясь расслышать по радио результаты скачек.

— Где ты была?

— Там, наверху. Я приходила починить мою испанскую юбку.

Он подозрительно посмотрел на нее, ибо они хорошо изучили друг друга и он уже привык к ее лжи.

— Сегодня вечером будет новенькая, — объявил хозяин, как бы проверяя ее.

— Тем лучше, а то все это уже становится монотонным. Танцовщица?

— Нет, только стриптиз.

— Ее наняла мадам Флоранс?

Конечно, было подло с ее стороны липший раз напомнить ему, что настоящим хозяином заведения был не он, а его жена, которую все звали мадам Флоранс.

Он ничего не ответил, но если бы их не разделяла стойка, наверняка отвесил бы ей пощечину. Такое уже случалось. И все же он был не в состоянии обходиться без нее. Да и сама Селита, разве могла она с легким сердцем обойтись без Леона?

Сейчас Селита сердилась на него и даже ненавидела из-за того, что ее начинали терзать опасения и тревога всякий раз, когда появлялась какая-нибудь новенькая. Подобные чувства испытывала и мадам Флоранс.

Она вышла, не попрощавшись, и проделала в обратном направлении путь к площади Командант Мария, где они жили с Мари-Лу. Наведя порядок в квартире, ее подруга возлежала на канапе и делала себе маникюр.

— Сегодня вечером будет новенькая.

— Кто?

— Да совсем никто. Девчонка, прибывшая утром на поезде.

— С ней будет, как с другими.

Уже не в первый и, конечно, не в последний раз проводились подобные пробы. Некоторые выдерживали всего один вечер. А одна вдруг ударилась в панику и в момент, когда нужно было выходить на сцену, убежала и заперлась в туалете.

Большинство же хотели во что бы то ни стало перещеголять профессионалок, и делали это так неуклюже и до такой степени непристойно, что публике становилось не по себе. Две или три продержались несколько дней. Одна совсем юная итальянка через неделю уже обосновалась в апартаментах отеля «Карлтон».

— Ты ее видела?

— Да.

После паузы, во время которой Мари-Лу водила пилкой по ногтям, толстушка спросила тихим голосом:

— И это все?

— Что ты хочешь сказать?

— Я удивляюсь, что ты не говоришь о ней никаких гадостей.

— Спасибо.

— Не за что.

Обе хорошо знали друг друга.

В восемь тридцать вечера они надели платья, в которых танцевали с посетителями, когда не были заняты на сцене и побуждали их заказывать выпивку. Потом пробрались на своих высоких каблуках сквозь толпу мимо освещенных витрин. Для большинства прохожих день уже закончился. Многие из них парами или семьями входили в кинотеатры.

«У Жюстина — в баре-ресторане на Рыночной площади — они увидели сидящих за столом Кетти и Наташу, которые тоже жили вместе в одной квартире.

— Спагетти, Жюстин! — объявила Селита, проходя мимо стойки, обитой цинком.

Они ужинали здесь почти каждый вечер, и их хорошо знали постоянные посетители ресторана: торговцы из близлежащего квартала, водители «тяжеловозов», прибывавшие к ночи на рынок мясники и крестьяне, которые на своих грузовиках привозили на продажу продукты.

Новости на сей раз сообщала Мари-Лу:

— У нас новенькая.

Любопытно, что все посмотрели на Селиту, будто она непременно должна быть в курсе дела.

— Ну и какая она? — поинтересовалась Наташа.

И Се пита процедила сквозь зубы:

— А такая, что сможет занять место одной из нас.

Чье именно, мы скоро увидим.

На улице теперь покрапывало, мокрая мостовая слегка поблескивала. И поскольку тротуар был нешироким, они шли парами, как скромные школьницы, опустив глаза и не произнося ни слова. Когда в девять тридцать они вышли на улицу, где находилось кабаре, вывеска «Монико» еще не была освещена. И тем не менее какой-то мужчина неопределенного возраста, приникнув к стеклянной витрине, рассматривал фотографии при свете уличного фонаря.

Четыре женщины находились примерно в тридцати метрах от него, когда вдруг осветились и вывеска, в витрина. Мужчина вздрогнул от яркого света и, устыдившись, что его застали разглядывающим фотографии обнаженных женщин, поспешил уйти.

— Ты видела? — спросила Мари-Лу.

— Ну и что?

— Да ничего.

Выскочил Эмиль в униформе, обшитой галунами, и встал на краю тротуара.

Внутри мадам Флоранс уже сидела у кассы, а бармен Людо расставлял свои бутылки.

— Добрый вечер, мадам Флоранс.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, мадам Флоранс.

— Добрый вечер.

Они проходили одна за другой, как монастырские воспитанницы перед матерью-настоятельницей, и испытывали такой же страх. Музыканты настраивали свои инструменты.

— Мари-Лу!

— Слушаю, мадам.

— Ваши ногти?

Мари-Лу, торжествуя в душе, показала свои руки со свежим маникюром, ибо накануне мадам Флоранс сделала ей замечание по поводу ее грязных ногтей.

— А ваши волосы?

Они были явно жирными, а приглядевшись, можно было различить белые точки перхоти.

— Я сегодня не могла попасть к парикмахеру. Я пойду к нему завтра.

— И чтобы это было сделано!

Наташа и Кетти уже вошли в служебное помещение, куда направилась и Селита, как вдруг услышали, что ее окликнули:

— Селита!

— Да, мадам Флоранс.

— Кажется, вы приходили сюда сегодня днем?

Эмиль не мог рассказать хозяйке, ибо он страстно влюблен в Селиту, как школьник, и если сегодня подвел ее к отверстию в двери, то не столько для того, чтобы насладиться сообща зрелищем, сколько для того, чтобы очутиться рядом с ней.

Леон тоже был не заинтересован говорить, учитывая отношения, которые существуют между ними.

Наверное, мадам Флоранс заходила в «Монико» еще до ухода уборщиц. Она иногда так делает. Но как бы то ни было, ничто не ускользало от ее внимания.

— Вчера я забыла взять с собой мою юбку, которую порвал один из посетителей. Он вцепился в нее, когда я проходила мимо. И я заскочила сюда днем, чтобы починить ее.

В отличие от Мари-Лу Селита не опускала глаз. Напротив, она смотрела прямо в лицо хозяйке, пряча при этом насмешку в уголках губ.

Невозможно было не почувствовать иронию в ее тоне.

Уже в течение нескольких месяцев между ними шла скрытая борьба. И трудно было предугадать, кто из них двоих победит. Единственно, что можно было сказать определенно к настоящему моменту, это то, что одна из них — законная жена мсье Леона, а другая таковой не является.

— Чего же вы ждете?

— Я не поняла, что вы уже кончили задавать вопросы.

Мадам Флоранс не могла не знать о визитах ее мужа в квартиру на площадь Командант Мария в те часы, когда Мари-Лу ходит по магазинам. Бывало такое у Леона и с другими, но не так долго и совсем иначе.

В «Монико» он не уделял особого внимания Селите, а когда обращался к ней, то чаще всего в грубой форме.

И он это делал даже не для того, чтобы усыпить бдительность супруги, но, несомненно, потому, что нередко испытывал прилив ненависти к танцовщице.

На улице Эмиль бросился с красным зонтом к какой-то машине, которая остановилась. И только он изготовился открывать дверцу, как машина, водитель которой просто закуривал сигарету, тронулась с места. Раздосадованный, он вновь занял свое место у входа в кабаре, откуда доносились звуки музыки. Это было похоже на рыбную ловлю, когда бывают удачные и неудачные дни. При виде каждой машины, которая сворачивала на улицу, где находилось кабаре, Эмиль испытывал то же волнение, что и рыбак, когда его поплавок начинает дергаться и погружаться в воду.

— Скоро начнется, дамы-господа!.. в — В котором часу?

Он не решался чересчур нагло врать, поскольку спектакль практически не начинался раньше полуночи, а иногда и позже, если не набиралось достаточно народу.

Некоторые прохожие раздвигали занавес у входа, но при виде пустого зала отходили, несмотря на зазывные звуки оркестра.

— Мы скоро вернемся.

— Будет лучше, если вы закажете столик заранее.

Бывали дни, когда, напротив, буквально за несколько минут как бы происходило чудо, и посетителей набиралось столько, что некоторые из них из-за нехватки мест в зале толпились у стойки бара.

Наверху, в артистической комнате, четыре женщины были заняты косметикой.

Наташа сразу же обратилась к Селите:

— Это ты у меня украла пудру?

Селита ничего не ответила. Остальные не обращали на них внимания.

— Если бы ты у меня ее попросила, я бы тебе сама дала, а ты…

Наташа схватила сумку Селиты, извлекла оттуда пудреницу и высыпала ее содержимое в корзинку для бумаг, где валялись грязные куски ваты.

Этот поступок не вызвал у Селиты никакого протеста. Она только бросила злой и пронзительный взгляд, не прекращая расчесывать волосы.

Кто-то быстро шел по темной улице, нарушая тишину ритмичным постукиваньем каблуков. Эмиль посмотрел на часы и, когда женщина поравнялась с ним, прошептал с тревожной интонацией:

— Поторопитесь, мадмуазель Франсина!

Это была красивая девушка, свежая и плотная, с вьющимися волосами. Дойдя до бара, она перестала спешить, ибо понимала, что на нее смотрят все — и Людо, и музыканты, и официант Жюль, ставящий на столы ведерки с шампанским.

— Прошу прощения, мадам Флоранс. Я немного опоздала.

— Одиннадцать минут.

Не дожидаясь объяснений, хозяйка вынула из ящика стола блокнот, где были записаны фамилии всего персонала. Около некоторых стояли крестики.

— Это из-за соседки, у которой я оставляю моего сына на ночь. Она не вернулась вовремя, и я не могла оставить Пьеро.

— Сожалею, Франсина.

Еще один крест добавился к трем другим. Каждый означал пятьсот франков вычетов из зарплаты Франсины.

— Я бежала так быстро, как могла.

И действительно, она еще задыхалась.

— Идите снимайте пальто.

Франсина не была танцовщицей, не пела, не выступала ни с каким номером. В ее обязанности входило развлекать посетителей, танцуя и выпивая с ними, кроме того, она же принимала и выдавала верхнюю одежду.

Мсье Леон пришел без пяти десять, уселся на табурет у стойки и огляделся, чтобы удостовериться, что все в порядке.

— Ты подготовил шляпы? — спросил он у официанта Жюля.

Обычно раздавали посетителям бумажные и картонные шляпы, иногда ковбойские головные уборы или матросские береты, а порой и цилиндры, ярко окрашенные в разные цвета.

— Ты думаешь, она придет? — спросила его жена, которой он рассказал о новенькой.

— Я в этом уверен.

Эмиль ввел наконец двух посетителей. Они собрались было устроиться у стойки, но к ним подбежала Франсина я усадила их за столик. Теперь они уже никуда не денутся.

Почти в то же время Мадо Леруа — девушка, что приходила днем, раздвинула двойную бархатную портьеру и остановилась в дверях, с трудом узнавая помещение.

Мадам Флоранс тоже была несколько удивлена, так как новенькая была совсем непохожа на тот сорт девиц, к которым привыкли к «Монико». Нахмурив брови, она вопросительно посмотрела на мужа.

Первым заговорил бармен Людо.

— Есть хороший столик в глубине зала, мадмуазель.

Появился еще один посетитель, из числа завсегдатаев.

Он уселся на самый крайний табурет у стойки и, прислонившись к стенке, попросил:

— Виски, Людо.

— Сию минуту, доктор.

Он почти всех называл «доктор», и некоторым это льстило.

Мадам Флоранс приоткрыла находящуюся рядом с кассой дверь служебного помещения и крикнула в сторону железной лестницы:

— Эй вы, там, наверху!

На втором этаже торопливо задвигались. Наташа и Кетти спустились первыми.

Подходя к лестнице, Мари-Лу спросила:

— Ты действительно украла у нее пудру?

Селита ничего не ответила, только пожала плечами.

Внизу новенькая сидела в напряженной позе за столиком, где уже стоял стакан с какой-то желтоватой жидкостью.

Кетти, толстая не меньше, чем Мари-Лу, но с более чувственной и агрессивной вульгарностью, направилась к двум мужчинам.

— Кто из вас пригласит меня на танец?

Наташа подошла к стойке бара и собралась последовать ее примеру.

Тем временем в зале появились также Селита и Мари-Лу. Им предстояло завлекать клиентов, создавать веселую и непринужденную обстановку.

Эмиль с ликующим видом раздвинул занавес, чтобы ввести в зал целых три пары — каких-то голландцев, которым даже скверная погода не помешала, судя по их лицам, обгореть на солнце.

Пять минут спустя дирижер оркестра Джианни начал выкрикивать в микрофон слова каких-то песенок, и все принялись танцевать на небольшой площадке, задевая друг друга.

К полдвенадцатого уже три четверти столиков были заняты. Тогда мадам Флоранс дала сигнал, позвав вполголоса:

— Кетти! Мари-Лу!

Подошло время им идти переодеваться для выступлений. А две другие плюс Франсина пока оставались в зале, продолжали до последнего момента играть роль «завлекательниц».

Не танцевала только новенькая, и никто из посетителей не решался заговорить с ней.

Танцуя или выпивая у стойки, девушки имели возможность внимательно разглядеть ее, равно как и музыканты, и бармен Людо, который трижды посылал напитки на ее стол. Она машинально выпивала то, что ей приносили. И хотя она сидела на стуле по-прежнему прямо, словно находилась в церкви, слушая проповедь, цвет ее лица был уже менее бледным.

Мадам Флоранс, которая не упускала из виду ничего из того, что происходило в зале, чаще обычного поглядывала на Леона.

Ей было почти сорок лет и уже случалось уставать от борьбы.

Глава 2

Она свернулась калачиком, закутавшись поплотнее в одеяло так, что видны были только разметавшиеся на подушке волосы, висок и один глаз, взирающий на освещенные солнцем щели в оконных шторах. Скользя по притихшей и застывшей комнате, ее взгляд время от времени падал на соседнюю кровать, на будильник, циферблат которого был обращен в противоположную сторону.

Селита не знала, который час, но чувствовала, что вот-вот раздастся звонок. Когда же это наконец произошло и запрыгали ножки будильника на мраморной обшивке стола, обрело признаки жизни тяжелое и теплое тело Мари-Лу, ее рука протянулась в полутьме, тогда глаз Селиты закрылся, а лицо приобрело безмятежное и чуть обиженное выражение.

Хотя Селита этого не видела, но знала, что подруга села на край кровати, нащупывая ногами шлепанцы, потом почесывая грудь и бока, вышла из спальни и отправилась на кухню, чтобы зажечь газ; послышался обычный при этом звук: «Пуф!»

Когда Мари-Лу раздвинула шторы в столовой и открыла окно, солнце залило светом квартиру, стали более различимы шумы площади Командант Мария.

Слегка приоткрыв глаза, Селита наблюдала за толстушкой, которая высунулась было наружу, потом отступила в глубь комнаты, схватила полосатый халат, быстро натянула его на себя и вновь подошла к окну. Задрав голову, она выкрикнула:

— Как себя чувствует Пьеро? Ему лучше?

Он разговаривал с Франсиной, которая жила в доме напротив на третьем этаже. Ее сын простудился и несколько дней оставался дома.

— Что ты сказала? — громко спросила Мари-Лу после некоторой паузы, ибо грохот от какого-то грузовика мешал разобрать ответ.

Франсина повторила, стараясь говорить как можно более членораздельно.

— Он еще не вернулся из детского сада. Я ждала, когда ты встанешь, чтобы попросить тебя об одной услуге.

На углу находилось кафе. Сидящие в нем люди, должно быть, наблюдали сквозь прозрачные занавески за этими двумя женщинами, которые поднялись с постели в три часа после полудня.

— О какой услуге?

— Ты смогла бы побыть с ним с четырех до шести?

Пятилетний сын Франсины нередко проводил вторую половину дня в квартире Мари-Лу и Селиты. Или же одна из них уводила его на пляж.

Это был толстый мальчик с розовыми щеками и желтоватыми волосами. Его можно было бы принять за тупого и сонного увальня, если бы не живые огоньки, которые просвечивали сквозь узкие щелки полуприкрытых глаз.

— К сожалению, — ответила Мари-Лу, — у сегодня не могу. У меня уже назначена встреча с парикмахером.

— Ну а Селита? — вопрошал голос, доносившийся издалека.

Мари-Лу бросила взгляд через открытую дверь в спальню в сторону кровати и волос на подушке. Потом сказала несколько тише, сопровождая свои слова на что-то намекающим жестом:

— Я думаю, что лучше не надо. Ты же понимаешь?

Франсина, по-видимому, поняла, потому что не стала настаивать.

Селита продолжала притворяться спящей, и до нее вскоре дошел запах кофе.

Она слышала, как Мари-Лу открывала дверь, надламывала хрустящий свежий батон, ставила чашку на блюдце.

Мари-Лу намеренно не хотела ее будить, а Селита со своей стороны отказывалась сделать первый шаг и оставалась лежать в постели.

Она чувствовала некоторые угрызения совести, но, не желая этого признавать» продолжала» злиться на подругу за то, что та, как ей казалось, предала ее.

Еще накануне, а точнее говоря, утром, когда они возвращались из «Монико», Мари-Лу хранила молчание, а когда разделись и легли спать, не пожелала ей спокойной ночи.

С остальными будет еще хуже. Селита была к этому готова. Разве не относились они все к ней в той или иной степени с неприязнью? Немного больше, немного меньше…

Интересно бы знать, а как там сейчас новенькая, эта злополучная Мадо?

Просыпается ли она тоже в своем номере отеля де Ля Пост? Стучится ли уже в ее дверь мсье Леон?

Одна только мадам Флоранс реагировала иначе, чем другие. В какой-то момент они с Селитой встретились глазами и сразу поняли друг друга. Это взаимное понимание было сродни сообщничеству.

Хотя их ситуации были несхожими, но обе почуяли опасность и были готовы защищаться, обе боролись за одного и того же мужчину.

Селита ничего не замышляла заранее. Она действовала импульсивно, понимая, правда, что совершает маленькую подлость. Она не была пьяной. Выпила самое большее три или четыре стакана виски, а ведь хорошо известно, что Людо подает его разбавленным, тем более «завлекательницам».

За несколько минут до полуночи мадам Флоранс убедилась, взглянув в окошечко, что Кетти уже готова, тут же дала сигнал Джианини, который прекратил танцы. Раздалась барабанная дробь, закончившаяся ударами музыкальных тарелок. После чего он произнес свою обычную речь:

— Дамы и господа! Дирекция «Монико» имеет честь представить вам программу выступления стриптиза, самую смелую и самую художественную на всем Лазурном берегу. Начинает мисс Кетти, несравненная cover-girl[1] с ее оригинальным номером…

Селита в это время сидела в баре с молодым англичанином, который охотно выпивал с ней, но отказывался танцевать.

Как это всегда бывает, когда идет номер Кетти, зал погружался во тьму.

Первая яркая вспышка осветила ее затянутой в строгое платье из черного шелка. Казалось, она сошла с обложки модного журнала. В ее пальцах был зажат длинный мундштук.

Затем наступила темнота, которая сменилась новой вспышкой. А потом снова темнота, за ней последует еще вспышка. И всякий раз обнаруживали Кетти на том же месте, но чуть более раздетую, пока наконец она не предстала полностью обнаженной, если не считать положенного по правилам треугольника.

Англичанин едва бросил взгляд на это зрелище и заговорил на ломаном французском языке лондонских кабаре, где после одиннадцати вечера не подают спиртного.

— А теперь, дамы и господа…

Номер Мари-Лу был более банальным и грубым. Она тоже появилась в черном.

Ее платье, обтягивающий пояс, ее нижнее белье-все держалось на молниях. Она приглашала зрителей подходить и расстегивать их.

— Готовься, Селита…

Извинившись перед англичанином, девушка пересекла служебное помещение, быстро поднялась по лестнице. В артистической уже находилась Наташа, которая надевала свой эффектный костюм 1900 года, украшенный с недавнего времени шляпой со страусовыми перьями.

Снизу доносились приглушенные звуки оркестра и шум аплодисментов.

В костюме испанки Селита спустилась первой и, как это делали они все, остановилась у двери в зал, глядя через окошечко на окончание номера Мари-Лу, которая также осталась в конце концов обнаженной, с треугольником, как у Кетти, правда, у нее он был усеян золотыми блестками. Она сделала последний круг, прежде чем поприветствовать публику и забрать свою одежду.

Появившись в дверях, она задыхалась, тело ее было горячим и блестело от пота.

— Теперь ты.

— А сейчас я имею удовольствие, дамы и господа…

Так часто произносили эту фразу, что девушка в конце концов перестала различать слова и, подобно цирковой лошади, ждала последнего такта музыки, чтобы выскочить на арену.

Исполняя испанский танец фламенко, который она заканчивала тем, что теряла кофточку и красную юбку, Селита заметила, что исчез ее англичанин, а новенькая в своем углу не сводит с нее глаз.

Селита была единственной, кто умел танцевать, ибо мать отдала ее в восьмилетнем возрасте в школу танцев в Париже, и она уже работала в нескольких кордебалетах. В отличие от остальных она никогда не обнажала грудь, которая несомненно была более упругой и красивой, чем несколько обвислый бюст Мари-Лу. Не было у нее также и приклеенного к низу живота треугольника, но как полагается в испанских танцах и во французском канкане, она надевала панталоны из тонкого батиста с воланами.

Для пятницы было много народу. Плотный слой дыма висел над головами. Уже начали раздавать смешные шляпы. Мсье Леон, как обычно во время выступлений, стоял у входа и подавал публике сигнал аплодировать. Удалось ли добиться победы в отношениях с ним, как иногда ей казалось и как страстно хотелось?

Их взгляды встретились, но она ничего не могла прочесть в его глазах, кроме разве что нетерпения, связанного, несомненно, с Мадо.

Закончив номер, Селита, как и Мари-Лу до нее, бросилась к двери, ведущей в служебное помещение, и столкнулась с Наташей, которая ожидала своего выхода, держа в руке зонт сиреневого цвета с длинной ручкой.

Мари-Лу уже снова спустилась в зал и сидела за столиком тех двух клиентов, которые пришли первыми.

Они в конце концов пригласили ее. В артистической Кетти переодевалась, чтобы сойти вниз, и на ходу бросила Селите:

— Зал сегодня забит!

К двум часам, если публика еще не разойдется, состоятся второй сеанс выступлений, и все начнется сначала: те же объявления Джианини, все та же железная лестница с непрестанными спусками и подъемами, переодевания и раздевания, придется покидать, извинившись, посетителя и неизвестно, найдешь ли его после выступления.

Она надела свое платье «завлекательницы», тоже, стати сказать, уже не новое, спустилась, посмотрела через окошечко на номер Наташи, самый сложный и изощренный. Наташа была прекрасно сложена, но такого высокого роста, что, глядя на нее, приходила в голову мысль скорее о статуе на площади, чем о женщине, с которой хотелось бы переспать. Эта злая шутка принадлежала не Селите, а одному посетителю-итальянцу, который приезжал в Канн раз в месяц, чтобы играть в казино, и появлялся только в тех случаях, когда слишком быстро впускал сумму, выделенную им для проигрыша.

Снова дробь барабанов, опять удары тарелок, затем наступила почти торжественная тишина. Именно в этот момент Селита проскользнула в зал и остановилась у двери.

— А сейчас, как в каждую пятницу, дамы и господа, мы переходим к любительскому стриптизу… Дирекция «Монико» уверена, что среди наших очаровательных посетительниц наверняка есть таланты, которые еще об этом не ведают, есть женщины и девушки, страстно желающие выступить…

Этот еженедельно произносимый текст, сопровождаемый подмигиванием и прерываемый паузами, Джианини прекрасно отработал раз и навсегда. Начали гаснуть лампы. Вместо них включился прожектор, который стал шарить по залу, освещая тот или иной столик. В одних случаях он задерживался, в других быстро скользил дальше, высвечивая то чье-нибудь лицо, то декольте, то скрещенные ноги. Дирижер тем временем продолжал свой треп:

— Итак, кто же эта дама или барышня, которая желала бы выиграть бутылку шампанского, предоставляемую дирекцией?.. Вы, мадам?

Зная, что это вызовет смех, он выбрал одну из голландок, пунцовую от смущения. Она хохотала, как дитя, а ее муж, смеха ради, подталкивал ее, приглашая на сцену.

Селита не сводила глаз с Мадо. Та сидела неподвижно, губы ее побелели, сжались. Она, казалось, перестала дышать.

Селита знала, что не одна она смотрит на новенькую: не менее внимательны, чем она, хоть и по разным причинам, были хозяин, стоящий у входа, и мадам Флоранс, сидящая за кассой.

В какой-то момент руки девушки потянулись к сумке, как если бы она хотела схватить ее и ринуться к выходу. Жюль, который поворачивал прожектор, должно быть, уловил это движение и угадал угрозу, ибо сразу же направил свет на нее.

Джианини понял, что настало время.

— Вы, мадмуазель?

С затравленным видом, она продолжала сидеть, не шелохнувшись.

— Могу ли я спросить, как вас зовут?

Ее губы шевелились, но никакого звука не доносилось.

— Как вы сказали?.. Гортензия?.. Урсула?.. Пелажи?..

На этот раз посетители, сидящие близко от нее, сумели услышать, и один из них громко повторил.

— Мадо.

— Мадо! Это очень мило! Итак, мадмуазель Мадо… ибо я понял, что вы мадмуазель?

Понимала ли она толком, где находится? Чисто механически она кивнула.

— Вам нетрудно будет встать, чтобы каждый смог убедиться, как вы прелестны?

Она поднялась рывком.

— Очень хорошо! Отлично! Вот видите, вы начинаете привыкать. Не бойтесь.

Остальное придет само. Сколько вам лет, Мадо?

— Девятнадцать.

— Девятнадцать! Это же великолепно! Пусть поднимут руки те из присутствующих, кому девятнадцать лет. Ни одного человека?.. Вы, мсье? Вы хотите сказать, семьдесят девять?.. Это не совсем то же самое… Видите, Мадо, вы уже единственная в своем роде… Есть ли у вас жених?

— Нет.

— Громче!

— Нет!

— Тем хуже для него, и тем лучше для других. Подойдите поближе, Мадо…

Не будьте такой пугливой… Вы только что видели выступления наших очаровательных артисток, а вы нам сейчас докажете, что не нужно ждать много лет, чтобы добиться успеха…

Несмотря на бойкость речи и насмешливо-иронический тон, он внимательно следил за тем, как реагирует девушка, и, вовремя почувствовав, что ее охватывает паника, сразу же дал знак оркестру. И тогда приглушенный музыкальный фон сменился грохотом большого барабана. Дирижер продолжал говорить с настойчивостью гипнотизера:

— Сделайте два шага вперед, Мадо! Два шага…

Я сказал: два шага… Но нет, вы вполне можете!.. Вот видите… Очень хорошо… Дамы и господа! А сейчас мадмуазель Мадо исполнит для вас свой первый в жизни номер стриптиза.

Теперь он стал управлять оркестром двумя руками, добиваясь от музыкантов ритмически навязчивой мелодии. Одновременно прожектор красным светом создавал вокруг Мадо волнующий ореол.

Не сводя глаз с Джианини, новенькая робко дотронулась было до своих плеч, чтобы опустить вниз платье, но ее белые руки бессильно повисли вдоль тела.

Он улыбался ей, стараясь подбодрить, заставлял музыкантов ускорить ритм с таким видом, будто лепит прямо в воздухе какие-то странные фигуры.

Вдруг Мадо метнула испуганный взгляд в сторону входа, где сквозь дым, висевший в зале, разглядела лицо хозяина, который не сводил с нее глаз.

Создавалась тягостная атмосфера, и некоторые из зрителей уже готовы были выкрикнуть:

— Довольно! Хватит.

Селита, как и все остальные, застыла в тревожном ожидании чего-то нехорошего, постыдного. Разве не было у всех ощущения, что они присутствуют при какой-то жестокой игре?

Наконец решившись, девушка зацепила пальцами бретельки черного платья и раздвинула их, обнажая поблескивающую округлость плеч, впадины перед ключицами, по-детски тонкие, бледные руки.

Тело оставалось неподвижным, пока платье медленно скользило вниз и, преодолев преграду бедер, вдруг упало к ногам.

Кто-то в углу зааплодировал. На него зашикали.

Может быть, музыка, напоминающая какое-то негритянское заклинание, создавала особо нервное напряжение, ибо никто не произносил ни слова, не прикасался к стакану. Все без исключения взгляды были устремлены на застывший силуэт, высвеченный пурпурным лучом прожектора.

Девушка поспешно наклонилась, чтобы высвободить ноги, и, может быть бессознательно, стала делать то, что ей диктовало вдохновение: ее руки медленно поползли вверх, нежно поглаживая шелковые чулки, затем слегка приподняла комбинацию, оголив лишь небольшую часть тела, что производило более сильное впечатление, чем откровенная нагота тех, кто выступал до нее.

Теперь Джианини сам затаил дыхание, боясь разрушить уже сложившееся очарование. Он стал подыгрывать ей, приноравливать музыку к жестам девушки.

Селита сильно сжала губы и вдруг почувствовала, что в них вонзились ее острые зубы. Раза два или три она подумала с надеждой, что Мадо вот-вот остановится, охваченная внезапной паникой, обнаружив все эти лица, обращенные в ее сторону, и убежит.

Но произошло обратное. Забыв о рекомендации мсье Леона, девушка сняла комбинацию через голову, и этот жест, казалось, раскрепостил ее. То, что она ощутила себя вроде бы уже совсем голой, подхлестнуло ее; было заметно, что к ее щекам прихлынула кровь и глаза оторвались наконец от дирижера и обратились к притихшему в полумраке залу.

Послышались вздохи облегчения, особенно когда на ее лице появилась улыбка, адресованная не кому-либо другому, а только себе самой, как бы в ответ на какие-то свои тайные мысли.

Джианини все понял и ускорил ритм. Музыка стала такой навязчивой и дикой, что напоминала звуки африканского тамтама.

А она принялась танцевать. Но это не был определенный, известный танец.

Его даже нельзя было назвать танцем в собственном смысле слова. Это были еще не совсем уверенные, медленные движения тела, которое только-только постепенно пробуждалось.

Зрителей не покидало ощущение, что номер буквально висит на волоске.

Достаточно было какого-нибудь пустяка: кашля, смешка, неловкого жеста — и все очарование исчезнет.

Оставалось проделать самое трудное. Селита это знала лучше, чем кто-либо другой, ибо она никогда не соглашалась обнажать свою грудь.

Затем последовал долгий и глубокий вздох. Бросив тревожный, перепуганный взгляд в окружающую ее темноту, Мадо завела руку за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер.

Именно с этого мгновения Селита почувствовала, что прокусила губу до крови, ибо она ясно поняла, что новенькая выиграла партию. Никогда еще ей и никому другому не удавалось держать публику в таком напряжении.

Внезапно после удара тарелок Джианини, у которого даже выступил пот на лбу, переменил темп музыки, и инструменты стали воспроизводить нечто похожее на прерывистое дыхание, сперва робкое, жалостливое, а затем в нем постепенно начинали звучать торжествующие нотки.

Не об этом ли моменте мечтала девушка из Бержерака, когда покидала родительский дом с твердым намерением заниматься стриптизом? И не от этих ли ласкающих ее тело взглядов она впадала в транс?

В отличие от Мари-Лу она не имитировала любовный экстаз, а искренне его переживала с таким видом, будто бросает вызов тем, кто смотрит на нее. Видно было, как по ее телу пробежала дрожь, и все мужчины и даже женщины, забыв об ее обнаженной груди, о ее животе и бедрах, внимательно следили за тем смятением, которое читалось в ее зрачках.

Когда же она рухнула на колени, все встали, некоторые даже зааплодировали, но их заставили прекратить, ибо в это время Мадо с полузакрытыми глазами всем своим телом вела какую-то таинственную борьбу, пока не опрокинулась на спину без сил.

Это зрелище захватило Селиту, как и всех остальных, что только усилило ее бешенство. После напряженной паузы зал разразился такими овациями, что задрожали стаканы на столиках. Люди били в ладоши, топали ногами, что-то выкрикивали, приподнимались на цыпочки, чтобы лучше разглядеть безжизненно поникшее тело девушки.

— Дамы и господа…

Голос Джианини терялся в общем шуме.

Обеспокоенный мсье Леон, которому от выхода больше ничего не было видно, кинулся в толпу.

— Отлично, малышка!

Он был так потрясен, что Селита и Флоранс переглянулись.

Хозяин протянул руку Мадо, помог ей подняться, собрал ее одежду и повел девушку к двери, ведущей в служебное помещение.

Зрители продолжали аплодировать. Тогда оркестр по указанию Джианини заиграл танец самба, что привлекло пары на танцевальную площадку, зажегся яркий свет.

Флоранс не было у кассы. Она, должно быть, отправилась туда, где находились ее муж и Мадо. Наташа, которая проходила мимо, тихо прошептала:

— Ну, старушка, ты как в воду глядела…

Селита вспомнила, как сегодня она им объявила, что новенькая может занять место одной из них. Сказала просто так, чтобы их позлить.

Но Мадо Леруа угрожала занять не просто чье-то место, а именно ее, Селиты. Мадам Флоранс тоже это поняла. Как бы они ни ненавидели друг друга, но боролись они обе за одного и того же мужчину, и в такой ситуации, как эта, становились союзницами.

Как обычно после окончания первого сеанса, начиналась суматоха. Часть посетителей требовали счет, и Жюль метался от столика к столику, а Франсина сновала по залу, разнося пальто и меха, хранившиеся в гардеробе.

Никто не обращал внимания на сумочку из черной лакированной кожи, лежавшую около пустого стакана на столике, за которым сидела Мадо. Эта совсем новенькая сумочка заинтриговала Селиту еще днем, поскольку она не вязалась с поношенной одеждой девушки.

Нельзя сказать, что сработала интуиция, скорее, это было не более чем простое любопытство. Ничто не мешало ей устроиться за соседним, свободным столиком — обычным местом «завлекательниц», которые заставляли посетителей заказывать выпивку. Но сейчас Мари-Лу была занята в другом конце зала со своими двумя клиентами, а Наташа находилась у стойки, где убеждала выпить какого-то американца, который только что зашел и счел было, что вечер уже закончился.

— Ты не принесешь мне виски, Жюль?

— Одну минуту, мадмуазель Селита. Я должен сперва дать сдачу.

Сумочку она уже преспокойно держала на своих коленях, так что можно было подумать, что это ее вещь. Пошарив в ней, она нашла медную пудреницу, покрытую эмалью, носовой платок, два письма, таблетки аспирина, вату и почти пустую пачку сигарет.

Почему она взяла одну из трех оставшихся в пачке сигарет и закурила ее?

Из вызова? Или в отместку за зло, причиненное ей появлением новенькой?

Она сунула пальцы во внутренний боковой карман сумочки и вынула оттуда маленький картонный квадрат. На нем было написано печатными буквами: «Галери Лафайет», а чуть ниже был виден фиолетовый оттиск цены: 4450 франков».

Когда Жюль вернулся, сумочка Мадо уже находилась на прежнем месте, а Селиты в зале не было. Она проскользнула к выходу. Эмиль занимался выходящими посетителями и не успел ни о чем спросить ее, когда девушка пробегала мимо.

Узкая лестница, слишком узкая для проезда автомобилей, застроенная старыми домами, в которых давно погасли огни, вела в сторону Рыночной площади.

Уже прибыло несколько грузовиков, готовых к разгрузке. Двое мужчин в потертых кожаных куртках и фуражках ели бутерброды и пили кофе с лимоном в баре «У Жюстина».

— Дай мне один жетон для телефона.

Он заметил, что лицо ее осунулось, глаза лихорадочно горели, но никак это не комментировал, только внимательно следил за ней, пока она не зашла в телефонную кабину.

— Алло! Это полиция? Сегодня утром в Галери Лафайет на улице Фош была украдена дамская сумочка стоимостью четыре тысячи четыреста пятьдесят франков… Воровка находится в настоящий момент в кабаре «Монико», где она только что исполнила номер стриптиза… Ее зовут Мадо Леруа…

— Кто говорит? — откликнулся равнодушный голос.

Она повесила трубку, вышла из кабины, забыв даже закрыть за собой дверь.

— Запиши это на мой счет, Жюстин.

— Ну как, много сегодня народу?

Когда она вернулась в «Монико», там уже кончилась суматоха. Эмиль, вновь занявший свое место на улице, открыл было рот, чтобы задать ей вопрос, но она не дала ему времени заговорить, быстро прошмыгнула за бархатные портьеры.

Флоранс у кассы нахмурила брови. Мужчина с седыми волосами, которого она видела еще днем, когда смотрела на брачную церемонию, сидел у стойки бара.

Она тут же атаковала его:

— Вы можете меня угостить?

— Если это вам доставит удовольствие.

Она взгромоздилась на соседний табурет.

— Спасибо. Виски, Людо.

— Не хотите ли закурить? — предложил посетитель.

Селита взяла предложенную сигарету, которую он зажег.

— Вы выходили подышать свежим воздухом?

Ей хотелось бы знать, не смеется ли он над ней, ибо на губах у него играла какая-то странная усмешка. Эту его характерную усмешку она заприметила еще и в прежние два или три раза, что он приходил сюда. Ей и тогда это мешало заговорить с ним. Он был слишком самодоволен и наблюдал за людьми со снисходительным любопытством.

Селита вспомнила, как Мари-Лу сказала о нем:

— Этот тип принимает себя за Господа Бога. — И насмешливо добавила:

— За Господа Бога, попавшего в кабаре со стриптизом.

На нем был строгий твидовый костюм, делающий его похожим на врача или адвоката, а может быть и профессора…

Ни Леона, ни новенькой не было видно в зале. Они появились чуть позже.

Хозяин проводил новенькую на ее прежнее место, где она вновь обрела свою сумочку. После чего он оставил ее одну и, поговорив сперва с женой, подошел к Джианини, который слушал его, не прекращая наигрывать на аккордеоне тихую музыку.

На втором сеансе вряд ли смогут повторить номер любительского стриптиза, потому что в зале оставалось слишком много людей, которые присутствовали на первом.

Поскольку Мадо не уходила и ей подали выпивку, это означало, что она будет выступать наравне с другими артистками, разве что не преминут объявить об ее сенсационном дебюте.

Это при условии, если…

— Селита следила за входной дверью, ее мучило сомнение, приняла ли полиция ее звонок всерьез и пришлет ли инспектора.

— Неудачный день? — спросил небрежным тоном ее седовласый собеседник.

— Почему вы так говорите?

— Да я еще днем заметил, что у вас напряжены нервы. Вам не по душе чужие свадьбы, не так ли?

Она предпочла молча пить и не отвечать. В этот самый момент вошел Эмиль и попытался привлечь внимание хозяина, но это ему удалось слишком поздно. В зал уже вошел инспектор Мозелли, который время от времени наведывался в «Монико», чтобы посмотреть, все ли там в порядке, и сразу же направился к кассе.

— Да ничего со мной не происходит, — взорвалась вдруг Селита. — Интересно знать, чего вы добиваетесь вашими намеками?

Она поняла, хотя и с опозданием, что совершила глупость. События развертывались стремительно. Остановившись возле кассы, инспектор тихим голосом разговаривал с мадам Флоранс и с ее мужем, который уже присоединился к ним. Появление полицейского не прошло незамеченным. И Мари-Лу, и Наташа, и Франсина, сидевшая одна за столом, не сводили с него глаз.

Через некоторое время мсье Леон подошел к Мадо.

Взяв машинальным жестом сумочку со стола, она последовала за хозяином в служебное помещение. Вскоре туда же вошел инспектор.

Селита ожидала, что мадам Флоранс должна сейчас непременно посмотреть на нее. Та действительно бросила взгляд в ее сторону, и даже не один. Первый был беглый, неуверенный, как если бы хозяйке не верилось тому, что она узнала. Во втором читалось явное изумление, она, несомненно, подумала:

«Никогда бы не поверила, что ты способна на такое, малышка».

Что это, восхищение? Может быть, и была какая-то доля. Ведь нередко люди невольно восхищаются теми, у кого хватает смелости творить зло.

Она, должно быть, догадывалась, что Селита в конечном счете защищала интересы их обеих. Но разгадав на лице хозяйки выражение усталой покорности, танцовщица поняла, что ее затея не удалась.

Наташа, самая любопытная из них, юркнула в служебное помещение, делая вид, будто направляется в туалет.

— Чего вы так напугались?

Селита начинала ненавидеть вкрадчивый голос посетителя в твидовом костюме и его взгляд, одновременно иронический и снисходительный.

— Уж конечно, не вас, — едва ответила Селита.

И она слезла с табурета и села за стол Франсины.

— Ты видела? — спросила ее та.

— Что?

— Инспектора. Он пришел сюда из-за новенькой. Интересно бы узнать, о чем они там говорят?

Им это станет известно позднее. Полицейский вскоре вновь появился в зале вместе с хозяином. Они оба выпили по стаканчику у стойки бара. Только после ухода инспектора Мадо вновь заняла свое прежнее место, держа в руках сумочку. Ее глаза блестели, на скулах выступили красные пятна.

Наташа, возбужденная, подходила то к одной, то к другой и что-то шептала им на ухо, показывая на Селиту.

Мсье Леон, должно быть, оплатил стоимость сумочки и дело было прекращено.

Может быть, в магазине и не заметили кражи? Хотя это маловероятно. Селита, еще когда она обнаружила этикетку, сразу поняла, что, по сути дела, трудно винить эту девушку. У нее, несомненно, была поношенная сумка, весьма непривлекательного вида. А в тот день, когда она намеревалась сделать столь важный шаг в своей жизни, у нее оставалось всего двести франков… И она решила рискнуть. Ей уже нечего было терять…

Все оставшееся до закрытия время мсье Леон вел себя так, словно Селиты вообще не существовало. Когда она поднялась, чтобы переодеться для второго сеанса, Наташа не сказала ей ни слова, а позже, на улице, Мари-Лу хранила также презрительное молчание.

Она знала, что это означает: ей, как это бывает в школах, объявили бойкот.

Теперь Мари-Лу, кончив мыться, еще мокрая, вошла в спальню. Не беспокоясь о том, спит Селита или нет, она схватила в охапку нижнее белье и платье, затем вышла.

Селита предпочла не шевелиться, лежать с закрытыми глазами, надеясь, что ее соседка не заметит две слезинки, которые просочились сквозь ресницы.

Ей даже не позволили повидаться с Пьеро.

Она, очевидно, останется одна до вечера, ибо Мари-Лу надела голубое платье, в котором она работает в «Монико». Это означало, что она не рассчитывает вернуться.

Когда хлопнула входная дверь и послышались удаляющиеся шаги, Селита пулей выскочила из постели. Ей ужасно хотелось побежать и догнать свою подругу.

Никогда еще она не чувствовала себя до такой степени одинокой в этих трех комнатах их квартиры, где уже начали жужжать ожившие на солнце мухи. С улицы доносились шумы, которые казались ей враждебными.

У нее было впечатление, будто она попала в капкан.

Она сняла трубку и набрала номер. На другом конце провода услышала неуверенный голос, непривычный к телефонным разговорам:

— Да.

— Это «Монико»?

— Да, это «Монико».

Она, кажется, узнала бормотание старой мадам Тузелли.

— Мсье Леон пришел?

— Нет, мадам.

— Мадам Флоранс тоже там нет?

— Никого нет.

Раздосадованная, Селита повесила трубку, налила себе остывший кофе, не стала ничего есть и наполнила водой ванну, желая как можно скорее помыться, одеться и уйти на Антибскую улицу или на Круазетт, чтобы спастись от одиночества, которое тяготило ее в этой квартире.

Глава 3

Она долго не могла решить, что же ей надеть — или штаны в обтяжку в стиле «тореодор», которые она носила с легкой блузкой, когда ходила на пляж, или платье в красный горошек, купленное как раз в той самой Галери Лафайет, где Мадо украла лакированную сумочку. В конце концов выбрала платье. Сделав аккуратный и красивый — макияж, тщательно причесавшись, она направилась полюбоваться витринами на Антибской улице.

Несколько дней стояла прохладная пасмурная погода, и казалось, что находишься в каком-то обычном провинциальном городке.

Достаточно было появиться солнцу, как сразу же чувствовалось, что это Лазурный берег: толпы туристов наводнили улицы, слышалась речь на самых разных языках, бросались в глаза мужчины в коротких, как у бойскаутов, штанах, обнажавших их волосатые ноги, женщины в шортах, хотя некоторые были весом в восемьдесят кило и более, немало людей прямо в купальниках фланировали по тротуарам и заходили в магазины, распространяя аромат крема для загара. Этот запах витал во всем городе.

Однажды, когда Селита прогуливалась с Мари-Лу, одетая приличнее большинства женщин, которые попадались на их пути, две явные по виду домохозяйки все же обернулись в их сторону и, очевидно догадываясь, кто они, высказали несколько обидных замечаний достаточно громко. У Селиты на весь день испортилось настроение, а Мари-Лу философски заметила:

— Не принимай близко к сердцу, подружка! Как бы мы ни старались одеться, нас всегда распознают, догадаются, чем мы зарабатываем на жизнь.

Это было действительно так. Накануне, там, у церкви, во время брачной церемонии, хотя седовласый мужчина был единственным, кто узнал в ней танцовщицу из «Монико», все остальные тоже чувствовали, что она принадлежит к совсем особому миру.

Не оттого ли, что кто-то стал рассматривать ее с излишним любопытством, свернула она на соседнюю улицу, чтобы выйти на Круазетт? Издалека она узнала Франсину, которая шла по другой стороне, одетая в свой синий костюм, и какой-то мужчина уже в возрасте шел вместе с ней.

Селита могла заранее сказать, что они зайдут сейчас в дом с меблированными комнатами, который находился на этой улице. Там сдают номера и на ночь, и на час. Франсина вошла первой, мужчина, опустив голову, последовал за ней. И когда Селита поравнялась с этим домом, она посмотрела на его темный коридор, на дверь с матовым стеклом, ей тоже хорошо известную.

Она здесь бывала редко, в основном в конце месяца, когда не хватало денег для оплаты квартиры или же, как это было на прошлой неделе, когда ей нужно было купить платье.

Она ничего не просила у Леона, да он, вероятно, и ничего бы ей не дал. Но он не мог не знать, как она добывает необходимые ей деньги, ибо чаще всего посетители кабаре наводили у него справки, прежде чем обратиться с предложением к какой-нибудь из «завлекательниц».

Ну а может быть, он все-таки ревновал? Вряд ли. Не ревновал же он Флоранс в те времена, когда они жили оба на площади Пигаль в Париже. Он работал барменом в довольно подозрительном заведении, а она была тогда значительно моложе, чем сейчас, и без стыда занималась своим ремеслом, продолжая это делать и в течение тех восемнадцати месяцев, которые Леон провел в тюрьме.

Никто здесь не знал точно, за что он был осужден. Об этом почти не говорили в «Монико», а если и говорили, то шепотом. Один из музыкантов утверждал, что в баре, где работал Леон, происходило сведение счетов между двумя бандами, которое закончилось тем, что один был убит и один ранен.

Леона схватили вместе с остальными и увезли в тюрьму. Эту версию не разделял Людо, хорошо осведомленный обо всем, что касается корсиканских и марсельских банд. По его сведениям, нынешний хозяин «Монико» никогда не принадлежал ни к одному клану и вообще был мелкой сошкой и сутенером. Обе банды подозревали к тому же, что он связан с полицией.

Как бы то ни было, по выходе из тюрьмы Леон женился на Флоранс, и они с той поры стали коммерсантами, приобрели «Монико» и квартиру на бульваре Карно на имя жены, как это почти всегда бывает в подобных случаях.

Прошло уже немало лет с тех пор, как Флоранс занималась проституцией. Ей было тридцать девять, скоро сорок. Она обрела вполне респектабельный вид и сильно располнела. Полнота ее, особенно в последнее время, казалась нездоровой.

А Селита в свои тридцать два года чувствовала себя старой…

Еще вчера битва, которую Селита рассчитывала выиграть, велась только между ней и Флоранс. Она вспоминала тот день, когда в первую же неделю ее работы в «Монико» хозяин явился к ней комнату в том же отеле де Ля Пост, где жила сейчас Мадо. Поначалу у него был вид человека, который пришел за тем, что ему причитается в силу заведенного порядка.

— По-видимому, я обязана через это пройти? — поинтересовалась она спокойным голосом, когда он снимал пиджак и галстук.

— Тебя это удивляет?

Ее тон был для него неожиданностью и заинтриговал его.

— Я уже больше ничему не удивляюсь.

— Чего же ты в таком случае хотела бы?

— Ничего.

Она задернула занавеску на окне и улеглась. Все время Селита лежала, уставившись в потолок, тело ее оставалось инертным, на лице было написано равнодушие.

— Ты это что, нарочно?

— Возможно.

— Ты всегда такая «приятная»?

Она чувствовала, что он растерялся и понимал, что ему самому особенно нечем гордиться.

— Ну а чего другого вы ожидали?

Позже, одеваясь, он пробормотал:

— Готов держать пари, что ты о себе очень высокого мнения.

Она с трудом скрыла самодовольную улыбку, ибо знала теперь совершенно точно, что задела его за живое, что он заинтригован, унижен и непременно вернется, полный решимости подчинить ее себе.

В тот же вечер все остальные, кроме Наташи, которой еще не было в Канне, уже знали о визите хозяина к ней.

— Значит, и тебя он навестил?

Мари-Лу по доброте души предостерегла ее:

— Главное, не строй никаких иллюзий и не думай невесть чего из-за того, что произошло. У него это вроде мании. Ему непременно нужно ощущать себя хозяином, доказывать, что он настоящий мужчина. Понимаешь? Он, может быть, зайдет еще пару раз к тебе между делом, но это настолько несерьезно, что его жена даже не испытывает никакой ревности.

Это было правдой. Можно сказать, что мадам Флоранс вела себя так, будто давала понять новенькой, а ей тогда была Селита, что она в курсе дела и ее это совсем не волнует.

— Ну что ж, посмотрим! — ответила Селита с вызовом.

— Посмотрим что? — спросила Мари-Лу.

— Да ничего.

Задумала ли она уже тогда что-либо? Она сама еще толком не знала.

Поначалу это представлялось ей своего рода игрой. Для нее мсье Леон был не мсье Леон и даже не просто Леон. Он был прежде всего мужчиной. А рядом с ним находилась мадам Флоранс-женщина, которую предстояло устранить и занять ее место.

Селита прекрасно знала, что за ее спиной начали шептаться, и Мари-Лу, неспособная молчать, тем более что разделяла мнение других, говорила ей:

— Ты завистница, Селита. Все хорошее, что есть у других, причиняет тебе боль, и ты способна на все, что угодно, лишь бы помешать им быть счастливыми.

Это было не совсем верно. Однажды, когда Наташа только что появилась и они были еще близкими подругами, у них состоялся долгий разговор на эту тему. Наташа была умнее Мари-Лу, Кетти и всех других, что выступали в «Монико». Она много читала и единственная не спала никогда с посетителями.

Маловероятно, что ее посещал и хозяин.

Наташа была замужем за коммивояжером, от которого у нее был ребенок трехлетняя девочка. Она сама покинула мужа, возбудила дело о разводе. Она требовала, чтобы ей передали дочь, и ждала со дня на день решения суда.

— Они утверждают, что я завистница, только потому, что я не такая, как они.

— Люди не выносят, когда кто-то не такой, как они.

— У меня же не зависть, а ненависть к несправедливости.

Наташа в то время, казалось, понимала ее, и они обе чуть было не поселились вместе в квартире на улице Пастера.

— Есть люди, которым во всем везет, и всегда это совершенно незаслуженно.

Вот Мари-Лу, например, тупа как пробка, а все ее любят.

Почему Наташа так быстро пресытилась их дружбой?

Прошло несколько дней, и она стала избегать Селиту, которая в конце концов прямо спросила подругу:

— Я тебе сделала что-нибудь плохое?

— Ну что ты можешь мне сделать?

— Не знаю. Я просто хочу знать, почему ты так изменилась по отношению ко мне.

— Потому что я устаю от тебя.

После небольшой паузы Наташа добавила, тщательно подбирая слова:

— Понимаешь, ты слишком все усложняешь. У тебя просто потребность создавать вокруг себя разные драмы.

Ну вина ли Селиты в том, что драмы буквально преследуют ее? Разве не вкладывала она всегда страсть и увлечение в любое дело, которым ей приходилось заниматься!

Наташа должна была бы понять. Она же рассказала ей все о своем прошлом.

— В возрасте четырех лет, как сегодня Пьеро, я спала у соседки на улице Коленкур, пока моя мать танцевала в ночных кабаре. А в восемь лет она отдала меня в школу танцев, где я испытывала ужасные муки, обучаясь ходить на пуантах и всячески ломать свое тело. Тем временем мои брат и сестра в Голливуде жили как подобает детям богачей. Ты знаешь, как зовут моего отца?

И она ей открыла его имя: это Жозе Дельгадо — знаменитый певец, известный по многим фильмам. Его фотографии часто можно видеть во всех газетах.

— Я же родилась слишком рано, когда он еще никем не был и делил с моей матерью маленькую комнатку на Монмартре. Он не женился на ней и уехал в Соединенные Штаты, когда мне исполнилось два года. Там он был женат трижды, и у него появились другие дети: говорят, он собирается развестись в очередной раз, чтобы вступить в новый брак.

— Тебе-то что до того? — спросила Наташа.

Она не понимала Селиту. Ведь и она должна была чувствовать себя несчастной, поскольку рассталась с мужем и дочерью. Что же касается Мари-Лу, то той достаточно было перестать быть служанкой, не вставать больше в шесть часов утра, чтобы все проблемы для нее были решены. Время от времени она влюблялась в кого-нибудь недели на три или на месяц. Последней ее любовью был крупье мрачного вида, делающего его похожим на гробовщика.

С шестнадцати лет Селита в качестве танцовщицы театра оперетты стала разъезжать по маленьким городкам и второсортным казино, ела чаще в поездах и вокзальных буфетах, чем в настоящих ресторанах.

В ее жизни появился мужчина, когда ей было двадцать два года. Она жила с ним в отеле на бульваре Сен-Мартен и строила планы на будущее. Когда она забеременела, ей показалось, что он разделял ее радость. На Третьем месяце она еще танцевала в Шатле.

Ее любовник занимался бизнесом в области импорта и экспорта, и она уже мысленно поздравляла себя с тем, Ж.. что скоро расстанется с театром. У них будет домик в пригороде, еще несколько детей, а позже появится автомобиль.

Казалось, все шло хорошо, когда одна женщина — хитрая брюнетка небольшого роста, даже не такая уж привлекательная — сумела переманить к себе ее любовника.

— Понимаешь, Наташа, они поженились и живут счастливо. У них трое детей, они уже ходят в школу.

— Ну а твой ребенок?

— Мой умер. Это была девочка. Поскольку ее отец бросил меня, она принадлежала только мне одной.

Селита ждала поддержки или хотя бы одобрения.

— Тебе это понятно?

— Что же с ней случилось?

— Мне не хотелось помещать ее у кого-нибудь в деревне, как это многие делают, я хотела видеть ее всегда около себя. Вечерами я, как и Франсина, оставляла девочку у соседки. С сыном Франсины ничего не случилось. Ничего с ним и не случится. Вообще с другими и ни с кем ничего не случается. А моя малышка, когда ей было тринадцать месяцев, задохнулась под тяжестью тела соседки, которая положила мою дочку в свою кровать, так как она плакала. В тот вечер соседка была сильно пьяной, даже утром от нее разило алкоголем, и она ничего не заметила.

— Не везет тебе, бедняжка!

На это Селита ответила:

— Дело не в невезении, а в несправедливости.

Она была полна решимости защищаться, если нужно атаковать. Оперетт больше почти не ставят. Редко сейчас требуются танцовщицы в театры или же хотят иметь там только совсем молоденьких.

— Мне тридцать два года, скоро будет слишком поздно.

Селита не любила рассказывать о том, чем ей приходилось заниматься последние десять лет.

— Через некоторое время меня не возьмут даже продавщицей в универмаг!

Задумывалась ли о будущем Мари-Лу? А Кетти? А Наташа? Надеялись ли они еще найти мужчин в «Монико» или где-нибудь в другом месте?

«Никто никогда не считался со мной. И я не буду ни с кем считаться!»

Тем хуже для мадам Флоранс, если Селита одержит верх!

Борьба велась между ними тремя, ибо прежде всего нужно было победить Леона. Он хотел, чтобы его принимали за мужчину, и считал, что обладает богатым опытом. В его глазах девушки, появляющиеся для работы в «Монико», заслуживали не более одного-двух его визитов. После чего он переставал ими интересоваться. Он был вроде скотовода, который отмечает своим клеймом принадлежащий ему скот.

Но вот прошло шесть месяцев, а он все еще не порвал с Селитой. И ему было бы, трудно объяснить, как ей удалось этого добиться. Иногда ей приходило в голову, что он угадал, чего она хочет.

— Знаешь, малышка, — объявил он ей уже на вторую неделю, — ты зря стараешься. Ничего у тебя не получится. Так, иногда переспать с тобой разок-другой — это вполне возможно, но не более. Тут и похитрее тебя пытались зацепить меня, но ничего не вышло. Спроси лучше у моей жены.

Через месяц после этого, пристально вглядываясь в ее глаза, он спрашивал с яростью в голосе:

— Скажи мне, чего ты там вбила в свою маленькую башку?

Она тихонько посмеивалась.

— Ты самая порочная баба и самая хищная из всех, что я когда-либо знал.

Он злился оттого, что не понимал ее, и его унижало, что ему оказывают сопротивление.

— Была ли ты хотя бы раз влюблена?

— Было бы странно, если бы я сейчас стала влюбляться.

Между Флоранс и Селитой война была более жестокой и мелочной, состоящей из мелких уколов и коварства, едва прикрываемых улыбкой. Бывали месяцы, когда Селита набирала столько штрафов по сто франков, что ей почти нечего было получать, и прямо при посетителях хозяйка, не стесняясь, оскорбляла ее.

Но как бы то ни было, Селита продолжала оставаться любовницей Леона.

Теперь опасаться стала уже Флоранс. Еще позавчера Леон провел два часа на площади Командант Мария и, уходя, сказал впервые за все время:

— Будет удобнее, если ты избавишься от Мари-Лу и будешь жить одна.

Может быть, это просто ее иллюзии, а может, он действительно начал испытывать потребность в ее постоянном присутствии?

Но вот теперь появилась Мадо…

Мадо была здесь, на пляже, около голубого тента.

Селита вышла на набережную Круазетт, которая всего несколько дней как обрела свой обычный летний вид. Люди вели себя, как подобает отдыхающим: высыпали толпами из автобусов, гуляли, фотографировались или же лежали в купальниках на песке.

Неужели у каждого человека из этой пестро разодетой публики, с более или менее обгорелой кожей, есть свои проблемы и трудности?

Во всяком случае, одно не вызывало никакого сомнения: Мадо не находилась в своем отеле в обществе Леона, чего так опасалась Селита.

Кто-то сходил, за ней и позвал на пляж, Кетти или Наташа. Они уже взяли ее в свою компанию, и она устроилась около тента на том месте, которое обычно занимала Селита.

Пока его мать находилась в меблированных комнатах, Пьеро играл под присмотром трех оживленно болтающих молодых женщин в бикини. Волосы мальчика золотились в лучах солнца.

Кетти заметила Селиту и дала знать остальным. Несомненно, они как раз о ней и говорили, и Кетти воскликнула:

— Внимание! Вот и она…

Женщины не поздоровались с Селитой и сделали вид, будто не замечают ее.

Она надела темные очки, которые придавали лицу некоторую жесткость, замедлила шаг, казалось, вот-вот опустится на песок, затем села с независимым видом в одно из кресел рядом с балюстрадой как раз напротив них.

Пьеро, заметив ее, бросился, к Наташе, чтобы сообщить ей:

— Ты знаешь, наверху Селита.

Наташа, должно быть, сказала:

— Оставь ее! Не смотри в ее сторону! Мы не хотим с ней иметь дело.

— Почему?

— Ни почему. Не пытайся понять.

— Она злая женщина?

Кожа у Мадо была более белой, чем у остальных, и вместо бикини она надела строгий купальник из латекса.

Пьеро, казалось, не удовлетворился ответами, которые получил, и мигающими от солнца глазами уставился на Селиту, затем нехотя отвернулся и отправился побродить босиком по воде.

Зная, что на них смотрят, три женщины принялись разыгрывать комедию и делать вид, будто увлеченно нашептывают друг другу какие-то секреты.

Селита недолго ходила в школу, но все же помнит, что точно так же происходило в младших классах, как и позже до и после уроков танца, с той лишь разницей, что в этих случаях вмешивались матери, еще более злые, чем их дочери.

Молодожены на соседней скамье держались за руки, глядя на море; они, вероятно, видели его впервые. А один пожилой господин, сидящий чуть подальше, не сводил глаз с довольно полной женщины, которая лежала на животе, сняв бюстгальтер.

Выступление Мадо во втором сеансе было не столь триумфальным, как первое.

Она воспроизвела примерно те же жесты, в том же порядке, но создавалось впечатление, что она вроде бы повторяет заученный урок, а когда должна была обнажать грудь, застыла в растерянности, как если бы забыла, что от нее требуется, или же вдруг осознала неуместность и неприличность того, что готовилась сделать.

Ей все же аплодировали. Она не стала дожидаться хозяина, быстро подобрала одежду и бросилась к двери с окошечком. Чуть позже к ней в артистическую поднялся мсье Леон, несомненно, для того, чтобы оказать моральную поддержку.

Он, очевидно, навестит ее, как навещал других. Оставалось только узнать, способна ли будет она заставить его приходить к ней дольше чем неделю.

Леон сердился на Селиту за то, что она вызвала полицию. Он дулся на нее всю остальную часть ночи и не попрощался, когда она уходила. Может быть, зря она покинула квартиру, вдруг он придет к ней, чтобы осыпать ее упреками?

Три женщины продолжали разыгрывать комедию, правда уже без особого энтузиазма. Наташа подозвала Пьеро, чтобы дать ему булочку, которую только что купила у бродячего торговца.

— Привет, мадмуазель Селита!

Она вздрогнула от неожиданности, хоть и сразу узнала голос Эмиля. Он был в джинсах, в хлопчатобумажной рубашке зеленоватого цвета и держал в руке пачку рекламных проспектов.

— Вы одна?

Прежде чем она ответила, он заметил на пляже остальных артисток из «Монико».

— Я так и знал, — сказал он.

— Чего ты знал?

— Что они так с вами поступят. Они вчера вечером решили с вами не разговаривать и делать вид, будто вас просто нет.

Он стоял, держась рукой за спинку свободного кресла.

— Посиди немного.

— Спасибо. Я боялся вас побеспокоить, да и вид у меня уж больно непредставительный. Мари-Лу пыталась вас защищать.

— Ты в этом уверен?

— Да. Я слышал, как она сказала: «В конце концов, не так уж Селита и виновата. Она же чувствует себя несчастной…»

— Хозяина нет в «Монико»?

— Это, наверное, вы звонили около четырех часов?

Я так и подумал, но мадам Тузелли уже повесила трубку.

Он уехал в Ниццу с мадам Флоранс на консультацию к врачу.

— Она заболела?

— Я не знаю. Он позвонил какому-то неизвестному мне доктору, чтобы договориться о приеме… Вы не будете на меня сердиться, мадмуазель Селита, если я воспользуюсь случаем, чтобы сказать вам?..

Он колебался, заметно смущенный, повернулся лицом к морю и продолжил:

— …чтобы сказать вам, что я с вами?

— Ты, значит, не считаешь, что я сделала гадость?

— Не мне судить, не так ли? Я же в ваших глазах просто мальчишка и мало что значу. Поэтому мое мнение вас вряд ли заинтересует.

— Ну а какое твое мнение?

Там, на пляже, они подталкивали друг друга локтями, следя исподтишка за странной парой, которую представляли собой Эмиль и Селита.

— Не бойся, говори! — настаивала она.

— Я не верю, что вам удастся с хозяином то, что вы хотите.

— А что я хочу?

— Место хозяйки. Это все знают. В том числе и мадам Флоранс.

— Она тебе об этом говорила?

— Я слышал, как она об этом говорила со своим мужем.

— Что же она ему говорила?

— Вы непременно хотите, чтобы я это повторил?

— Да.

— «Неужели ты воображаешь, что я когда-нибудь позволю этой шлюхе занять мое место у кассы!»

— И ты в это поверил?

В ответ Эмиль лишь покраснел. Наступила довольно неприятная пауза.

Помолчав, он вздохнул и пробормотал смущенно:

— Когда я вам понадоблюсь, я всегда буду с вами.

— Ты воображаешь, что мне понадобишься?

— Я хорошо знаю хозяина. Мне было пятнадцать лет, когда я пришел работать в это заведение. Он разыгрывает из себя «крутого» парня, почти гангстера.

Только с Людо держится потише, потому что Людо, видать, многое о нем известно. Что касается мадам Флоранс, то уж она-то знает мужа как облупленного. Если она и ослабляет иногда поводок, то потому, что прекрасно понимает, что он непременно вернется к ней. Вы позволите задать один вопрос, который очень меня беспокоит?

— Давай спрашивай.

— Вы его любите?

Она посмотрела на него с неприязнью.

— Признайтесь, — настаивал он, — что вы его не любите, что он вызывает у вас отвращение.

— Все мужчины вызывают у меня отвращение.

— И я тоже?

— Но ты еще ребенок.

— Вы тоже так считаете, я это знаю, но вы не понимаете, что я единственный человек, который вас любит. Вы спите с хозяином. Вы спите с другими мужчинами. Я это говорю не для того, чтобы вас обидеть. Некоторые после даже хвастаются передо мной, делятся подробностями…

Он говорил вполголоса, но горячо.

— Почему вы продолжаете обращаться со мной как с мальчишкой? Послушайте меня! Не смотрите на меня так! Что мешает вам делать со мной то, что вы делаете с другими?

Она не стала отвечать, только пожала плечами, удивленная и раздраженная одновременно.

— Так ли уж много я у вас прошу? А я, вот вы увидите, как я буду счастлив!

— К кому ты уже обращался с подобной просьбой?

Он невольно улыбнулся с самодовольным видом и добавил:

— А есть такие, которых и просить не надо.

— Что ты говоришь!

— Вы, наверное, удивитесь.

— Кого ты имеешь в виду? — спросила она.

— Вот одна из них недалеко отсюда.

— Кетти?

— Кетти не в счет, она этим занимается со всеми подряд…

— Наташа?

Он утвердительно кивнул. Селита задумалась. Что же, наверное, так оно и было. И поразмыслив, она, казалось, смогла понять, что толкнуло Наташу соблазнять Эмиля.

— Клянусь, мадмуазель Селита, что к вам я отношусь совсем по-другому. Я вам все это рассказал только для того, чтобы вы поняли, что я не мальчик. А вас я люблю…

Она улыбнулась. Что же еще ей оставалось?

— Это именно так, поверьте мне, если бы я добился хорошего положения и если бы не нужно мне было идти на военную службу, я бы, не задумываясь, женился на вас.

— Спасибо.

— Почему вы отвечаете мне в таком тоне?

— Да просто так, Эмиль. Нет, я действительно благодарю тебя.

— Значит, да?

— Значит, нет.

— Но по какой причине?

— Без всякой причины. Теперь оставь меня.

Тогда, раздосадованный, но неспособный отказаться от надежды, он пробормотал:

— Хотя бы пять минут?

— Что ты хочешь сказать?

— Побыть вместе где-нибудь пять минут…

Эмиль не понял, почему она вдруг встала и молча удалилась. Она покинула своего единственного союзника, который остался сидеть, с недовольным видом перебирая в руках пачку розовых проспектов.

Он наивно попросил у нее всего пять минут!

Она была готова к тому, что может что-нибудь произойти, но, несмотря на это, отправилась обедать к Жюстину в обычное время, только постаралась прийти чуть позже, чтобы быть последней. Франсина питалась дома вместе с сыном, остальные четверо находились там, за столом в глубине зала. Мадо занимала место, на котором сидела всегда Селита.

Когда она вошла, Жюстин, как ей показалось, выглядел смущенным.

— А мне сказали, что вы не придете.

— Не важно, Жюстин. Обслужите меня здесь.

Она была уверена, что руководство операцией взяла в свои руки Наташа.

Было заметно, что Мадо стало не по себе, когда Селита усаживалась одна за стол, стоящий рядом с выходом.

Никакого контакта между столами.

Женщины пытались продемонстрировать свое презрение Селите, вести веселый и непринужденный разговор, но он давался с трудом, возникали паузы. Они были похожи на неумелых любительниц, которые участвуют в благотворительном спектакле.

— И тогда я сказала этому старичку… — рассказывала Наташа.

— Тому, что с бородой?

— Нет, другому, который пришел с женщиной в новом платье и сделал вид, будто идет» в туалет, чтобы встретиться со мной в коридоре.

Вмешалась Кетти:

— И ко мне он приставал, хотел, чтобы я пришла к нему на свидание.

— Я ответила, что я артистка, а для того, что он желает, я могу дать подходящий адресок.

Нарочно или случайно она обернулась при этом в сторону Селиты? Разве не было в ее взгляде вызова?

— Какой адрес ты ему дала?

— Он не захотел брать. Впрочем, старик не успел меня выслушать. Через окошечко он заметил, что его жена идет через танцевальную площадку в сторону двери, и опрометью бросился в туалет.

— Жюстин! У тебя торт с клубникой имеется?

— Он кончился, мадмуазель Наташа. Но у меня еще есть пирожные наполеон.

Было трудно есть и при этом не глядеть в их сторону, трудно было и смотреть на них, сохраняя отсутствующий вид. Селите показалось, что обед длился вечно. В конце концов, чтобы отвлечься, она стала считать окурки в опилках на полу ресторана около стойки бара, потом перешла на бутылки, стоящие на полках.

Необходимо было выдержать не только здесь, но вскоре и в «Монико», где ей придется, без сомнения, еще хуже. Во второй половине дня на пляже у них было достаточно времени, чтобы все обсудить и придумать еще Бог знает какое коварство.

— Жюстин! Сыру и кофе!

— Пожалуйста, мадмуазель.

Вошел продавец газет, и Селита воспользовалась возможностью погрузиться в чтение на все то время, что оставалась еще в ресторане. Она вышла последней, сознательно задержавшись, из-за чего опоздала на три минуты, и еще в дверях увидела, как мадам Флоранс вынимает к черную тетрадь.

— Добрый вечер, мадам Флоранс.

Та указала ей на будильник, стоящий на полке. Селита не дала ей времени заговорить.

— Пятьсот франков, я знаю.

Людо даже вытаращил глаза, ибо впервые он услышал, чтобы отвечали хозяйке с такой наглостью. Мадам Флоранс вспылила и собралась было окликнуть Селиту, уже открывающую дверь в служебное помещение, но в конце концов удовлетворилась тем, что поставила около ее имени крест, потом, подумав, добавила еще один.

Была суббота, когда обычно приходят посетители помоложе и появляются они пораньше. До девяти тридцати ничего не произошло, если не считать, что все продолжали игнорировать Селиту и обменивались взглядами сообщников.

Зал был на две трети полон, и почти все танцевали.

Селита попала в руки зубного врача из Лилля, который прибыл на Лазурный берег, чтобы развлекаться, и хотел развлекать во что бы то ни стало. В ожидании начала спектакля, по поводу которого он задал множество вопросов, врач выбрал столик у самого края танцевальной площадки и за двадцать минут опустошил первую бутылку шампанского.

К сожалению, хотя он и любил танцевать, однако не сумел этому научиться.

Но был убежден, что его импровизации всегда великолепны… Каждые пять минут он подходил к Джианини и заказывал музыку по своему вкусу.

— Вы по крайней мере позволяете вас вести, — с удовлетворением говорил он Селите, навязывая ей самые экстравагантные па. — Я не выношу женщин, которые считают своим долгом давать уроки танца кавалеру.

Его мало волновало то, что он задевал другие пары и наступал на ноги партнерше, которую несколько раз крайне резко запрокинул. Даже напротив, чем сильнее толкал он танцующих, тем больше веселился, как если бы развлекался на ярмарке, сидя в маленькой машинке на «автодроме».

Щупая бедра Селиты, врач разглагольствовал:

— Смешно подумать, что я вас увижу голой на этом же самом месте, где мы сейчас танцуем. Интересно знать: а как это на вас действует? Вас это возбуждает?

Все же время от времени он испытывал необходимость присесть, чтобы немного отдохнуть, а главное, для того, чтобы еще выпить. Это давало возможность Селите хоть немного перевести дух.

Пока она так отдыхала, она явственно ощущала по некоторым взглядам, улыбкам, тостам, что скоро должно что-то произойти. И она ломала голову, пытаясь угадать, какой неприятный сюрприз они ей приготовили. Они были здесь в полном составе, почти все занятые с посетителями. Только Наташа и новенькая танцевали вдвоем.

— Ну, продолжим! — воскликнул дантист, вытирая губы.

Поскольку за ней наблюдала мадам Флоранс, Селита не осмелилась отказаться и снова оказалась среди танцующих со своим неистовым кавалером. Велел ли кто-то оркестру нарочно ускорить ритм румбы? Или Джианини, увидев снова на площадке пьяного дантиста, просто решил поразвлечься?

Селита двигалась в танце как могла, партнер ее толкал то вправо, то влево, и вдруг нога ее подвернулась, она сначала даже не поняла почему. Ей все стало ясно, когда она упала на колени: это Наташа, танцуя с новенькой.

Сумела зацепить один из ее высоких каблуков и сорвать с ноги туфлю.

Инстинктивно она попыталась ее схватить, но не могла долго ползать на корточках среди ног танцующих, которые тем временем уже далеко отшвырнули ее туфлю.

Дантист толком ничего не понял и спросил ее:

— Вы вывихнули ногу?

— Нет. Моя туфля…

На одной ноге не потанцуешь, и она попыталась покинуть танцевальную площадку, но не могла пробиться сквозь толпу.

Три, четыре раза она наклонялась, чтобы схватить свою туфлю из черной замши, уже заметно запылившуюся, которая приближалась к ней, но всякий раз кто-нибудь отпихивал ее подальше. Это стало похожим на игру вроде футбола, и все в конце концов приняли в ней участие.

— Прошу прощения…

Она раздвигала пары, направляясь, прихрамывая, к своему столу, в то время как кругом все смеялись. Разве может вызвать жалость женщина, оказавшаяся в смешном положении?

— Как это случилось? — спрашивал ее спутник, вынужденный покорно следовать за ней.

— Не важно! Не беспокойтесь из-за меня.

Мадо, по-прежнему танцующая с Наташей, не смеялась, не пыталась даже пинать замшевую туфлю, у которой в ее злоключениях уже потерялся каблук. Что касается Мари-Лу, то она первой прекратила игру и повела своего кавалера к стойке бара.

Музыка прекратилась. Площадка опустела. В самой ее середине бросалась в глаза жалкая туфля, лежащая стели серпантиновых лент, и все взирали на нее, пока Жюль не решился ее подобрать.

— Это ваша, мадмуазель Селита?

Разве не ироническим был этот вопрос, когда и так заметно, что у нее одна нога босая?

— Я попытаюсь найти каблук. Он, должно быть, где-нибудь под столом.

— Ни к чему это, Жюль. Спасибо.

А ее глупый дантист спрашивал:

— У вас есть запасная пара?

— Да, там, наверху.

Лучше будет подождать и не идти через весь зал, пока посетители не начнут снова танцевать.

— Закажите мне, пожалуйста, чего-нибудь выпить.

У нее еще хватило сил мужественно улыбаться, поглядывая сквозь стекло поднятого бокала.

— Давайте чокнемся!

Глава 4

Оказавшись в артистической, где никого не было, она устало опустилась на табурет, стоявший у зеркала, и принялась разглядывать свое отражение сурово, без всякой жалости, ненавидя себя в эту минуту так же, как ненавидели ее другие.

Эта нелепая история с туфлей выбила ее из колеи сильнее, чем какая-нибудь подлинная драма. И будь у нее хотя бы пять тысяч франков, она тут же бы уехала.

Куда именно, она не знала. Прошло то время, когда она могла претендовать на место в парижских кабаре. Есть, правда, в Женеве одно кабаре своеобразная мекка стриптиза, где она уже дважды побывала, но это самая настоящая фабрика. Их было пятнадцать каждый вечер, иногда больше, и они выступали, сменяя друг друга, как на конвейере, с номерами, строго рассчитанными по минутам.

Попробовать поехать в Ниццу? В Марсель?

Впрочем, к чему об этом думать, коль скоро ей не на что даже купить билет на поезд? У нее вообще никогда не было денег, тем более здесь, потому что, как только она получала хоть немного, то сразу же направлялась в казино; не имея средств купить билет в главный зал, где играли в рулетку или в железку, удовлетворялась более дешевыми вариантами азартных игр в большом холле.

Сколько бы она ни проигрывала, через неделю ее снова неудержимо тянуло туда. Селита как будто стремилась заставить судьбу, несмотря на ее упорное сопротивление, быть наконец к ней милостивой и позволить в конце концов выиграть.

Ожидая, что в один прекрасный день это произойдет, она оказалась в Канне как в ловушке, не имея возможности оттуда выбраться. С ней случалось такое уже не в первый раз. В свое время она испытала нечто подобное в Анкаре, странном городе, в столице, искусственно созданной прямо в пустыне Малой Азии.

Она решила, что ей выпала удача, когда одно агентство, расположенное у ворот Сен-Мартен, отправило ее туда, заключив с ней контракт сроком на шесть месяцев. И она еще не подозревала, что эти шесть месяцев превратятся в два года.

Кабаре было жалким, убогим. Вокруг зала находились ложи, которые могли быть при случае плотно занавешенными. Никогда в жизни ей не приходилось отпихивать столько рук. Каждый день она клялась, что начнет откладывать деньги на возвращение, но прошло два года, а она по-прежнему оставалась там, уже почти смирившись с мыслью, что никогда не уедет. Так, может быть бы, и произошло, если бы один бельгийский дипломат, возвращавшийся с семьей в Европу, не предложил ей сопровождать его детей в качестве гувернантки.

— Не нужно только говорить моей жене, где я тебя встретил. Я представлю тебя как учительницу, которая хочет вернуться на родину.

Он, конечно, воспользовался ею во время путешествия предложил остаться у них в Брюсселе, но, по правде говоря, особо на этом не настаивал, потому что, как бы ни было это удобно и практично, он не мог избавиться от постоянного страха, что жена обнаружит их связь.

Селита славилась своими зелеными глазами, которые, как поверхность моря, меняли цвет в зависимости от погоды; у нее были темно-рыжие волосы, не нуждающиеся в окраске; ей постоянно говорили, что ее заостренный нос и подбородок точно такие же, как у знаменитой писательницы Колетт в годы ее молодости, когда она создавала «Клодину в Париже».

Ее считали порочной. Вот только что разгулявшийся дантист спрашивал ее, говоря о номере, которого еще не видел:

— Возбуждает ли вас то, что вас показывают голой?

Он не знал, что она никогда не показывается голой на сцене. И вообще, если бы он смог вызвать их всех на откровенность, он бы с изумлением обнаружил, что в «Монико» меньше сексуальности, чем, например, на пляже, где Селита нередко видела женщин, а то и девушек, которые с порочной усладой выставляли свое тело на обозрение и, прижимаясь голым животом к теплому, почти живому песку, явно получали самое настоящее сексуальное удовольствие.

Возможно, то же самое произошло вчера с Мадо на сцене, если только она не разыгрывала комедию, в чем Селита не была уверена.

Остальные же почти не испытывали чувственного влечения к мужчинам…

Мари-Лу, например, иногда увлекалась, но это были какие-то детские увлечения, как у маленькой девочки, и как она сама простодушно замечала, что это у нее «для головы, а не для тела».

Наташа, с тех пор как покинула мужа, могла преспокойно спать одна неделями или даже месяцами, а то, что случилось у нее с Эмилем, это не в счет. Просто забавное и неожиданное удовольствие, полученное как бы между делом, походя, подобно тому как во время путешествия вдруг возникает желание отведать незнакомое лакомство.

Франсина жила только ради Пьеро и готова была еще иметь детей, при условии, что их отец куда-нибудь денется.

Кетти была единственным исключением. Она обладала агрессивной и вульгарной сексуальностью, заставляющей ее говорить о любовных делах откровенно и непристойно, подобно кое-каким посетителям, которых обычно старались избегать. Но Селита подозревала, что Кетти просто прикрывает этой напускной грубостью свою полную неспособность получать удовольствие от подобных утех.

Для Флоранс, для Селиты и, несомненно, еще для миллионов женщин мужчина был ценен не только сексом, но также и тем, что он может стать опорой в жизни, хотя и к одному этому нельзя все сводить.

Эмиль сегодня днем задал вопрос, который у Селиты никак не выходил из головы:

— Вы его любите?

Потом добавил со своим мальчишеским простодушием:

— Он порой вызывает у вас отвращение?

Так вот нет, не вызывает! А может быть, и в самом деле Селита по-своему любила его. Из-за того, что она решила его победить. Из-за того, что он стал в ее глазах главным противником.

И это был противник серьезный, под стать ей, он постоянно увертывался, что делало партию более трудной и оттого особо увлекательной.

Мадам Флоранс завоевала его, очевидно, потому, что оставалась ему верной и продолжала работать на, него, пока он был в тюрьме, а также потому, что день за днем помогала ему и у нее хватало ума прощать его слабости.

Селита решила отобрать его, и это была не подлость или предательство с ее стороны, а честная война.

Неужели же она откажется от борьбы из-за какой-то туфли, сорванной с ноги, из-за смешного девичьего заговора вроде тех, что бывают в монастырях?

Она сказала неправду дантисту о том, что у нее здесь есть запасные туфли.

Единственная обувь, которая еще оставалась у нее в «Монико», были легкие башмаки из красного атласа, обшитые разноцветными камешками. Она их надевала для своих испанских танцев.

Внизу, наверное, думали, что она дуется или плачет, а может, и собирает вещи, чтобы уехать. Она вздрогнула, услышав шаги на железной лестнице, но не стала смотреть в стеклянное окошечко на уровне пола, чтобы выяснить, кто поднимается.

Когда открылась дверь, она увидела в зеркале Леона, который держал в одной руке молоток, в другой — найденный каблук. Не говоря ни слова, он поискал глазами туфлю, подобрал ее и направился к подоконнику.

Он любил мастерить, особенно когда работа требовала выдумки и усилий.

Повертев несколько раз замшевую туфлю своими толстыми пальцами, он вытащил из кармана гвозди и принялся за дело.

Подоконник, однако, не годился для этого. Еще поискав глазами, он в конце концов остановил свой взор на табурете Селиты.

А может, он избрал такой способ, чтобы прийти к ней мириться?

Работа захватила его целиком; нахмурив брови, чуть высунув язык, он перевернул табурет и использовал одну из ножек в качестве сапожной колодки, нацепив на нее туфлю.

— Держи туфлю за носок!

После нескольких попыток ему наконец удалось добиться своего. Убедившись относительно прочности каблука, хозяин заметил:

— Сегодня будет держаться, но лучше в ней не танцевать.

Она взяла протянутую им туфлю.

— Спасибо.

— Не за что.

Подойдя к двери, он сказал не оборачиваясь:

— Признайся, что ты получила по заслугам.

Когда чуть позже она спустилась, Наташа уже заменила ее за столом дантиста, и тот смотрел на Селиту с некоторым смущением, не приглашая вернуться. Мари-Лу и Кетти собирались уже подняться, чтобы переодеться для выступлений. Селита подошла к стойке бара, уселась на табурет, и тут она поняла, что Мари-Лу не придет ночевать в эту ночь на площадь Командант Мария.

Швейцарец последней субботы месяца, как его здесь называли, поскольку не знали его имени, сидел в углу один, не интересуясь ничем, что происходило вокруг. Не догадываясь, как это нелепо здесь выглядит, он достал из кармана газету и стал ее читать.

Он был уполномоченным одного женевского банка и каждый месяц приезжал в Канн, чтобы встретиться с богатым клиентом. Тот доживал свои дни в одной из самых красивых вилл на Лазурном берегу, изредка выезжая из нее в автомобиле в обществе шофера и сиделки.

При первом посещении «Монико» швейцарец долго изучал их всех и не ушел до закрытия. Танцевал он всего один раз, исключительно для того, чтобы иметь возможность поговорить с Мари-Лу. Своими манерами простой и доброй девушки она внушала ему доверие больше других.

— Я не вернусь сегодня ночевать, — объявила тогда Мари-Лу Селите, когда они одевались, чтобы уйти. — Этот тип ждет меня за углом.

Их видели уходящими в сторону Круазетт. Мари-Лу вернулась в семь часов утра, и так как у нее не было ключа, ей долго пришлось стучать в дверь, ожидая, пока услышит и проснется Селита.

— Прости меня, подружка. Представь себе, он поставил будильник на шесть часов, не предупредив меня, и заявил, что сделал это для того, чтобы я ушла, не привлекая внимания служащих отеля. Он живет в «Карлтоне», занимает большие апартаменты с салоном. Я запомнила номер — триста первый. Мы туда не входили вместе. Опасаясь портье, он мне сказал: «Через десять минут вы подниметесь в триста первый номер и ничего не спрашивайте». Он воображал, что я буду ожидать, бродя взад-вперед по улице. Естественно, что все это время я болтала с Луи — ночным портье.

И с тех пор комедия разыгрывалась каждый месяц. Швейцарцу не приходило в голову переменить партнершу. Он терпеть не мог никаких неожиданностей, ничего, что может усложнить жизнь, и хотел, чтобы все шло по раз заведенному порядку.

Из-за его присутствия Селита чуть было снова не изменила свои планы, ибо при мысли о том, что ей придется возвращаться сегодня одной, девушке стало не по себе. Без денег она не могла покинуть Канн, но ничто не мешало ей перестать цепляться за Леона и заинтересоваться каким-нибудь другим мужчиной.

Совершенно кстати оказался снова здесь человек в твидовом сером костюме, сидящий на том же месте, что и накануне, со своим обычным спокойным видом и с раздражающей ее улыбочкой. Она была убеждена, что он приходит сюда ради нее, она явно его заинтересовала. Присутствовал ли он во время этой сцены с туфлей?

А почему бы ей не начать именно с ним все сначала?

Она наклонилась к Людо, который только что налил ей виски.

— Ты знаешь, кто это?

Он посмотрел в указанном направлении и покачал головой.

— Я тоже задавал себе этот вопрос. Он явно не из Канна, но не иностранец, а француз. У него большая машина с откидным верхом. На прошлой неделе, когда я подрабатывал в яхт-клубе, он был там среди сливок общества.

Мужчина угадал, что говорили о нем и им интересовались. Театральным жестом он вынул из своего бумажника с золотой монограммой визитную карточку и попросил бармена передать ее Селите.

Та прочитала:

«Граф Анри де Деспьерр».

Было указано два адреса, один в левой стороне, другой в правой. Первый гласил: «Замок де Деспьерр в департаменте Йериго», а второй — 23, улица Франциска I, Париж».

Она направилась к нему, вернула визитную карточку и сказала очень холодно:

— Спасибо.

— Позвольте вам предложить выпить.

— Не сейчас. Я только что выпила виски, а еще раньше шампанское. К тому же скоро мне нужно идти готовиться к выступлению.

— Я знаю расписание.

Она заметила, что Леон со своего места у входа наблюдает за ними, и у нее еще раз возникло желание все бросить и начать заново.

— Вы еще долго пробудете в Канне?

— До того момента, пока моя супруга не обнаружит, что ей тут надоело.

Она заметила обручальное кольцо на его пальце, а также перстень, на печати которого был выгравирован, как она теперь понимала, герб его рода.

— Вы разочарованы? — поинтересовался он.

— Почему?

— Вы могли бы питать разные иллюзии. Ведь когда плохи дела с одним, возникает естественное желание попытать счастья с другим.

— Что вы хотите сказать?

Он ничего не ответил, только посмотрел в сторону хозяина.

— Кто вам об этом рассказал? — спросила она.

— Никто. Просто у меня есть глаза. Вы странная девушка, Селита.

Имя ее он прочел, конечно, на витрине, где висят фотографии, но как бы то ни было, она чувствовала себя смущенной.

— Ваши подруги уже там, наверху. Я полагаю, вам пора одеваться. Что вы сегодня танцуете? Французский канкан?

У него был такой вид, будто он немного смеется над ней, мило поддразнивает на манер старшего брата, а ее это раздражало. Поджав губы, она покинула его, не говоря ни слова, и поднялась в артистическую.

Начинались выступления. Кетти уже выходила на площадку. Мари-Лу кончила натягивать колготки из черной сетки и, немного поколебавшись, ибо она дала слово не разговаривать с Селитой, прошептала:

— Сегодня вечером я…

— Знаю, я его видела…

Мари-Лу не была создана для сложных ситуаций, а деля жилище с Селитой, оказалась в более трудном положении, чем остальные.

— Ты знаешь, это не я…

— Не тревожься из-за меня!

— И Мадо тоже не хотела. И все-таки.

— А!

— Уверяю тебя. Она чувствует себя потерянной здесь, в новой для нее среде, и она уцепилась за Наташу, или, точнее говоря, Наташа взяла ее в свои руки, а малышка не осмеливается…

Снизу донесся голос мадам Флоранс:

— Мари-Лу!

— Иду, мадам!

Она одернула свое платье из черного атласа, посмотрелась последний раз в зеркало и бросилась на лестницу. Селита, в панталонах с оборками и в бюстгальтере, надевала чулки, когда в свою очередь прибыли Наташа и Мадо.

Через фрамугу она видела, как они шли по служебному помещению, ей удалось уловить жест Наташи, которая подтолкнула новенькую к лестнице, ибо та явно не решалась.

Они обе знали, что она одна находится наверху. Неужели Мадо вообразила, что Селита ей сейчас закатит сцену или выцарапает глаза, как кошка?

Произойдет нечто совсем противоположное, ибо Селита приняла решение.

Она остается. Она не будет менять свои планы. Этот граф де «чего-то там» не интересует ее больше, несмотря на его твидовые костюмы, два места жительства и перстень с гербом.

Наташа разделась догола, а Мадо только подновила косметику и, задрав платье, переменила трусики.

Селита, уже полностью одетая, посмотрела на них обеих и остановилась около новенькой.

— Я прошу у тебя прощения, — четко произнесла она, голос ее не дрожал и был лишен жалостливых ноток. — Я умею признавать свои ошибки, и я отдаю себе отчет в том, что поступила гнусно. Меня за это заставили заплатить. Я ни на кого не сержусь.

То, что происходило у нее внутри, никто не должен был знать. Потрясенная Мадо Леруа не знала, что ей нужно было отвечать, и, бросив взгляд на Наташу, она пробормотала:

— Я тоже на вас не сержусь больше.

Она еще не усвоила традиционную здесь манеру говорить на ты.

— Ты можешь дать ей руку, — вмешалась Наташа. — Нет больше оснований продолжать делать друг другу зло.

Рука Мадо была мягкой, кончики пальцев шершавые, как это обычно бывает у женщин, которые много занимались шитьем.

Наташа, по-прежнему злая, продолжала говорить, держа в руках треугольник с блестками:

— Это я нашла твой каблук и вручила его хозяину. Что касается дантиста, то я всегда охотно готова тебе его вернуть. Впрочем, после выступлений он будет настолько пьян, что его придется волоком тащить в такси.

Поскольку Селита собиралась спускаться, Наташа позвала ее:

— А мне ты не пожмешь руку?

— Если хочешь…

Это был, конечно, не мир, а скорее перемирие. Мысль о войне не выходила у Селиты из головы, на этот раз о войне окончательной. Вот ведь Леон все-таки обеспокоил себя, явился к ней чинить ее обувь с видом, будто все это не имеет никакого значения, именно потому, что это для него как раз и имеет значение.

Она принялась оценивать возможности Мадо. Ну, придет он к ней раз, два раза, может, и чуть больше. Ее преимущество-молодость. Но ее девятнадцать лет разве не помешают ей понять его так, как ему этого хочется?

Флоранс его хорошо понимает. Селита тоже. Потому что они обе — настоящие и взрослые женщины. Подобно всем самцам, Леон испытывал потребность чувствовать себя хозяином положения, быть уверенным в том, что одержал победу и что женщина находится полностью в его власти.

Именно этого он добивался, когда, занимаясь любовью, был грубым и даже злым, а в глазах вспыхивали огоньки жестокости.

Селита вела с ним сражение, в какой-то степени нескончаемое сражение, в котором она так и не была полностью побеждена, и мужчина должен был всякий раз доказывать свою власть.

— Ты просто стерва! — нередко повторял он ей, причем в такие моменты, когда, казалось, он мог быть полностью доволен собой.

Он расспрашивал ее, пристально глядя в глаза, почти прижимаясь к ее лицу:

— Ты это делаешь нарочно? Признайся, что ты это делаешь нарочно!

Она говорила «да» специально, чтобы позлить его.

— Ты меня ненавидишь? — спрашивал он.

— Я не знаю.

И это было правдой, ибо она в конце концов сама увлеклась игрой. Он был самец, он был враг. Ей нужно во что бы то ни стало выиграть эту партию.

Дело было совсем не в том, что она стремилась найти опору и защиту или цеплялась за него из страха оказаться продавщицей универмага или уличной проституткой.

Жизнь постоянно пробовала ее утопить всякий раз, когда она ценой мучительных усилий высовывала голову из воды, всегда возникало что-нибудь (или кто-нибудь), чтобы снова погрузить ее в воду.

Ради нее самой и ее представления о себе она должна, просто обязана победить, выиграть хотя бы эту партию.

Она не располагала больше временем для новых партий. С каждым разом ее шансы уменьшались. А в эту борьбу она за последние шесть месяцев вложила весь свой пыл, всю свою волю.

Флоранс тоже разыгрывала последнюю карту. У нее было еще меньше надежды.

Ей уже было почти сорок, и она плохо себя чувствовала.

Каждая из них защищала то, что считала своим добром. Ни та, ни другая не взывали к жалости.

Позиция была совершенно ясной, разве не так?

Некоторое время тому назад Селита чуть было не дрогнула из-за истории с туфлей потому, что почувствовала себя униженной. Она, конечно, никуда бы не уехала, поскольку это невозможно, но всерьез подумывала броситься на шею этому дешевому спасителю, который был еще в придачу графом.

Теперь она злилась на себя за то, что хоть ненадолго, но позволила себе вынашивать такой замысел.

Мадо пожала ей руку. Ее рука была бледной, со следами от иголок на пальцах, а в ней самой проглядывало что-то незавершенное и нездоровое. Через несколько минут, еще бледная от пережитого страха, она будет выступать, устремив взгляд на Джианини, который поддерживает ее музыкой столь же эффективно, как если бы держал ее за плечи.

А может, она не так уж наивна, как кажется? Смогла же она совершенно самостоятельно принять решение там, в Бержераке, и ринулась в неведомый мир с деньгами, которых едва хватило на неделю. В Марселе она знала, что нужно было делать, и переспала с владельцем бара, которого даже Леон, кажется, считает чудовищем. Затем украла, не задумываясь, сумку в магазине, а при встрече с инспектором полиции сумела растрогать его своими слезами.

Что касается того, что происходило во время ее выступления, от чего у всех перехватило дыхание, Селита все больше убеждалась, что это был просто ловкий трюк.

Во всяком случае, Мадо зря вмешивается в их борьбу, напрасно собирается подняться на ринг и встать как бы между Флоранс и Селитой.

Не той она весовой категории!

— А теперь, дамы и господа, мы имеем удовольствие представить вам мадмуазель Селиту, известную испанскую танцовщицу Ей аплодировали в самых знаменитых кабаре Европы…

Она иронически улыбнулась, глядя через окошечко в двери. Задев ее, мимо пронеслась к лестнице Мари-Лу, распространяя вокруг сильный запах пота.

Через пять минут все узнают, что Селита запросила мира.

В этот вечер произошло еще одно небольшое и незаметное столкновение, но совсем другого рода. А до того, как бы подтверждая предположение Наташи, дантист в картонной ковбойской шляпе, отплясывая в одиночестве на танцплощадке, вдруг рухнул, зацепив при падении какой-то столик, который перевернулся вместе с шампанским в ведерке и стаканами…

Хозяин помог Людо выволочь его. Жюль быстро восстановил порядок в зале, а оркестр заиграл румбу, тем временем Мадо, которой аплодировали меньше, чем накануне, уселась в своем углу все с тем же видом чуть неуклюжей и застенчивой девушки.

Селита сознательно не стала возвращаться к графу. Она видела, что он расплатился с барменом, а затем вместо того, чтобы потребовать верхнюю одежду, пошел и сел рядом с новенькой.

Мадо, должно быть, еще верила в правила игры или делала вид, что верит.

Поэтому, зная, что с ее новым кавалером прежде была Селита, она вопросительно посмотрела на нее, как бы спрашивая разрешения.

«Валяй, девочка, не стесняйся!»

Таков был смысл мимики Селиты. Но любопытно отметить, что хозяин сразу же принял недовольный и обеспокоенный вид. Не испугался ли он часом, что кто-то заинтересуется Мадо, прежде чем он успеет ею воспользоваться?

Мари-Лу, узнавшая о примирении, подошла к Селите, чтобы шепнуть, трогая за плечо:

— Ты правильно поступила.

— Спасибо.

Она, конечно, вообразила, что это ее советы принесли плоды. Бедная толстая дурочка!

Ее пригласили танцевать, и неожиданно прибыло серьезное пополнение посетителей — сразу четыре пары, которые, вероятно, возвращались с гала концерта в казино, ибо все были в вечерних туалетах. Пришлось сдвигать столы, чтобы освободить для них место.

Граф не танцевал. Склонившись к Мадо, он с серьезным видом что-то говорил ей, возможно, давал советы, как человек старше ее по возрасту и имеющий жизненный опыт. Интересно, вручил ли он уже девушке свою визитную карточку?

Во время перерыва между танцами, когда Селита подошла к стойке, чтобы выпить, Людо ей сообщил:

— Я прочел его визитную карточку. Теперь я знаю, о ком идет речь. Я уже слышал о нем, но не знал, что это именно он. Его жена-американка, на двадцать лет его старше, и держит его в ежовых рукавицах…

Теперь настал черед Селиты с насмешливой улыбкой наблюдать за кавалером Мадо. Проститутка!

— Альфонс! — тихо прошептала она.

Подумать только, что она собиралась было мериться с ним силой!

Она поискала глазами Леона, нашла его беседующим с одним завсегдатаем, коммерсантом с Антибской улицы, который приходил в «Монико» только тогда, когда его жена уезжала в гости к своей матери в Гренобль. Хозяин издалека моргнул ей, как бы говоря:

— Очень хорошо, малышка!

Ему, видно, рассказали о сцене извинений, но он, конечно, совсем не подозревал об истинных мотивах, которыми Селита руководствовалась.

Вечер был долгим и утомительным из-за этих клиентов в вечерних туалетах, которые кроме шампанского заказали еще и икру, а каждая из девушек, кроме Мадо с ее единственным номером, вынуждена была исполнять два танца вместо одного.

Эти люди, казалось, не испытывали потребности в сне, и в четыре часа утра еще было трудно сказать, когда они уйдут.

Леон все это время наблюдал за Мадо и графом. Когда тот отправился в туалет, хозяин догнал его внутри служебного помещения.

Вряд ли он стал устраивать сцену. Селита видела его через отверстие в двери: он был заметно смущен, но старался быть любезным.

Она готова была поклясться, что он говорил что-нибудь вроде:

— Знаете, она еще девушка, я бы на вашем месте поостерегся.

Он спешил поставить свое клеймо, пока другие его не опередили. Кто знает, может, он сегодня предоставит жене возвращаться одной, а сам отправится провожать Мадо в отель де Ля Пост.

Глядя на хозяина, Селита невольно подумала об Эмиле, который, дрожа, просил о пяти минутах так, будто речь шла о его жизни.

Швейцарец начал терять терпение. Тщетно Мари-Лу просила у мадам Флоранс разрешения уйти до закрытия Там, наверху, рядом с зеркалом, висели отпечатанные на машинке «Правила работы в заведении», в которых, в частности, указывалось, что артисты обязаны оставаться как минимум до четырех часов утра и по необходимости до ухода последнего посетителя. Шла там также речь о штрафах, о чистоте тела, о «запрещении бросать вату и другие предметы в туалет».

Еще два часа назад Селите казалось, что она сможет вырваться из этого маленького мирка, в который занес ее случай.

Но оказалось, что она в нем увязла еще сильнее, чем когда-либо, и рассматривала его с вызовом.

Она не имела больше права потерпеть поражение.

Они не всегда переодевались перед возвращением домой. Им доводилось, если было уже слишком поздно, уходить в тех же платьях, что были на них надеты в промежутках между выступлениями. И тогда под мышкой они уносили с собой одежду, в которой приходили из дома.

Их уход напоминал окончание занятий в школе. Видно было, как музыканты укладывали в футляры свои инструменты, Жюль и бармен собирали бутылки и стаканы, а мадам Флоранс тем временем аккуратно складывала деньги в пачки и засовывала их в огромный толстый конверт, который уносила с собой в сумке, по размерам напоминающей министерский портфель.

Леон гасил всюду свет, обнюхивал все уголки, давил окурки сигарет, так как панически боялся пожара. Заперев двери, он присоединялся к жене, которая ждала его в машине.

Прощались наскоро, кому с кем удавалось. Каждый спешил по своим делам.

— Ты не зайдешь к Жюстину?

— Нет. Я не хочу есть.

— А я не прочь отведать спагетти.

Мари-Лу обрела своего швейцарца на углу улицы, и они отправились под ручку к «Карлтону», как старая супружеская пара. Слышался шум моря, которое по мере приближения рассвета начинало бледнеть. В порту рыбаки заводили моторы, а на рынке Форвилль крестьяне расставляли свои корзины и ящики, в то время как Жюстин подавал посетителям кофе и белое вино.

Селита не видела, когда ушел граф. Мадо оставалась последней, и не исключено, что ее отправится провожать хозяин.

Она шла одна, стараясь осторожно ступать на починенный каблук. Когда Селита поднялась на мостик, ведущий через железнодорожный путь, ибо так было ближе, то услышала шаги за спиной.

Она всегда боялась ходить одна ночью, а было еще темно, небо только начинало бледнеть. Не оборачиваясь, женщина ускорила шаги, продолжая напряженно прислушиваться. Ей показалось, что незнакомец тоже зашагал быстрее.

Она собиралась уже бежать, держа в руке ключ, чтобы скорее укрыться у себя дома, как вдруг кто-то крикнул:

— Селита!

Она резко остановилась и произнесла:

— Идиот!

Ибо это был голос Эмиля. Он успел переодеться в служебном помещении. На нем были джинсы и легкая куртка, в которой он, должно быть, замерзал.

Он торопливо преодолел, пока она поджидала его, несколько метров, которые их еще разделяли.

— Чего ты хочешь?

— Ничего. Я увидел Мари-Лу со своим швейцарцем и подумал, что вы будете возвращаться одна…

Они шли рядом, Эмиль все время подпрыгивал, как он это делал, подсовывая проспекты под «дворники» автомобилей.

— Я думала, что ты возвращаешься домой в Канн на велосипеде…

Его отец погиб на войне, и он жил в Канне с матерью, которая работала уборщицей.

— Я не обязан этого делать… — сказал он, не вдаваясь в объяснения.

Не надо было обладать особой прозорливостью, чтобы догадаться после его дневных признаний, на что он надеялся. И Селита спрашивала себя, что же ей делать. У нее напрочь отсутствовала материнская струнка, какая была, например, у Мари-Лу, которая, несмотря на свои двадцать пять лет, обращалась с мужчинами, в том числе со своим почтенным банковским уполномоченным, как с большими младенцами.

Не было у нее и того любопытства, которое вызывало у Наташи при виде мальчика желание как-нибудь между прочим отведать это диковинное лакомство.

Селита же чувствовала себя неловко, потому что она не хотела причинять зла Эмилю и одновременно сама немного побаивалась его. В «Монико» он, конечно, находился в самом низу иерархической лестницы, но именно по этой причине его не стеснялись, и он все видел, все слышал, был, между прочим, единственным из персонала, кто бывал даже в квартире у хозяев.

Был ли он уже уверен, что добьется своего? Во всяком случае, Эмиль не говорил об этом.

— Вы, кажется, были сегодня великолепны, мадмуазель Селита.

— Кто тебе это сказал?

— Да все. Мне это очень приятно было слышать, я ведь заранее знал, что так и будет. Я даже держал пари с Людо.

— Ты держал пари на то, что я извинюсь?

— Я держал пари на то, что вы не будете таить злобу против них. Вы не такая, как они. Все это придумала Наташа. Ей нельзя верить. Другие не так умны, как она, чтобы быть по-настоящему злыми. Кстати, я уточнил насчет доктора в Ницце. Смотрел он мадам Флоранс.

— Как ты узнал?

— Да потому, что это специалист по женским болезням.

— Гинеколог?

— Да, это именно то слово, я прочитал его в телефонном справочнике, но не запомнил.

Они добрались до площади, где торговка овощами закрывала ставни своей лавки и где какой-то араб спал, сидя на скамье, положив под голову согнутую руку. У Франсины горел свет.

— Вы ушли, оставив окно открытым, — заметил Эмиль.

Это было действительно так. Покидая днем квартиру, Селита была не в том настроении, чтобы думать об окне.

— На первом этаже. Вы не должны были так оставлять… Кто угодно мог влезть…

Она посмотрела на него, делая усилие, чтобы не рассмеяться, ибо она угадала его хитрую уловку.

— Ты, значит, боишься за меня?

— Представьте себе, что вот тот тип со скамейки мог бы пойти спать в квартиру, а то и ограбить ее…

— Но он этого не сделал, ты же видишь.

— Но он не один такой.

— И ты предлагаешь зайти со мной, чтобы убедиться, что все в порядке?

За минуту до этого он тоже улыбался, весело перекидывался с ней словами.

Но как только Селита поставила ногу на порог, лицо Эмиля стало напряженным.

Видно было, что он так сильно взволнован, что вот-вот разрыдается.

— Я вас умоляю, мадмуазель Селита…

Ей очень хотелось сказать «нет», но у нее не хватило духу. Совсем еще недавно у Леона, когда он обращался к Мадо, было точно такое же умоляющее выражение лица, как у Эмиля. И она готова была дать голову на отсечение, что у него не хватило терпения ждать завтрашнего дня и что, даже не боясь бурной сцены с мадам Флоранс, он отправился в отель де Ля Пост.

Она в нерешительности застыла, держа руку на ключе, уже всунутом в дверь.

— Я уйду, если вы захотите, очень скоро… И даже…

Он колебался, прежде чем произнести это обещание, но решил, что все же это лучше, чем ничего.

— …и если вы потребуете, я до вас даже не дотронусь.

Она открыла дверь, и, нажав кнопку освещения, оставила ее открытой. Он вошел и закрыл дверь за собой. Она повернула направо по коридору, чувствуя, как он дрожит от волнения сзади нее.

Вторым ключом она открыла квартиру, вспомнив, что все там оставлено в беспорядке и постели не застелены.

Не пускать Эмиля уже было невозможно, и это вызвало у нее чувство горечи.

— Мой бедный Эмиль, — вздохнула она, включая свет, — я боюсь, что ты будешь разочарован, увидев, как живут женщины, когда они предоставлены сами себе.

С охватившей ее внезапной яростью женщина распахнула ванную комнату, где не была спущена вода в ванне, а на полу валялись мокрые полотенца и салфетки.

— Смотри…

Она зажгла свет в столовой, осветив остатки утреннего завтрака на столе и чашки с кофейной гущей.

— И здесь…

Две незастеленные постели, мятые простыни, подушки со следами губной помады, сероватые в тех местах, где лежала голова, а в раковине мокли приготовленные для стирки дамские трусики.

— Ты не потерял желание остаться?

Она сбросила свое легкое пальто на стул, сбросила с ног туфли, и пока Селита поглаживала свои натруженные ноги, бедный дурачок произносил как молитву:

— Я вас люблю… (лава пятая В начале вечера они все неверно оценили ситуацию, в том числе и Селита, которая, правда, не сразу поверила, ибо знала, что удача обычно отворачивается от нее. В баре «У Жюстина», куда они пришли вместе с Мари-Лу, за столом сидели уже Наташа и Кетти. Поскольку рядом с ними оставались свободными только два места, Селита не решалась садиться, полагая, что одно из них предназначено Мадо.

— Не думаю, что она придет, — сообщила ей Наташа. — Поэтому я и не просила ставить пятый прибор.

Что-то явно произошло. Об этом свидетельствовал их возбужденный вид.

Наташа продолжала говорить:

— Я два раза звонила ей в отель, и оба раза мне ответили, что ее там нет.

Я даже зашла за ней. Хозяйка мне сказала, что Мадо ушла в полдень, не позавтракала и ничего не сказала; с тех пор ее не видели.

В девять часов тридцать минут все четверо, одна за другой, чинно входили в «Монико», напоминая воспитанниц из пансиона благородных девиц. Каждая поочередно приветствовала мадам Флоранс, которая, как показалось Селите, очень скверно выглядела. В девять тридцать пять наверху, в артистической, где они переодевались, готовясь к приему гостей, Мари-Лу посмотрела на часы и тихо сказала:

— Пятьсот франков!

Вскоре они уже сидели в разных местах зала, согласно инструкции, для того чтобы создавать видимость, будто начала прибывать публика. Под глазами мадам Флоранс были темные круги, и в ее взгляде читалась та особая тревога, которую испытывают люди, ожидающие, что в любой момент возобновится приступ острой боли. Это напомнило Селите о том, что хозяйка посещала гинеколога в Ницце.

Она было подумала, что Флоранс беременна, но маловероятно, чтобы это произошло впервые на сороковом году жизни.

Должно быть, она испытывала острые боли внизу живота, коль скоро ездила на прием к гинекологу. Почти половина женщин, которых знала Селита, подверглись операции. У большинства был вырезан яичник. Ей это внушало жуткий страх. Само слово «живот» обладало для нее таинственным, почти мистическим смыслом, и она ничего так не страшилась, как увидеть в один прекрасный день на своем животе шов фиолетового цвета.

Мсье Леон, находясь у входной двери, не мог не знать, что Мадо не пришла.

Он также не мог не видеть те взгляды, которыми обменивались женщины, поглядывая друг на друга из разных уголков зала. Два раза он выходил на тротуар к Эмилю.

Без четверти десять… Без десяти… Издалека Мари-Лу четко, хотя и тихим голосом произнесла:

— Тысяча франков!

Селита обратила внимание, что хозяин был выбрит с особой тщательностью, что около ушей еще оставалось немного талька, на нем — светлый галстук, которого она никогда прежде не видела. Если бы он не был так заметно взволнован и если бы Мадо находилась здесь, то Селита была бы уверена, что он уже побывал у нее и добился чего хотел.

Селита ошибалась, в чем вскоре не замедлит убедиться. Вошла одна пара.

Это были завсегдатаи и садились всегда около оркестра. Хотя мужу и жене было лет по пятьдесят пять, их прозвали Филимон и Бавклида, так как весь вечер они держались за руки, улыбались друг другу и обменивались лишь изредка одной-двумя фразами, как бывает только у старой семейной четы, когда один понимает другого без слов.

Джиажнини играл для них вальс тридцатилетней давности, который они заказали в первый день. Он, должно быть, вызывал у них нежные воспоминания.

Леон подошел к кассе, наклонившись, поговорил о чем-то с женой. Цвет его лица был краснее обычного, как если бы он совсем недавно загорал. Мадам Флоранс покорно: пожала плечами, и он бросился на улицу с видом человека, выполняющего важную миссию.

А миссия действительно имела место. Селита позже узнает все подробности, одни от Эмиля, другие от Людо, которому за стойкой было прекрасно слышно, что говорится у tecaccbi.

Отель де Ля Пост находился в двух шагах, на той же улице. Именно туда и побежал Леон.

Вернулся он через четверть часа один, но лицо его сияло, и он с трудом сдерживал ликование, когда сообщал жене о том, как обстояло дело.

Мало не пришла вовремя потому, что, вернувшись с островов в семь часов вечера, она заснула, а будить ее было некому.

— Бедная крошка! — иронически заметила Селита после того как, вопреки регламенту, вышла на минуту и узнала, все из уст Эмиля.

Что Касается хозяина, то его влюбленность так бросалась в глаза, что это казалось уже просто неприличным. Совсем не в его характере было до такой степени терять контроль над собой. Все заметили его светлый галстук и то, что даже походка хозяина изменилась, стала, помимо его воли, какой-то подпрыгивающей, как у совсем молодых людей.

Неужели он не понимал, что смешон? Он рассчитывал, по его словам, поставить свое клеймо на новенькой, но полупилось так, что она сама как бы пометила его.

Он с нетерпением ожидал ее и был взволнован потому, что нашел Мадо спящей и беззаботной, как дитя, забывшее о времени.

Интересно знать, загорела ли она так же, как он?

Нет, вовсе не в жалкой комнате отеля развертывались события, там было уж очень непоэтично. С ней он отправился на лодке к Леринским островам, подобно парам, совершающим свадебное путешествие, и, конечно же, Мадо поэтически опускала руку в воду за борт лодки!

Поднимались ли они, держась за руки, по древним и неровным ступеням крепости, посещали ли камеру Железной Маски? Ходили ли затем вместе смотреть на монахов в Сент-Оноре?

Селита и Флоранс, которые, должно быть, думали об одном и том же, не решались обмениваться взглядами, так им обеим было стыдно. Это совсем не казалось трогательным, а было, скорее, смешным, ибо он давно вышел из возраста Эмиля.

Влюбленный дурак смотрел на часы каждые две минуты, не подозревая, что даже музыканты и те начали иронически подмигивать.

Появились четыре посетителя, и Кетти занялась ими, а Наташа и Мари-Лу стали танцевать вдвоем. В этот момент новенькая раздвинула занавес у входа с неуверенным и боязливым видом, похожая на мышку.

Она сразу же направилась к мадам Флоранс. Селита не слышала, что она говорила, но видела холодное и при этом как бы смирившееся со всем лицо хозяйки, которая чувствовала себя бессильной что-либо изменить, поэтому только молча кивнула и указала Мадо ее место в зале.

Селита начала понимать, что она недооценила девушку из Бержерака. Мадо Леруа предпочла изображать хрупкую беззащитность, «малышку, которая боится жизни и так нуждается в мужской поддержке».

А Леон, повидавший на своем веку самых разных женщин, на сей раз легко купился! Дело дошло до того, что даже походка его изменилась, стала более легкой и упругой. Не станет ли он, ощутив прилив новой молодости, скакать через стулья, подобно некоторым зрителям, которые, выходя из кино, принимают себя за героев фильма?

Он старался не встречаться взглядом ни с Селитой, ни с женой. Предупредил ли он супругу о своем замысле, который вскоре начнет осуществляться?

Жюльен Биа, репортер газеты «Нис-Матэн», который иногда забегал пропустить стаканчик в «Монико», появился и в этот вечер со своим фотоаппаратом. Было ясно, что его специально пригласили. Леон или встречался с ним, или позвонил ему.

Явно ожидавший журналиста, хозяин бросился к нему навстречу, сразу же повел его к столу Мадо, подозвал Жюля и потребовал бутылку шампанского и три стакана.

Он вбил себе в голову устроить рекламную кампанию выступлениям этой девочки, чтобы сделать из нее «звезду». Журналист, который брал интервью у большинства знаменитостей, посещавших Лазурный берег, как ни в чем не бывало, с самым серьезным видом извлек блокнот, вынул из кармана авторучку и приготовился записывать.

Он почтительно задавал вопросы, как будто перед ним сидела какая-то важная особа, записывал ответы, и эта маленькая стерва так хорошо исполняла свою роль, что Селита испытывала жгучее желание подойти и отвесить ей несколько пощечин.

Мадо изображала идеальную юную девушку, боязливую и настороженную.

Интересно бы знать, неужели это Леон, как опытный барышник, подсказал ей не совершать оплошности, не покупать нового платья и не делать прическу и маникюр?

Она была способна додуматься до этого и сама, сохраняя облик обычной девчонки, какую можно встретить на улице, или за прилавком, или, еще лучше, выходящей из ночного поезда с дешевым чемоданом, в мятой одежде, с усталым лицом, и никто не знает, откуда она прибыла и куда направляется.

Она не станет заменять ни белье, ни чулки, у нее на это тоже хватит хитрости. Ее дешевые штанишки, какие носят машинистки и горничные, сильнее волновали воображение мужчин и создавали более ощутимое впечатление женской тайны, чем прозрачные колготки, узкие черные корсетики и обсыпанные блестками треугольники у профессионалок.

Что же она рассказывает репортеру с таким простодушным видом, будто ее история самая что ни на есть обычная, будто все девушки из маленьких французских городов покидают своих родителей, чтобы отправиться в ночные кабаре и там раздеваться?

Завтра об этом можно будет прочитать в газете. Но не все, потому что беседа длилась больше четверти часа и у нее было время наговорить на добрых две колонки.

Журналист отложил наконец бумагу, сунул в карман ручку и отступил на несколько шагов, чтобы начать фотографировать. Леон скромно отодвинулся в сторону, а мадам Флоранс отвернулась.

Жюльен Биа не ушел сразу, а остался, ибо хотел сделать несколько снимков во время выступления Мадо, что ему удалось. Он даже сфотографировал ее почти голую, когда она, сидя на полу, опрокидывалась назад, как бы замирая в экстазе. Но этот снимок, естественно, был сделан не для газеты, а специально для Леона!

Джианини изменил свою обычную речь, и ясно было, что не сам он создал новый текст.

— А теперь, дамы и господа, дирекция «Монико» имеет честь и удовольствие представить вам великое открытие этого года, ту, которая завтра станет бесспорной «звездой» стриптиза — девятнадцатилетнюю мадмуазель Мадо Ле Руа, которая потрясла и будет впредь потрясать зрителей…

Дирекция имела честь…

Что касается фамилии Ле Руа в два раздельных слова, то именно так она будет напечатана завтра не только в интервью, но и в рекламных проспектах, где для нее будут использованы буквы в четыре раза крупнее, чем для фамилий остальных артисток.

Вскоре появится и на витрине и на стенах домов в городе плакатная лента, наклеенная наискось на старых афишах, в ожидании, пока не напечатают новые:

«Мадмуазель Мадо Ле Руа — самая волнующая сенсация года».

Начали кое-что понимать и реагировать уже и остальные, а не только Селита и Флоранс. В течение вечера они мрачнели, как если бы новенькая открывала им на что-то глаза.

Резко изменилась атмосфера. Естественно, что включение нового номера всякий раз вызывало тревожное любопытство, все так или иначе сходились в напряженном ожидании того, что произойдет с пришелицей — выдержит ли она испытания, хорошая ли будет подруга…

И также уже не в первый раз хозяин проявлял интерес к артистке, но по крайней мере всегда оставался самим собой. В этих случаях жалели обычно девушку.

Но на этот раз что-то совсем иное проникло в «Монико», и только одна Селита почуяла опасность сразу же, и первый день.

— Мари-Лу, пора готовиться… Предупредите Кетти.

— Да, мадам.

Мадам Флоранс становилась заметно менее резкой и властной, и как-то сразу возникло желание быть с ней приветливее.

Леону приходилось иногда усаживаться за стол вместе с посетителями, чаще всего для того, чтобы угостить журналиста или полицейского. Но никто еще не видел, чтобы он сидел за столом два часа подряд, совершенно равнодушный к множеству мелочей, которые всегда держал в поле зрения.

Одеваясь и раздеваясь, девушки совсем не затрагивали эту тему, хотя можно было бы ожидать обратного. Не обменивались они и шуточками, которые казались бы вполне естественными в данной ситуации.

Им было не по себе, они ощущали какую-то смутную тревогу, быть может, потому, что происходящее не укладывалось в их сознание, примешивалось также чувство стыда, не говоря уж о естественном беспокойстве каждой за свою судьбу.

А не выставят ли кого-нибудь из них за дверь, раз появился новый постоянный номер? Наименее удачными считались выступления Кетти, недаром ее пускали обычно первой, пока еще не все места были заняты. Но Кетти работала здесь дольше всех. Кроме того, у нее было больше, чем у других, наглости и настойчивости, что делало ее лучшей «завлекательницей». И, наконец, — хотя об этом вслух и не говорили — она была всегда готова пойти с любым клиентом в отель после спектакля или назначить ему свидание на следующий день.

Мари-Лу тоже находилась под угрозой увольнения, потому что, несмотря на штрафы и постоянные замечания мадам Флоранс, невозможно было добиться, чтобы она мылась и отдавала в чистку платье.

Но зато у нее прекрасный и добродушный характер, и она единственная, у кого никогда не портится настроение. Это качество всегда позволяло ей с одинаковым успехом находить общий язык и с разбушевавшимся пьяницей, и с посетителем, пришедшим излить душу, рассказать свою жизнь.

Скульптурное телосложение Наташи, представленной в обнаженном виде на фотографии в витрине, привлекало, пожалуй, наибольшее число зрителей. А номер Селиты придавал заведению определенный престиж. Она была единственной профессионалкой, настоящей танцовщицей. Иными словами, благодаря ее выступлениям «Монико» приобретал облик артистического кабаре, переставал быть вульгарным местом, куда приходят только для того, чтобы поглазеть, как раздеваются женщины.

— Это буду я! — объявила Селита Мари-Лу, увидев как та стоит, погруженная в свои мысли, у двери служебного помещения.

У всех явно было одно и то же на уме, потому что Мари-Лу сказала в ответ:

— Нет, скорее, я!

С утра у них появился общий секрет. Мари-Лу вернулась рано, ибо швейцарец, как обычно, поднял ее в шесть часов утра, опасаясь, как бы не узнала об их встрече обслуга отеля. Добрых десять минут провела она в ванной, прежде чем легла; поскольку она уже три раза делала аборт и в последний раз чуть было не отдала Богу душу, то использовала теперь самые разные меры предосторожности.

Селита слышала сквозь сон, как она укладывалась в постель. Когда же зазвонил будильник, Мари-Лу направилась готовить кофе. Потом, накрыв на стол и наведя видимость порядка в столовой, пришла и сдернула одеяло, в которое закуталась Селита.

— Вставай, лентяйка! — весело выкрикнула она, хотя обычно, пока не выпит кофе, не разжимала зубов.

Селита в конце концов открыла глаза и все поняла.

Перед ней стояла Мари-Лу в расстегнутом халате, обнажившим ее толстую грудь и черный треугольник внизу живота, а на голове у нее красовалась фуражка Эмиля…

— Ну и ну! Ах ты развратница…

Что Селита могла сказать? Нет, она не сожалела о том, что сделала. За всю свою жизнь она никогда не видела, чтобы человеческое лицо излучало столько счастья, сколько было написано на лице Эмиля в эту ночь. Уходя, он неуклюже целовал ей руки и бормотал:

— Спасибо! И прошу меня простить.

— Простить за что?

И тогда он произнес фразу, которую она никак не ожидала от него и которая будет не раз еще возникать в ее памяти:

— За то, что это был всего лишь я!

Славный человечек! Вечером же, когда она появилась вместе с другими в «Монико», у него хватило такта, столь редкого у мужчин, не смотреть на нее особым образом делать вид, будто ничего между ними не произошло.

Мари-Лу вообще-то тоже оказалась на высоте. Она не стала над ней подшучивать, сразу же стала серьезной, заявив:

— Не бойся. Я никому не скажу.

И рассказала ей о том, что сама однажды переспала с этим мальчиком.

Совершенно случайно, когда зашла как-то во второй половине дня в «Монико» за платьем и хозяин отсутствовал. Это произошло в глубине служебного помещения, среди бутылок и картонных шляп, в то время как по другую сторону двери с окошечком выметали серпантин две старые уборщицы.

Мари-Лу знала, что у Селиты это все было иначе, чем у нее, ибо толстушка обладала еще одним качеством, которое нельзя было не признать. Она понимала свое приниженное состояние. Она ясно сознавала, что находится на самой нижней ступени социальной лестницы, и воспринимала себя как простую служанку, которая предпочла зарабатывать на жизнь, раздеваясь перед публикой, вместо того чтобы чистить кастрюли и мыть полы.

Наташа производила на нее сильнейшее впечатление тем, что читала серьезные книги и заметно было, что она образованная. Селита же в глазах Мари-Лу стояла еще выше. Не только потому, что у нее был отец-знаменитость, но и потому, что она была настоящей танцовщицей и выступала на большой парижской сцене.

Кетти тоже происходила из народа и провела свою юность в бедной савойской деревне. Но, как она любила заявлять, была сторонницей равноправия, и поэтому ее никто не восхищал — ни богатые, ни образованные люди, за исключением, впрочем, докторов, к которым она питала глубокое, бессознательное почтение, может быть, оттого, что противопоставляла их священникам, вызывавшим у нее ненависть со времен ее католического детства.

Было уже половина первого, когда ушел наконец журналист. Хозяин проводил его до двери и постоял некоторое время с ним на улице. Вернувшись, Леон направился к кассе, чувствуя себя несколько униженным из-за того, что должен обязательно отчитываться во всем перед женой. И едва он начал с ней говорить, как сразу же нахмурил брови, потому что американский офицер в штатском подсел за стол Мадо и завязал с ней беседу.

От Людо Селита позже узнала, что Леон говорил мадам Флоранс:

— Жюльен Биа того же мнения, что и я. Он находит, что она великолепна, и советует мне подписать с ней контракт на длительный срок.

Мадам Флоранс ответила:

— Большинство из них в первые вечера великолепны.

Это было действительно так. Точнее говоря, это было или все, или ничего.

Или они, охваченные паникой, проваливались, а то и просто убегали, или же сама их неумелость, волнение, которое они испытывали, представ перед публикой, все это действовало на зрителей и приносило поначалу некоторый успех.

И только позже, когда они принимались создавать настоящий номер, возникали серьезные трудности, и крайне редко кому удавалось их преодолеть.

Так что владельцы кабаре попадали порой в затруднительное положение, не зная, как обновлять программы.

Но мог ли Леон после прогулки на острове не быть оптимистом?

— Она поняла. Эта девочка оказалась гораздо умнее, чем я думал. Вводит в заблуждение робкий вид. А ты знаешь, что она сказала журналисту:

«Обязательно нужно, чтобы у зрителей складывалось впечатление, что они видят не выступление артистки, а просто застают женщину в интимной обстановке, когда она раздевается». Она добавила: «А так как я не артистка и у меня нет никакого опыта, то для меня это будет нетрудно.

«Если только приобретаемый опыт не заставит вас невольно измениться», резонно заметил наш друг Биа.

А она в ответ:

«Я постараюсь остаться такой, какая я есть, и не буду менять ни образ жизни, ни взгляды».

Было уже половина второго, когда Людо пересказал этот разговор Селите, а хозяйка тем временем, сославшись на то, что она с самого начала вечера испытывает боль, отправилась домой, чтобы лечь, хотя она крайне редко оставляла кабаре на попечение мужа.

Селита задалась вопросом, а не был ли этот уход своеобразной уловкой, довольно наивным способом произвести впечатление на Леона, но все же никуда не денешься от того, что мадам Флоранс уже в течение некоторого времени плохо выглядит и ездила на прием к гинекологу.

А дела с Мадо зашли значительно дальше, чем предполагали, и было невозможно сказать, кому пришла в голову эта почти гениальная идея — самой Мадо или Леону?

Когда Леон разговаривал с женой сразу после ухода журналиста, он пересказал ей то, что заявила Мадо Жюльену Биа:

— «Постараюсь остаться такой, какая я есть, не буду менять ни образ жизни, ни взгляды».

Тогда репортер, не без иронии, оглядел все вокруг и возразил ей:

«Это будет нелегко, учитывая, что вы здесь будете проводить ваши ночи».

И добавил, поднимая бокал:

«И будете пить шампанское и виски с посетителями».

Разве не был ответ Мадо гениальной находкой?

— «Вот почему, — сказала она, — я буду просить мадам Флоранс разрешения избавить меня от всего этого, что выгодно не только мне, но и ей. От того, что я буду сидеть в зале или в баре, мало проку, какая из меня „завлекательница“? К тому же, если зрители увидят меня за этим занятием, то не будут верить в тот образ, который я создаю. Поймите же! Я должна сохранять облик юной, неиспорченной девушки».

Должно быть, она говорила, поглядывая на хозяина, уверенная в его поддержке. Может, он и подал ей эту идею, или же она придумала все сама. В таком случае ее действительно следовало опасаться.

Вероятно, он был польщен, этот дурак — самец могучий» тем, что она избежит контакта с другими мужчинами? Что именно произошло между ними на островах? Селита склонялась теперь к мысли, что ничего не произошло. Мадо, по-видимому, изображала из себя бедную, обиженную девушку, которую два неудачных сексуальных опыта — нет, три, потому что был еще эпизод в Марселе, — ранили, она чувствовала себя запачканной и просила дать ей время, проявить по отношению к ней терпение и нежность.

— Прекрасно сыграно! — не могла не сказать Селита, обращаясь к Людо.

— Вы первая почувствовали, к чему идет дело! Я начинаю думать: а не лучше ли для всех было бы, если бы инспектор Мозелли забрал ее без рассуждений?

— Ну а что ему ответила мадам Флоранс?

— Они пока не приняли никакого решения. Хозяйка правильно поступила.

Впрочем, как раз в это время она заговорила о боли в животе и заявила, что не сможет досидеть до закрытия.

Это тоже было неплохо сыграно, ибо бывают случаи, когда нужно уметь отступать. В этот вечер, сидя у кассы, она невольно стесняла мужа, которому начинало казаться, что она внимательно следит за каждым его шагом, ион злился. Разве мужчины не испытывают потребности чувствовать себя свободными?

Ее болезнь, какой бы она ни была, пришлась кстати. А Мадо после второго сеанса не вернулась больше в зал. Она спустилась по железной лестнице в шляпе, с сумочкой в руке, как будто здесь была гостьей. Леон проводил ее до двери, потом вышел с ней на тротуар.

Он, однако, не пошел с Мадо в ее отель, а быстро вернулся, зашел за стойку бара, где снял телефонную трубку и позвонил домой.

— Это ты? — спросил он вполголоса. — Как ты себя чувствуешь?.. Ты приложила электрогрелку? Здесь все в порядке… Алло!.. Подожди… Сейчас скажу…

Леон оглядел зал.

— Осталось еще человек двадцать. Закроемся рано…

Флоранс не задавала ему вопросов по поводу Мадо. Хозяин сам в конце разговора счел необходимым добавить, чтобы успокоить жену:

— Я малышку отправил спать. Она просто валилась с ног от усталости.

— Двойное виски, Людо, — громко потребовала Селита.

— Вы это серьезно, мадмуазель?

Она энергично кивнула. Ее охватило безысходное отчаянье. Это была не столько печаль, сколько ощущение безнадежности и отвращения ко всему. Ее бесило, что такой мужчина, как Леон, считавший себя самцом высшей пробы, каким она его и воспринимала, вдруг оказался в сетях этой маленькой интриганки.

Снова, уже в который раз, Селита почувствовала себя жертвой несправедливости.

Ибо она сама хотела, чтобы Леон пришел в точно такое же состояние, но только из-за нее, и, конечно же, она бы добилась этого совсем другими, более достойными средствами.

Это была бы игра, но совершенно естественная. Из них уже начала складываться пара сильная и страстная, раздираемая столкновением самолюбий и желанием обуздать друг друга, с тем чтобы в конце концов снова соединиться.

Леон это так хорошо понял, что начал даже бояться ее, опасаясь, что Селита рано или поздно увлечет его в пропасть, куда ему самому захочется рухнуть вместе с ней.

Охладила ли его пыл ненависть Селиты к Флоранс? Она знала, что нет, и была уверена в себе. Ей нужно было только время, чтобы постепенно оторвать его от стареющей спутницы, которая уже становилась ему в тягость.

Что было в этом плохого? Разве они не были все трое из породы хищников, которые, как известно, не щадят друг друга?

«Пусть победит сильнейший! — говорят спортсмены.

Она была убеждена, что именно ей надлежит быть сильнейшей.

Никогда еще хозяин не казался столь неуклюжим, как сегодня, помолодевший, смущенный от счастья. Он просто не знал, куда приткнуться, на что смотреть.

Ему, по сути дела, явно не хватало жены или, скорее, ее отрезвляющего присутствия у кассы.

Он не мог не видеть, что все, кто работают в «Монико», исподтишка бросали на него удивленные взгляды, потом переглядывались с огорченным видом, который был заметен даже у лысого официанта Жюля со слезящимися, как у пса, глазами.

— Все. Надоело, Людо, — заявила Селита, допивая виски.

— Когда вернетесь домой, примите что-нибудь, чтобы заснуть, и завтра почувствуете себя лучше.

Она окинула взором хозяина с головы до ног и иронически заметила:

— Завтра? Ты в этом уверен?

Леон слышал, как она опять заказывает двойную порцию виски. Ему было известно, что она такую же порцию только что приняла, а до того выпила несколько стаканов с посетителями. Заговорит ли он сейчас с ней, чтобы запретить ей пить, или же прикажет Людо больше ей не отпускать?

С вызовом она устремила на хозяина взгляд, с тем чтобы вызвать у него хоть какую-нибудь реакцию, готовая, если нужно, вступить с ним прямо здесь же в шумные пререкания, ибо нервы ее были на пределе.

Он же предпочел сделать вид, что ничего не замечает, и направился в служебное помещение, чтобы взять там бумажные шляпы, которые обычно не раздавали в столь поздний час, поскольку посетителям они уже были ни к чему.

— Нет, ты только посмотри! — проворчала она.

— Вам нужно быть осмотрительнее, мадмуазель Селита, — утешал ее Людо, — в молодости мне довелось работать в зоопарке в Венсенском лесу, и там в некоторые периоды, в основном весной, нам запрещали входить в клетки даже для того, чтобы их почистить. Но проходило две-три недели, и наши звери снова становились кроткими, как овечки, даже еще более кроткими, чем прежде, словно бы просили прощения.

Рассмешить этим Селиту не удалось.

Наташа, у которой удалился кавалер, подошла к стойке и посмотрела на часы.

— Еще целый час маяться! Вы даже представить не можете, как у меня болят ноги.

— А у меня, — подала реплику Селита, — у меня болят нервы, и я решила напиться.

— Думаешь, это поможет?

— Знаешь новость?

— Какую? Столько всего происходит в эти дни!

Накануне они охотно бы выцарапали глаза друг другу, а теперь оказались как бы в одной лодке, хотя и реагировали на это по-разному. Селита начала говорить с плохо скрываемой неприязнью:

— Да вот тут твоя протеже…

Но вовремя спохватилась:

— Извини…

— Ты можешь не стесняться. Я уже давно никому не протежирую. Каждый за себя! Ты говоришь о Мадо?

— Завтра ее имя вот такими буквами будет напечатано в газете.

— Я знаю.

— Но ты вряд ли знаешь, что она теперь будет спускаться в зал только для выступлений.

Наташа недоверчиво посмотрела на Людо, который в подтверждение кивнул.

— Ну такого еще мы не видели!

— И это все, что ты можешь сказать?

— Мне плевать. У меня всегда в запасе ангажемент в Женеве. И перестань пить, потому что из-за этого тебе, я вижу, так и не терпится совершить какую-нибудь глупость.

Наташе не понадобилось долго разглядывать Селиту, чтобы догадаться, что с ней происходит. Нервы Селиты были настолько напряжены, что успокоить ее могли; как ей казалось, только бурные сцены или какая-нибудь яростная ссора.

Это позволило бы ей выплеснуть наружу негодование, которое буквально душило ее.

— Почему бы тебе не сказаться тоже больной и отправиться домой спать?

Если ты примешь две таблетки гарденала…

Тот же совет ей только что давал Людо!

Селита сожалела, что сегодня нет графа, а то бы она отыгралась на нем. Он в достаточной степени ее раздражал, чтобы она могла выплеснуть на него весь свой гнев.

Раздав шляпы, Леон вышел на улицу, чтобы постоять рядом с Эмилем и покурить, как это он часто делал в конце вечера.

Селите все сильнее хотелось на кого-нибудь накинуться. Она готова была избрать жертву среди посетителей, но в зале оставались всего несколько пар, занятых исключительно друг другом.

Ее охватило желание выскочить без пальто, пройти мимо хозяина и направиться прямо в отель де Ля Пост и постучать в дверь Мадо.

— Открой, мерзавка!

Если же та не встанет и не откроет, Селита устроит страшный скандал на лестничной площадке. А когда откроет, то она ей скажет:

— Впусти меня. Закрой дверь. А теперь мы вдвоем…

Осмелится ли тогда Мадо изображать из себя и дальше «слабое, беззащитное существо», моргая своими якобы невинными глазами.

Вот этими самыми руками и ногтями Селита хотела бы впиться в ее мягкое и слишком белое тело. Ей так нужно было заставить Мадо кричать от боли и просить пощады.

— Теперь ты понимаешь, что ты им никогда не завладеешь? Отвечай, тварь!

Отвечай, дешевая потаскушка! Отвечай, говорю я тебе!

Она провела рукой по лицу и посмотрела на Людо, который, решив, что она просит еще выпить, отрицательно покачал головой.

— Ты знаешь ее адрес в Бержераке?

— Я знаю только, что ее мать там заведует почтовым отделением.

— Ее действительно зовут Мадо Леруа?

Она уже забыла сцену, увиденную через окошечко в двери, когда новенькая протягивала свое удостоверение Леону, который вполголоса произнес ее фамилию.

Пусть она не может пойти сражаться в отель де Ля Пост, но ей доступен другой способ мести.

Полчаса спустя она вышла из кабаре вместе с Мари-Лу.

— Куда же мы идем? — спросила подруга.

— На телеграф.

Одно окошечко работало всю ночь. Селита написала на телеграфном бланке пером, которое сильно царапало: Мадам Леруа, заведующей почтовым отделением, Бержерак, департамент Дордонь».

Немного подумав, она составила такой текст: «Ваша дочь Мадо нанята для участия в стриптизе в кабаре „Монико“ в Канне».

— А подпись? — спросила почтовая служащая, прочитав текст с невозмутимым видом.

Тогда Селита назвала первое пришедшее на ум имя — Каролина Дюбуа. Больше ее ни о чем не спрашивали.

Мари-Лу скромно дожидалась на пороге.

— Ты уверена, что не сделала глупость?

Селита рассмеялась:

— Мне теперь уже все равно, глупостью меньше, глупостью больше… Тебе не хочется напиться, а?

— Нет, если ты пойдешь пить, я тут же возвращаюсь домой.

Нельзя сказать, что это было только желание напиться. Селита испытывала потребность в чем-то более неопределенном и чувствовала себя несчастной и оскорбленной.

Она молча разделась в комнате, которая ей показалась сегодня особенно неуютной, безликой и уродливой.

Вопреки своим привычкам, она улеглась голой и не почистила зубы. Мари-Лу легла позже нее и погасила свет.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Прошло несколько минут, и теперь Селита твердо знала, чего она так мучительно желает: мужчину, безразлично какого, лишь бы он смог раздавить ее, причинить ей боль и снять ее нервное напряжение.

Возможно, оттого, что она много выпила и в ее затуманенном мозгу произошел какой-то сдвиг, ей вдруг захотелось встать, накинуть пальто прямо на голое тело и отправиться на улицу, чтобы попросить первого попавшегося мужчину помочь ей.

В прошлую ночь, хотя она совсем этого не желала, у нее был Эмиль.

Через приоткрытое окно и закрытые ставни она слышала шаги, шуршание шин велосипедов — мимо проходили люди, одни возвращались с ночной смены, другие направлялись на дневную работу.

Ее глаза были устремлены в темноту, тело напряжено, болели кончики грудей. Она так стиснула зубы, что они заскрипели. С соседней кровати послышался сонный голос Мари-Лу:

— Что с тобой?

Тогда она зашлась в крике:

— Ничего! Ты меня слышишь? Ничего! Я…

И вдруг обмякнув, почувствовав себя опустошенной, разразилась громкими рыданиями.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Не сговариваясь, все трое выбрали в своем гардеробе одежду поскромнее, попроще и почти не наложили косметики. Если посмотреть на них, тихо стоящих в саду, то кажется, что это девушки, вышедшие из церкви после мессы.

Наташа пришла раньше всех и подождала остальных на небольшой узкой улочке, ведущей вниз. «Понтиак» мсье Леона стоял там позади длинной и низкой ярко-красной спортивной машины хирурга.

Когда подошли ее подруги, вопросительно посмотрели на нее, Наташа сказала:

— Началось это четверть часа назад. Мы вроде бы сможем подождать в саду, но если не произойдет какого-нибудь несчастья, мы все равно ничего существенного не узнаем сегодня.

Они находились в Эстерельской клинике, расположенной в тихом старинном квартале, где только собаки и кошки бродили по улицам, резко поделенным на теневую и солнечную сторону, и виноторговцы мыли свои бутылки.

В саду с аллеями, усыпанными светлым гравием, было много тени от деревьев, чья листва поражала разнообразием оттенков зеленого цвета, а в глубине у самой стены кудахтали куры, отгороженные мелкой решеткой.

Редко девушкам доводилось бывать где-либо в такое время, и к тому же всем вместе, ибо еще не наступил полдень и они почти не спали. Большинство окон клиники были открыты, и больные, мужчины и женщины, в халатах из хлопчатобумажной материи с тонкими синими полосами, высовывались поочередно, чтобы посмотреть на девушек.

Из них троих Селита была самая бледная и выглядела наиболее взволнованной. В течение десяти дней, пока мадам Флоранс находилась в клинике и ее обследовали, брали анализы и делали рентгеновские снимки, она приходила сюда каждый день в часы посещений, и места ей были уже хорошо знакомы.

Селита знала, что на первом этаже располагалось родильное отделение. Два дня назад она видела, как везли по коридору женщину из шестой палаты, а следом шла медсестра с пятнами крови на переднике и несла в руках новорожденного.

Занавеска на окне иногда раздувалась от ветра и немного сдвигалась, так что взорам открывались кровать, неподвижная и ослабевшая мать, белые гвоздики на ночном столике, а в глубине поблескивала колыбель ребенка.

Этажом выше, прямо над шестой палатой, были матовые стекла, там, за этими стеклами, и оперировали сейчас хозяйку.

Наташе тоже было не по себе.

— Говорят, что в последний момент, когда за ней пришли с носилками, она приподнялась в своей кровати и стала кричать, что не хочет, что отказывается от операции и предпочитает спокойно умереть. Она так билась и кричала, что пришлось ей делать уколы.

Небо было ярко-синим, в воздухе разливались тепло и спокойствие, на деревьях щебетали птицы, какой-то совсем не пугливый дрозд прыгал по лужайке, вызывающе, с наглым видом поглядывая на трех девушек.

— А где сейчас хозяин? — спросила Селита.

— Насколько мне известно, там наверху есть небольшая комната, рядом с операционной, специально для родственников, которые ожидают. Я его не видела. Когда я пришла, его машина уже была здесь.

Они услышали шаги по гравию и увидели спешащую Франсину, одетую в синий костюм, с белой шляпой на золотистых волосах.

— Сегодня четверг, — объяснила она. — У Пьеро нет занятий. А я никого не могла найти посидеть с ним. Не приводить же его сюда.

— Куда же ты его дела?

— Он играет на улице, где совсем не бывает автомобилей, Торговка из молочной лавки обещала мне посматривать за ним через витрину.

Франсина тоже бросила взгляд на матовые стекла.

— Ну и как?

Ей не ответили, она поняла, что ничего еще не известно, нужно ждать. Чуть позже она спросила Наташу:

— Что слышно о Кетти?

— Ничего нового. Кроме того, что ее якобы видели в Ницце. Поскольку мне уже» третий человек об этом говорит, значит, должно быть, это так и есть.

Неожиданно для всех именно Кетти стала первой жертвой Мадо. Это случилось до того, как мадам Флоранс попала в клинику. Она тогда еще часть ночи занималась кассой в «Монико». Примирилась ли хозяйка к этому времени со своей участью? Уже видно было, что она очень больна. Всех потрясло, что так внезапно с ней это приключилось и к тому же совпало с появлением Мадо.

Селита знала, что внезапность была чистой видимостью, в чем ей призналась в больнице Флоранс.

— Я уже давно жду, что со мной это произойдет в один прекрасный день, доверительно сообщила она грустным голосом. — Вот почему я упорно избегала врачей. Дело в том, что боли в животе у меня появились очень давно. А в последние месяцы я уже не могла больше выносить отношений с Леоном, мне они причиняли боль.

Меньше двух недель понадобилось, чтобы превратить ее не только в больную, но в изможденное, жалкое существо без возраста, с обвисшей кожей, с огромными, воспаленными глазами, в которых читался ужасный вопрос, когда она смотрела пристально на собеседника.

— Они мне не говорят, что со мной, но, судя по тем тестам, которым они меня подвергли, я знаю, что это рак и что я уже не поднимусь… Бедный Леон!

Она жалела его. Не сердилась на него, а горевала о том, что ее не будет здесь, чтобы защищать его.

— И надо же, что именно в такой момент появляется эта девица!.. Он не знает что делать… Ему стыдно. Он едва осмеливается смотреть мне в глаза, но у него не хватит духу избавиться от нее…

Она часто прерывалась, делала долгие паузы, во время которых устремляла глаза к потолку.

— В глубине души он слабый человек.

Чуть позже она добавила:

— Как все мужчины! Если со мной что случится, он будет ужасно несчастен, его всю жизнь будет мучить мысль, что это произошло по его вине…

Может быть, это и было верно, но, скорее, относилось к будущему, потому что в настоящем, по глубокому убеждению Селиты, Леон не станет особенно огорчаться, если его жена исчезнет. Он сам себе в этом не признается и, должно быть, отбрасывает подобную мысль, когда она ему приходит в голову. И тем не менее это многое упрощает.

Он старался преодолевать трудности своего положения, и вопреки тому, что можно было предположить, его несчастья не оттолкнули его от Мадо, а, напротив, сблизили с ней. Кто знает? Может быть, и сейчас там, наверху, ожидая результатов операции, он думает о ней.

Мадо, естественно, не пришла. Он покинул ее, когда она спала, ибо он проводил отныне все ночи с ней в «Луксоре — бывшем роскошном отеле на набережной Круазетт, превращенном несколько лет тому назад в дом, где сдаются меблированные квартиры.

Во второй половине дня можно было видеть девушку на балконе, где она загорала, попивая фруктовые соки и слушая пластинки.

У нее были три светлые красивые комнаты с видом на море и на пляж, куда она иногда прямо в халате спускалась, когда хотела искупаться.

Была ли Кетти виновата в том, что произошло в вечер появления статьи в «Нис-Матэн», когда зал был переполнен? Она сидела за столом в первом ряду с мужчиной в возрасте, похожим на торговца скотом или богатого фермера. Он уже изрядно выпил.

Но разве не в том-то и состояла роль Кетти, чтобы заставлять выпивать клиентов? Уже шел второй сеанс выступлений, а в перерыве Мадо оставалась наверху и читала, сидя в плетеном кресле, специально для нее поставленном.

Это был один из тех вечеров, когда неизвестно почему атмосфера становится как бы насыщенной электричеством. В баре разбили несколько бокалов, а каждая из вспышек света во время выступления Кетти встречалась шумным гулом голосов.

Кетти вновь спустилась, переодевшись после выступления, и села на то же место. Ее кавалер своей толстой лапой с разбухшими венами принялся тискать ее бедро.

Было заметно, что Мадо в этот вечер с некоторым затруднением впадает в транс (именно это слово упомянул журналист в своей статье). А это было уязвимое место ее номера, и она рисковала потерпеть провал, если публика перестанет переживать, видя, как она волнуется и вибрирует.

Она только что встала на колени. Тело ее было обнажено. Придерживая грудь руками, она медленно покачивалась в такт музыке. В ее глазах застыла грусть.

Губы кривились от напряжения.

Захваченные этим зрелищем, посетители затаили дыхание, но среди них в тот вечер оказались и такие, которых она не могла увлечь. Это чувствовали и сама Мадо, и Джианини, делавший непрестанные знаки музыкантам.

Возможно, через одну-две минуты все бы и закончилось вполне благополучно, если бы кавалер Кетти, вставший по своей ярмарочной привычке во весь рост, чтобы лучше разглядеть, не крикнул хриплым голосом:

— Слушай, малышка! А можно тебе помочь?

Сразу же исчезло очарование, и зал разразился хохотом. Мадо, обескураженная, попыталась выпрямиться, но неуклюже рухнула на бок.

Леон, красный от ярости, бросился к ней и увел ее в артистическую, где они оставались довольно долго. Оттуда доносились рыдания Мадо и его глухой, низкий голос с умоляющими интонациями. Спустившись вниз, с лицом, искаженным злобой, он, нарушая традиции заведения, громко крикнул:

— Кетти!

Кроме торговца скотом, ожидавшего за своим столом возвращения Кетти, все поняли, что произошло. Кетти вышла из артистической в пальто, с одеждой под мышкой, держа в руке туфли. Мадам Флоранс, которой муж успел сказать несколько слов, протянула ей уже приготовленный конверт.

— Привет, подружки! — крикнула Кетти на прощание.

Эту ночь она еще провела в квартире, которую делила с Наташей, а на следующий день уехала якобы в Женеву, где, как она утверждала, ее давно ждали.

Но по докатившимся слухам, Кетти даже и не делала попытки направиться туда, потому что ее несколько раз видели на тротуарах Ниццы, особенно в районе площади Победы.

Как удавалось Леону в такой трудный период сохранять хладнокровие и находить еще время для новой любви? Все произошло одновременно. Буквально на следующий день мадам Флоранс попала в клинику, а час спустя Леон получил приглашение явиться в полицейский комиссариат.

Селита еще раз потерпела неудачу, ибо ее телеграмма, как и тот телефонный звонок в полицию, не принесли ожидаемого результата. Когда Леон пришел к полицейскому комиссару, тот показал ему обстоятельное письмо от матери Мадо, требующей, чтобы ей возвратили домой ее дочь.

О том, что там происходило, за кулисами стало известно лишь по отрывочным сведениям. Как бы то ни было, только вечером того дня, когда Леон посетил комиссариат, Мадо не выступала. А назавтра хозяин направился к адвокату.

Людо, который, видать, в таких делах разбирается, заявил:

— Коль скоро ей больше восемнадцати лет, ничего нельзя сделать ни ей, ни хозяину.

Два дня спустя мадам Леруа прибыла в Канн и, не зная адреса дочери, в три часа после полудня явилась в «Монико», где уборщицы, подметая, подняли облако пыли. Разговаривал с ней Эмиль. Он потом так описывал ее Селите:

— Женщина довольно полная, маленькая, одетая в черное, как будто в трауре, и в придачу с усами. Она только что увидела фотографию Мадо в витрине и поэтому просто кипела от возмущения:

«Так, значит, это правда! Она это сделала! Моя дочь, которую я воспитывала как… как…»

Мать Мадо была настолько смешной, что даже не вызывала жалости, тем более что спросила потом у Эмиля:

— А сколько ей платят за то, что она этим занимается?

Эмиль позвонил хозяину, чтобы предупредить его. Никого не застав, позвонил в клинику. Наконец, в отель де Ля Пост, где тогда еще жила Мадо.

— Господин Леон? Здесь пришла дама, которая хочет вас видеть…

— Дайте мне, я поговорю с ним, — выкрикивала маленькая мадам Леруа, пытаясь вырвать трубку у Эмиля.

— Нет, мадам… Он сейчас придет… Хозяин, это мать… Я ей говорю, что вы сейчас придете, но она…

Леон испугался, что Эмиль может дать ей адрес Мадо, и несколько минут спустя прибежал с кое-как наспех завязанным галстуком. Но он все же успел позвонить адвокату, который не замедлил, в свою очередь, явиться в «Монико».

Поскольку спокойно поговорить в кабаре было затруднительно из-за происходившей там уборки, они втроем отправились к адвокату, жившему напротив казино, на площади Мериме.

О том, что произошло между ними, никто не знает. Только известно, что примерно час спустя Мадо была вызвана по телефону и присоединилась к ним.

Как там развернулись события? Какую сделку они заключили? Трудно сказать. Но как бы то ни было, с тех пор никто больше не видел мадам Леруа в «Монико». В тот же вечер она отбыла на поезде.

Если хозяин и догадался, кто послал телеграмму, то никак этого не показал, а впрочем, мадам Леруа и без телеграммы могла быть в курсе дела, так как один парижский еженедельник опубликовал целых пять фотографий Мадо, в том числе ту, где она показана в «экстазе», по определению автора статьи, который рассказал романтическую историю о «девушке, обнаружившей у себя призвание к стриптизу».

После ухода Кетти стали ощущать некоторую пустоту. А отсутствие мадам Флоранс у кассы вызывало чувство тревоги, и все с удивлением заметили, что разговаривают тихо и ходят чуть ли не на цыпочках.

Последним событием, которое окончательно разрушило какую-либо надежду на возврат к нормальной жизни, было переселение Мадо в «Луксор» и то, что отныне ее приход и уход на работу стал сопровождаться своего рода церемониалом. Теперь она появлялась ровно в полночь, за несколько минут до своего выступления. Ее привозил на своей машине хозяин, покидавший для этого в нужное время «Монико». В филиале крупной парижской фирмы он купил ей прекрасное белое манто, которое она, для того чтобы сохранить верность своему образу, снимала у входа и оставляла на хранение у Франсины.

Самое большое раздражение вызывал у Селиты робкий, почти приниженный вид, который принимала Мадо, общаясь как с посетителями, так и с девушками и остальным персоналом. Ее тихое «здравствуйте» звучало как извинение за то, что она вообще находится здесь, и, дожидаясь своего выхода, ничем не занятая, ибо ей не нужно было переодеваться, она старательно аплодировала Селите, выступавшей перед ней.

— А теперь, дамы и господа, дирекция «Монико» имеет честь…

Она не всегда сидела в артистической в промежутке между двумя сеансами, иногда ей удавалось посещать казино, одной или с хозяином.

Мсье Леон, который понимал, что уж в самом лучшем случае его жена выбывает на несколько недель, а то и месяцев, пригласил свою сестру. О ней никто прежде не слышал. Это была довольно красивая женщина, правда несколько полноватая и немолодая, но еще аппетитная, чертами лица похожая на брата.

Они с мужем владели небольшим кафе в Гавре, близ рыбацкого порта, это чувствовалось в том, как она держала себя, сидя у кассы. Однако по ее хриплому и чуть грубоватому голосу и по разным мелочам, которые не могли ускользнуть от внимания женщин из «Монико», они догадывались, что когда-то она зарабатывала на жизнь совсем иным способом.

Она не говорила как Флоранс:

— Мадмуазель…

Она выкрикивала с напускным добродушием:

— Ну давайте, девочки!

С первого же знакомства она всем стала говорить «ты».

— Эй, ты. Рыжая, тебе уже пора пошевеливаться…

Рыжая — это была Селита, в то время как Наташа стала Дылдой, а Мари Лу-Толстухой.

У нее был ребенок, мальчик в возрасте Пьеро, и она нашла общий язык с Франсиной. Как только выдавалась минутка, они увлеченно говорили о кори и о средствах против глистов.

Селита не срывалась, не устраивала скандалов, как этого ожидала, в частности, Наташа и опасался Людо. Она старалась сдерживаться и избегать каких-либо стычек и с Леоном, и с новой фавориткой, что, впрочем, не означало, что она отступилась.

Между ней и Флоранс возникли определенное доверие и даже некоторая близость. Тем не менее во время ее почти ежедневных посещений клиники обе женщины разговаривали совсем немного, может быть, потому, что не нуждались в долгих фразах, чтобы понять друг друга.

Леон, надо сказать, ничего не скрывал от жены. Он ей рассказывал больше, чем Селита могла вообразить. Так, именно от Флоранс она впервые услышала о квартире в «Луксоре».

— Я думаю, он прав. Не мог же он оставить ее в отеле де Ля Пост. А ты знаешь, что он очень несчастен?

Неужели Флоранс попалась на эту удочку? Возможно ли, чтобы болезнь напрочь лишила ее ясности ума и притупила ее женский инстинкт?

— Ты мне не веришь, но это так. В определенном возрасте мужчины становятся беззащитными, и особенно те, кто считали себя наиболее неуязвимыми. Это случается и с женщинами тоже…

Она прервалась, чтобы немного пожурить Селиту.

— Зачем ты принесла цветы? Он мне их столько притаскивает, что медсестра уже просто не знает, куда их ставить. Он пытается так успокоить свою совесть, понимаешь? Он меня любит, я знаю. Но это сильнее его…

После долгой паузы она добавила:

— Ты тоже, ты чуть было не одержала победу… А с тобой, наверное, я бы меньше опасалась.

Услышав такие слова, сказанные глухим и монотонным голосом, будто их произносит уже отрешенная от мира монахиня, Селита остро ощутила отчаянье, ибо теперь ей придется бороться одной.

На другой день Флоранс ей сказала:

— Он прекрасно отдает себе отчет, что вы все против него, и от этого ему больно, особенно от того, что ты против него…

— Он так сказал? Он говорил обо мне?

Флоранс уклонилась от ответа, и Селита заподозрила, что она лжет, и даже догадалась, каким мотивом руководствовалась Флоранс, говоря с ней таким образом.

Даже если бы она сейчас и не болела, ей бы, наверное, все равно пришла в голову мысль бороться им обеим вместе против общего врага, но с тем, чтобы потом снова между ними двумя продолжилась бы битва не на жизнь, а на смерть.

Не это ли Селита, как ей показалось, прочитала в глазах Флоранс еще в вечер первого появления Мадо?

Теперь, когда на время или навсегда она выбывает из игры, ей бы не хотелось, чтобы Селита прекратила борьбу.

Если кто-то и должен был у нее отобрать Леона, будь она живой или мертвой, нельзя ни в коем случае допустить, чтобы это была Мадо.

— Понимаешь, для такого мужчины, как он, дойти до подобного состояния настоящая трагедия, и это его страшно мучает. Вчера он тут сидел на твоем месте и вдруг заплакал, взяв меня за руку, и стал просить прощения…

Селита впилась ногтями в ладони, чтобы не закричать от ярости…

— Ну вот! Я могу тебя больше и не увидеть. Не будь слишком жестокой по отношению к нему. Ты еще увидишь: в один прекрасный день…

Только с ней одной Флоранс говорила на такие темы. Может быть, это было своего рода завещанием? В беседах с Мари-Лу, Наташей и Франсиной она ограничивалась лишь вопросами, свидетельствующими о том, что она не утратила интереса к своему заведению. Она расспрашивала их о числе посетителей, о том, до которого часа они работали, и, несомненно, сестра Леона — ее звали Алиса — сообщала ей каждый день о сумме выручки.

Наташа разговаривала со старшей медсестрой, которая жила с ней в одном доме. Она пыталась узнать, каковы результаты тестов и нашли ли у Флоранс рак матки. Медсестра не ответила прямо, но сделала неопределенный жест, сопровождаемый тяжелым вздохом.

— Как долго! — начала терять терпение Мари-Лу. — Как вы думаете, это хороший признак?

— Некоторые операции длятся по два, по три часа и даже больше, — ответила Наташа, которая обладала знаниями в разных областях. — Все зависит от того, что находят…

Старичок с коричневой от солнца лысиной высунулся из окошка на третьем этаже. Он был, как и все больные, в халате с синими полосками. Два или три раза он делал какой-то знак, обращенный к девушкам.

— Ты знаешь, кто это? — спросила Селита.

— Кажется, я его знаю, — ответила Мари-Лу. — Мне неудобно поднимать голову и разглядывать его. Давай пройдемся по аллее, и, возвращаясь, я брошу взгляд.

Пройдясь по аллее, она тоже послала приветственный знак старику с третьего этажа.

— Так кто это? — спросила Наташа.

— Ты его не знаешь, он приходил к нам до тебя. Он ведет крупную торговлю бакалейными товарами на Антибской улице вместе со своими двумя сыновьями.

Оба женаты и имеют детей. У нас с ним была любовь. Я звала его дедушкой, и это ему очень нравилось.

Еще год тому назад он заходил два раза в неделю по определенным дням. Он пил только минеральную воду, так как соблюдал режим, но всегда угощал бутылкой шампанского меня и Момо.

Ты и Момо тоже не знаешь. Она вышла замуж в Марокко за кого-то, с кем познакомилась по объявлению.

Однажды вечером этот славный старик увидел, что в зал входит один из его сыновей, он бросился в служебное помещение и прятался там почти два часа.

Уходил он всегда ровно в полночь, независимо от того, были уже выступления или нет, потому что это был час закрытия пивной, где он якобы сидел и играл в карты.

Они пытались таким образом отвлечься и не думать все время о том, что происходило за матовыми стеклами. Проходя мимо шестой палаты, они чуть замедлили шаг. Там молодая мать давала грудь своему ребенку.

— Если Флоранс умрет… — начала было Мари-Лу.

— Постучи по дереву! — крикнула ей Франсина.

И Селита тоже постучала по ветке дерева, которую подобрала Мари-Лу.

— Да, ты права. Не будем об этом думать…

Естественно, что они непрестанно думали об этом не только из жалости к Флоранс, но и потому, что под угрозой оказывался источник их существования.

Предоставленный самому себе, сохранит ли Леон «Монико», а если будет вести дело так, как сейчас, то не будет ли вынужден вскоре закрыть заведение?

Селита подозревала, что Людо с интересом следит за развитием событий и имеет определенные виды на кабаре. Он был разведен, его взрослый сын находился на военной службе. Если бы Селита, к которой он явно проявлял интерес, взялась бы половчее за дело…

Она тут же отбросила эту мысль. И не только из-за ее неуместности в момент, когда вскрывают живот Флоранс, но и потому, что понимала ее неосуществимость.

Обеспеченное и прочное положение не было для нее главной целью. Это стояло где-то на заднем плане. Дело в том, что она не хотела жить без своего мужчины, решила, что таким мужчиной является именно Леон, и не желала от него отказываться.

Один человек понял ее лучше, чем подруги и даже чем Флоранс. И, как ни странно, она с ним никогда по-настоящему не разговаривала и едва была знакома.

Речь идет о графе де Деспьерре, который в последнее время часто посещал «Монико». Он усаживался всегда на одном и том же месте у стойки бара и оттуда следил за всеми со своей неизменной, раздражающей Селиту улыбкой. Она вбила себе в голову, что он приходит ради нее, ибо всегда предлагает ей с ним вместе выпить. Редкие вопросы, которые он задавал, были краткими и точно били в цель. Может быть, его держал в курсе Людо, ибо граф иногда любил поболтать с ним?

Однажды, например, он неожиданно спросил:

— Не умерла еще?

— Вы говорите о хозяйке? — уточнила она с суровым видом.

— Одной на вашем пути станет меньше, не так ли?

Она возненавидела его, но, несмотря на это, все равно подходила к нему, как только он ей делал знак.

— Как там влюбленные? Еще не дошло дело до драгоценностей?

— Нет, она слишком хитра для этого.

— Однако, как видите, она не рвется занять место у кассы.

— Откуда вы знаете?

— Я ее вижу, как вижу и вас. Для меня этого достаточно.

— Это потому, что вы такой умный, да? Так сказать, высокоразвитый мозг…

— Я в этом не так уж уверен, но я хорошо знаю женщин. А для нее хозяин «Монико — всего лишь трамплин. Он помогает ей сделать первые шаги, которые всегда самые трудные. Она прекрасно понимает, что ей нужно сперва потренироваться и, прежде чем вознестись повыше, создать вокруг себя некий ореол.

Слово «ореол» вызвало у нее улыбку.

— Ну, если хотите, скажем проще — иметь не особо пикантное прошлое, хороший гардероб, несколько драгоценностей, свою постоянную карточку для входа в казино, ну и, конечно, автомобиль…

Селита смотрела на него, широко раскрыв глаза, пораженная точностью его слов, а он продолжал говорить небрежным тоном иллюзиониста, который снизошел до показа простых карточных фокусов.

— В тридцать два года, — он указал на кассу кончиком сигары, — можно хотеть занять это место. Но не в девятнадцать. В девятнадцать это представляется чем-то вроде похорон по первому разряду, потому что еще кажется, что добьешься значительно большего.

Он раздавил свою сигарету в пепельнице с рекламным изображением.

— И она добьется.

Ей было интересно знать, догадывается ли Леон, который хмуро наблюдал за ними из другого конца зала, что речь идет о нем, хотя и косвенно. Не желая показывать графу, что его слова произвели на нее сильное впечатление, Селита предпочла небрежно пробормотать:

— Не знала, что вы еще к тому же умеете предсказывать судьбу.

Но только через два дня она поймет, что он за человек, хоть и испытает от этого глубокое унижение.

Любопытно, что нервозное возбуждение, охватившее ее с момента появления Мадо, сопровождалось возбуждением сексуальным. И она не прогнала Эмиля, когда как-то во второй половине дня он влез с улицы в открытое окно, а соседка была на пляже.

Эмиль имел теперь больше досуга, потому что хозяин перестал регулярно заходить в «Монико» днем и его даже видели иногда рядом с Мадо на пляже «Луксора».

Селита подозревала, что Эмиль, дабы выиграть время, избавлялся от части рекламных проспектов, выбрасывая их в сточную канаву.

И он стал бывать у нее и сообщал разные новости. Он был единственный, кто заходил за поручениями в квартиру в «Луксоре», где застал однажды Леона с газетой в руках в кресле на балконе.

— Он выглядел весьма довольным и вел себя как дома. И даже сказал мне, демонстрируя спальню:

— Смотри, как это изящно.

Милостивое расположение к нему Селиты не волновало больше Эмиля так, как в первый раз, но он горячо выразил свою радость.

— Какая вы замечательная девушка! А какая у вас нежная кожа!

Селите же все чаще хотелось чего-то другого. А почему, собственно, графу, который интересовал и отталкивал ее одновременно, не помочь ей? Мысль заняться с ним любовью, испытывая при этом к нему ненависть, не была ей неприятной.

Ей не раз приходило это в голову, и она говорила себе, что поскольку он общается в «Монико» только с ней, то, очевидно, и сам подумывает о том же.

Однажды вечером, чтобы прощупать почву, она тихо сказала, прижимая, как бы случайно, свою грудь к руке мужчины:

— Вот вы много говорите о женщинах, и вы их, видно, хорошо знаете. Но не складывается впечатления, что вы широко используете свои знания на практике…

Он широко улыбнулся и, как ей показалось, испытал какое-то облегчение.

Сразу же недоброе предчувствие охватило ее.

— Вот именно! — сказал он, прищурившись. — Я бесконечно ценю женщин, они могут быть восхитительными подружками. Всю жизнь я жалею, что нет у меня сестры. Я, например, был бы счастлив, если бы как-нибудь вы согласились выпить со мной чашечку чая на набережной Круазетт.

И видя, что она потрясена своим открытием, он спросил ее:

— А когда вы догадались, что я гомосексуалист?

Он не сказал «педераст», а использовал термин более научный и элегантный.

— Вы, кажется, разочарованы?

— Почему я должна быть разочарована?

— Я мог бы стать для вас превосходным другом, ибо вы существо чрезвычайно сложное, а особенно привлекательно для меня то, что вы просто скопище пороков. У меня был один друг, который…

— Спасибо.

— Да ведь в моих глазах это достоинство, и я вам говорю комплимент.

Он уже почувствовал, что что-то сломалось и очарование, если оно и имело место, улетучилось.

— Прошу меня простить. Я ошибся.

Его последние слова были:

— Очень жаль.

С тех пор он больше не появлялся в «Монико», и Селита предпочитала о нем не вспоминать.

— Как ты думаешь, может, стоит сходить спросить, не закончилась ли операция? — задала вопрос Мари-Лу, которой не терпелось вернуться в свою постель.

Было одиннадцать часов. Уже около двух часов Флоранс находилась на операционном столе. Мадо, должно быть, еще спала, если только не лежала, вытянувшись в своем кресле-качалке на балконе, любуясь разноцветными фигурками купальщиков на пляже и парусами, скользящими по бухте.

Но ни одна из них не знала, что в это время Леон вышел в коридор второго этажа и остановил проходящую медсестру.

— Не скажете, откуда я мог бы позвонить?

— Обратитесь в канцелярию на первом этаже.

Там он робко попросил разрешения позвонить, набрал номер «Луксора», который знал наизусть, и был вынужден говорить в присутствии секретарши.

— Это ты? Да… Нет, еще не кончили. Нет же! Никто не может мне ничего сказать… Дверь закрыта…

Его голос упал почти до шепота, и он добавил:

— До скорой встречи…

Это было сказано так нежно, что он мог добавить слово «дорогая».

— Это вы ждете семнадцатый номер?

— Да.

— Разве вас не предупредили, что операция продлится еще не меньше часа?

Так что, если вам нужно сделать какие покупки…

Он было соблазнился, но взял себя в руки. Проходя мимо входной двери у начала лестницы, он увидел четырех женщин, ожидавших в саду, и, помрачнев, высказал несколько нелестных слов в их адрес, как если бы они пришли специально, чтобы пристыдить его.

Не осмеливаясь курить внутри здания, он собрался выйти покурить в саду, но предпочел отказаться от этого намерения.

Длилось это не совсем час, а всего сорок минут. Четыре женщины устали стоять, у них затекали ноги, и они в конце концов уселись на скамье, как в сквере.

Им не пришло в голову, что в клинике есть еще один выход. Наташа услышала, как отъезжает машина хирурга и за ней автомобиль Леона.

— Ты пойдешь туда?

На разведку послали Селиту. Она направилась в канцелярию, стараясь не смотреть на палаты, почти все двери которых были открыты.

— Вы пришли по поводу номера семнадцать?

— Да, мадам.

— Никто не может ее навещать сегодня, и даже нет уверенности, что доктор разрешит посещения завтра. Это маловероятно, и я предпочитаю вас сейчас предупредить.

— А операция?

Секретарша, в обязанности которой входило записывать рождения, болезни, смерти, посмотрела на Селиту так, будто вопрос был неуместен.

— Закончилась, конечно.

— Но…

— У нее еще не прошло воздействие наркоза, и она будет спать до вечера.

— Что сказал доктор? Есть ли надежда?

Это слово также имело для секретарши иной смысл, чем для простых смертных, а может, и совсем не имело смысла, и она посмотрела на Селиту безразличным взглядом.

— Полагаю, что цветов ей пока посылать не стоит. До нового распоряжения, естественно.

— А нельзя ли посмотреть на нее хотя бы в щелочку двери?

— Это невозможно.

— Благодарю вас.

Она присоединилась к остальным, и все четверо направились к выходу. По дороге Мари-Лу решила поприветствовать рукой старичка с третьего этажа.

— Ну и что?

— Ничего не известно, кроме того, что она жива. И, кажется, будет спать до вечера.

— А потом?

Селита могла только пожать плечами. И тогда Мари-Лу заявила:

— Прежде чем пойти и заняться тем же, я хотела бы чего-нибудь выпить и всех вас угощаю.

Они свернули в соседнюю улицу, зашли в небольшой бар, который обычно посещают по вечерам игроки в шар, а сейчас он был пуст. Хозяин, в рубашке с засученными рукавами, читал газету, сидя в кресле, куда забрался также его кот. Прервав чтение, он неохотно встал и с удивлением посмотрел на столь необычных посетительниц. Не найдя у него своих привычных напитков, они в конце концов выбрали вермут.

Все та же Мари-Лу произнесла целую речь:

— Поверьте мне, она выкарабкается. И вы еще увидите, что не пройдет и месяца, как она мне будет записывать штрафы за то, что лак на моих ногтях облупился, или за то, что от меня разит чесноком. Налей нам еще по одной, Артур!

Глава 2

Селита уже давно, пожалуй, с тех пор, как появилась Мадо, искала контакта с Леоном, который, сознательно или нет, избегал ее. Вечером, когда она приходила, он ей кивал, как всем остальным, а если ему приходилось в течение ночи и обращаться к ней, то он это делал очень кратко и исключительно по делу.

Однажды во второй половине дня, еще до операции Флоранс, он пришел в клинику, когда Селита сидела у кровати больной. Поцеловав жену в лоб, он встал у окна и не двигался, пока не ушла посетительница.

День за днем она пыталась улучить момент, чтобы поговорить с ним. Ничего особенного она не могла ему сказать и ни на что пока не надеялась, но ей было невыносимо переносить эту враждебную пустоту между ними.

Десятки раз она была готова при всех, прямо в кабаре, закатить ему сцену, которая, может быть, принесла бы ей облегчение. Она преднамеренно на его глазах, как бы бросая ему вызов, нарушала священные правила заведения: выходила во время выступлений на улицу подышать свежим воздухом или же, видя, что он за ней наблюдает, отказывалась танцевать с посетителем, ссылаясь на то, что у нее болят ноги.

Ей никак не удавалось оказаться с ним наедине. И вряд ли бы она преуспела в этом, даже если бы пришла в «Монико» во второй половине дня. Нужно было для этого попасть в тот редкий день, когда он туда еще заходил, но и тогда там были уборщицы или поставщики.

Ушла Наташа. Ее отсутствие в еще большей степени изменило атмосферу в «Монико». Все, может быть и Леон тоже, чувствовали, что это начало конца.

Конечно, за последние годы исполнительницы номеров стриптиза сменялись довольно часто, но до сих пор это было обычным делом, нормальным обновлением программы, сейчас приходила в голову мысль о пассажирах, спасающихся с тонущего корабля.

С Наташей все произошло самым неожиданным образом за два вечера. В баре появился очень смуглый молодой человек с лицом азиатского типа. Он знал по-французски всего несколько слов, но, по словам Наташи, говорил на безукоризненном английском языке, без малейшего акцента.

Она находилась в его обществе до самого закрытия, а затем, перекусив немного в баре «У Жюстина», отправилась с ним на рассвете на прогулку по морю в моторной лодке.

На следующий день, как только открылось кабаре, он появился снова, корректный, робкий, внимательный. Наташа показала подругам его фотографию в газете «Нис-Матэн». Это был иранский принц, самый настоящий, двоюродный брат шаха. Он учился в Кембридже и приехал отдохнуть на несколько недель во Францию. На фотографии он находился в обществе префекта, который встречал его у трапа самолета.

Одеваясь для первого выступления, Наташа объявила:

— Сказать тебе, что он мне предложил? Прежде всего, спросил, хорошо ли я знаю Париж, в том числе Лувр и музеи, потом предложил мне сто тысяч франков с оплатой всех расходов, с тем чтобы я была его гидом и переводчицей в течение месяца. Как бы ты поступила на моем месте?

Вплоть до второго сеанса иранец дожидался ответа. Улыбающийся и вежливый, он всякий раз вставал и пододвигал стул Наташе, когда она присоединялась к нему.

Она в конце концов объявила подругам:

— Я, девочки, сказала «да». Конечно, я бы еще подумала, если бы не было здесь всех этих событий. Но учитывая, в каком сейчас состоянии находится наше заведение…

— Когда же ты уезжаешь?

— Прямо завтра же, на автомобиле. Он купил спортивную машину итальянской марки и уже снял апартаменты в отеле «Плацц».

— Ты сообщила новость хозяину?

— Нет еще. Я ему скажу перед уходом.

«Если бы я владела английским, то воспользовалась бы такой возможностью?

— подумала Селита. — Вполне возможно».

Наташа сразу же как бы вышла за пределы их среды. И с удивлением все стали замечать, что они поглядывают на нее с некоторой долей уважения.

Вскоре после ее ухода Леон подозвал Франсину, когда она уходила:

— С завтрашнего дня и в течение нескольких дней вы возобновите ваш прежний номер.

Селита и Мари-Лу ушли домой раньше. Они собирались уже ложиться, когда услышали, что кто-то царапает их ставень. Это была взволнованная Франсина, которая пришла сообщить им новость.

Она пыталась выступать с номерами стриптиза несколько месяцев тому назад, но мадам Флоранс тогда откровенно заметила:

— Вам лучше заниматься гардеробом, моя бедная Франсина. Вы выглядите как ожившая порнографическая открытка.

И в самом деле, одетая Франсина вводила в заблуждение, легко могла сойти за миленькую и аппетитную мещаночку. Достаточно ей было раздеться, и она становилась похожей на те пышные обнаженные натуры, которые можно видеть на некоторых картинах в музеях. Жировые складки ее розового тела не портили общего вполне приятного впечатления.

Но, к сожалению, нужно было совершить переход из одного состояния в другое, то есть наступал момент, когда она начинала раздеваться, пытаясь по мере сил следовать ритму музыки, и вот тут-то все портилось. Она становилась смешной, а то и просто непристойной, и треугольник, будь он из черного или розового атласа, приобретал на ее круглом животе подчеркнуто эротический вид, шокирующий публику.

— Я не решилась сказать ему «нет». Он мне показался очень расстроенным. И сказал мне, что все его покидают и что он рассчитывает на меня…

Франсина обратилась к Селите с просьбой:

— Ты разрешишь мне прийти завтра, я хочу, чтобы ты помогла мне советом.

Они репетировали номер между столом с неубранной посудой и буфетом в стиле Генриха II. Ожидая, пока одно парижское агентство пришлет ему новую исполнительницу номеров стриптиза, Леон нанял для работы в гардеробе вместо Франсины старуху с худым и мрачным лицом, торговавшую билетами национальной лотереи в разных кафе города.

Музыканты воспользовались ситуацией, чтобы потребовать надбавку к жалованью, которую хозяин был вынужден им дать после яростной перепалки с ними.

И Селита искала подходящего случая, чтобы, в свою очередь, подступиться к нему.

В воскресенье, когда Леон отвез Мадо в «Луксор» и вернулся, едва выйдя из машины, он столкнулся лицом к лицу с Селитой, которая демонстративно курила сигарету.

— Что ты тут делаешь?

Эмиль скромно отошел в сторону.

— Я ждала вас.

Она говорила ему «вы», как в кабаре, хотя они были за его пределами.

Почувствовал ли он, что она жаждет скандала? Как бы то ни было, он сделал вид, будто направляется к входу, а когда она преградила ему путь, посмотрел на нее с усталой покорностью.

— И ты тоже хочешь прибавку к жалованью? — пробормотал он с некоторой горечью в голосе.

— Нет. Я просто прошу вас разрешить мне навестить мадам Флоранс.

Хозяйка, пробыв в клинике еще неделю после операции, три дня тому назад была привезена домой на машине «скорой помощи». С тех пор Селита не решалась ее посещать, ибо та находилась уже не на нейтральной территории, а у себя в квартире на бульваре Карно, куда, кроме Эмиля, никого не пускали.

Леон бросил на нее сердитый взгляд. Он не сразу решился, чувствуя, что лучше бы ему смолчать, но злоба взяла верх, может быть, оттого, что у него была нечиста совесть, и он в конце концов произнес:

— Если ты рассчитываешь занять ее место, то зря стараешься.

Тогда, не раздумывая, даже не очень понимая, что делает, Селита, сжав зубы и поднявшись на цыпочки, закатила ему пощечину. Он схватил ее за запястье и стал выламывать руку. Она же выкрикивала ему в лицо:

— И тебе не стыдно? Скажи прямо, неужели тебе не стыдно?

Казалось, она вновь обрела былой темперамент и свою горячую натуру.

— А тебе, мелкая шлюха, тебе не стыдно? Ты же ничем не брезгуешь, лишь бы захватить ее место!

Он говорил глухим негромким голосом, прекрасно понимая, что только одна бархатная портьера отделяет их от посетителей. Сильно сжимая руку, чтобы причинить ей боль, он продолжал говорить, склонившись к ней так близко, что почти касался ее лица, на которое глядел с нескрываемой ненавистью:

— Ты хочешь, чтобы я тебе напомнил, что ты делала и о чем болтала?

Она с вызовом смотрела на него, готовая бороться на равных до тех пор, пока он не произнес фразу, заставившую ее опустить глаза и отказаться от борьбы.

— Ты хочешь, чтобы я напомнил тебе о гарденале, подстилка ты жалкая?

Он понял, что она свое получила сполна, и так резко отпустил ее руку, что Селита чуть не отлетела к стене.

— Посещай Флоранс на здоровье, сколько хочешь, но не рассчитывай усесться вместо нее у кассы в один прекрасный день!

Она не заплакала. Избегая Эмиля, который ждал только знака, чтобы броситься к ней и утешить, она зашагала одна по улице вдоль стоящих у тротуара машин.

История с гарденалом была ошибкой. Она это сразу же поняла еще тогда, но она никогда не думала, что Леон осмелится ее упрекать за это, поскольку и она тоже могла бы выложить ему немало неприятных истин.

Во всяком случае, с его стороны это был удар ниже пояса, и он вряд ли гордился тем, как обошелся с ней. Разве это не было еще одним доказательством его смятенного душевного состояния, в котором он пребывает с тех пор, как оказался под властью чар Мадо?

Произошло все это в прошлую рождественскую ночь. Праздничный ужин в «Монико» затянулся до полшестого утра, и все изрядно выпили. В том числе Селита и даже Леон, который пил мало.

То, что с ним тогда произошло, совершенно не было в его характере, ибо он относился к своей роли в кабаре крайне серьезно и ответственно.

Возможно, в тот вечер Селита показалась ему более желанной, чем обычно?

Но как бы то ни было, в четыре часа утра, когда ей уже нечего было делать в артистической, поскольку выступления закончились, он вдруг ей шепнул:

— Поднимись наверх и жди меня…

Он действительно вскоре оказался там вместе с ней среди брошенных в беспорядке нарядов выступавших. Она увидела на его лице то же выражение, какое ей доводилось наблюдать обычно лишь у посетителей, тянущихся к ней.

— Это будет наше Рождество, для нас двоих… — прошептал он ей на ухо и овладел ею, поглядывая при этом вниз через окошечко, находящееся почти на уровне пола.

Заподозрила ли что-нибудь Флоранс, видя, как они вернулись по очереди к праздничному столу? Она только сказала чуть позже Селите:

— Вам бы стоило застегнуть платье, Селита.

На следующий день Селита с трудом могла вспомнить, как она вернулась домой. Какой-то посетитель отвез ее на автомобиле, где находились также Мари-Лу и еще один мужчина. Машина долго стояла, не двигаясь, на самом краю пирса. Ее пассажиры не произносили ни слова, а снаружи в темноте покрапывал мелкий дождик.

Это завершение ночи вызвало у нее чувство омерзения, а также и то, что Мари-Лу в одиннадцать утра была уже на ногах, свежая и надушенная, так как собралась на обед в Напуль к своей замужней подруге, у которой были дети.

Она же не сомкнула глаз, охваченная острым приступом тоски, который испытывала крайне редко. Она еще никогда не чувствовала себя настолько грязной и физически, и морально. И хотя она не все помнила, но знала, что если откроет свою сумочку, то увидит там мятый билет в десять тысяч франков, который она фактически выклянчила у своего последнего партнера.

А на улице люди семьями, вместе с детьми, держась за руки, возвращались с мессы, и в домах, должно быть, царил теплый запах индейки или кровяной колбасы.

Мари-Лу, уходя, не прикрыла ставень и оставила открытой дверь в столовую.

Селита могла видеть через сероватый прямоугольник дверного проема, что идет дождь.

Она тщетно пыталась заснуть. У нее болела голова, ныло все тело, она стыдилась самой себя и со страхом думала о будущем. У нее не было никаких оснований считать, что будущее будет лучше, чем прошлое и настоящее.

Она вертелась в своей постели. Подушка ее стала влажной. Когда она встала, чтобы пойти и выпить стакан воды, то заметила на столике в ванной гарденал, которым иногда пользовалась.

Приняла она всего две таблетки, в надежде уснуть и ни о чем больше не думать, но вместо того, чтобы, как обычно, усыпить, снотворное погрузило ее в какое-то полуотупевшее состояние.

Ей никак не удавалось полностью отключить сознание, нырнуть поглубже в тьму бессознательного. Она всякий раз выплывала если не совсем на поверхность, то близко к ней, оставалась в серо-зеленых водах, навевающих тоску, как этот дверной проем с серым дождем.

Ее мысли путались, хотя и не становились фантастичными, как бывает во сне, в них все же сохранялась какая-то видимость логики и смысла. Раз ей все противно, в том числе и она сама, если жизнь не принесла и никогда не принесет ничего чистого и приятного, почему бы не покинуть ее раз и навсегда?

В «Монико» Леон овладел ей как девкой, да она и вела себя как последняя девка позже, в машине. Может, это и есть то, во что она стала превращаться к тридцати двум годам, когда у нее уже нет никакого шанса выкарабкаться, зато есть все шансы, чтобы опускаться все ниже, вплоть до сточной канавы?

Ну если бы вместо двух таблеток гарденала она приняла четыре, шесть или восемь…

Она бы не страдала, а навсегда бы уснула, и уже вечером Леон бы осознал с большим опозданием, что он потерял.

Мысленно она представила возвращение Мари-Лу, ее крики, на которые прибежала бы их хозяйка, обезумев от уныния, затем звонки в полицию и к врачу. Прибежал бы, в свою очередь, Леон, Флоранс была бы охвачена угрызениями совести (?), а позже в кабаре слышались бы печальные перешептывания.

Потом состоялись бы похороны, за гробом шел бы весь персонал, включая музыкантов.

Прохожие бы останавливались и говорили:

— Это та малышка, что танцевала в «Монико».

Позже она всегда будет отгонять от себя воспоминания об этом сумрачном дне.

Если бы не Рождество и не дождь, если бы она не напилась накануне и если бы не было этого инцидента в автомобиле на краю пирса, то ничего, вероятно бы, и не произошло.

Кроме того, зачем понадобилось Мари-Лу уйти обедать в настоящий семейный дом?

Селита чувствовала себя одинокой, всеми покинутой в этой не очень-то чистой постели, где она лежала, не сводя глаз с окна, ей не удавалось обрести покой и заснуть. Вот тогда-то и родилась в ее мозгу мысль, которая показалась бы нелепой любому человеку, наделенному здравым смыслом.

Она приняла только две таблетки, но ведь вполне могла бы принять и больше, кто может это проверить? Думая о смерти, разве не хотела она в первую очередь разжалобить Леона?

Пусть Леон узнает, что она будто бы умирает. Результат будет тот же, но с существенной разницей: она останется в живых, чтобы этим воспользоваться.

Осуществить задуманное несложно, если продумать все детали и умело вести игру. Она размышляла об этом около часа и вскоре, с исказившимся лицом, делая вид, будто шатается, для чего и не требовалось больших усилий, она уже стучалась в дверь старой владелицы квартиры, которая жила одна в противоположном конце коридора. Когда та открыла, Селита, опершись о дверной косяк, произнесла с заметным усилием:

— Позвоните немедленно господину Турмэру и скажите ему, что мне очень плохо, я, кажется, умираю…

В «Монико» всех называли по имени, но у Леона все же была фамилия.

— Вы знаете его номер?

— Вы найдете его в телефонном справочнике. Он живет по адресу: бульвар Карно, пятьдесят семь.

Отойдя от двери, Селита опять зашаталась, и старуха, провожая ее назад в спальню, должна была ее поддерживать.

— Могу ли я что-нибудь для вас сделать?

Хозяйка их не любила, и ее, и Мари-Лу; из-за белья, которое они развешивали на окне, между ними часто случались стычки.

— Алло! Мсье Турмэр? Говорит хозяйка квартиры мадмуазель Перрэн… Что вы говорите?

Фамилию Селиты он фактически забыл, хоть и читал в свое время ее документы. Она была более знакомой для мадам Флоранс, которая каждый месяц вписывала ее в ведомость на оплату социального страхования.

— Иначе говоря, мадмуазель Селита… Она говорит, что очень плохо себя чувствует, может вот-вот умереть, и она просит вас немедленно приехать…

Это было не совсем так, как бы ей хотелось. Хозяйка сказала лишнее, и Селита начала уже сожалеть, что затеяла эту комедию.

— Он сейчас придет. Где у вас болит?

— Всюду… Особенно здесь…

Она показала на свой желудок, на живот.

— Я вам сейчас поставлю грелку.

Леон прибыл через четверть часа и был очень встревожен.

— Что случилось?

Она произнесла слабым голосом, показывая глазами на старуху:

— Уведи ее.

После чего, изобразив спазм, потом еще один, она пальцем указала на флакон гарденала, который поставила на ночной столик на видное место.

Он забеспокоился еще сильнее, но совсем уже иначе, казалось, он вдруг осознал свою ответственность и испугался последствий, которые может иметь для него эта история.

— Я позвоню доктору.

Чувствовалось, что ему бы очень этого не хотелось.

— Нет… не нужно доктора, — стала умолять она.

Селита уцепилась за его крупную руку, как если бы только он один мог помешать ей умереть.

— Я не хотела тебя звать… Но, в конце концов, у меня не хватило мужества уйти из жизни, не повидав тебя…

— Тебя не вырвало?

— Нет.

— Нужно, чтобы вырвало. Встань.

— Я не могу…

Он принес из кухни таз, усадил Селиту на край кровати.

— Засунь палец в рот. Поглубже. Еще глубже…

Она покорно выполняла его указания, лицо ее стало багровым, глаза повлажнели.

— Продолжай… Обязательно нужно, чтобы тебя вырвало… Если не удастся, я отвезу тебя в больницу.

Ее стошнило, шла какая-то горькая жидкость. Он протянул ей стакан воды.

— Выпей и продолжай, чтобы очистился желудок.

Три раза он заставил ее выпить и исторгнуть жидкость…

— Я видел, как поступают в таких случаях. Однажды на Монмартре…

Какое-то воспоминание, пришедшее ему на ум, вдруг вызвало у него подозрение. Он посмотрел на нее сурово; пощупал пульс, стал разглядывать ее глаза, приподнимая пальцем веки, как это делают врачи.

Она не учла, что человек, проведший значительную часть жизни среди уголовников и дельцов Монмартра, повидал всякое и его трудно провести.

— Сколько таблеток ты приняла?

Она еще пыталась выиграть партию.

— Может быть, шесть, а может, только пять…

— Или только одну? Признайся!

Она энергично замотала головой.

— Две?

Что ей оставалось делать? Переменить тактику и разрыдаться? Поскольку он больше не верил в ее выдумку, лучше ему открыть всю правду так, чтобы она вызвала у него сочувствие и волнение.

— С самого утра, когда меня разбудила Мари-Лу, которая совершала туалет перед уходом, я непрестанно думаю только о тебе. Я так ясно вижу тебя дома с другой женщиной, с твоей женой. Ей повезло встретиться с тобой, когда место было еще свободным, тогда как я…

Он выслушал Селиту до конца. А она говорила много и долго, задыхаясь от волнения, увлеченная своей игрой, толком уже не разбираясь, где была комедия, а где правда.

— Каждый вечер, когда я покидаю тебя, я вижу, как ты уезжаешь с ней.

У Селиты складывалось впечатление, что он начинал смягчаться, потом брал себя в руки, чтобы потом смягчиться опять, и тогда она решилась идти ва-банк.

— Да, я стерва, это верно. Но твою жену я ненавижу и буду счастлива только в тот день, когда ее больше здесь не будет. Ты хочешь, чтобы я сказала тебе всю правду? Так вот же! Если бы я могла ее убить, будучи уверенной, что меня не схватят, я бы это сделала не задумываясь. Я сама себя за это ненавижу, но я хочу тебя и сделаю все, чтобы тебя заполучить… Вчера вечером, когда ты овладел мною, я чуть было не позвала ее, чтобы она увидела нас, чтобы показать ей, что ты мой, чтобы крикнуть ей, что ты любишь меня…

Разве ты мне этого не говорил?.. Отвечай!

Он пробормотал сквозь зубы:

— Маленькая шлюха!

И дал ей пощечину, прежде чем яростно броситься на нее.

Она так и не поняла толком, выиграла она или проиграла в этот день. Когда он уже одевался, было видно, что он очень взволнован. Приходя к ней после этого случая, он никогда не намекал ей о том, что произошло в тот день.

И только сейчас, кажется, он высказал свой ответ, швырнув ей в лицо:

— Ты что, хочешь, чтобы я напомнил тебе о гарденале?

Ей нужно успокоиться. Нет, она не уйдет до тех пор, пока ее не выкинут силой. Вот тогда-то она всерьез примет гарденал, поскольку ей уже нечего будет терять.

Все эти автомобили, некоторые стоимостью больше миллиона, принадлежали людям, которые заплатили, чтобы посмотреть, как раздеваются четыре женщины, а особенно на то, как Мадо, разыгрывая свою гнусную комедию, изображает из себя девушку, почти теряющую сознание под взглядами мужчин, возбужденных видом ее голого тела.

— Как бы мне хотелось расправиться с этой гадиной! — бормотала сквозь зубы Селита, стоя в одиночестве посреди тротуара.

Но придет когда-нибудь день, она в этом уверена, и ей представится возможность отомстить, а пока нужно сдерживаться, сохранять спокойствие.

— Спокойно, Селита, спокойно, — повторяла она как заклинание.

Черты ее лица и в самом деле обретали нормальное выражение. Она нашла в себе силы даже улыбнуться Эмилю, смотревшему на нее с перепуганным видом, и крикнуть ему:

— Ну, ты слышал, какие были звонкие пощечины?

Леон не выкинул ее за дверь тут же, значит, и не будет пока этого делать.

Следовательно, не все еще потеряно.

Уже на следующий день она звонила в квартиру Турмэров, расположенную в доме респектабельного вида, построенном из желтоватого камня, из которого строили в Канне пятьдесят лет тому назад. Лестница была мраморная, двери темные, с медными ручками.

Открыла ей девчушка лет шестнадцати, плохо причесанная, немытая.

— Я хотела бы повидать мадам Флоранс. Скажите, что это Селита.

— Я спрошу у медсестры. Подождите, пожалуйста, здесь.

Она ввела ее в гостиную с разностильной мебелью, натертой до блеска воском, с коврами, безделушками, литографиями и портретами на стенах, с медным козырьком перед камином. Такая гостиная вполне могла бы принадлежать любой обеспеченной чете, удалившейся на покой.

Казалось, что Леон и Флоранс, которые провели почти всю жизнь в беспорядочной и богемной среде Монмартра и до сих пор жили как бы вне общества, предприняли значительные усилия, чтобы окружить себя солидной и внушающей доверие обстановкой. Плотные занавеси окаймляли окна, а через тонкую муслиновую ткань на стекле виднелась неподвижная листва платанов, освещенных солнцем.

Полная женщина в белом халате с мужеподобной внешностью показалась в проеме двери.

— Вы сейчас увидите мадам Турмэр, но я вас прошу быть у нее не более десяти минут и не давать ей много говорить, ибо ее сейчас утомляет малейшее усилие.

— Как она себя чувствует?

Медсестра приложила палец к губам, указала на дверь, оставшуюся открытой, и сказала громким голосом, с тем чтобы ее услышала больная:

— Курс выздоровления проходит нормально, и врач доволен прогрессом.

Теперь, как всегда после таких операций, это вопрос времени, терпения и воли.

Уже начали лгать больной, что было плохим признаком. Селита это знала, и у нее сжалось сердце. И тем не менее она действительно несколько месяцев назад желала ее смерти и была бы способна сделать то, о чем говорила Леону.

Болезнь совсем другое дело, и Селита не могла не думать, что, может, в один прекрасный день сама окажется в подобной ситуации.

Глаза Флоранс на обескровленном, бледном лице казались более крупными и трагичными, чем в клинике, и Селита с некоторым усилием заставила себя пожать горячую руку, высунутую ради нее из-под одеяла. Запах, царивший в спальне, явно был не только запахом лекарства, но исходил из постели, от больной. Он так угнетающе действовал на Селиту, что она не решалась глубоко вдыхать.

— Мсье Леон разрешил мне прийти, иначе я бы не позволила себе вас беспокоить.

— Садись.

Голос доносился как будто откуда-то издалека. Взглядом она указала на стул с бамбуковой спинкой. Селита заметила над кроватью распятие из орехового дерева, как и шкаф с двумя зеркалами, стоящий между окнами.

— Вам, кажется, нельзя много разговаривать, и я пришла в основном для того, чтобы рассказать вам, что в «Монико» все идет хорошо. Славная Франсина неплохо справляется, и есть даже посетители, которые ей аплодируют. Я ей посоветовала сделать ее номер откровенно комическим, но она не решается.

Ожидаем новую танцовщицу из Парижа…

Она говорила, чтобы говорить, потому что неподвижный взгляд Флоранс стеснял ее. К тому же медсестра оставалась в комнате в кресле у окна.

— Уже тепло, начинается сезон, и на Круазетт полно туристов, машины с трудом пробираются.

Почему у Флоранс был такой вид, будто она насмехается над ней? Это было едва заметно: лишь слегка шевельнулись ее бледные губы.

— Вы к нам вернетесь в самый разгар лета, когда будете нужны как никогда…

Она продолжала говорить все, что приходило на ум.

— Вот кто нас поражает, так это мадам Алиса.

Может быть, она допустила оплошность, потому что та приходилась мадам Флоранс всего лишь золовкой, но заняла теперь место хозяйки у кассы.

— Конечно же, до вас ей далеко… Все завсегдатаи спрашивают о вас. Вам нужно скорее выздоравливать.

Она начала сбиваться. Мысли ее путались. Может быть, ее смущало, что в этой комнате находилось супружеское ложе Леона и Флоранс.

Вдруг она почувствовала, что оказалась значительно дальше от цели, чем прежде. Это из-за всей атмосферы квартиры, которая была ей совершенно чуждой. Эмиль ей как-то сказал:

— У них роскошная квартира и всюду ковры…

Но она не представляла, до какой степени жилище хозяев выглядит респектабельным. Тем самым вроде бы открыла для себя совсем новых Леона и Флоранс.

В «Монико» хотя они и были самыми главными, но принадлежали к той же группе, к той же среде, что и она. Хозяин находился в зале или у входа, а Флоранс у кассы, и чувствовалось всегда, что их соединяют определенные узы, но эти узы, однако, можно было и разорвать.

А здесь же, несмотря на отсутствие детей, они представляли собой не только пару, но и семью. В черных овальных рамках с золотом висели два портрета-старика и старухи в одеждах начала века.

— Это ваша мама? — необдуманно спросила Селита.

У женщины были седые волосы с высоким шиньоном на голове, твердо накрахмаленная блузка с камеей на груди и костистое, волевое лицо крестьянки.

Флоранс отрицательно покачала головой и прошептала:

— Бабушка Леона, которая воспитала его и его сестру.

Взглядом она указала на камин. Селита подошла к нему и обнаружила не очень умело снятую любительскую фотографию круглощекого мальчика, который держал рукой серсо.

— В шесть лет… — выдохнула Флоранс.

Медсестра поднялась со своего места. Это означало, что пора уходить.

— Если от моих посещений вам не становится хуже, я еще приду к вам…

У нее сложилось впечатление, что Флоранс хотела ей что-то сказать, но не решалась, может быть, из-за стыдливости, а может, из-за присутствия медсестры.

— До скорой встречи…

Ее проводили до лестничной площадки, где она остановилась в раздумье. Ей казалось, что она должна была что-то еще сделать, но не знала что именно, от чего ощутила какую-то смутную тревогу.

— Я действительно смогу еще прийти? — спросила она у медсестры.

— Лучше будет, если вы предварительно позвоните. Ей делают уколы, чтобы она как можно больше спала.

Еле слышно Селита задала еще один вопрос:

— А есть надежда?

Медсестра ничего не ответила, только неопределенно пожала плечами.

Вечером того же дня из Парижа прибыла новая артистка, блондинка с правильными чертами лица, с телом более совершенным, чем у Наташи, но без ее скульптурных форм. Она появилась с чемоданом, набитым туалетами, и выразила изумление и даже разочарование, столкнувшись с неудобствами артистической комнаты:

— У вас нет даже шкафа для одежды?

— А мы ее храним на вешалке за занавеской.

— А белье?

Селита показала ей фибровые чемоданы, стоящие на полу.

— Мне кажется все это очень убогим.

— А это и есть убого, — согласилась Селита.

Новенькую звали Жильда, но ее подлинное имя было Эмма Валенстейн. Она работала в двух или трех парижских кабаре, довольно высоко котирующихся, и показала их программы.

— Кто эта артистка, объявленная на афише? Ее здесь нет?

— Она приходит, только когда начинается ее номер, и уходит сразу после выступления.

Жильда, должно быть, долго жила во Франции и в Бельгии, она бегло говорила по-французски с акцентом, характер которого трудно было сразу определить; хотя она и родилась в Кельне, мать ее была чешка.

— Мне сказали, что я могла бы снять жилье той, которая уехала… Но я не собираюсь прозябать здесь больше двух недель, так как у меня ангажемент на июль и август в Остенде…

В этот вечер все наблюдали за ней, от бармена до музыкантов, как обычно наблюдают за новенькой. Селита не стала возражать, когда ее номер поставили перед выступлением Жильды, что как бы понижало ее в иерархии.

Платье немки из плотного белого шелка и юбка, широкая, как кринолин, должно быть, стоили очень дорого. Сам номер был тщательно продуман, в нем были совершенно новые для Канна элементы. Например, у нее не было традиционного треугольника, она оставалась полностью обнаженной, прикрываясь только раскрытым веером из перьев, и делала вид, будто готова закрыть его, если публика этого потребует.

Мадо аплодировала ей, как она аплодировала и Селите. Леон, казалось, издалека спрашивал у нее разрешения пойти поздравить новую артистку. Он оставался, впрочем, с ней в служебном помещении всего несколько секунд и уже вновь стоял спиной к двери, когда Джианини объявил Мадо Ле Руа и та под звуки музыки появилась в центре площадки.

Позже Жильда, спустившись в зал, поискала глазами Селиту и подсела к ее столу. Это как бы означало, что она сделала свой выбор. Ибо, если обычно следят за новенькой, интересуясь, можно ли поладить с ней, то и она со своей стороны еще пока не уверена в себе и нуждается в помощи, чтобы освоиться на новом месте.

— Я видела ее номер в окошечко. Она, наверное, спит с хозяином?

— Тише! Это его главная любовница…

— А у кассы, это его жена?

— Его сестра. Его жена больна, ее только что оперировали.

— Странное заведение! Он давно этим занимается?

— Он долгое время работал на Монмартре.

— А эта толстуха немытая?

— Мари-Лу.

Она заявила два или три раза за вечер:

— Странное заведение!

В конце концов Жильда вызвала у Селиты такое раздражение, что она стала избегать новенькую, потому что это заведение превратилось постепенно для танцовщицы в нечто вроде семейного очага. И еще совсем недавно было такое впечатление, что они в самом деле все живут как одна семья: и любят, и ненавидят, и ревнуют по-родственному.

Селита знала лучше, чем кто-либо, что все изменилось к худшему, но ей все равно было неприятно, что совершенно чужая, посторонняя женщина позволяет себе говорить и смотреть на все иронически и с пренебрежением.

Надо полагать, впрочем, что и сама Жильда прибыла из весьма странного заведения, поскольку к трем часам утра она отошла от американца, подстриженного бобриком, одетого в белый легкий костюм, с которым сидела за столом, и, подойдя к бару, тихо что-то сказала Людо, тот покачал головой и отослал ее к Леону, стоящему около выхода, который тоже сказал «нет».

Селите даже не нужно было слышать, что раздраженная Жильда сказала американцу, чтобы понять, что произошло.

Новенькая вообразила, что ей позволят уйти до закрытия с американцем в отель.

Американец не хотел сидеть и ждать, попивая шампанское. Жильда написала ему что-то на клочке бумажки, которую он сунул в карман, прежде чем уйти, смерив Леона недовольным взглядом.

В связи с тем что начиналась пора отпусков и каникул, менялся состав публики. Она становилась более шумной и вульгарной. В этот период стали меньше подавать шампанского, и каждый день посетители протестовали против того, что их заставляю платить тысячи франков за бутылку пива, которую они могли купить за сто франков в пивной.

— Но вы забываете, что это еще и плата за спектакль, — пытался всякий раз им разъяснить Жюль, на котором отыгрывались и не давали ему чаевых.

Франсина заговорила о месячном отпуске, чтобы поехать с сыном в горы.

Зал понемногу пустел. Было уже полчетвертого. Селита сидела за столиком в одиночестве, ни о чем не думала, рассеянно поглядывая на Мари-Лу, которая зевала, в то время как сидящий с ней за столом седовласый мужчина непрестанно что-то говорил, усиленно тиская ее бедро.

В какой-то момент начал ненадолго гаснуть свет, это случалось иногда, когда была гроза в горах.

Несколько минут спустя зазвонил телефон около кассы, и Алиса взяла трубку. Поначалу она, кажется, не могла из-за громкой музыки разобрать, что ей говорили, потом бросила взгляд в сторону входной двери. Ее слов не было слышно, особенно Селите, которая сидела рядом с оркестром. Она видела, что Алиса как-то неуверенно поднялась и задумалась, затем подошла в конце концов к Людо и шепнула ему что-то.

Людо, нахмурившись, посмотрел по очереди на хозяина и на Селиту, в то время как Алиса, перегнувшись через стойку, разговаривала с братом, которого подозвала, сделав ему знак рукой.

Селита не двигалась, затаила дыхание, стараясь не пропустить ничего из того, что происходило. А когда увидела, как хозяин выскочил на улицу, не надев шляпы, не сказав никому ни слова, почувствовала, что у нее похолодели руки.

Ее взгляд, по-видимому, был настолько красноречив, что сквозь толпу, шум и ленты серпантина, свисающие с потолка, Людо понял ее немой вопрос и ответил утвердительно, моргнув, затем схватил бутылку коньяку и налил себе полный стакан.

Мадам Флоранс умерла.

Глава 3

Ночью была сильная гроза, сейчас воздух стал чистым и настолько прозрачным, что были заметны маленькие беленькие домики в горах. Они отчетливо вырисовывались как на стереоскопическом снимке. Ранним утром некоторые жители высокой части города могли даже видеть горные вершины Корсики, которые явственно различались на фоне неба и моря, слитых в едином темно-голубом цвете.

Без четверти десять было уже жарко, улицы заливал яркий солнечный свет.

По бульвару Карно спускались какие-то женщины в шортах. Они направлялись к рынку и с любопытством поглядывали на небольшие кучки людей, стоявших в тени платанов с таким видом, будто вот-вот должно было что-то произойти. И только поравнявшись с домом № 57, женщины обнаружили черную драпировку с бахромой и серебристыми вкраплениями. Некоторые перекрестились.

Среди ожидавших преобладали мужчины. Это были владельцы кабаре и баров Жуан Ле-Пэна, Ниццы, а также с другой стороны горы Эстерель — из Сен-Рафаэля, Сен-Тропеза, Тулона и Марселя. Большинству из них было явно не по себе, ибо они не привыкли вставать так рано. Некоторые лица казались знакомыми, их можно было видеть в газетах в разделе происшествий.

Селита пришла вместе с Мари-Лу и Франсиной, на тротуаре они подошли к Людо, Жюлю и Джианини.

— Вы уже поднимались?

Людо кивнул, и девушки, в свою очередь, вошли в дом, как это делал каждый из приходящих, прежде чем спуститься и ждать на улице. Они поднялись по лестнице, остановились, чуть задохнувшись на третьем этаже, около двери.

Квадратная сумка Селиты была довольно тяжелой, по величине она не уступала сумке мадам Флоранс. Ее размеры были вызваны как бы профессиональной необходимостью, так как в тех случаях, когда она не возвращалась ночевать к себе на площадь Командант Мария, можно было положить туда разные туалетные принадлежности и даже необходимое ночное белье.

Поскольку она остановилась в нерешительности, Мари-Лу подтолкнула ее, и они оказались в коридоре, освещенном только занавешенной лампочкой. Пахло теплым воском и цветами.

В спальне не было больше видно окон, они были затянуты черным кретоном.

Не было никаких следов ни кровати, ни зеркального шкафа. В центре находилось какое-то возвышение, покрытое тканью, — возможно, это был узкий стол в стиле Генриха II из столовой — на нем стоял дубовый гроб с тяжелыми серебристыми украшениями.

Каждая по очереди обмакивала веточку самшита в святую воду и чертила ею крест в воздухе. Потом они замерли как для молитвы и шевелили губами, не решаясь смотреть вокруг.

Несколько темных силуэтов вырисовывалось в неровном свете свеч: мсье Леон, его сестра Алиса, какой-то мужчина, очевидно ее муж, две неизвестные женщины и маленькая сморщенная старушка, по виду из тех, что сдают напрокат стулья в церкви.

Это была мать мадам Флоранс, о которой никогда не говорили в «Монако».

Она прибыла из своей деревни, расположенной в Берри, где выращивала коз и делала сыр из их молока.

Мадо нигде не было видно. Никто не знал, будет ли она присутствовать на похоронах. Выходя, девушки коснулись руки Леона, пробормотав что-то нечленораздельное в качестве соболезнования, и с некоторым изумлением вновь обнаружили яркий солнечный свет и услышали обычные шумы улицы.

Мари-Лу и Франсина, которые ни о чем не догадывались, очень удивились, когда Селита сказала им:

— Я скоро вернусь.

Они увидели, что она быстрым шагом направилась на угол и скрылась в кафе.

— Что с ней?

— Не знаю, — ответила Мари-Лу. — В течение этих двух дней у нее беспрерывно меняется настроение: то она плачет, то вдруг смеется злобным смехом, то замыкается в мрачном молчании.

Франсина вздохнула:

— Она всегда была комедианткой.

Встревожились ли бы они еще больше, если бы увидели, что Селита поспешно выпила два стакана коньяку, настороженно посматривая на улицу?

На следующий день после смерти мадам Флоранс, около четырех часов дня, раздался телефонный звонок. Трубку сняла Селита, а Мари-Лу продолжала есть, ибо они только что сели за стол.

— Да, это я… — сказала она удивленно.

На другом конце провода голос, который ей был незнаком, произнес таинственно:

— Говорит мадмуазель Мотта. Вы помните меня?

— Нет.

— Вы меня видели вчера. Я медсестра, которая ухаживала за мадам Турмэр.

Вы одна?

Немного подумав, Селита ответила:

— Да.

— Я должна передать вам одно поручение. Незадолго до смерти мадам Турмэр прошептала:

«Скажите Селите, что я рассчитываю на нее…»

Когда я попросила уточнить, мадам добавила:

«Скажите ей только это, и она поймет».

Вот я вам и передаю это поручение. Полагаю, что должна была это сделать.

Медсестра повесила трубку. Селита никак не отреагировала на вопросительный взгляд Мари-Лу и только десять минут спустя воскликнула как бы в ответ на мучившую ее все это время мысль:

— Нет, это просто смешно!

— Ты о чем?

— Да ни о чем. Ты все равно не поймешь, да и как бы то ни было, уже слишком поздно.

— Что поздно?

— Ничего, бедняжка Мари-Лу. Ты не беспокойся, все будет хорошо!

Начиная с этого момента Селита приняла таинственный вид. Порой пристально смотрела прямо перед собой, как если бы видела что-то, чего не видели другие, и тогда казалось, что она спит наяву.

Франсина права: Селита всегда была комедианткой, не только с другими, но и сама с собой. А может быть, она испытывала потребность играть разные роли потому, что не могла перенести жизнь такой, какой она была в действительности.

Никто не подозревал, что танцовщица приняла важное решение. И то, что происходило сейчас в доме № 57 на бульваре Карно, затем торжественное отпевание с органом и ладаном в плохо освещенной церкви, похоронная процессия, пересекающая город, — все это было лишь прологом к развязке, которую втайне от всех задумала Селита, полагая, что возможна только эта развязка, и никакая другая.

Догадывалась ли мадам Флоранс, что ее послание придет слишком поздно?

Селита держала себя в руках так долго, как могла. Когда она давала пощечину Леону на улице в присутствии Эмиля, тогда еще положение можно было спасти.

Теперь уже это невозможно.

Он не должен был произносить некоторые слова. За дверь он ее не выставил, но в этом проявилось его презрение в самой невыносимой для нее форме, ибо если он не давал себе труда гнать ее прочь, то только потому, что был убежден: она в конце концов уйдет сама. Впрочем, кто знает? Может, он ничего не имел против того, чтобы она, оставаясь пока в «Монико», полюбовалась бы всласть своим поражением.

Леону, несомненно, когда-нибудь наскучит Мадо, во что, казалось, верила Флоранс, или же, как считал Людо, Мадо сама покинет его, чтобы подняться выше при первой же возможности. Но до того пройдет несколько месяцев, в лучшем случае несколько недель, и какова бы ни была развязка, Леон только еще сильнее возненавидит Селиту.

На него она злилась больше всего из-за того, что ей зря пришлось унижаться, чтобы привязать его к себе, а он презирал ее за это, не замечая, что Мадо вела с ним гораздо более отвратительную игру.

Отомстить Селита решила именно Мадо, ибо была убеждена, что это будет лучшим способом причинить ему боль, заставить его долго страдать. Этим она вынудит Леона сохранить о себе воспоминания на всю жизнь.

Селита знала, что, если она расскажет о том, что собирается совершить, никто не сочтет ее способной на это, даже Мари-Лу, которая живет с ней вместе.

Вот уже в течение трех дней она приводила себя в крайне возбужденное, почти экзальтированное состояние, и делала это, можно сказать, вполне сознательно, даже не теряя хладнокровия. Не все представлялось ей исключительно в черном свете в том будущем, которое она себе готовила. Она еще оставалась способной мысленно производить расчеты, даже довольно циничные.

Как только Мадо Ле Руа умрет, Селиту, конечно, отправят в тюрьму. И это будет облегчением для нее, она наконец успокоится, оказавшись одна в четырех стенах, и ей ни о чем не нужно будет думать. В то же время она предвидела также и другие последствия своего поступка — комментарии в газетах, потрясение среди персонала «Монико», — но больше всего ее интересовало то, как на это будет реагировать Леон.

Но поймет ли он наконец, что инцидент, который имел место в последнее Рождество, вовсе не был дурной комедией?

Ее не приговорят к смертной казни, потому что если и существует убийство из ревности, за которое смягчают наказание, то это как раз тот случай. Если ее и не оправдают — Селита, впрочем, и не стремится к этому, — она получит более или менее длительный срок, допустим, пять лет. И кто знает, может быть, когда она окажется в тюрьме, Леон вернется к ней.

Если и случалось Селите посмеиваться про себя, то только когда она думала о том, что скоро исполнит последнюю волю хозяйки, но так, как той и не могло никогда прийти в голову.

Практическую часть задуманного Селита готовила в течение двух дней. Она знала, что не могла без необходимых формальностей, совершенно непреодолимых для нее, зайти в оружейный магазин и купить там револьвер. Попросить же револьвер ей было не у кого. Но она знала все же, где можно его найти: в самом «Монико», в одном из ящиков кассы, куда положил его Леон, когда осенью два заведения на Лазурном берегу подверглись вооруженному ограблению.

Кабаре было закрыто. Временно вынули из стеклянной витрины фотографии обнаженных женщин, и на карточке с траурной рамкой было написано: «Закрыто по случаю траура».

Она звонила туда несколько раз. С тех пор как хозяин перестал приходить регулярно в дневное время, он передал ключ Эмилю, который впускал уборщиц и поставщиков.

Полтора дня никто не отвечал на ее звонки. А адрес Эмиля в Канне ей был неизвестен. Не видела она его больше и на набережной Круазетт, где искала юношу, видимо, он временно прекратил распространять проспекты.

На второй день она тоже звонила несколько раз, последний — в четыре часа.

В шесть она решила сходить на всякий случай туда сама. Дверь оказалась незапертой, Селита толкнула ее и чуть было не сбила с ног Эмиля, который, наклонившись, собирал на полу почту, которую почтальон опустил в щель.

— Это вы! — с изумлением произнес он, выпрямляясь.

— Я пришла взять кое-какие вещи, которые мне нужны.

— Вам повезло, что хозяин как раз в это время послал меня взять почту. Я пришел за минуту до вас.

Благодаря закрытым ставням в кабаре было довольно темно, и это тоже оказалось весьма кстати, потому что Селита предполагала, что не очень хорошо играет свою роль.

— Я поднимусь на минуту…

Потом, прежде чем открыть дверь с окошечком, Селита сказала:

— Ты не смог бы сбегать купить мне пачку сигарет?

Она не могла придумать ничего другого, чтобы удалить его, и вздохнула с облегчением, когда Эмиль, ни о чем не подозревая, ушел, весело посвистывая.

Селита взяла с собой отвертку, в случае если ящик кассы окажется запертым. Табачная лавка находилась недалеко, а Эмиль имел привычку ходить очень быстро.

Запор легко открылся; никто и не подумал вынуть этот барабанный револьвер с коротким дулом. Танцовщица поспешно сунула его в свою сумку.

Она все же не успела отойти от бара, когда появился Эмиль. Селита схватила бутылку виски.

— Это не запрещено?

— Нет, конечно.

— Ты хочешь выпить со мной?

— Вы же хорошо знаете, что алкоголь и даже вино мне обжигают желудок.

Он посмотрел, как она поднялась в артистическую и спустилась оттуда с платьем в руках.

— Мадмуазель Селита…

— Я очень тороплюсь, Эмиль…

— Это не то, что вы думаете…

— Я знаю… я тебя увижу завтра.

И она действительно увидела его. Он приветствовал женщин издалека, не решаясь смешиваться с их группой. Автобус остановился перед домом, служащие похоронного бюро вошли в подъезд и вскоре появились вновь, неся гроб на своих плечах.

— Как ты думаешь, придет она?

Селита внезапно разозлилась и сердито посмотрела на Мари-Лу, которая, естественно, не могла понять, что весь ее план строился на том, что Мадо будет присутствовать на похоронах.

Леон вышел из дверей, одетый в черный костюм с ярко-белой накрахмаленной манишкой и с темным галстуком, что делало его похожим на метрдотеля, и. Бог знает почему, стало заметнее, что у него чуть искривлен нос, а один глаз больше другого.

Рядом с ним трусила мелкими шажками маленькая старушка с морщинистым лицом, затем вышли вместе Алиса, ее муж и Мадо, одетая во все черное, вплоть до шляпы и перчаток, казалось, что она член семьи.

Немного подождали, стоя под лучами палящего солнца. Прохожие останавливались, чтобы посмотреть, как выстраивается похоронная процессия.

Людо, Джианини и музыканты занимали свои места. Эмиль протиснулся рядом с Жюлем, не сводя глаз с Селиты. За ними довольно беспорядочно толпились коллеги Леона, хорошо знающие друг друга, поставщики, которые тоже были все знакомы между собой, и несколько не известных никому людей.

Ближайшая церковь находилась в конце бульвара, но Леон настоял, чтобы отпевание проводилось в соборе Нотр-Дам, неподалеку от «Монико», самой элегантной церкви в городе. Гроб был завален венками, на одном из них, на который собирали деньги по подписке, написали: «Нашей оплакиваемой хозяйке. Персонал».

Всем этим занимался Людо, он хорошо знал, как делаются подобные вещи.

Леон держал в руках шляпу и шел, опустив голову.

Селита заметила, что его волосы начали редеть. Мадо двигалась сразу следом за ним, глаза ее, как и у Алисы, были красными от слез, и она время от времени подносила к лицу платок, а маленькая старушка, хотя она и была все же матерью покойной, оглядывала с любопытством незнакомый для нее город, в который она вряд ли еще когда попадет.

Селита была спокойной, немного напряженной, но спокойной. Ей ни о чем больше не надо было думать. Теперь, когда решение принято и она предусмотрела все мельчайшие детали, все, что могло произойти, ей казалось, что это уже ее не касается, что механизм запущен, заведен и будет действовать сам по себе, независимо от нее. Она даже с удивлением обнаружила, что, подобно матери Флоранс, с любопытством рассматривает улицу, затем церковь, где совсем недавно любовалась брачной церемонией.

Обе уборщицы, мадам Бланк и мадам Тузелли, находились уже там, коленопреклоненные у предпоследней скамьи. Видно было, что они здесь завсегдатаи. Мари-Лу тоже знала, когда следует креститься, когда опускаться на колени, подыматься, садиться, готовить деньги для пожертвования, и Селита внимательно следила за ней, чтобы все делать так же, как и она.

Мессу не служили, только читали молитвы, церковь была заполнена наполовину; когда выходили, то с двух сторон паперти обнаружили толпу любопытных. Их было не меньше, чем тогда, при выходе новобрачных.

Селите все казалось каким-то нереальным, как будто это было нарисовано на картине или происходило в фильме с отключенным звуком. Даже Леона она узнавала с трудом, в его траурном костюме, который он купил готовым. Костюм явно жал ему в плечах. Хозяин уже начал полнеть. Бреясь, он немного порезался: на щеке осталась красная царапина.

Селита старалась не искать глазами Мадо. К тому же те, что шли впереди, загораживали ее, ибо она была невысокого роста. Похоронный автобус двигался очень медленно, процессия направилась, блокировав на какое-то время уличное движение, в сторону моста Карно, вышла на улицу Грасс, медленно поднялась по кварталу Бруссай, где недалеко от новой больницы находилось кладбище.

Народу теперь стало меньше, чем тогда, когда шли к церкви. Двое мужчин покинули процессию, забежали в бистро, наспех выпили по стаканчику вина и быстро вернулись, вытирая губы.

— Ты веришь, что есть небо и ад? — спросила вдруг Мари-Лу, все еще находившаяся под впечатлением услышанных молитв.

Если Селита и не ответила, это не означало, что вопрос был ей неприятен.

Она просто предпочитала об этом не думать, особенно сейчас.

Она уже не могла отступать. Задета была ее гордость. Она рассмотрела все возможные развязки, и ей было поздно возвращаться назад.

— Я тебя спрашиваю.

— А ты не можешь помолчать?

Она ответила так грубо, что Мари-Лу и Франсина удивленно переглянулись.

Разве не правы были они, говоря, что от нее можно ждать чего угодно?

Теперь быстрым шагом проходили по улицам, все более пустым, где только изредка цветным пятном мелькали лавочки этого квартала.

Селита не хотела анализировать, почему, собственно говоря, приняла свое решение. Это было нужно, и все тут! Она сделает это во что бы то ни стало. В сумке ощущалась тяжесть револьвера, а до остального ей не было дела.

Она увидела Мадо, та обернулась, чтобы окинуть взглядом процессию. Их взгляды встретились на долю секунды. Любопытно, что именно Мадо первая отвела глаза со смущенным видом. Может быть, она убедила Леона выставить Селиту за дверь? Если это произойдет, у нее не останется больше врагов, ибо Мари-Лу и Франсина не в счет. К тому же Франсина объявила только что о своем твердом решении уехать на месяц с Пьеро в горы, и она не уверена, что вернется в «Монико». Один коммерсант с улицы Грасс, который посещал ее пару раз в неделю и которого Пьеро уже называл дядей, настаивал на том, чтобы содержать ее полностью.

Каблуки у женщин цеплялись за неровную мостовую улицы, ведущей в гору; проходили мимо старых вилл, мимо отелей, знававших лучшие времена, когда Канн был зимним курортом, а теперь в них сдавали внаем квартиры. Крест, который нес мальчик из хора, поблескивал над головами. Приближались к кладбищу, проходили мимо совсем новых, недавно изготовленных могильных плит, расставленных вдоль тротуара.

Священник снова стал петь молитвы.

— Что с тобой? — спросила Мари-Лу.

— Ничего. Я чуть было не упала.

И Селита наврала. У нее кружилась голова, как на ярмарочной карусели, все, что она видела, расплывалось в ярком солнечном свете.

Шли по старинным аллеям, потом по более новым. Процессия остановилась недалеко от стены. Вершина креста из черного дерева резко вырисовывалась на светлом небе. Среди темных силуэтов людей можно было разглядеть прямоугольную яму в желтой земле.

Это нужно сделать, и все тут!

Она все обдумала заранее. Может быть, будет обдумывать и позже. А пока ей казалось, что она больше не существует.

Она отдавала себе отчет только в одном: ей обязательно нужно было проскользнуть между двумя мужчинами, стоявшими в первом ряду, так как она решила действовать в тот момент, когда опустят гроб и Леон бросит первую горсть земли.

— Извините, мадам, — сказал один мужчина, которого она толкнула. Он подвинулся, чтобы пропустить ее.

Мадо стояла как раз против нее, на видном месте, рядом с Леоном, и казалось, была готова в любой момент подбодрить его, сжав его руку.

Могильщики работали в поте лица. Гроб, поддерживаемый веревками, на мгновение застрял при спуске, как будто наткнулся на какое-то препятствие, потом стал снова медленно опускаться.

Правая рука Селиты открыла сумочку и исчезла в ней, нащупала револьвер и сжала рукоятку.

Никто не обращал на нее внимания. У нее вполне хватало времени тщательно прицелиться. Мадо находилась от нее на расстоянии примерно в три метра. И между ними не было никакого препятствия.

— Libera me, Domine[2]…

Литургические фразы сливались в трудноразличимое бормотание, заглушаемое шумом бетономешалки, работавшей где-то поблизости от кладбища.

Правая рука Селиты по-прежнему сжимала рукоятку в сумке, а ее указательный палец нащупывал, искал и наконец нашел курок.

Она не сводила глаз с Мадо, но ее вдруг охватило какое-то оцепенение, как если бы она разом утратила представление о том, где находится и что делает.

Осознавала ли она еще, кто была эта девушка, которая смотрела в вырытую яму, и зачем она собралась убивать ее?

Леону дали лопату с небольшой кучкой земли. Он неумело наклонился, в то время как Селита, которой никто не интересовался, вытащила револьвер из сумки.

Но она не стала целиться в Мадо, а медленно подняла оружие, стволом обращенное к себе самой, ибо, охваченная паникой, она не видела иного выхода, кроме как убить себя.

Ей оставалось только еще немного поднять руку и повернуть ее к своей груди. И все будет кончено. Не будет больше никаких проблем, унижений, неприятностей, не будет больше Селиты, не будет ничего.

Леон выпрямился с побагровевшим лицом, посмотрел вокруг себя, как бы спрашивая, что еще должен он уехать, и его взгляд остановился на Селите, на оружии в ее руке.

Тогда, не раздумывая и не отдавая себе отчета в театральности жеста, она швырнула револьвер в могилу и, расталкивая толпу, бросилась бежать по аллеям кладбища, убежденная, что за ней гонятся. С трудом найдя выход, она с обезумевшим видом выскочила на улицу, которая вела вниз, в город.

Глава 4

Из всех, кто выступал в «Монико» прежде, осталась одна Мари-Лу. Франсина уехала на следующий день после похорон. Пригласили одну девушку из Марселя, потом еще одну — итальянку, которую не могли даже указать в афише, поскольку у нее еще не было разрешения на работу во Франции.

Алиса, сестра хозяина, вернулась в Тавр, так как была очень нужна мужу, и поэтому наняли бывшую кассиршу из кафе «Аллеи».

Леон продолжал привозить Мадо и отвозить после ее выступления. Он полностью перебрался в «Луксор» лишь изредка заходил на бульвар Карно — за вещами и за одеждой.

Через Людо доходили кое-какие сведения о Селите.

Он сообщал их Мари-Лу. Не имея средств одной оплачивать квартиру на площади Командант Мария, толстушка пригласила итальянку поселиться у нее.

— Ее видели в Ницце, — сказал он ей как-то вечером. — Кажется, она была в одном баре в обществе Кетти…

Мари-Лу была потрясена, услышав это известие. Для нее, как и для Людо, каждое из этих слов имело совершенно определенный смысл.

Несколько дней спустя один из постоянных посетителей тоже заговорил о Селите. Он видел, как она стоит в дверях около какого-то отеля в ожидании клиентов.

Сезон был в самом разгаре. Машины двигались почти вплотную, тратили не меньше часа, чтобы проехать набережную Круазетт. А женщины прямо в бикини доходили даже до Антибской улицы, где Мари-Лу встретила однажды в аптеке одну любительницу гулять в таком виде, ей было не меньше шестидесяти.

За несколько дней до 15 августа прочитали в газете о том, что произошло в конце концов с Селитой.

Тело женщины, совершенно голое, со следами кровоподтеков, полученных, по всей вероятности, от повторяющихся ударов о подводные камни, было извлечено из воды между Ниццей и Вильфраншем.

Два дня спустя «Нис-Матэн» опубликовала сообщение о том, что труп был идентифицирован. Это была некая Селита Перрэн, незамужняя, тридцати двух лет, родившаяся в Париже на улице Коленкур, танцовщица в кабаре, которая в последнее время дважды задерживалась полицией за нарушение общественной нравственности».

И в конце статьи:

«Расследование продолжается в определенной, несколько специфической среде города, в частности среди североафриканцев, поскольку сумочка и одежда покойной не были найдены, а за три дня до обнаружения трупа Селиту Перрэн видели вместе с одним арабом. Полиция располагает описанием его внешности».

— Ты веришь, что это она, Людо?

Бармен посмотрел на Мари-Лу, ничего не ответил, вздохнул, взял бутылку коньяку на одной из полок и налил себе полный стакан, точно так же, как это он сделал, когда узнал о смерти мадам Флоранс.

— Дай мне тоже!

Потом она попыталась было сказать:

— Если она это сделала, я думаю, что она…

Но к чему говорить?

Она выпила стакан залпом, потому что хозяин делал ей знак, чтобы она шла переодеваться для своего выступления.

12 июня 1957 г.

1

Фотомодель с обложки иллюстрированного журнала (англ.)

2

Ныне отпущаеши, Господи (латин.)

Content

Жорж Сименон
«Стриптиз»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

1