Жорж Сименон

«В тупике»

Глава 1

Определить, какую роль сыграл в нашей жизни тот или иной час, мы, разумеется, можем только впоследствии. Но о котором идет речь, окрашен цветом неба; а было оно серым повсюду, куда ни глянь, как внизу, где мчались тучи, гонимые восточным ветром, так и в вышине, где про запас хранился дождь на много-много дней.

Уже не хватало сил хныкать и повторять, что проходит последнее воскресенье перед Пасхой! Да и к чему? Это тянулось уже месяц за месяцем! Месяц за месяцем газеты сообщали о наводнениях, оползнях, обвалах!

Лучше уж молча пожимать плечами, как пастор, вице-мэр, что стоял перед дверью, спрятав руки в карманы, ссутулясь и глядя в одну точку.

Было только десять часов утра. В такое время вице-мэр еще не оделся как полагается. Он заглянул сюда по-соседски, накинув старый пиджак на ночную рубашку и сунув босые ноги в кожаные шлепанцы. Лили за стойкой мыла стаканы и ставила их на полку. Тони, рыбак, полулежа на диванчике, обтянутом искусственной кожей, машинально следил за ней. Резная металлическая вывеска со скрипом раскачивалась при каждом порыве ветра, и дождь размывал намалеванную яркими красками тарелку буйябеса[1] и надпись «У Полита».

А сам Полит, тоже еще не одетый и не умытый, был просто вне себя. Яростно загружал он большую печь, которую вот уже два месяца следовало перестать топить. Потом шел в кухню — ступенькой ниже — и гремел там ведрами и кастрюлями.

— Кажется, сегодня в церкви ветки самшита освящают? — спросил вице-мэр, когда зазвонили колокол церкви в порту Гольф-Жуан.

Как раз в эту минуту мимо двери проходила согнувшаяся под зонтиком старуха, вся в черном, с молитвенником в руке.

— А по-моему, сегодня день свечей! — вздохнул Тони, не двигаясь с места.

— Каких еще свечей?

— Когда я, мальчиком, пел в церковном хоре…

— Это ты-то пел в хоре?

— Почему бы и нет? Так вот, я помню, что-то говорилось тогда о свечах, и священник втыкал гвозди в такую здоровенную свечу…

— Да это все приснилось тебе! — пробурчал вице-мэр, который ничего такого не припоминал.

Прямо перед ним, в порту Гольф-Жуан, приплясывали на волнах лодочки, причаленные в нескольких метрах от мола, носом к ветру. А подальше, вырвавшись из-под защиты мыса Антиб, клокотало море и крутые гребни, казалось, исходили дымом.

— Я тоже помню свечи, — вмешалась Лили, о которой вовсе позабыли.

Вице-мэр воспользовался случаем, чтобы отпустить грубую шуточку, и приоткрыл застекленную дверь. В тот же миг брызги дождя, с шумом заливавшего узкий тротуар, ворвались в кафе, долетев чуть не до самой его середины.

— Дверь! — заорал из кухни Полит.

— Заткни пасть! — отозвался вице-мэр, но дверь все-таки закрыл.

Время от времени мимо кафе проносилась машина из Канн в Жуан-ле-Пэн, взметая с обеих сторон фонтаны грязной воды. Потом у двери остановился большой синий лимузин с шофером в ливрее. Из машины вышел человек в белых брюках, черном клеенчатом дождевике и морской фуражке; он рассеянно пожал руку шоферу и, согнувшись, перебежал через тротуар в кафе.

Вице-мэр, собираясь уйти, потеснился, пропустив его, и пробормотал: «Привет, Владимир!»

Машина уже повернула назад, в Канны, откуда пришла. Владимир стряхнул свой черный дождевик, подошел к стойке, угрюмый, недовольный, нерешительный. Каждое утро повторялась одна и та же комедия. Он с отвращением смотрел на бутылки. В этот час лицо его было опухшим, веки красноватыми. Лили ждала, улыбаясь, держа в руке стакан и полотенце.

— Виски?

— Нет.

Тони, по-прежнему развалясь на диванчике, тоже глядел на Владимира. А вице-мэр стоял теперь спиной к застекленной двери.

— Ну ладно! Виски так виски!

Он закурил и посмотрел на Тони, не находя нужным поздороваться с ним. К чему это, когда и так видишься потом целый день? Затем бросил взгляд в окно, на яхту, видневшуюся в конце мола.

— Блини выходил?

— Не видал.

Владимир вошел в кухню, где Полит ставил на огонь картошку, открыл стенной шкаф, взял оттуда банку свежезасоленных анчоусов и вытащил пальцами две-три рыбки.

— Поздно лег? — спросил Полит.

— В четыре.., пять.., уже не помню.

— Гости?

— Друзья из Марселя, вечером уезжают.

Он снова примостился у стойки и жевал анчоусы, даже не стряхнув с них соль, иногда запивая их глотком виски.

Порой вздыхал, поглядывая на белую яхту. Виие-мэр тоже вздыхал, погода его угнетала.

— Пора мне пойти одеться, — заявил он. Это он повторял уже в третий раз, но у него все не хватало духу выйти из кафе и перейти в соседний дом. Не двигаясь с места. Тони воскликнул:

— Э! Вот и Блини!

С яхты спустился человек, одетый, как и Владимир, в белые полотняные брюки и черный дождевик, на голове у него была фуражка с золотым гербом. Он нес в руке продуктовую сумку и шел торопливой походкой, подняв воротник, спрятав в него подбородок. На какое-то мгновение Блини шагнул в сторону, чтобы заглянуть в окно кафе, увидел Владимира и снова двинулся к рынку.

— Не скучает он, должно быть, с девчонкой-то! — проговорил вице-мэр.

Владимир промолчал. Даже не подумав расплатиться, он набросил на плечи дождевик и пошел к «Электре».

Остальные посетители ничего и не заметили, подумали, что Владимир всегда такой по утрам. За те годы, что он был капитаном «Электры», они успели к нему привыкнуть. Лили, не задумываясь, налила ему виски, хотя он и утверждал, что пить не будет. И теперь они полагали, что он недолго пробудет на борту и вернется выпить еще стаканчик, после чего только и развеется его утренняя горечь.

Но никто из них толком ничего не знал.

Снова погрузились они в унылое созерцание дождя, следя за Владимиром, который приблизился к яхте, поднялся по сходням и наконец исчез в носовом люке.

— Неплохо устроился в теплом местечке… — вздохнул Тони-рыбак.

— Не скажи, иной раз не захочешь быть в его шкуре, — возразил вице-мэр, подумывая уже, не пора ли идти одеваться.

Лили покончила со стаканами и теперь протирала полированные столы, потускневшие от сырого воздуха. Кафе Полита не было трактиром для рыбаков, но не было и рестораном для туристов. Однако напоминало оно и то, и другое. Полит сохранил в целости прежнюю длинную оцинкованную стойку с сифоном и краном для пива и кассой в углу. Пол был, как и раньше, вымощен красными плитками, на прованский лад, но теперь тут стояли красивые деревенские столы темного дуба, стулья с плотными соломенными спинками, а на окнах висели занавески в мелкую клеточку.

— Лили! — крикнул Полит. — Сбегай купи полфунта сала…

— Можно взять ваш дождевик? — спросила девушка у Тони и побежала к лавкам, окружающим церковь и кинотеатр.

Там она увидела Блини, который, как толковая хозяйка, щупал кабачки один за другим. «Привет, Блини!» — издали бросила Лили.

По-прежнему дул ветер, неслись серые тучи. Владимир неподвижно стоял в кубрике «Электры». Он был похож на больного, чувствующего, как у него сжимается сердце, предвещая приступ.

Справа — койка Блини. Слева — его собственная. Над ними были еще две подвесные койки, по одной с каждой стороны, но на этих верхних койках они держали вещи. На стороне Владимира — беспорядок, одежда и белье, разбросанные вперемежку, бутылки минеральной воды «Витель».

На стороне Блини — все прибрано, как у образцового солдата: тщательно заправленная койка, белье, уложенное стопочкой, мелочи, сувениры и украшенный голубой ленточкой вид Батума, что на Кавказе.

Владимир стоял, держа правую руку в кармане, и чуть покачивался, когда яхта кренилась под напором волн. В открытый люк над его головой залетали брызги дождя, и на полу уже образовался мокрый квадрат.

Внезапно он судорожно вздохнул, что-то пробормотал по-русски и протянул руку к деревянной шкатулке с выжженной на крышке картинкой, стоявшей на стороне Блини. В таких шкатулках девушки обычно держат милые сердцу сувениры или любовные письма.

В этой шкатулке хранились фотографии, монеты, открытки, всевозможный хлам, который Владимир отбросил рукой. На мгновение в кубрике, несмотря на тусклое освещение, что-то ярко блеснуло, — то был бриллиант, величиной с орешек, вставленный в оправу кольца.

Потом с палубы донесся какой-то звук, и Владимир быстро поставил шкатулку на место. Он едва успел наклониться к своей койке, как кто-то наверху подошел к открытому люку над его головой.

— Вы здесь? — произнес чей-то голос.

— Да, мадмуазель.

Его лицо побагровело. Он не знал что делать, хватал наудачу что-то из одежды. Потом поднялся по железной лесенке на палубу.

Девушка о нем уже забыла. Она стояла на носу яхты, одетая, как и он, в клеенчатый дождевик, спрятав руки в карманы. Ее темные волосы намокли от дождя, но она, казалось, не замечала этого. Она держалась очень прямо, лицо ее было серьезным и спокойным. Она смотрела на дождь, как смотрел на него вице-мэр из окна кафе Полита, как смотрели в этот же час многие другие, сидевшие взаперти у себя дома.

— Мадмуазель Элен…

Девушка взглянула через плечо на Владимира, лицо ее по-прежнему ничего не выражало.

— Ваша матушка поручила мне сказать вам… Она увидела, как на набережную вышел Блини, пучки зелени торчали из его сетки.

— …она хотела бы, чтобы вы приехали к завтраку в «Мимозы». В полдень за вами придет машина…

— Это все?

Владимир надел фуражку и вышел на сходни. На середине мола он встретился с Блини, оба остановились.

— Туда собрался? — спросил Блини по-русски.

— Еще не знаю.

— Хозяйка придет?

— Может быть.

Они уже отошли довольно далеко друг от друга. Блини обернулся и крикнул, все так же по-русски:

— Если увидишь ее, попроси денег. У меня кончились. Владимир что-то буркнул, двинулся дальше, открыл дверь кафе Полита и, усевшись на диванчик у окна, отодвинул занавеску. А вице-мэр все никак не мог заставить себя пойти одеться.

— Тони утверждает, что сегодня день свечи, — сказал вице-мэр часом позже, в то время как Лили накрывала стол ковриком для игры в белот[2]. — А я помню, что в это воскресенье освящают ветки самшита.

Человек по кличке Итальянец, хоть он и был таким же французом, как остальные, нахмурил брови:

— А разве у нас сегодня не Вербное воскресенье? Эй, Полит! Тащи-ка сюда календарь…

Календаря не нашлось. Вице-мэр тасовал карты. Он наконец-то оделся, лицо его было свежевыбрито и чуть присыпано тальком.

Полит тоже привел себя в порядок и, хоть на туристов рассчитывать не приходилось, все же надел белый костюм и поварской колпак.

— Ты что же не играешь, Полит?

— Пусть меня пока немой подменит… Да я сейчас вернусь.

Он мешал в печке кочергой. Немой уселся за карточный стол и улыбался, делая понятные всем знаки.

— С чего бы стали втыкать гвозди в свечи? — спросил вице-мэр, которому эта история не давала покоя.

— Уж не знаю, а только знаю, что втыкают!

А Владимир знал. Он сидел на расстоянии двух столиков от них, поставив локти на стол, глядя на стоявшее перед ним блюдо с оливками и полупустой стакан. Он-то помнил пасхальную свечу в московской церкви, в нее втыкали черные гвозди, образуя из них крест, и воздух был насыщен ладаном и пением хора.

Время от времени он вздрагивал и бросал украдкой взгляд на опустевшую палубу яхты. Девушка ушла вниз вместе с Блини. Она, должно быть, смотрит сейчас, как Блини, по своему обыкновению, стряпает и возбужденно несет какую-то чушь.

А вдруг он вздумает открыть шкатулку? Вдруг Элен видела, что сделал Владимир? И заметила, что он вспыхнул, как человек, пойманный с поличным?

Но ведь она так его презирала! Скорее всего, девушка ни на что не обратила внимания! По всей вероятности, просто удивилась, что Владимир оказался тут, в то время как она и не слышала, как он поднялся на борт яхты.

— Вот этот и вон тот…

Для человека, не знающего, в чем дело, эти слова не имели никакого смысла. Их твердил Блини, все еще, после нескольких лет, не усвоивший толком французского языка. Он охотно брался за любую работу, требующую терпения и внимания, ему нравилось крыть лаком ялики или стряпать лакомые блюда, в особенности русские или кавказские.

Его, кстати, и прозвали-то Блини, оттого что блины удавались ему на славу.

— Вот этот, — объяснял он, — и вон тот…

Он улыбался. Красногубый рот открывался во всю ширь, зубы сверкали. Черные волосы его слегка вились, глаза были красивые, темно-карие. Но самым удивительным было то, что, уже перевалив за тридцать лет, он все еще сохранил так много детского.

Точнее говоря, он напоминал подростка-мулата. Но мулаты очень рано расстаются со своей грацией молодого зверька, с невинной веселостью, с детской нежностью.

Блини в свои тридцать пять лет был красивым и ласковым, как тринадцатилетний египтянин.

— Вот этот и вон тот… Владимир поднял голову.

— Повторим, Лили! — заказал он, оттолкнув от себя пустой стакан.

Немой засмеялся, глядя на него, и повертел пальцем у виска, показывая, что Владимир опять напьется до беспамятства.

Остальные играли в белот, кричали, шутили, с размаху швыряли карты на стол.

Владимир их даже не слышал. Он подвинул к себе валявшуюся тут газету, привезенную из Ниццы, прочитал два-три заголовка и бросил ее.

Ему было не по себе. Хотелось, чтобы все, что должно случиться, поскорее случилось и не было бы соблазна восстановить все как было.

— Мамаша Электра сегодня не придет? — поинтересовался Полит, стоя на пороге кухни.

— Вряд ли.

— Грехи замаливает?

Владимир пожал плечами. Шутка уже никого не смешила — слишком часто ее повторяли.

А мамаша Электра, как называл ее Полит, в пять часов утра была пьяна вдрызг. Ну и что такого? Теперь она спала в своей спальне, среди разбросанных как попало вещей, а ее гости бродили по вилле.

Что еще ей было делать? Вот проснется и, еле ворочая языком, тоже потребует стаканчик виски. Ну а потом…

Время от времени Владимир посматривал на игроков — каждый из них пристроил рядом с собой по рюмочке перно[3].

Дождь по-прежнему поливал белую яхту; этот бывший корабль противолодочной обороны, длинный — чуть ли не до тридцати метров, — узкий и заостренный, обошелся своей хозяйке в полмиллиона; а выходила яхта в море всего два раза в год.

Да к чему ей было выходить? Жанна Папелье, которую иные называли мамаша Электра — по имени яхты, — жила то в «Мимозах», там, высоко, в супер-Канне, то на борту. Не все ли равно, где жить? Ведь здесь и там жизнь одна и та же.

Вице-мэр обернулся, когда Владимир в третий раз потребовал виски, — на сей раз этот русский превысил обычную норму, а до полудня еще далеко!

— Что-нибудь неладно? — спросил он, не подозревая, что Владимир покраснеет, услышав такой вопрос.

…Придется пережить неприятную минуту — вот и все! Через час-другой Жанна Папелье проснется и увидит, что пропал ее бриллиант. Она мало чем дорожила, но любила это кольцо, теряла его раз в неделю и всегда находила на том самом месте, где оставила.

Каждый раз — одна и та же комедия. Она собирала гостей и слуг. На каждого поглядывала с подозрением. Кричала:

— Кто стащил мой бриллиант? Она переворачивала виллу вверх дном; обыскивала комнаты слуг и даже друзей, бранилась, угрожала, стенала:

— Если кому нужны деньги, достаточно сказать об этом мне… Но украсть у меня бриллиант! А я-то ведь всегда готова последнюю рубашку отдать, только попроси!

Она говорила правду. В «Мимозах» всегда жили человек пять-шесть, а то и десять. Друзья, отнюдь не близкие, приезжали дня на два погостить и оставались на месяц! Женщины и мужчины, но преимущественно женщины…

— Ты не захватила с собой вечернего платья и хочешь пойти в казино?.. Иди-ка сюда… Выбирай…

Она раздавала свои платья. Раздавала свои портсигары, зажигалки, сумочки. В пьяном виде она раздавала все, что попадало под руку, а придя в себя, ворчала: «Приезжают сюда, чтобы поживиться за мой счет…»

Она раздавала без счета и слугам, и всем окружающим. Всем, кроме Владимира, оттого что Владимир — это было совсем другое дело. Владимир был как бы «частицей ее самой. Владимир пил с ней. После нескольких стаканчиков Владимир плакал с ней вместе, и они полностью понимали друг друга, испытывали одинаковое отвращение ко всему окружающему и одинаковую жалость к самим себе.

— Понимаешь, Владимир, миленький ты мой… Мне с ними скучно… Но я не могу жить одна…

Напившись до бесчувствия, оба ложились в одну и ту же кровать.

— Ну скажи, что мне теперь делать с дочерью, которая свалилась мне на голову? Лучше бы оставалась она где была, верно ведь?

Жанна Папелье на своем веку выходила замуж по меньшей мере три раза. О первом муже она не говорила никогда. Со вторым познакомилась в Марокко, где он занимал важное положение и входил в состав политических деятелей, которые чуть ли не через каждые два или три года занимают министерские посты. Фамилия его была Лебланше. Что касается третьего, то он вторники проводил всегда на вилле, но в остальное время предпочитал свою квартиру в Ницце. Это был седой старик, проживший чуть ли не всю жизнь в тропиках и нередко засыпавший там, где сидел. Жена утверждала, что у него была сонная болезнь.

Владимир занимался теперь тем же, чем не так давно — вице-мэр: поглядывал на часы и думал, что пора идти на яхту обедать, но не двигался с места.

— …Вот этот и вон тот…

Не хотелось ему оказаться сейчас лицом к лицу с Блини, видеть его широкую улыбку и газельи глаза… Тем более что ему было известно: Блини наделен этим женственным очарованием из-за туберкулеза! Он это скрывал от всех, но у него под матрацем всегда была спрятана бутылочка с настойкой креозота!

Тем хуже для него!

Владимир не ревновал мадам Папелье, которую звал попросту Жанной. Дважды он заставал Блини в ее спальне и делал вид, что не заметил. Впрочем, она его не стеснялась. Не раз, встретив какого-нибудь молодого человека, она говорила Владимиру: «Надо бы его пригласить сегодня вечерком…»

Владимир был согласен на все, согласен был на одновременные роли любовника и слуги. Ведь звание капитана было пустым звуком и он не имел для этого никаких оснований. Он занимался уборкой яхты вместе с Блини. Раз в году они вместе скоблили корпус яхты, перед тем как приступить к окраске.

Вернее, Владимир ухитрялся свалить всю работу на Блини, но это уже другое дело…

Нет! В счет шла только Элен.

Машина, с Дезирэ за рулем, проехала мимо кафе, потом вдоль мола и остановилась в нескольких метрах от яхты. Шофер, не очень-то желая вмешиваться в чужие дела, дал сперва несколько гудков. Никто не появился. Что она там делает, внизу? Пришлось все-таки Дезирэ выйти из машины и подняться по сходням. Довольно надолго он застрял в кают-компании, вероятно обсуждая что-то с Элен.

Затем он вышел один, дал задний ход и остановился перед кафе.

— Стаканчик белого, — заказал Дезирэ. Усевшись напротив Владимира, он тихо сообщил:

— Не желает.

— Не хочет ехать на виллу обедать?

Дезирэ пожал плечами, достал сигарету, закурил.

— Друзья приехали… Хозяйка еще не вставала и велела, чтобы ее не будили…

Взгляд шофера был циничным, и говорил он языком жителя парижского предместья.

— Что касается девчонки, то, пожалуй, наш приятель Блини…

За этим последовал жест еще более циничный, чем взгляд, и Владимир покраснел. Это была его единственная слабость. У него была светлая кожа уроженца балтийского севера, голубые глаза и мягкие черты лица, и при малейшем волнении щеки его заливал багровый румянец, точно так же, как после нескольких стаканчиков опухали веки.

— Едем?

— Нет, я побуду здесь.

— Я их обоих застал за стряпней, наша барышня нацепила передничек…

За минуту до этого Владимир собирался идти обедать на яхту. После этих слов решимость его пропала.

Он не задавался вопросом, влюблен он в Элен или нет. Прошло уже три недели с тех пор, как она ворвалась в их жизнь, — вероятно, после смерти отца, который, может быть, и был первым мужем Жанны Папелье, — Ну и вид у вас! — заметил шофер. — Угостить стаканчиком?

— Спасибо, нет.

— Так не будете пить?

Владимир был на пределе. Зачем к нему лезут с разговорами, когда он думает совсем о другом? Или пытается не думать и ждет. Скорее бы все случилось.

Бриллиант лежит в шкатулке. Вот сейчас Жанна Папелье встанет и обнаружит пропажу.

Поделом Блини!

Из трубы яхты поднималась струйка дыма, но ветер относил ее, и она была едва заметна. Иногда, через час-другой, дождь внезапно прекращался, но потом это случайное затишье сменялось еще более яростным порывом ветра и ливня.

— Разве вы здесь кормитесь?

Да, Владимир поел у Полита, без всякой охоты, навалившись на стол локтями. Потом выпил! Потом растянулся во весь рост на кожаном диванчике.

Свет резал ему глаза, и он прикрыл лицо газетой. Вице-мэр пообедал дома и вернулся, надеясь подыскать партнера и во что-нибудь сыграть. Он уселся недалеко от русского и раскрыл другую газету, хотя читать у него не было ни малейшего желания.

— Сыграем? — предложил Полит. Сыграли нехотя и бросили колоду на стол. Машины проезжали мимо, не останавливаясь. В церкви звонили к вечерне, а вице-мэр все никак не мог выяснить, что сегодня освящают — самшит или свечи. Он вздохнул и поглубже уселся в угол диванчика.

Лили снова перетирала стаканы и ставила их на полку; вскоре она услышала, как похрапывает вице-мэр.

Может быть, Владимир тоже уснул? Белые брюки его заляпаны грязью, одет он в бело-синюю полосатую тельняшку, лица не видно, зато видно, как поредели рыжеватые волосы.

— Разбудишь меня в четыре часа, — вздохнул Полит и поднялся к себе.

А дымок все вился над трубой яхты…

В вилле «Мимозы» Жанна Папелье звонком вызвала горничную, потребовала сельтерской, еле ворочая языком.

— Кто там внизу?

— Шведка приехала с женихом… Я им подала завтрак… Они сейчас в маленькой гостиной.

— Что они там делают?

— Да ничего.

— Дай мне еще поспать.

— Разве мадам не собирается вставать?

— Нет. Моя дочь не приехала?

— Она велела передать через Дезирэ, что хочет остаться на яхте.

— А Владимир?

— Он ушел в десять часов и еще не приходил.

— Скажи, чтоб меня не будили.

Гости хотели сыграть в бридж, но четвертого игрока не нашлось. В гостиной, заваленной журналами и книгами, шведка раскладывала пасьянс, а ее двадцатипятилетний жених, одетый для игры в гольф, читал киножурнал.

На кухне дворецкий завтракал вдвоем с кухаркой, медленно жевал, просматривая газету.

— Вечером все тут будут обедать?

— Не знаю.

В тысячах домов и вилл Лазурного берега сидели люди, не зная, что делать, и смотрели на дождь. В Канне, Ницце, на Антибах зрители у входа в кинотеатры стряхивали зонтики.

Вице-мэр проснулся, как от толчка, около четырех. Бог знает что такое ему приснилось! Владимир все так же сидел за столиком, уткнув подбородок в ладони, и смотрел прямо перед собой.

— Плохи дела?

— Хороши!

Интересно, что они там делают вдвоем, на яхте? Конечно, проще всего пойти туда и посмотреть. А если там ничего такого не происходит?

И действительно, ничего такого не происходило. В маленькой кают-компании, затянутой японским вышитым шелком, Блини с Элен играли в карты, вернее, Блини обучал Элен русской игре в шестьдесят шесть. Владимир прошлым воскресеньем уже застал их за этим же занятием.

— Вот этот и вон тот…

Блини хохотал во весь голос, выигрывал и смотрел на партнершу такими ласковыми, детскими глазами, что она тоже не могла удержаться от смеха.

— Не люблю я вашего друга Владимира… — сказала она вдруг.

Собеседник возразил:

— Вы его не знаете… Это настоящий русский, удивительный человек… Но его надо понять…

— Пока что он взваливает на вас всю работу…

— Он настоящий русский… — повторил Блини.

— Он вам завидует…

— Мне?

Блини смеялся. С чего бы это Владимир стал ему завидовать?

— Хотите, я вам расскажу одну историю? Это кавказская история.., когда мы были богатыми, как-то раз, в Вербное воскресенье…

Владимир потянулся, глядя на залитые дождем окна, и заказал Лили еще стаканчик виски.

Глава 2

— Куда это он?

Вице-мэр едва успел произнести эти слова, как Владимир, которому Лили как раз подавала виски, был уже за порогом. Прямо перед ним остановился автобус, открылась и закрылась дверца, и машина тут же рванулась вперед, унося Владимира, усевшегося рядом с водителем.

Спустя десять минут он вышел из автобуса в Канне, все так же под дождем, пешком, покинул город и стал подниматься по наклонной улице между двух каменных оград. И вот перед ним ворота с каменными львами по обеим сторонам, усыпанная мелким гравием лужайка и, наконец, крыльцо между колонн.

На мгновение он остановился и прислушался. В большой гостиной играл граммофон. Он открыл дверь и повесил на крючок фуражку и дождевик. Из холла ему была видна гостиная. Шведка нехотя возилась с граммофоном, а рядом с ней, развалившись в кресле, ее жених, граф де Ламотт, одетый с иголочки, лениво просматривал газету. Сидевшая за столом молодая особа по имени Жожо, разведенная с мужем, но тем не менее вечно враждовавшая с ним по разным поводам, заполняла страницу за страницей своим крупным угловатым почерком.

Русский собирался было пройти мимо них. Ламотт его окликнул:

— Эй, Владимир!..

Владимир, уже в дверях, повернул к нему угрюмое лицо.

— Вы наверх?

— Да. А в чем дело?

— Скажите-ка Жанне, пусть идет сюда! Попробуем хоть что-то придумать… До смерти скучный день… Может, съездить в Ниццу или в Монте-Карло?

Владимир в ответ только поморгал разок-другой и пошел наверх.

Виллу построили еще до войны, с типичным для Лазурного берега обилием мрамора, бронзы и фресок и, вероятно, поначалу обставили с соответствующей роскошью. Но затем ее, несомненно, стали сдавать внаем каждый сезон, ковры поблекли, а мебель то переставляли, то кое-как меняли. В один прекрасный день ее купила со всем содержимым Жанна Папелье да еще привезла туда всю свою лишнюю мебель из Ниццы и Парижа.

На втором этаже Владимир прижался ухом к двери и прислушался. Ничего не услыхав, он медленно повернул ручку, толкнул створку и удивился, что Жанна сидит и смотрит прямо на него.

Она находилась в постели, непричесанная, и поднос с чаем и поджаренным хлебом стоял у нее на коленях. Занавеси были еще задернуты, и в спальне было полутемно.

— Пришел! — просто сказала она.

Вряд ли сейчас ее узнали бы сидевшие внизу гости, привыкшие видеть ее одетой. Ей было лет пятьдесят, и черты ее лица после ночного сна казались очень резкими, а ее удивительно волевой лоб казался огромным под пучком жидких волос.

— Что они там делают? — спросила Жанна, когда Владимир молча уселся у нее в ногах.

— Эдна включила граммофон… Ламотт читает… Жожо пишет…

— Ты был на яхте? Слушай, забери-ка этот поднос… По пробуждении она всегда была спокойна, в ней даже проглядывало нечто потустороннее, будто ей требовалось какое-то время, чтобы снова стать собой. Глаза ее припухли, как у Владимира.

— Больше никого внизу не видел? Похоже, что Пьер и Анна ушли, не спросясь…

Пьер был дворецким, Анна — кухаркой.

— Что с тобой такое?

— Ничего…

Однако ему было не по себе. Он представил себе, что ожидаемое им событие может произойти с минуты на минуту. Шкатулка с драгоценностями всегда стояла внутри туалетного столика. Жанна часто, вставая с постели, ее машинально открывала…

— Ламотт поговаривает о том, чтобы съездить в Ниццу или Монте-Карло, — сказал он.

— А как погода?

— Дождь.

— Ну, тогда нет уж, спасибо! Кроме того, Дезирэ не любит, когда ездят в воскресенье вечером. Поедим что найдется в холодильнике.

В спальне все было разбросано как попало. Жанна, все еще не в силах подняться, потребовала сигарету.

— Все-таки им не следовало уходить, не сказав ни слова, — проворчала она. — Слишком по-хорошему я с ними!

Вечно одна и та же комедия. Слуги делали все, что хотели. Внезапно в один прекрасный день ее охватывала слепая ярость, она всех разом выгоняла и на два-три дня переселялась в гостиницу, пока не находила других.

— Хватит разгуливать по комнате! Ты мне действуешь на нервы! Вот что, раздвинь занавески!

В спальне стало еще мрачней, так как уже темнело, и комнату охватила печаль дождливых сумерек.

— Нет! Задерни их! Зажги лампы…

Перед ним она не стеснялась своего вида, могла показаться без прикрас, и физически, и нравственно. И ей было совершенно безразлично, что она выглядела старухой, когда хмурила лоб.

— Ты мне так и не сказал, был ты на яхте или нет.

— Был.

— Элен видел?

— Да, она была там.

— Что она делала?

Жанна скребла голову ногтями, как будто сидела одна.

— Ничего не делала, — ответил Владимир.

— Ну, что ты о ней думаешь, ты-то? Он пожал плечами. Жанна внимательно вглядывалась в него, словно желая проникнуть в его мысли.

— Она про меня ничего не говорила?

— Она вообще со мной никогда не разговаривает.

— Ас кем же она разговаривает? Не со мной же! И не с моими друзьями!

— С Блини…

— И ты не знаешь, что она ему говорит? Ему было все больше не по себе. Он вспомнил, как вился дымок над яхтой и как Блини с Элен играли, будто детишки, в шестьдесят шесть.

— Не знаю… — ответил он.

— Странно все это… Она моя дочь… Приходится в это верить, раз я ее родила на свет и так записано в бумагах! А у меня к ней нет никаких чувств… Впрочем, у нее ко мне тоже! Смотрит она на меня с таким удивлением, с недоверием… Скажи, может, лучше было бы определить ей какую-нибудь ренту и пусть себе живет в другом месте?

С этими словами она спустила ноги с кровати, нащупала комнатные туфли и вышла в ванную комнату, оставив дверь открытой. В спальню постучались, кто-то крикнул: «Откройте!»

Это была Эдна, шведка.

— Впусти ее, — сказала Жанна Папелье, открывая оба крана ванны.

Тут все было по-семейному. Эдна не удивилась, застав Владимира в спальне. Она прислонилась к косяку двери ванной, так что видела с одной стороны Владимира, с другой — моющуюся Жанну.

— Граф предлагает поехать обедать в Ниццу…

— Да, Владимир мне сказал…

Все по привычке говорили «граф», даже его невеста. Они были помолвлены вот уже два года, но о браке речь и не заходила. Эдна по неделям гостила в «Мимозах», куда Ламотт иногда заезжал, потом исчезала на недели или на месяцы, жила в Париже, а может быть, ездила к родным в Швецию… И внезапно возвращалась, будто только вчера уехала, и снова влезала в свою спальню и в свой халатик…

— Граф отлично знает, что я никуда не езжу по воскресеньям.

— Кухарка ушла в город.

— Ну и пусть! Поедим холодные закуски! Вот Жанна оденется, откроет шкатулку и… Интересно, неужели они там, на «Электре», все еще играют в карты? Нет, наверно, обедают… Блини хохочет, рассказывает что-то… И наверно, все выдумывает, кстати! Все врет! Они ведь оба врут, и Блини, и Владимир! Например, он, Владимир, чтобы получить это место на яхте, заявил, что до русской революции служил на крейсере в чине лейтенанта.

Никто не дал себе труда заняться подсчетом, иначе сразу выяснилось бы, что в это время ему еще не было и восемнадцати. Он тогда только поступил в Севастопольское морское училище, где пробыл всего восемь месяцев.

Что касается Блини, то он вообще не служил на флоте, а учился в гимназии. И князем не был, а если и был, то таким, как все кавказские помещики…

— У мой страна…

У Блини, когда он знал всего несколько слов по-французски, это означало: «В моей стране…»

И он восторженно описывал Кавказ как некое сказочное место, где родители его были знатными и богатыми, а в замке, где он родился, полно слуг, зажигавших сотни свечей за пышными ужинами под звуки балалаек…

Лицо Владимира пылало. Он не обращал внимания ни на шведку, прислонившуюся к двери, ни на Жанну, которая вышла из ванны и накинула голубой халат.

Сейчас она откроет шкатулку с драгоценностями… Накануне вечером ему представился удивительный случай. Блини был здесь, с ними. В гостиной все крепко выпивали. С утра в окне было выбито стекло, поэтому Жанна пробормотала: «Блини! Сходи ко мне в спальню, принеси шарф…»

Он и пошел. Когда обнаружат, что кольцо пропало, это припомнят! Тем более что Владимир ушел первым, отправился ночевать на яхту.

— Владимир! — крикнула Жанна.

— Да…

— Не сходишь ли купить яиц? Эдна говорит, что в доме ни одного не осталось…

Это было ему на руку! Пропажу обнаружат в его отсутствие…

Ему пришлось спуститься вниз по улице, да к тому же поискать какую-нибудь еще не закрывшуюся лавку. Он вернулся с покупкой, а в доме все оставалось по-прежнему. Правда, Жанна была еще наверху, у себя.

— Пойдем, поможешь мне… — сказала Эдна. В этом доме все были то на «вы», то на «ты». Шейкер стоял на столе, он сбил себе коктейль. В кухне шофер Дезирэ читал газету, сняв черные кожаные краги, чтобы дать отдых ногам. Дезирэ не двинулся с места и продолжал читать, поставив локти на стол, в то время как все взялись за приготовление обеда.

Когда Жанна сошла вниз, она уже выглядела как обычно, к тому же, проходя через гостиную, успела выпить коктейль. Поэтому она была веселой и оживленной. Волосы снова обрели красновато-рыжий оттенок, черное шелковое платье облегало маленькое, располневшее, но еще крепкое, упругое тело.

— Как дела, ребята? — крикнула она своим дребезжащим голосом.

Эдна где-то раздобыла белый фартук. Граф накрывал на стол. Жожо вторично, после неудачной попытки, готовила майонез.

— Так ты полагаешь, Владимир, моя дочь не явится? Я велела ей передать, что хочу ее видеть… Она расхохоталась:

— Будто здесь кто-нибудь меня слушается! Даже слуги уходят и приходят, когда им вздумается, и не дают себе труда мне сообщить! А вы-то, Дезирэ, куда-нибудь собрались?

Дезирэ оторвался от газеты и спокойно ответил:

— Сейчас пойду в кино.

— Владимир, принеси чего-нибудь выпить!

Только ему одному было понятно, что все ее веселье — притворство. Позже, после четырех-пяти рюмок, она заговорит другим голосом и посмотрит на него другим взглядом. А еще позже, когда напьется как следует, она выплеснет всю свою горечь: «Какие же мы с тобой несчастные, Владимир! Все-то над нами потешаются, никто нас не любит… Понимаешь, слишком мы добренькие, ты да я. Порой мне хочется все послать к черту…»

Но сделать этого она не могла, ей было необходимо всегда находиться среди людей. Если вдруг рядом никого не было — что случалось очень редко, — Жанна в любом ночном кабаке подбирала новых друзей.

На последней стадии опьянения она уже заливалась слезами: «Подумать только, у меня есть дочь, и я ее совсем не знаю! Знаешь, что я тебе скажу, Владимир? Она меня не переносит, моя дочь! Вот и вся правда! Никто меня не понимает… Разве что только ты…» Глаза Владимира наполнялись слезами, так как он был так же пьян, как и она. «Сознайся, если бы у тебя были деньги, ты вел бы себя точно так же, как я? Ведь надо же за что-то в жизни цепляться…»

Но в данное воскресенье до этого не дошло. Поели, хотя аппетита ни у кого не было. С террасы доносилась все та же ровная музыка дождя. Граф злился, что не удалось поехать в Ниццу. Жанна пыталась поднять настроение, рассказывая анекдоты.

Внезапно, в десять часов, когда все еще были за столом, Владимир вскочил, точно так же, как раньше у Полита…

— Ты куда?

— Ухожу!

— С ума сошел?

Нет! Он просто-напросто уходит! С него довольно. Он больше не может сидеть здесь, за столом. Он, разумеется, выпил, но не настолько, чтобы потерять контроль над собой.

— Сядь, Владимир!

К несчастью, она сказала это очень властным тоном, и он посмотрел на нее самым своим нехорошим взглядом. Глаза у него были голубые, а взгляд, почти всегда очень добрый, подчас мечтательный, совершенно неожиданно становился жестким. Взглянув на нее, он сделал еще несколько шагов к двери.

— Владимир!

Он пожал плечами.

— Владимир, я тебе велела… Он что-то буркнул и вышел.

— Что он сказал? — спросила Жанна Папелье. Эдна промолчала. А граф повторил слова Владимира:

— Он сказал: «Я вам не холуй». Тогда Жанна выбежала вслед за ним, догнала в темном коридоре.

— Владимир!

Но он с такой силой оттолкнул ее, что она чуть не упала. Таким образом, этот вечер оказался еще более унылым, чем прежние. Жанна была совсем убита. Она надумала куда-нибудь поехать, но тут выяснилось, что шофер ушел.

— Я поведу, — предложил граф. Стали собираться. Граф пошел в гараж и немного погодя вернулся, когда все уже были готовы.

— Дезирэ унес ключ от зажигания… За все досталось Эдне!

— Ты чего это так на меня уставилась, а? — крикнула ей Жанна Папелье. — Тебе небось смешно?

Владимир ждал автобуса напротив казино. В Гольф-Жуане, у Полита, еще горел свет. Только что там кончили партию в белот, и принаряженные посетители, откинувшись на спинки стульев, вели разговор о политике.

— Налей, — сказал он Лили, облокотясь на стойку.

Она засмеялась:

— Что это на вас нашло, раньше-то?

— На меня?

Он уже забыл. И не заметил, что в смехе Лили звучат восхищение и нежность. Он вышел, не сказав ни слова остальным посетителям, и вскоре подошел к «Электре», поднялся по сходням и застыл на палубе, почувствовав, неожиданно для себя, каким спокойным сделался воздух.

Восточный ветер утих. Дождь прекратился. В тучах уже появились просветы, и где-то на берегу вовсю заквакали лягушки.

На борту — ни огонька. Но он-то знал, что Элен сейчас у себя в каюте, первой слева, той самой, где иллюминатор затянут кретоновой занавеской в цветочек. Она спит. А может быть, проснулась, услышав его тихие шаги? Тогда она, наверно, не заснет, пока не убедится, что он тоже лег спать.

Он пошел на нос. Блини всегда спал, оставив люк открытым. Как раз в ту минуту, когда туда подошел Владимир, лунный луч осветил кубрик, узкую койку и лицо спящего кавказца.

Это еще заметнее, когда он спит, — лицо его совсем не мужское, кажется, будто это младенец, уснувший невинным сном. Впечатление еще усиливалось оттого, что спал он, приоткрыв рот. По ночам ему часто случалось бормотать какие-то неразборчивые слова, непроизвольно подергиваясь во сне.

Владимир уже готов был войти и растянуться на своей койке. Внезапно лицо его сморщилось, будто он вот-вот заплачет.

И тут же он повернул назад, уже не стараясь стучать потише, тяжелой походкой спустился по сходням и резким толчком отворил застекленную дверь «У Полита». Посетители как раз собирались расходиться. Полит уже закрывал свое заведение.

— Налей-ка, Лили!

— Еще? — спросила она с упреком.

— Не твое дело!

И он принялся пить, безобразно, рюмку за рюмкой, уставившись в одну точку. Остальные смотрели на него, обмениваясь безмолвными знаками. После четвертой рюмки Владимир вытер губы, отошел от стойки, наткнулся на ближайший столик. Он ничего и никого не видел. Зубы его были сжаты. Лили увидела, что он на ощупь ищет ручку двери, и бросилась открывать.

— Ну и нализался! — заметил вице-мэр, подойдя, в свою очередь, к двери. — Его счастье, если не загремит в воду!

Все остановились на пороге. Лили в том числе, глядя, как Владимир, шатаясь, идет по молу. Время от времени он останавливался, и все недоумевали, что еще пришло ему в голову.

Потом продолжал путь. Лили затаив дыхание смотрела, как он ступил на сходни. Казалось, он каким-то чудом сохраняет еще равновесие.

— Да бросьте вы! Ему не впервой! — сказал Полит, закрывая ставни.

Владимир и впрямь благополучно достиг цели. Равновесие он потерял только на железной лесенке люка и разом пересчитал все ступеньки, а Блини сквозь сон пробормотал по-русски:

— Это ты?

Все вдруг очистилось — небо, море, белые и розовые фасады домов, красные черепичные крыши, лодки, окружавшие «Электру», — все, до самых дальних далей, все, вплоть до гор, словно заново окрашенных зеленью. Только мелкие лужицы в углублениях грубых плит мола напоминали о недавних дождях.

Был еще один, самый главный признак хорошей погоды: там, на набережной, Полит уже натянул полосатый красно-желтый тент над своей витриной, а сам он, в белом костюме, расставлял на террасе столики и зонты от солнца.

Владимир, лежа на койке, прислушивался к равномерным звукам, доносившимся с палубы, а поднявшись туда, посмотрел вниз и тотчас же увидел Блини, сидевшего в подвешенном ялике и занятого чисткой борта яхты.

— Мой хорошенький кораблик…

Это тоже было одно из его любимых присловий! Он просто молился на свежую краску, полированное дерево, надраенную медь. Нередко случалось, что какое-нибудь рыбачье суденышко ударялось о борт «Электры» и сдирало с него краску, на одном и том же месте, неизменно.

И точно так же неизменно Блини час за часом счищал потрескавшуюся краску и тщательно восстанавливал ее заново.

Был уже довольно поздний час. Солнце выглянуло из-за мыса Антиб, и лучи его играли на гладкой поверхности моря, едва взволнованной легкой зыбью, оставшейся на память об утихшей буре.

— Дезирэ здесь, — объявил Блини, подняв голову. Они с Владимиром слишком много времени проводили вместе, чтобы еще здороваться и прощаться. Владимир повернулся к набережной и увидел там синий лимузин и водителя в шоферской форме, сидевшего за столиком в кафе «У Полита».

— Что ему надо?

— Не знаю… Он только приехал.

До того как в их жизнь вторглась Элен, Владимир и Блини обычно умывались на палубе из брезентового ведра, но теперь они на это уже не решались, и Владимир спустился в кубрик, чтобы привести себя в порядок.

— Надо отвезти аккумы на зарядку! — крикнул ему Блини, не вылезая из ялика.

Аккумуляторы заряжались от маленького моторчика, но он уже целую неделю не работал. Значит, надо было везти в город эти аккумуляторы, снабжавшие яхту электроэнергией.

Может быть, Жанна прислала Дезирэ, потому что… Владимир оттягивал минуту встречи с шофером, который пил аперитив, листая утреннюю газету. По ту сторону тонкой перегородки что-то зашуршало. Элен! Что она делает?

Наконец он вышел на палубу, бросил опять взгляд на Блини и заметил две удочки, свисавшие с ялика. Это была еще одна прихоть кавказца — упорно заниматься рыбной ловлей и радоваться случайному улову, когда ему вдруг попадался угорь или, на худой конец, спрут.

— Надо бы найти тачку, отвезти аккумы! — сказал он. Тут Блини взорвался:

— Значит, за тачкой идти тоже мне? А ты-то чем занят? Я вот уже два часа работаю! Я стряпаю, я прибираю, я все тут делаю, а ты…

Владимир отлично знал, что Блини поворчит-поворчит, но все сделает. Такой спектакль разыгрывается по десять раз на день, а потом кавказец отправлялся в путь, и нетрудно было заметить, что, идя по молу, он все время ворчит себе что-то под нос.

А что если пропажу кольца уже обнаружили… Он спустился в кают-компанию, хотя делать там было нечего. Солнце било прямо в иллюминаторы, и воздух казался густым и пряным. Владимир не сразу заметил Элен, которая сидела в темном уголке и писала письмо. Она подняла голову как раз в тот миг, когда он ее увидел.

— Здравствуйте, мадмуазель, — сказал он, снимая фуражку.

Элен только слегка кивнула, не спуская с него глаз. Он не знал, как вести себя. Никаких дел тут у него не было. Девушка терпеливо дожидалась, чтобы он ушел.

— Шофер приехал, — сообщил он.

— Знаю.

— Ах, так! У него было поручение к вам?

— Нет.

Вот так они всегда и разговаривали. Она, всегда оставалась спокойной. Впрочем, удлиненное лицо ее, с матовой кожей и темными глазами, казалось, было создано для этого выражения спокойствия. Посетители кафе «У Полита» находили ее высокомерной и заносчивой, потому что она ни разу там не была и ни с кем не разговаривала.

— Хотите, я вам приготовлю моторную лодку? Он знал, что Элен любит ездить в одиночестве на моторке на остров Сент-Маргерит или вокруг мыса Антиб.

— Спасибо, не надо.

— Я чем-нибудь могу быть вам полезен?

— Нет!

Все еще глядя на него, девушка покусывала кончик авторучки. Кому она пишет? Невольно он бросил взгляд на голубоватую бумагу, но прочесть на обороте ничего не мог.

— Может быть, передать что-нибудь вашей матушке?

— Нет, не надо.

Он вздохнул, еще раз осмотрелся по сторонам, кое-как попрощался и вышел. На молу он столкнулся с Блини, который вез тачку.

— Ты куда?

Владимир раздраженно ответил:

— Поговорить с Дезирэ.

— И ты воображаешь, что я один потащу аккумы?

— Сейчас вернусь…

Но к полудню его все еще не было. Блини попросил помощи у Тони-рыбака, который чинил сеть, сидя у себя в лодке, и повез аккумуляторы в гараж Гольф-Жуана.

— Хозяйка за мной прислала? — тихо спросил Владимир, садясь на террасе за столик напротив Дезирэ.

— Она вчера легла спать еще до полуночи. А утром поднялась сама не своя от злости.

— А что она сказала?

— Ничего! Чтобы я за вами поехал… Бриллиант, никаких сомнений!

— Лили! — позвал он. — Принеси белого вина, анчоусов и маслин.

— А не хотите ли морских ежей? Немой принес только что…

Шофер ждал, просматривая газету. Он не спешил. Ничто его не трогало.

— Эге! Вот я, пожалуй, возьму морских ежей. Вы угощаете?

Два-три рыбака, сидя в своих суденышках, приводили в порядок сети, которыми не пользовались целую неделю. Подальше, возле скал, медленно скользила лодка, а ее владелец вытаскивал из воды, одного за другим, морских ежей.

— А что они делали вчера вечером? — спросил Владимир.

— Не знаю. Когда я вернулся, хозяйка уже спала. Остальные ругались. Граф говорил, что утром уедет…

— И уехал?

— Нет! Утром разразился новый скандал! Хозяйка всех вызвала к себе наверх! Из сада, из самой глубины, было слышно, как она орет…

Владимир старался использовать последние минуты спокойной жизни и ел анчоусы так же хладнокровно, как всегда.

— Она ничего особенного не говорила?

— По-моему, упомянула полицию…

Шофер макал хлебные корочки в соус морских ежей, запивая большими глотками белого вина.

В это время Блини на яхте ждал, чтобы ему помогли погрузить аккумуляторы на тачку. Красивый парусник, покинувший Канн, должно быть, нынешним утром стоял на рейде, и паруса его свисали в недвижном воздухе.

— Идем?

Лили перемывала стаканы в прохладной тени кафе и наблюдала за обоими мужчинами, в особенности за Владимиром, на котором и следа не было от вчерашнего опьянения.

— Если кто меня спросит, я сейчас вернусь! — крикнул девушке Полит и направился к рынку.

— И я ухожу, — вздохнул Владимир, вставая и направляясь к синей машине.

В последний раз он обернулся на «Электру» и увидел полосатую, белую с синим тельняшку Блини.

— Поехали!

Он уселся рядом с Дезирэ, который курил сигарету и лихо брал виражи. Один раз они чуть не налетели на автобус. Дезирэ и глазом не моргнул.

— По-моему, Пьеру с женой досталось на орехи за вчерашнее…

— А!

Владимир и не слышал, что тот говорит. Сигарета его потухла. Он вспомнил голос Элен и подумал, что голос ее похож на голос матери, только не такой хриплый.

— Как думаете, установится теперь погода? Владимир удивленно взглянул на Дезирэ. Он опять не слышал его слов и недоумевал, о чем говорит его спутник.

А шоферу до этого было мало дела, и он только заметил:

— Ох и надрались же вы, должно быть, вчера вечером! В «Мимозах» старик садовник разравнивал граблями песок на аллеях и собирал ветки, сорванные бурей с кустов. В парке было полно красных и желтых цветов, солнечные блики и тени ложились причудливой мозаикой.

Едва Владимир вышел из машины, как кто-то с рыданиями бросился к нему в объятия.

— Ужас какой! Идемте скорей! Какой позор! — стонала Эдна, глотая слезы. — Вы-то хоть образумьте ее!

И шведка потащила его к залитому солнцем крыльцу.

Глава 3

Никто вечером не мог бы рассказать во всех подробностях о событиях этого дня. Да никто и не захотел бы рассказывать. Драма складывалась из таких слов, жестов, взаимоотношений, которых потом стыдятся больше, чем преступления.

Прежде всего, сцена в гостиной… Эдна вне себя тащит Владимира к дверям дома… А кругом, весь день, до самого вечера, властвуют солнце, весна, какой-то особенный воздух, словно над небом и землей пропел рожок, мгновенно вернув к жизни цветы, лужайки и море.

Во всем чувствовалась Пасха, и казалось, вот-вот появятся на улице девочки и мальчики, идущие к первому причастию.

— Она наговорила мне такие чудовищные вещи, Владимир!

Бывает так, что, узнав о смерти близкого человека, женщина на мгновение забывает о том, как она выглядит, забывает о самоуважении и плачет с искаженным лицом, пока наконец, сморкаясь, не постарается это сделать хоть чуть-чуть эстетичней.

Но ни Эдна, ни кто-либо из живущих в доме уже ни о какой эстетике не думали.

— Она меня даже шлюхой обозвала… — Дыхание Эдны сбивалось, она мяла в руках платочек.

Открылась дверь гостиной. Появились граф де Ламотт и Жожо. Садовник, поднявшись задолго до обитателей виллы, заполнил все вазы цветами, полагая, что день будет такой, как обычно.

— Входите, Владимир! — четко произнес Ламотт. — Не мешай мне говорить, Эдна…

Он хотел держаться с достоинством и решительностью. У него были тонкие усики, но, на его беду, в это утро один ус обвис.

— У меня есть два свидетеля, следовательно, я могу подать в суд…

— Она нас попрекала тем, что мы у нее ели… Она даже заявила, что я с вами спала, Владимир! Ну скажите сейчас, при моем женихе, — разве это правда?

В голосе ее звучали драматические нотки. А ведь это и впрямь было правдой! Не совсем, но почти что. Однажды вечером, когда все перепились, они лежали вдвоем на диване, в полутьме…

— Клянусь!

— Я верю вам, Владимир, — нервно произнес граф. — Но согласитесь, я буду требовать извинений. Она заперлась вон в той комнате…

Он указал на дверь в будуар, служивший кабинетом. Граф заговорил громче:

— Она, конечно, по своему обычаю, подслушивает под дверью, но я-то как раз хочу, чтобы она слышала…

Жожо ничего не говорила и только лихорадочно вертела в руках платок. Она была в пижаме, поверх которой набросила пальто, и время от времени прикрывала грудь отворотами.

— А что именно произошло? — спросил наконец Владимир.

— Да мы толком едва смогли понять… Она ворвалась как фурия в наши спальни с криком, что у нее украли бриллиант ценой в пятьсот тысяч франков… Перевернула все ящики, шарила в них…

— Я требую, чтобы позвали комиссара полиции! — повторял граф.

— Я тоже!

— Пусть расследуют…

Внезапно приоткрылась дверь маленькой гостиной, Жанна Папелье заглянула в комнату и спросила:

— Владимир приехал?

Потом увидела его, вошла и обратилась к нему по-русски.

— У меня украли бриллиант, — объяснила она. — Я всем велела остаться здесь. Правильно я сделала, Владимир? А все они как заорут!..

Она посмотрела Эдне прямо в глаза.

— Что я нашла у тебя в ящике?

— Я его не брала… — пробормотала Эдна.

— Тебе легко говорить, воровка! А как в твоих вещах оказалась моя золотая зажигалка? Собиралась отдать ее мне, скажешь? А я-то еще только на прошлой неделе подарила тебе кольцо с опалом!

Эдна взглянула на свою руку, сорвала с пальца кольцо и бросила на пол.

— Забирайте! Мне его не надо!

— Нет уж, спасибо! Получила, так носи! Жанна подобрала с пола кольцо и положила на стол перед шведкой.

— Слыхала? Я не возьму его. И вот что я тебе скажу: я тебе его и подарила-то потому, что опал приносит несчастье…

— Владимир считает, что надо позвать полицию.

— Правда, Владимир?

— Я? Ничего такого я не говорил…

— Видишь, что у меня за гости? Утром просыпаюсь в чудном настроении, думаю — вот будем весь день жариться на солнышке на палубе… Открываю шкатулку — и вижу…

— По-моему, все же не стоило нас-то подозревать… — вздохнула Жожо.

— А ты молчи! Тебе вообще следует помалкивать. Если я вздумаю тебя прогнать, мне еще придется твой билет оплатить…

Лица у всех были перекошены. Глаза бегали. Владимир заметил, что Эдна, будто машинально, взяла со стола опаловое кольцо, но еще боялась надеть его на палец.

— Я обыскала комнату Дезирэ и всех слуг. Что ж, я не имею права обыскать моих гостей?

— Разные люди тут входят и выходят, — намекнула Жожо, глядя в окно.

— Куда, ко мне в спальню?

— Правильно, — подхватил Владимир. — Поэтому я хочу, чтобы осмотрели также наши каюты на яхте…

Каждый играл какую-то роль. Каждый преувеличивал возмущение или самоуверенность точно так же, как Жанна Папелье преувеличивала свою грубость.

— И я-то еще этих людей кормила, содержала!

— Больше вам кормить нас не придется, — высокомерно заявил граф де Ламотт.

— А ты не строй из себя умника! Еще вчера ты чуть не втянул меня в какое-то темное дело с кино, благо я была пьяной… Так как же, Владимир?

Ее голос менялся, когда она обращалась к нему. В ее негодовании намечалась некая пауза.

— Ты действительно думаешь, что надо отправиться на яхту?

— Я хочу, чтобы с нас было снято подозрение, — ответил он.

— Ты приехал на машине?

Машина стояла перед гаражом, поблескивая на фоне его темного прямоугольника.

Все втиснулись в автомобиль. Жанна уселась рядом с Дезирэ, избегая соприкосновения со своими гостями.

На улицах Канна они не увидели детей, идущих к первому причастию, зато полно было мужчин в белых брюках, женщин в легких платьях, молоденьких цветочниц, пританцовывающих на перекрестках. Автобусы были переполнены. Жители высыпали из домов и разгуливали по берегу, поглядывая на море, усеянное сотнями маленьких парусов.

— Ну а ты что думаешь об Эдне? — спросила по дороге Жанна у Дезирэ.

— Не знаю.

— По-моему, она чем-то больна. Вот уже два года, как она помолвлена с Ламоттом, а я знаю, что она не спит с ним. Мне сдается, что она не может, что-то у нее не так устроено, как у других. Надо будет Владимира спросить… Он-то, должно быть, пытался, уж я его хорошо знаю!

Повернули налево, поехали вдоль берега и увидели «Электру», стоящую на якоре в крошечном порту.

Владимир, сидя в машине, всю дорогу выслушивал возмущенные или угрожающие речи. Он заметил, что опал уже вновь красуется у Эдны на пальце и что Жожо, надев второпях платье, забыла его застегнуть.

В сотне метров от мола обе женщины, будто сговорившись, одновременно напудрились.

А Владимир смотрел прямо перед собой. Он охотно зашел бы к Политу хоть на минутку, чтобы осушить стакан чистого спирта. Но не решался. Он видел, как Лили на террасе ставит на столики вазы с цветами, как каждый день, ничего не подозревая, и, наверно, думает, что эта компания едет веселиться на «Электру».

Когда они вышли из машины, Элен нигде не было видно. Только поднявшись на палубу, они увидели ее в глубоком шезлонге с книгой в руке. Она взглянула на мать и ее друзей с досадой, чуть ли не с боязнью.

— Знаешь, что случилось? — заявила Жанна, сухо и быстро поцеловав ее в лоб. — У меня украли бриллиант, тот самый, большущий, ценой в пятьсот тысяч франков.

Тут же она наклонилась, поддала ногой валявшийся на палубе разводной ключ, поискала глазами Блини и прорычала:

— Это еще что такое?

Она неделями не обращала внимания ни на обслуживание, ни на порядок, будь то на вилле или на яхте. Потом внезапно подмечала все и придиралась к малейшему упущению.

— Должно быть, Блини этим пользовался, когда разбирал аккумуляторы, — объяснил Владимир.

— Разбирал аккумуляторы?

— Да, их отвезли на зарядку.

— А что же с нашим моторчиком?

— Надо менять коленчатый вал.

Она снова стала хозяйкой до кончиков ногтей. Бросила последний взгляд на разводной ключ, как бы давая понять, что еще вернется к этому вопросу. Блини, который опять сидел в своем ялике и по-прежнему скреб борт яхты, посмотрел на нее. Он-то еще ничего не знал! Купался в солнечных лучах и ухмылялся во весь рот!

— Поднимись сюда, — коротко бросила она. По молу прохаживались жители городка, останавливались перед яхтой и рассеянно глазели на нее. Самолет кружил над заливом.

— Ну что же, Владимир?

Жанна предоставляла ему руководить этими операциями. Элен встала и спустилась с книгой в кают-компанию. Эдна нервно постукивала по палубе высокими каблучками, Ламотт-то зажигал сигарету, то бросал ее на палубу, а Блини подбирал.

— Кто-то украл кольцо, — пояснил ему Владимир. — Я предложил, чтобы обыскали наши вещи.

Блини уже не знал, улыбаться или возмущаться. Шествие проследовало на нос, к открытому люку.

— Спустись первым, — сказала Владимиру Жанна Папелье.

В кубрике могли поместиться только двое. Она пролезла туда не без усилий, а когда спускалась по лесенке, платье ее поднялось, открыв толстые, опухшие от артрита ноги.

Владимир раскрывал вещевой мешок, вытаскивал из него одежду, раскладывал ее на койке. Вещей у него было немного: темно-синий костюм, белая фуражка, несколько тельняшек, две рубашки, галстук.

— Да вижу я, вижу, — раздраженно пробормотала она. Сверху к ним наклонились головы гостей.

— Блини! — крикнул Владимир.

И вышел, уступая место приятелю.

— Выложи свои вещи.

Смотреть на это Владимир не стал. Он вышел на палубу и стал смотреть на берег, на бистро Полита, где вице-мэр, усевшись на террасе, читал почту, только что переданную ему почтальоном.

Прошла минута, может быть — две. Потом раздался отчаянный крик, и Блини выскочил из люка, как зверь, с искаженным лицом и сжатыми кулаками.

— Кто это сделал? Кто сделал? — вопил он. Он переводил глаза с одного на другого. Искал Владимира, стоявшего позади остальных.

— Владимир! Кто это сделал?

Порывистым движением он разорвал на себе тельняшку, обнажив грудь. Потом заплакал, продолжая кричать, стуча зубами. Казалось, что он сходит с ума. Жанна Папелье поднялась на палубу с кольцом в руке.

— Прекратите шум, — тихо, с досадой проговорила она, — Владимир! Заставь его замолчать.

По освещенному солнцем молу все так же гуляли люди. Какой-то господин в панаме сидел с удочкой в руке.

— Клянусь! Клянусь! — прерывисто дыша, кричал Блини, озираясь, как затравленное животное.

— Ну хватит… Замолчи.

Но ему не нужна была ее жалость.

— Владимир! Я хочу знать! Кто это сделал? В его глазах мелькнула тень подозрения, но он не дал ей укрепиться. Эдна воспользовалась случаем, чтобы сказать Жанне:

— Видите! Ну что, я все еще шлюха?

— Молчи, дура.

— А вы сами это сказали…

Еще одна фигура выросла на палубе. Элен спокойно спросила:

— В чем дело?

— Ничего… Не беспокойся… Нашлось мое кольцо, у Блини в вещах…

Но самое неприятное было еще впереди. Блини внезапно бросился на Владимира, как бы нападая, рванул обеими руками его тельняшку.

— Кто?! — кричал он. — Говори! Кто? Кто это сделал? Владимир сохранял спокойствие, но спокойствие это было страшным. Он был сильнее своего товарища. Он схватил его за руки и не спеша оторвал его от себя.

— Успокойся… — тихо проговорил он. — Ну же! Успокойся…

И без заметных усилий заставил Блини встать неподвижно, а потом рывком оттолкнул его от себя.

— Хватит валять дурака, Блини, — произнесла Жанна Папелье, украдкой поглядывая на набережную и гуляющих людей.

Куда там! Теперь он в истерике катался по палубе, кричал, грыз зубами палубные доски.

— Кто это сделал? Кто это сделал? Элен вполголоса спросила мать:

— Ты уверена, что он?

— Бриллиант был у него в шкатулке.

— А он мог прийти к тебе в спальню?

— Постой-ка… Вчера его на вилле не было… А в субботу? Что мы делали в субботу? Да! Я его послала в спальню, чтобы он…

Блини был на пределе. Растянувшись во всю длину на палубе, обмякнув, он тихо плакал, иногда вздрагивая всем телом.

— Владимир!

Она порылась в сумочке, вытащила скомканную тысячефранковую купюру.

— Расплатись с ним… И пусть убирается…

Как удалось Владимиру выжать из себя несколько слов?

— Лучше, если вы сами…

Вот еще! Жанна Папелье тоже не хотела брать на себя эту обязанность. Она огляделась по сторонам, остановилась на дочери.

— Возьми! Отдашь ему… Пусть убирается… И она бросилась к сходням, остальные за ней, в том числе и Владимир. Блини приподнялся и, стиснув зубы, смотрел, как они уходят.

— Владимир! — позвал он.

Владимир не обернулся, а к кавказцу подошла Элен и тихо проговорила:

— Успокойтесь! Хватит ломать комедию!

Жанне было безразлично, идут за ней остальные или нет. Она шла быстро, но спотыкалась, так как у нее были слабые ступни. Она прошла мимо Дезирэ, который открыл перед ней дверцу машины, и ввалилась к Политу. Ей хотелось выпить. И надо было успокоиться.

— Быстренько налей чего-нибудь, детка!

— Что вам налить?

— Что хотите, лишь бы покрепче…

Остальные, кроме Владимира, уселись на террасе. Пока Лили их обслуживала, незаметно улыбаясь Владимиру, поднялась новая сумятица. Жанна взглянула на свои руки, потом стала осматриваться по сторонам, что-то искать.

— Куда я ее дела?! — воскликнула она с новым подозрением в голосе.

— Что именно?

— Да сумочку!

Она вышла на террасу, посмотрела на столик, за которым сидела ее компания.

— Никто не видел моей сумочки? Эдна первая заметила ее издали в руках Дезирэ, которому Жанна отдала ее, проходя мимо.

— А я-то уж испугалась… — пролепетала она, краснея.

Потом шепотом спросила, потягивая напиток:

— Что скажешь обо всем этом, Владимир? Он промолчал.

— Тебе грустно? Но я же не могу оставить его здесь! Что бы ты сделал на моем месте?

Он отвернулся. В глазах его стояли слезы. Он стиснул зубы.

— Пусть скажет спасибо, что я не сообщила в полицию!

— Налей мне, Лили!

Он пил рюмку за рюмкой, как тогда, в субботу, когда напился в одиночку. Стоило ему обернуться — он видел белую яхту, а на палубе — два силуэта: Элен стояла, Блини сидел на корточках. Она что-то говорила ему. Что она могла ему сказать?

— Слишком много пьешь… Идем! — решила Жанна. Потом она повернулась к Лили и коротко бросила:

— Запишите на мой счет. У нее всюду был свой счет.

Эдна и Ламотт сперва объявили, что они и часу не пробудут больше на вилле, особенно же возмущала их мысль о еде за одним столом с Жанной Папелье.

Однако к часу дня они еще не были готовы к отъезду и поэтому — что поделаешь! — спустились и сели за стол.

— Вы твердо решили уехать?

— Безусловно!

— Тем хуже для вас, идиоты!

Они, несомненно, думали то же самое. Теперь, когда все уже миновало, они бы охотно остались, но это уже было невозможно. Или Жанне следовало хорошенько их на это подтолкнуть. Да нет! Она думала совсем о другом.

— Все это мне напомнило один рассказ, который я читала в детстве… — заговорила она будто сама с собой. — Про одного араба, Али, из очень знатной семьи, родители его отдали в коллеж, где с ним учились европейцы. Как-то он увидел у своего товарища часы и подумал, что это какое-то существо, оно живет, дышит, — и не мог удержаться, украл…

Владимир ел, оставаясь безучастным.

— Вот и Блини, должно быть, такой же… Бриллиант — это тоже живое существо…

Потом, сразу перескочив на другое, она спросила Эдну, будто ничего не случилось:

— А где ты Пасху проведешь?

— Еще не знаю.

Граф был вынужден вмешаться:

— У нас столько приглашений… Они уехали сразу после обеда. Дезирэ отвез их на вокзал. Жожо осталась сидеть в кресле и с мрачным видом допивала кофе.

Она-то уж больше об отъезде не заговаривала! Съежилась в комочек, будто боялась, что за нее кто-то решит.

Она не была некрасивой, но и хорошенькой ее нельзя было назвать — так себе бабенка лет тридцати. Бывший муж выплачивал ей пять тысяч франков в месяц, но этого ей недоставало для привычного образа жизни. Вот она и гостила у друзей, два месяца у одних, два у других, в Довиле или в Ницце, а осенью в чьем-нибудь замке.

— Ты на меня сердишься, Владимир? — вдруг спросила Жанна.

Он вздрогнул, поинтересовался — почему бы?

— Из-за твоего приятеля… Если хочешь, я его оставлю здесь…

Владимир посмотрел на нее невидящими глазами, потом вскочил, бросился в сад и скрылся в кустарнике.

— Может, поспать часок? — предложила Жанна.

— Я не засну… Лучше сяду напишу письма.

Жожо посылала многочисленные письма всем своим друзьям. Она могла часами сидеть за секретером, покрывая своим остроконечным почерком страницу за страницей.

— Как хочешь!

А Жанна улеглась спать. Бриллиант она положила на столик у изголовья, рядом с бутылкой минеральной воды.

Когда она проснулась, уже темнело. Она звонком вызвала горничную, добродушную эльзаску, которую ничто не могло вывести из себя.

— Который час?

— Семь.

— Владимира не видела?

— Он только что пришел на кухню… Спал на лужайке.

— Напился?

— Только начинает.

— Дай мне халат.

Ей не хотелось одеваться. Она лишь провела гребнем по волосам, почти что белым у корней и таким редким, что между ними видна была кожа.

— Напомни мне завтра отнести кольцо в банк. Жанна сошла вниз расслабленной походкой и сама зажгла лампы, так как комнаты уже погружались в полутьму. Входя в гостиную, она столкнулась со стоявшей там Жожо.

— Ты что тут делала?

Они обе испугались друг друга и с недоверием переглядывались.

— Собиралась отдать письма Дезирэ, чтобы он их отправил…

— Никто не приходил?

Она прошла через буфетную на кухню. Белоснежная кухня была ярко освещена, и Владимир сидел на столе, рядом стоял стакан.

— Добрый вечер, ребята!

Кухарка пекла пирог. Дворецкий, накинув фартук на жилет, чистил серебро.

— Идешь, Владимир?

У него уже набрякли веки, глаза увлажнились. Она направилась в гостиную и спросила у него с материнской заботой в голосе:

— Хочешь, съездим куда-нибудь, развлечешься.

— Нет!

— А что ты будешь делать?

— Ничего.

Он боялся, что, выехав с виллы, встретит Блини. Он представлял его себе на перроне вокзала, в ожидании поезда, идущего неведомо куда.

— Сбить тебе коктейль?

В гостиной был маленький бар. Жожо, смутившись, ушла в соседнюю комнату. Ковры были потертыми, обивка поблекла, мебель казалась чужой…

— Я тебя никогда не видела таким несчастным, — вздохнула Жанна.

— Я хочу напиться, — сообщил он хрипло. И он пил. Она тоже. Позвали Жожо, чтобы та завела граммофон, но когда поставили русскую пластинку, Владимир встал и отключил граммофон так резко, что тот, должно быть, испортился. Во всяком случае, внутри что-то престранно щелкнуло.

— Ты все думаешь про Блини? А я о той парочке; наверное, ругаются сейчас друг с другом в вагоне. Так им и надо, пусть не воображают из себя! Дрянь такая…

— Дрянь… — повторил Владимир. Он уже был пьян, но по нему никогда не было заметно, что он перепил, — он всегда умел сохранить какое-то достоинство.

Все вокруг казалось пустым и бесцветным.

— Что ты хочешь вечером на обед?

— Ничего!

— Послушай, Владимир!

— Я сказал — ничего, черт возьми! Долго еще ко мне будут приставать?

— Да что с тобой творится? Я тебя таким никогда не видела.

— Что со мной? Что со мной?

Он внезапно швырнул на пол бутылку джина, и она разлетелась вдребезги.

— Блини не крал бриллианта! — прорычал он и снова застыл в неподвижности.

— Что ты сказал?

— Я сказал… Я сказал…

За неимением джина он взялся за вермут, глотая прямо из горлышка.

— Я сказал, что я сволочь… Я хотел, чтобы Блини уехал… Это я подсунул кольцо.

— Ox! — вырвалось у Жожо, которая до сих пор молчала.

— Ты уверен? — спросила Жанна, вставая.

— Я ревновал…

— Меня?

— Вообще… Никто не поймет… Теперь он, наверно, на вокзале…

Почему Блини все время виделся ему на скамье, с узел ком, в ожидании поезда?

— Что надо сделать?

— Откуда мне-то знать?

— Слушай, Владимир… Что если я пошлю ему с Дезирэ немножко денег?

Он пожал плечами.

— Ты хочешь, чтобы я снова его сюда вернула? Он с отчаянием посмотрел на нее и опять пожал плечами.

— Хотите, я съезжу? — предложила Жожо.

— Правильно, поезжай! Я тебе дам денег… Ты ему скажешь.., скажешь…

— Да он от них не откажется! — заявила Жожо. Пару минут спустя она уже ехала на машине и везла в сумочке десять тысяч франков. Жанна подсела к Владимиру на диван.

— Ну, теперь скажи правду… Почему ты ревновал?

— Просто так!

— Сознайся, не меня ты ревновал…

— Оставь меня в покое!

— Я ведь тебя знаю, будто сама тебя сделала на заказ! Сознайся, ты ведь подбирался к моей дочери…

— Нет!

— Стервец!

Она это сказала беззлобно, скорее, ласково.

— Не могу я на тебя сердиться, я ведь тоже способна на то же самое, что и ты. Ты Эдну утром видел? — Жанна истерически рассмеялась.

— Она у меня зажигалку сперла… Давно уж на нее глаз положила. Я у Жожо тоже кое-что нашла, да ничего не сказала…

— Что нашла?

— А тебе не все равно? Я ей все-таки ничего не скажу. Она дура! Способна прикарманить пять тысяч и сказать, что все отдала Блини… Я-то думала, ты с ним дружишь…

Пауза. Она отпила глоток.

— Нет, ты совсем такой, как я. Ну скажи, разве у тебя есть друзья?

Жанна уже растрогалась; она могла очень много выпить, но с первых же рюмок принималась хныкать.

— Может, ты и прав… Уж очень он хорошо ладил с моей дочерью…

Потом она погрузилась в размышления; видно, припомнила сцену на палубе.

— Ну, ты все-таки порядочный негодяй! Скажи, ты здорово мучаешься теперь?

Жанна высморкалась. Какое-то время они сидели молча. Потом Владимир вскочил как ужаленный. Он нервничал, оттого что Жожо долго не возвращалась. Наконец она появилась.

— Ну что?

— Уехал…

— Куда?

— Элен не знает. Дневным поездом.

— Каким?

— Не знает она. Вот деньги.

— Положи сюда. А что моя дочь делает?

— Ничего. Собирается сойти с яхты, поесть у Полита. Владимир резко спросил:

— Вы ей сказали?

— Нет! Нет! — горячо возразила Жожо, чувствуя, что он вот-вот взорвется.

Он посмотрел ей прямо в глаза, чтобы убедиться, что она не лжет.

— Может, поужинаем, — зевнула Жанна. — Кажется, я видела, как пирог пекли…

Глава 4

Настала Пасха. С шести часов утра, под торжествующими, как фанфары, солнечными лучами, машины привозили из Тулона и Марселя рыболовов-любителей, которые перекусывали на террасе «У Полита», а затем отправлялись на захват всех скал, какие только имелись на мысе Антиб. За ними тащились женщины и детишки в соломенных шляпах. Трезвонили колокола. Всевозможные лодочки, ялики, плоскодонки, парусники, величиной в несколько метров, похожие на игрушки, которые почти что весь год стоят в порту без хозяина, теперь этого хозяина дождались, а то даже нескольких. Тарахтя, заводились моторы. В неподвижный воздух поднимались паруса. Небо и море сливались в едином сиянии, и два самолета, Бог знает почему, без конца описывали круги над заливом и то снижались, гремя моторами, чуть не до самой воды, то снова взлетали и снова кружили над заливом.

Владимир, усевшись в привычный уголок, угрюмо ел анчоусы со сливками, запивая розовым вином, в то время как Полит деловито сновал туда-сюда, а Лили украдкой поглядывала на Владимира. На ней, как всегда, было черное платье с белым передником, но Владимир обратил внимание, что в это утро она, впервые в этом году, была без чулок. Он даже заметил, что кожа у нее на ногах очень гладкая, тонкая и чистая.

Заметил — и все тут. И уже отвел глаза. Лили было семнадцать — восемнадцать лет, у нее было забавное личико и соблазнительное тело. Все посетители заигрывали с ней. А она вздыхала по Владимиру, хотя он был единственный, кто, казалось, вообще не воспринимал ее как женщину.

Какая-то марсельская семья завладела соседним с ним столиком. Сперва он рассматривал этих людей, как рассматривают некий странный феномен, — огромную женщину в розовом шелку, ее мужа, которого Владимир почему-то счел слесарем-водопроводчиком, зятя, малышек, — потом, словно не выдержав, молча встал и направился к яхте своей обычной ленивой походкой.

А колокола все звонили да звонили. Даже голубой свод небесный казался колоколом, под которым с неистовым жужжанием носились два самолета. Владимир мимоходом увидел, что Элен уже встала и готовит кофе на плитке, поставленной на столик в салоне. Она была полностью одета. Он вообще ни разу не видел ее в домашнем платье или в халате, хоть и жила она на борту яхты.

Она не взглянула в его сторону. Владимир два или три раза обошел палубу. На носу было солнечно и жарко, валялась надувная подушка.

Какое-то время он еще вертелся, как собака, которой хочется устроиться поудобнее, а потом растянулся на тиковых досках палубы, поджав колени, положив руку под щеку, и закрыл глаза. Еще раз он пошевелился — накрыл лицо американским морским беретом, чтобы солнце не так обжигало. Он не спал. И ни о чем не думал. Лениво прислушивался ко всему, что звучало вокруг, — к голосам рыбаков, садившихся в лодки, к гулу автобусов, идущих отовсюду, даже из Лиона и Парижа, и делавших недолгую остановку перед бистро «У Полита».

Ничто не изменилось! Вот что смутно тревожило его. Начиная с того памятного дня в него вселилось беспокойство, неясное и болезненное. Нигде он не мог найти себе места, потому-то и взял привычку растянуться вот так на палубе, погрузиться в сонное сияние, спрятать мысли под покров дремоты, переходившей мало-помалу в неясные мечты.

Никто даже не дрогнул тогда. Разве это не странно? Он вспоминал, что вернулся на яхту в тот первый вечер, охваченный каким-то сладострастным чувством. Элен спала! Она была здесь, в темноте, за открытым иллюминатором. Она, должно быть, слышала, как он поднимается по трапу. И знала, что на яхте их только двое!

А он у себя в кубрике заснул очень поздно и проснулся еще до рассвета, ожидая первой встречи с девушкой.

В то утро вид у него был сентиментальный, чуть ли не романтический. Это не было притворством. Его волновали какие-то неясные ощущения, в нем бродили наивные мысли, как у семнадцатилетнего.

Их было только двое на борту яхты! Иначе говоря, их было только двое во всей его жизни! Теперь он заменит Блини, он сейчас приготовит кофе для Элен, будет играть с ней в карты, усадит ее в моторку…

Ему были слышны малейшие звуки на яхте, он слышал, как она проснулась, оделась… Когда она была совсем готова, он уже ждал ее в салоне к завтраку.

— Доброе утро!

Она ела, не глядя на него. Так как он продолжал стоять, она спросила:

— Что вы тут делаете?

И больше ничего? Неужели ей не хочется расспросить его, узнать, действительно ли Блини украл кольцо, излить свое раздражение, спросить хоть что-нибудь? Она была бледна, всегда спокойна.

— Вам не нужна моторка?

— Спасибо, нет.

— Не могу ли я что-нибудь для вас сделать?

— Нет.

В бистро «У Полита» тоже все было без изменений. Впрочем, Полит, никогда не упускавший возможности выгодной сделки, подсел к нему, когда тот завтракал.

— Это правда, что Блини уже не вернется? В таком случае у меня есть зять, он пять лет проплавал стюардом. Сейчас-то он в Бордо, но я могу его сюда вызвать. Он отлично стряпает…

— Забудь про своего зятя, — вмешался вице-мэр. — У Тони есть другой вариант.

Завсегдатаи бистро «У Полита» уже нашли пять-шесть вариантов и отбивали друг у друга место, оставшееся после Блини. Вице-мэр опекал Тони и теперь ходатайствовал за него. Он уселся со своим стаканом за столик Владимира.

— Раз вы в море не выходите, вам совсем не нужен лишний человек на борту. Тони рыбачит по ночам, вместе с немым. Они вдвоем отлично могут взять на себя яхту…

— А кухня? — возразил Полит. — По-твоему, Тони будет готовить?

Вот к чему все свелось! То же самое произошло и с Жанной Папелье, когда она, часов в одиннадцать, приехала на машине с Жожо, — ведь больше никого теперь при ней не оставалось. Пока Владимир и Жожо стояли на палубе, Жанна спустилась, чтобы поговорить с дочерью, и обе долго о чем-то шептались.

Потом позвали Владимира. Мать и дочь сидели по обе стороны стола.

— Слушайте, Владимир…

Жанна Папелье редко говорила ему «ты» при дочери.

— Она и слышать не хочет о том, чтобы жить на вилле. И не желает, чтобы я наняла кого-нибудь для стряпни на борту…

Жанна была хорошо настроена. Трезвая, отлично выспалась. В такие минуты она становилась настоящей деловой женщиной.

— Тем хуже для нее! Только «Электру» — то все равно кто-то должен обслуживать.

Вопрос обсудили и решили в конце концов, что рыбак Тони, за тысячу франков в месяц, возьмет на себя обслуживание и уборку «Электры». Владимир будет столоваться иногда на вилле, иногда у Полита, как ему удобнее.

О Блини не упоминалось. Жанна о нем уже позабыла. Она собиралась на ювелирный аукцион в Монте-Карло и уехала туда на машине вместе с Жожо сразу после обеда.

Теперь Элен сидела на палубе, на кормовой ее части, в шезлонге и читала, не замечая Владимира, скрытого от нее крышей рубки. На молу постепенно собирались зеваки, завистливо поглядывая на яхту, обменивались дурацкими соображениями. Владимир даже не знал, какую жизнь вела эта девушка до сих пор. Насколько ему было известно, Элен — дочь Жанны Папелье от первого брака. Был ли этот муж тем, который стал потом министром? По всей вероятности — нет. Ведь был еще один, более ранний брак, о котором Жанна никогда не упоминала.

Разве бывает большая близость, чем между Жанной и Владимиром? Чуть ли не каждый день они вместе напивались. Два-три раза в неделю спали в одной кровати. Жанна не скрывала от него, что красит волосы, не стеснялась, если ее с похмелья тошнило у него на глазах. Каждый из них знал обо всех пороках другого, и разные мелкие подлости тоже были у них общими.

Тем не менее Владимир не посмел бы спросить: «Почему Элен внезапно приехала сюда, к вам?» И Жанна тоже об этом ничего не говорила! Были в душе каждого из них свои заповедные уголки. Жанна Папелье со своей стороны тоже не посмела расспрашивать Владимира, почему он вдруг принес своего друга в жертву. Прошла уже неделя с того дня, а она ни разу об этом не заговорила. Точка поставлена. Дело сделано. Блини устранен. Ну, если не считать, что в понедельник Владимир спросил, покраснев: «Вы сказали правду Элен?» А она ответила: «За кого ты меня принимаешь?»

Солнечные лучи проникали сквозь ткань белого берета. Он почувствовал, как они жгут ему веки. Все тело было охвачено дремотной скованностью, и он испытывал какое-то сладострастное наслаждение, оттого что лежал на этих твердых палубных досках.

В нескольких метрах от него сидела Элен, погруженная в чтение… Пасха все еще царила в небе и на земле… Даже доносившиеся сюда звуки были какими-то праздничными, а не повседневными. Разве сумел бы он выразить то, что чувствовал? Это были одновременно и восторг, и отчаяние… Она здесь… И он здесь… Книга, которую она сейчас читает, ему знакома, это роман, где действие происходит в Малайзии… Время от времени она переворачивает страницу, слух его подстерегает, когда опять зашелестит бумага…

Это все могло случиться так просто… И это было так невозможно… Но почему же то, что удалось Блини, не может удаться ему? Почему она никогда, ни разу ему не улыбнется? Никогда не раскроется. Стоит перед ним как стена.

Они сидели бы вместе, например, в салоне, разложив на столе карты, солнечный луч пробьется к ним из иллюминатора, а музыкальным сопровождением послужит тихий плеск волны о корпус яхты…

Они позабудут Жанну Папелье, ее друзей, «Мимозы» и все остальное.

И Владимир тоже расскажет о своем детстве, как это делал Блини. Но, может быть, вовсе не так, как тот! Не с такой легкостью! Без смеха! Без вранья!

Ведь Блини все врал, а он, Владимир, говорил бы правду. Он сказал бы ей, что сейчас, в свои тридцать восемь лет, чувствует себя несчастным мальчишкой, точно так же, как она, Элен, всего-навсего девчонка.

Девчонка, несчастная, должно быть, из-за своей матери.

А он? Разве он виноват в том, что с ним сталось? Он объяснит ей, что жизнь его разом оборвалась, когда ему только минуло семнадцать.

Были в его жизни поразительные три месяца, такие поразительные, что воспоминание о них напоминает страшный сон, — он дрался в армии Деникина! Стрелял. Убивал. Слышал, как вокруг свистят пули, а главное — и это он помнил всего яснее — голодал.

Потом, сразу после этого, бегство в Константинополь вместе с остальными, со всем стадом, сараи, где их прятали, благотворительные общества, которым их кормили… Он нанялся официантом в кафе. Он ничего не знал, что стало с отцом и матерью. Там он и познакомился с Блини — тот чистил овощи в том же ресторане. «Понимаете, Элен?»

Элен читала на другом конце палубы, Элен презирала его, очевидно, за то, что он был одновременно и любовником, и слугой ее матери.

Но почему она не презирала Блини? Разве он не был таким же слугой? Да и все остальное тоже? Да, да, это порой случалось… В первый раз они с Владимиром даже подрались, потому что он, Владимир, решил, что кавказец хочет занять его место!

Немой, приплывший на своей лодочке, поглядел на него поверх бортовой сетки, спрашивая жестами, не надо ли чего. Владимир сдвинул на миг берет с лица и покачал головой в знак отрицания.

Оставалась бы она там, откуда приехала! Да где она жила раньше, собственно говоря? Наверно, в маленьком провинциальном городке? Или в монастыре? А папаша навещал ее там по воскресеньям, привозил ей сласти…

Да, должно быть, так. Как бы то ни было, жизни она еще не знала. Никогда не видела пьяного мужчину и уж тем более пьяную женщину! Вот почему она была так скованна, вот почему она бледнела и вообще вела себя на яхте как живой упрек.

А как все спокойно жили, пока она не появилась! Жили себе час за часом, даже не замечая, как эти часы проходят! Кругом было много людей, много музыки. Выпивали. И еще была радость — изливать свои обиды по вечерам, когда напьешься…

Да, вернулась бы, откуда приехала! Нечего ей тут торчать все время, такой чистенькой и спокойной!

Или уж хотя бы не делала такой разницы между Блини и Владимиром!

Как бы не так! Ведь Блини хохотал как ребенок, глаза у него были по-креольски нежными, по-французски он бормотал с таким странным акцентом — все это умиляло ее, вот потому-то они оба сразу отдалились от всех остальных, как отделяют столик для детей на праздничном семейном обеде.

Почему надо было умиляться Блини и презирать Владимира? Потому что Блини не пил? Но ей как раз и следовало заинтересоваться Владимиром именно потому, что он пил. Кстати, Блини-то ведь не пил просто потому, что его от спиртного тошнило. И кроме того, у него не было потребности выпить! Его совсем не трогало, что приходится скрести корпус яхты или стряпать. Не только не трогало — ему это нравилось! Так же как нравилось рассказывать о своей кавказской родне, прикидываясь, подобно комедианту, будто он по ним тоскует.

Вот, слово найдено: Блини ломал комедию! Он врал! Врал так же естественно, как дышал. Придумывал всякие россказни ради других и ради самого себя. Не был он никаким князем! Не случись революции, он все равно не стал бы морским офицером, он ведь даже гимназию не окончил.

И дворянином он не был! Владимир этого никому не говорил, но ведь это правда! Он был из «кулаков», сыном богатых крестьян, и нигде не привалило бы ему такое счастье, как здесь, на борту яхты Жанны Папелье.

Конечно, он умел быть нежным! Разговаривая с женщинами, Блини закатывал глаза, огромные, как у газели. Но при этом отлично умел, проявляя самые нежные чувства, тут же подмигнуть Владимиру.

«Вот этот и вон тот…». Он нарочно так говорил, потому что это всех забавляло и умиляло! И заплакать ему было так же легко, как рассмеяться, стоило захотеть, — например, когда он слушал пластинку с песнями родной страны.

А Владимир пил. И пил он потому, что был по-настоящему взволнован, по-настоящему несчастен. Неужели Элен не могла этого понять. И любовником Жанны он стал не из корысти, не из боязни нищеты, а потому, что оба они, напившись, могли вместе ворошить все темное, что осело на сердце.

Но Элен стоило только захотеть… Стоило только взглянуть на него так ласково, как она смотрела на Блини!

И любил он ее больше и лучше, чем этот кавказец. Уж он-то не уехал бы отсюда, даже если бы его обвинили, будто он взломал целый десяток сейфов! И сейчас ему было довольно того, что он лежит на палубе в нескольких метрах от нее и видит только краешек ее платья.

Он ждал, когда пробьет одиннадцать и она встанет. Элен отказалась столоваться у Полита. Каждое утро девушка отправлялась в Гольф-Жуан, как это делал прежде Блини, с той же самой продуктовой сеткой. Переудила из мясной лавки в овощную, покупала то, что нетрудно сготовить, и потом перекусывала в одиночестве в маленьком салоне яхты.

Владимир следил, как она уходит и приходит, смотрел, как расплывается в ярком солнечном свете ее силуэт, когда она идет по молу, а потом становится все более четким по мере ее приближения. На узкие сходни она всегда ступала нерешительно — с непривычки к морю.

По запаху Владимир угадывал, какое блюдо она стряпает. Из упрямства он спрашивал ее каждый раз, не нужна ли его помощь, девушка же каждый раз сухо отказывалась.

Как могла Элен до такой степени презирать его? Все до единого замечали, что он сейчас страдает больше, чем когда-либо, ей одной до него нет никакого дела! Он садился за столик у Полита, ел там, не говоря ни слова, и Лили на все была готова, лишь бы его утешить. Вице-мэр, Тони, все остальные, все относились к нему с уважением, хоть они-то ничего на свете не уважали, — но они чутьем угадывали, что он хранит какую-то непонятную им тайну. Никто из них не позволил бы себе посмеяться над ним, когда он напьется и не сможет, например, сразу нащупать дверную ручку.

Только она, она одна! Такое спокойствие, такая матовая кожа, такой отстраненный взгляд! А ведь она часами могла слушать Блини, забавляться тем, что он ломает комедию так свободно, как дышит!

«Вот этот и вон тот…».

Слезы жгли Владимиру глаза. Но он не Блини, он не заплачет! Он лучше закурит сигарету и, лежа на спине, подняв лицо к небу, будет следить за белым облачком, тающим в бесконечной дали…

А в Константинополе…

Его воспоминания начинались с запаха жареной телятины. Они с Блини были такими нищими! Сняли комнату на двоих, возвращались туда после работы, а Блини умудрялся приносить с собой лакомства, украденные на кухне.

Ведь Блини-то подворовывал, пусть даже понемногу. Он мог стащить ветчины и даже икры! Он хохотал, выкладывая добычу на их некрашеный стол, и они обедали вдвоем у открытого настежь окна, перед обширной панорамой Босфора.

Они жили там чуть ли не как женатая пара. Копили на покупку граммофона… В свободные часы нанимали лодку и отправлялись вдвоем на прогулку…

Владимир уронил сигарету на палубу, не притушив, что возмутило бы Блини, он не терпел и пятнышка на своем «хорошеньком кораблике»… Вечно эти детские присказки, которые всех умиляли! Разве Владимир когда-нибудь говорил о своем «хорошеньком кораблике»? Он даже и уборкой не стал бы заниматься, будь он тут один! Как знать, может быть, у «Электры» и мотор-то вовсе вышел из строя за тот год, что она стояла в порту?

Ну и что? А если он вспомнил сейчас Константинополь — это только потому, что иногда, вот как в это пасхальное утро, все здесь кажется таким похожим. Достаточно было бы…

Например, через минутку-другую они с Элен пошли бы вместе по дороге к лавкам Гольф-Жуана; наступая на капустные листья и стрелки лука-порея, вдыхая запахи рынка, то щупая курицу, то останавливаясь в нерешительности перед аппетитным пучком спаржи… Обмениваясь смеющимися взглядами в ответ на веселье кумушек. Владимир понесет сетку, а Элен подхватит его под руку таким машинальным движением, в котором лучше всяких слов выражается полное доверие.

Вернувшись на яхту, они вместе приготовят еду. Накроют стол маленькой скатеркой. Теперь он, в свою очередь, будет рассказывать ей всякую всячину, а уж ему-то есть о чем рассказать: о Черном море, о Берлине, о Париже — ведь он целых четыре года мало-помалу добирался до Франции.

«Отца моего расстреляли, — скажет он. — А моя мать все еще там, но писать ей опасно, это может ей повредить. Она, должно быть, совсем состарилась…». Он даже не мог себе представить, как она выглядит. Тоже, наверное, живет одна-одинешенька, одинокая, бедная, старая, стоит в очередях.

Элен расскажет о своем отце, тот, вероятно, недавно умер — Владимир заметил, что она в трауре. И он тоже, по всей вероятности, жил в бедности, раз она вернулась к матери после его смерти…

Разве нельзя, подобно Блини, казаться семнадцатилетним и заново начать жизнь с того места, где она когда-то прервалась?

Он поклянется больше не пить и сдержит слово. Ну, может быть, вначале нарушит обещание разок-другой — в силу привычки, но быстро возьмет себя в руки. Явится к Политу и потребует лимонада.

А зачем, собственно, ему ходить к Политу? Теперь мол заполнился нарядной толпой, высыпавшей из церкви по окончании мессы. Колокола трезвонили все пуще. Должно быть, полдень.

Он приподнял голову, но краешек платья исчез. Он встал. Элен уже не было в шезлонге, только раскрытая книжка еще валялась там.

И тогда снова встала перед его глазами все та же картина, которая являлась ему по десять раз на день, без всякой на то причины, потому что он вовсе не был уверен, что Блини уехал поездом; он снова видел своего приятеля, его матросский вещевой мешок, белые брюки, полосатую тельняшку, морскую фуражечку, на вокзальной скамейке, перед пустыми рельсами, а поезда все нет и нет…

Завсегдатаи Полита утонули в шумной толпе, рассевшейся за всеми столиками. Две местные девушки помогали Лили подавать буйябес и лангусты. Вице-мэру, Тони, Итальянцу и немому удалось приткнуться в уголке кухни, чтобы сыграть обычную партию в белот.

Все орали. Все веселились. И тем не менее люди, которые ели сейчас за столиками, казались просто карикатурами на мужчин и женщин. Все они сочли обязательным для себя одеться как на карнавал, чтобы провести на море один день. Они притащили с собой невообразимые устройства для рыбной ловли и проводили час за часом в попытках хоть что-то поймать, в то время как их жены сидели в тени под соснами, присматривая за ребятишками.

Кое-кто из них приехал в фургончиках, которыми они повседневно пользовались для дела, и на одном из них, к примеру, красовалась надпись: «Масло, яйца, сыры»…

— Видишь ту яхту, вон там? Бывший торпедный катер…

Владимир, в одиночестве сидевший в углу за завтраком, даже не улыбнулся. Он им завидовал. А они завидовали его яхте. Дети рассматривали его фуражку с гербом и полосатую тельняшку.

— Тут вам письмо принесли, — объявила ему Лили. Все мужчины глазели на ходившую по помещению Лили, на ее молодую грудь, туго обтянутую платьем. Владимир этого и не замечал. А Лили смотрела только на Владимира.

— Письмо кто-то утром доставил из Тулона…

Грязный конверт из бакалейной лавки. Почерк Блини. Он-то Бог знает почему думал, что Блини далеко, а он в Тулоне, в двух часах езды поездом!

«Владимир…»

Письмо было написано по-русски, бледными чернилами.

«Я не мог встретиться с тобой до отъезда, но я бы хотел с тобой объясниться. Ты прекрасно знаешь, что я не крал кольца. Ты непременно должен сказать мне, не ты ли подбросил его в мои вещи. Это очень важно, гораздо важнее, чем ты можешь подумать. Я не стану сердиться на тебя за это, просто я должен знать.

Пиши мне в Тулон, до востребования. Я уехал, потому что Элен не поверила мне. И все-таки напиши мне обо всем, что она делает, что говорит, как живет.

Жду твоего письма, но не надеюсь, что могу еще подписаться: твой друг Жорж».

Он подписался своим настоящим именем. Письмо было похоже на него, наивное, быть может, но полное скрытого смысла. Почему он подчеркнул, что ему так важно знать?

«И все-таки напиши мне обо всем, что она делает…»

— Подать вам буйябес? — спросила Лили с улыбкой. Он пожал плечами. Элен только что вернулась с покупками на яхту. Когда он, в свою очередь, поднимется на борт «Электры», он почувствует запах жаркого и овощей.

Да, что же хотел сказать Блини? И что он делает в Тулоне? Это слишком близко отсюда. Владимиру почудилось, что Блини еще здесь, бродит где-то вокруг него. Как раз в это мгновение рядом остановился тулонский автобус. Он вздрогнул. Конечно, Блини не вышел из этого автобуса, но ведь он мог приехать с минуты на минуту. А главное, он сам-то, Владимир, мог туда поехать. На какой-то миг ему действительно пришло в голову это сделать. Через полчаса автобус, заехав в Антиб, вернется сюда. Найти Блини в городе не составит особого труда.

Машинально он продолжал есть и нечаянно капнул буйябесом на бумагу. Тогда он разорвал письмо на мелкие клочки и бросил их в тарелку. Он был так озабочен своими мыслями, что даже не узнал машину Дезирэ, остановившуюся перед дверью; шофер поискал его глазами, а потом уселся за его столик.

— Как дела?

— Ничего.

— Меня хозяйка прислала.

— Уже поднялась?

— Да, сейчас, должно быть, одевается… Прямо скажу, встала она с левой ноги.

Владимир знал причину. На них обоих одинаково действовал праздничный перезвон колоколов, потому что праздники, как и воскресные дни, созданы преимущественно для толпы. А они оба не могли смешаться с толпой. У обоих с толпой не было ничего общего. Или, верней, остались только какие-то воспоминания…

— Что ей надо?

— Мы через час едем в Марсель.

— Элен тоже?

— У меня с собой письмо к ней.

— Дай сюда! И выпей чего-нибудь… Сейчас вернусь. У них в доме все были друг с другом то на «ты», то на «вы». Он поднялся на яхту и постучался в дверь салона, чего Блини не делал никогда.

— Вам письмо от матери… — сказал он.

Девушка готовила не жаркое, а котлету, перед прибором лежала раскрытая книга. На картонных тарелочках была разложена закуска.

— Передайте моей матери…

Она остановилась, посмотрела на часы.

— Вы тоже туда едете? — спросила она.

— Куда?

— В Марсель, с матерью и ее подругой…

— Да, она просила, чтобы я поехал.

— Так вот, скажите ей, что я не поеду.

— Но если мы к вечеру не вернемся, вы будете на борту одна.

— Ну и что?

— Вы не боитесь?

— Передайте моей матери, что мне не хочется ехать в Марсель.

Она села за стол; воздух в салоне был пропитан запахом поджаренной котлеты и солнечным зноем; залитая ослепительным светом, раскрытая книга лежала перед ней.

— Вы думаете, что… — осмелился он возразить.

— Значит, вы передадите моей матери то, что я сказала, не так ли?

Отвечать было нечего. В такие минуты она была высокомерна, как знатная дама эпохи французских королей. Но величие ее состояло из одиночества, из раскрытой книги и котлеты, из неприкосновенности маленького салона, где она будет жить, час за часом, будто за его стенами ничего более не существует.

— До свидания, мадмуазель!

— До свидания, Владимир!

Он сошел по трапу. Ждать было нечего, день неизбежно должен был кончиться именно так. Владимир выпил два больших стакана местной виноградной водки, и веки его тотчас же покраснели.

Глава 5

Был ли это в самом деле Коголэн? Во всяком случае, проехав известное количество километров, можно было увидеть такое название на придорожных столбах. К тому же это не имело никакого значения: просто то, что увидел Владимир, осталось у него в памяти под полюбившимся ему названием «Коголэн».

Машина шла в течение долгого времени вдоль сосновой рощи. Дезирэ неподвижно сидел за рулем, Жанна Папелье, как всегда, с ним рядом, а Владимир и Жожо — в глубине. От переднего сиденья их отделяло желтоватое стекло. Иногда они видели, как Жанна наклоняется к шоферу, губы ее шевелятся, но звука не было слышно.

Дорога пошла вверх. На одном из поворотов, неподалеку от фермы, они увидели странную процессию — люди шли, держась небольшими кучками. Это была свадьба. Мужчины были в черном, отчего их крестьянские лица казались особенно загорелыми. Девушки — в шелковых, голубых или розовых, платьях. Отцы семейств курили сигары, мамаши отличались внушительными размерами бюста.

Пиршество, очевидно, только что состоялось на ферме, и все вышли на шоссе подышать воздухом. Женщины держали мужчин под руку. Может быть, по вине заходящего солнца, а может быть, из-за темных рядов сосен, рыжеватого оттенка скал и необычайно чистого, совершенно прозрачного воздуха все это праздничное шествие казалось искусной деревянной резьбой, словно умелые нюрнбергские мастера вырезали и раскрасили этих мужичков и баб.

Все они отошли в сторону, все рассматривали машину. Среди них — маленький мальчик, чей восхищенный взгляд на мгновение коснулся Владимира, сидевшего в глубине машины.

Открывшаяся за поворотом деревня, еще более игрушечная, навевала ощущение детской чистоты. На площади мужчины играли в шары. Они сняли пиджаки, и белые рукава их рубашек, казалось, притягивали к себе все солнечные лучи.

Воскресенье, Пасха были повсюду, на всем пути. Проехав к морю ближе, можно было увидеть рыболова с удочкой в руке то на одной, то на другой скале. Перед каждой дорожкой стояла машина, а пассажиры ее наперегонки забирались наверх, в подлесок.

Принарядились даже старики, сидящие у себя на пороге. И все головы поворачивались вслед за синей машиной, непохожей на все встречные, за синей машиной, ехавшей своим путем, чуждой и Пасхе, и всей окружающей природе. Она была совсем другой породы, чем другие воскресные машины. И люди это чувствовали. Какой-то миг они с тревогой провожали ее глазами, но тут же спокойствие вновь возвращалось к ним, и они с наслаждением, медленно смаковали, как вкусный напиток, этот пасхальный вечер.

То здесь, то там по дороге попадались виллы, такие же большие, как «Мимозы», окруженные цветущими садами. И все же достаточно было бросить на них беглый взгляд, чтобы почувствовать, что виллы эти — одной породы с машинами, стоящими вдоль шоссе, одной породы с рыболовами и гостями на свадьбе, вышедшими на дорогу передохнуть между двумя пиршествами.

Владимир глядел на короткую шею Жанны Папелье, на ее квадратные плечи, на короткие бесцветные, редкие волосы на затылке.

— В сущности, она ведь не злая, — произнес голос рядом с ним.

Они молчали вот уже два часа, каждый смотрел, как мир пробегает мимо них за стеклами машины, и когда наконец Жожо пробормотала эти слова, Владимир взглянул на нее. Она казалась более задумчивой, чем обычно, может быть, просто от скуки. Его больше всего раздражало ее дряблое тело, какая-то общая несобранность.

Однажды, открыв дверь в маленькую гостиную, он увидел, как она предается любви с графом де Ламоттом.

— Уж не знаю, что на нее нашло сегодня утром, — вздохнула Жожо опять.

— Устроила вам сцену?

— Я ей только показала письмо моего сына, как раз тогда получила…

Они подъезжали к Ту лону, уже миновали Гийэр и его пальмовые рощи. Владимира охватывала дрожь при одной мысли, что Жанне может прийти в голову остановиться в Тулоне. Ему было не по себе от ощущения, что Блини где-то здесь, близко, сидит в отчаянии в каком-нибудь бистро.

Однако он вздрогнул при слове «сын». Он и не знал, что у Жожо есть ребенок. В доме у Жанны так уж повелось — никто друг о друге не знал почти что ничего. Владимир видел, как Жожо занимается любовью. Не раз она плакала в его присутствии. Он возился с ней, когда она напивалась до беспамятства, — но он не знал, что у нее есть ребенок!

— Сколько ему лет?

— Семь. Я вам не показывала фотографию? Она вытащила ее из сумочки. На снимке был красивый мальчик с правильными чертами и уверенным взглядом. Единственным его недостатком была та же бледность, что у матери.

— Где он живет?

— В Швейцарии, в пансионе. Я все боюсь за его легкие. Утром я читала его письмо при Жанне, и она так грубо на меня набросилась, попрекала меня за то, что я могу жить вдали от ребенка…

Владимир глядел на затылок Жанны, думал об Элен, пытался понять.

— Обозвала меня шлюхой, как в тот раз… Заявила, что я не беру к себе сына, оттого что мне нужны мужчины. Да ведь не правда все это! Плевала я на мужчин!

А по обе стороны от машины — все еще воскресенье, все еще Пасха! Целыми семьями выходят люди на улицы Тулона. Военный оркестр играет в каком-то павильоне. А солнечный свет сгущается по мере того, как близится закат, на горы набегает тьма, и каждый прохожий отбрасывает такую плотную тень, что за нее, кажется, можно схватиться рукой.

— Есть такие люди, — вздохнул Владимир, — что в первый же день года, едва получат календарь, сразу берутся отмечать карандашом главные праздники, высчитывают, удастся ли прогулять рабочий день между двумя выходными.

Жожо посмотрела на него, не понимая, зачем он это говорит, а ведь это было эхом ее собственных слов.

— Не знаю, где Жанна росла, — сказала она чуть позже. — Уверена, что она жила когда-то в бедности и очень мучилась. Кстати, о первом муже она никогда не говорит, а он ведь умер месяц тому назад. Ламотт утверждает, что он был железнодорожным служащим…

Эти слова вызвали в памяти Владимира темный силуэт Элен, ее спокойное, замкнутое лицо.

Каким образом Жанна попала потом в Марокко, ему было неизвестно. Должно быть, с каким-нибудь мужчиной. Там-то она и познакомилась с Лебланше и вышла за него… А потом…

— Про нее не скажешь, что она так уж любит деньги, но бьюсь об заклад, что она скорей умрет, чем согласится снова жить в бедности…

Проехали Тулон! Ускользнули от Блини! То и дело они обгоняли маленькие, полные цветов машины, возвращавшиеся в Марсель, и клаксон лимузина сигналил непрестанно.

— А зачем мы едем в Марсель? — спросил Владимир.

— Не знаю. Ей было скучно. Ей всегда скучно, когда в доме никого нет. Наверняка постарается заарканить каких-нибудь новых друзей… Нет! Она не такая уж плохая женщина… Просто ей недоступны некоторые чувства. Утром я чуть было ей не сказала, что не ей попрекать меня по поводу сына, лучше бы сама не держала дочь при себе… Правда ведь? Какой она пример для дочери! Она вас ни о чем не спрашивала?

— Кто?

— Элен! Я несколько раз за ней наблюдала. Уж не знаю, что она думает про всех нас… Когда Эдна уезжала, я бы охотно уехала с ней вместе, да в последнюю минуту струсила. На худой конец, я ведь способна работать, жить чуть ли не на гроши, но не тогда, когда есть рента — пять тысяч в месяц… Понимаете?

Владимир машинально положил ей руку на колено, и она не отодвинулась. В этом его жесте не было ничего эротического. Просто в эти минуты он был очень расположен к Жожо, потому что их мысли совпадали.

— Все это лопнет в один прекрасный день… — вздохнула она в заключение.

— Каким образом?

— Вот уж не знаю… Но это не может тянуться вечно… Она не знала, как это лопнет, но она чувствовала: что-то стало поскрипывать в их теперешней жизни. Должно быть, она тоже смотрела на праздничную толпу, на машины, которые выбрались на природу, и казалось, что они в восхищении принюхиваются к открывшемуся перед ними пейзажу.

А лимузин все обгонял их да обгонял, мерно урча мотором, и Дезирэ все так же сохранял неподвижную позу шофера высшего класса.

— А Блини происходит из хорошей семьи? — задала Жожо неожиданный вопрос.

Почему мысль Жожо внезапно отклонилась в сторону? Что она подразумевает под «хорошей семьей»? Дворянином он не был, а князем и подавно. Но у его родителей, возможно, имелась отара в три-четыре тысячи овец на склонах Кавказских гор. Владимир мог дать ей правдивый ответ, но ему это казалось предательством.

— Да, из очень знатной семьи, — сказал он.

— Наверно, ему было тяжело… И все же мне кажется, что я лучше пошла бы в прислуги, чем жить так, как эти вот люди…

Они проезжали предместье, и Жожо указала глазами на мелкий люд, что совершал воскресную прогулку со всей важностью, которая соответствовала праздничному наряду. И тут она покраснела, внезапно поняв, что сказанное ею о Блини относится точно так же и к Владимиру. Она ведь произнесла слово «прислуга».

— Вы-то совсем другое дело… Вы же моряк…

И сразу отвернулась, оттого что он посмотрел на нее с улыбкой, означавшей: «Очень мило с вашей стороны… Только вы это зря… Вы прекрасно знаете, что я тоже прислуживаю…» К тому же он слуга, который, как она только что уточнила, не способен на что-либо другое. Слуга, привыкший к шампанскому, к виски, к машинам, ко всей этой нелепой роскоши.

— Заберите фотографию, — сказал он, заметив вдруг, что все еще держит в левой руке снимок мальчика.

Он воспользовался этим, чтобы снять правую руку с ее колена. Она же со своей стороны также воспользовалась удобной минутой, чтобы напудриться и подкрасить губы.

— Не знаю еще, кем бы я хотела, чтобы он стал. Какую профессию вы бы посоветовали?

Они уже въезжали в Марсель. Жанна Папелье вдруг посмотрела, что там, в машине, происходит, потом повернулась к Дезирэ, неслышно, за стеклом, шевеля губами.

— Ты мне не сказал, что сегодня воскресенье! — заявила женщина, выходя из машины перед «Сейтра».

С раздражением смотрела она на веселье, царившее в Старом порту. Дезирэ захлопнул дверцу и ждал распоряжений. А Жанна стояла на тротуаре и чуть ли не враждебно спрашивала:

— Ну, что будем делать?

Не дождавшись ответа ни от Жожо, ни от Владимира, она потеряла терпение.

— Что это на вас обоих нашло?.. В глазах туман, будто вы там любовью занимались….

Дезирэ мог явиться на виллу с сигаретой во рту и даже держался там с изрядным нахальством, но в городе он стоял навытяжку, с фуражкой в руке.

— Который час, Владимир?

— Шесть часов.

— Всего только?

Чем можно заняться в шесть часов вечера в городе, заполненном десятками тысяч людей? Из окон «Сентра» за ними с интересом наблюдали.

— Есть никто не хочет?

Никто не хотел. Стоило гнать на такой скорости, чтобы не знать, на что потратить выигранные минуты!

— Войдем, все равно уж… Жди нас здесь, Дезирэ…

— Здесь стоянка запрещается.., — Ну и катись ко всем чертям! Как-нибудь разыщешь нас.

На ней было плотное пальто белого твида, которое сразу бросалось в глаза, на пальце сверкал тот самый огромный бриллиант. Когда они вошли, все на них обернулись. Метрдотель, знавший Жанну, бросился навстречу, она небрежно отозвалась на его приветствие.

— Давненько мы вас не видели!

— Ладно, ладно, дружочек! Подай-ка нам пока что коктейли.

Она всем говорила «дружочек», даже этому пятидесятилетнему метрдотелю в безупречном фраке, отцу семейства, отслужившему в армии.

Компания уселась за столик. За другими столиками все приумолкли, рассматривая их. Жожо, потратившая все свои нервные силы на разговор о сыне, чувствовала себя опустошенной.

— Кстати, ты о Блини ничего не слышал? — внезапно спросила Жанна Владимира, что было для него полной неожиданностью.

— Нет…

— Так ему и надо, идиоту…

— Но…

Владимир чувствовал потребность выступить на защиту приятеля. Ему было неприятно, что Жанна отзывается о Блини с такой грубостью.

— А я тебе говорю, что он идиот. Пришел бы ко мне и все толком рассказал…

Она требовала заменить коктейли, сочтя их недостаточно сухими, но сделала это, скорее, в назидание.

— Вообще-то я довольна, что он уехал. Держу пари, что у него еще кое-какие грешки были на совести…

На мгновение глаза Владимира сверкнули, и тотчас же он опустил голову. Ведь у него были основания думать, что Жанна говорит так именно потому, что у нее смутно на душе, как и у него. На свою беду, в разговор вмешалась Жожо.

— А я понимаю этого парня. Все его обвиняют в краже, а он слишком горд, чтобы остаться…

— Дура! — буркнула Жанна.

Владимир хотел подать Жожо знак, чтобы она помолчала, но было уже поздно.

— Почему же дура? Неужели вы считаете, что я стерпела бы, если бы меня обвинили в воровстве? — Еще как!

Та покраснела. Но все же сказала:

— Нет!

— Стерпела бы, деточка. Боялась бы, что придет конец шикарной жизни… Все люди трусы, я первая. Это видно из того, что я тут сижу с вами обоими…

Она иногда целыми неделями никому не говорила дурного слова, но внезапно в ней что-то вскипало и все ее слова словно порождены были отвращением к себе и к другим.

— Вы только взгляните на эту девицу, как ей хочется услышать, о чем мы говорим…

Она уставилась пристальным взглядом на девушку, то ли машинистку, то ли продавщицу, сидевшую с молодым человеком за соседним столиком, и нарочно громким голосом произнесла эти слова. Та просто не знала, как себя держать. Ее спутник был смущен еще больше, но не решился вмешаться.

— Ну, в чем дело, официант? Где коктейли? Потом она спросила:

— Пообедать здесь можно?

Она отлично знала, что нет. Но настаивала. Сердито ворчала. Рассматривала посетителей, будто стояла где-то на недосягаемой высоте, а они копошились у ее ног.

— Что, окно открыть невозможно? — И без перехода:

— Хочу сегодня напиться! Рассыльный.., сбегай-ка к «Паскалю». Закажешь три хороших обеда для мадам Жанны. Запомнишь? Мадам Жанны! И чтоб шампанское как следует заморозили… Вот, возьми!

Она протянула ему стофранковую купюру и не взяла сдачи. Что не помешало ей потом ври расплате с барменом точно все сосчитать, проверить цену каждого коктейля и дать на чай всего два франка.

— А вы-то все ничего интересного рассказать не умеете?

Вечерело. Лодки Старого порта и катера, возившие посетителей в замок Иф, возвращались одна за другой. Семейства разъезжались по домам, останавливались по дороге в мясных магазинах, закупить что-нибудь к обеду. Другие задерживались возле ресторанных меню и вполголоса обсуждали их, а ребятишки, которых они держали за руку, торопили родителей и получали за это оплеухи.

— Ну, пошли поесть чего-нибудь! Вы только тоску на меня наводите!

У «Паскаля» она была королевой. Персонал бросился ей навстречу. Хозяин спросил, как она поживает.

— Что ж, сейчас в Марселе вовсе никого нет? — спросила она, усаживаясь на диванчик.

Ведь в городе могло быть два миллиона человек, и все же там никого не было. Хозяин это понимал.

— Мисс Долли вчера заезжала, но, кажется, уже уехала нынче утром…

Эта очаровательная англичанка год назад была еще рядовой танцовщицей в каком-то мюзик-холле, а в общество ее ввел старик американец. Самым удивительным оказалось то, что американец-то был педерастом!

— А Джон был с ней?

— И еще каких-то двое, мне незнакомых… Постойте-ка… Нет, никого не припомню… Кроме сэра Лонбэрри, он сегодня в полдень завтракал как раз за вашим столиком.

— Полковник?

— Да… Вот уже два дня, как он в Марселе… Кажется, приехал посмотреть какую-то яхту, которую здесь продают…

В час ночи они сидели вшестером за столиком в «Пеликане», в самой глубине зала, возле джаза. Полковник усадил рядом с собой двух молоденьких танцовщиц, Жожо наелась до отвала, поэтому неважно себя чувствовала и смотрела в одну точку с мрачным видом. Владимир сидел рядом с Жанной, после того как ему пришлось несколько раз танцевать с ней.

Она была не в духе, опять-таки из-за воскресенья! Слишком много кругом нападу, и в то же время — никого, как и в городе! Совсем не то окружение, какое хотелось бы, какие-то молодые люди, которые хлещут лимонад или пиво и танцуют без устали! Какие-то жалкие бабенки, которые и поторговать-то собой, должно быть, не умеют!

Когда скрипач прошел со своим блюдцем мимо них, Жанна бросила туда сто франков и усадила его.

— Выпей с нами!

На столе стояли три бутылки шампанского.

— Тут всегда такое веселье, как сегодня?

— Бывает иногда… — осторожно ответил музыкант. Он выглядел усталым, глаза глубоко запали»

— В котором часу здесь закрывают?

— Когда все расходятся… Часа в три-четыре…

Владимир заметил на пальце у скрипача обручальное кольцо. Он мог бы поручиться, что у скрипача вдобавок есть и дети, которых он, должно быть, прогуливал сегодня по пыльным набережным, под грохот трамваев, а потом все семейство надолго расселось на террасе, глазея на текущую мимо толпу.

— Мне надо продолжить этот обход, — извинился скрипач и снова взялся за свое блюдце.

— Ты знаешь что-нибудь из русской музыки?

— Да, кое-что…

— Тогда сыграй это со своими ребятами.

— Не очень-то танцевальная музыка. И он посмотрел на остальную публику, которая собралась здесь только ради танцев.

— Ну и что же! Потом потанцуют, — решительно заявила Жанна, положив вторую купюру на блюдце.

Несколько минут спустя оркестр играл отрывок из русской музыки, глядя при этом в ее сторону, а посетители, поняв, в чем дело, терпеливо ждали, когда музыканты кончат играть.

— Владимир… — вздохнула Жанна.

Она еще не совсем опьянела. Только глаза увлажнились.

— Бывают минуты, когда хочется стать бедной… Это было вранье, и он это знал. Она врала самой себе, просто от скуки.

— Как ты думаешь, что сейчас делает моя дочь?

— Спит.

— Полагаешь — одна?

Это его оскорбило, и он застыл, не дыша, словно при нем совершили святотатство. Она же задумчиво продолжала:

— Да, по-моему, она еще девственница…

И засмеялась нарочитым смехом. Выпила еще.

— Вряд ли Блини был способен чего-нибудь добиться! Интересно, что он сейчас делает?

— Какие мы мерзавцы! — вздохнул Владимир, тоже осушив свой бокал.

Жанна бросила на него любопытный взгляд.

— Как ты это произнес!

Полковник за их столиком шутил со своими двумя девицами, а Жожо, казалось, совсем заснула, приткнувшись в уголке, и только по вздрагивающим губам видно было, что ее подташнивает.

— Ты все думаешь о Блини? — спросила Жанна.

Он промолчал.

— Какое тебе-то дело до него? Что-нибудь с ним, наверно, стряслось. Когда-то я людей жалела. Теперь-то уж нет! А то, того гляди, сама начну жаловаться. Посмотри-ка на скрипача.

Он посмотрел. Тот играл, приложившись щекой к инструменту, поглядывая то и дело на посетительницу, отвалившую ему двести франков. Пианистка, молодая черноволосая толстушка лет двадцати, тоже украдкой бросала взгляды на Жанну.

— Теперь поделят между собой эти двести франков — целое состояние! Знаешь, о чем они думают, пока играют? О том, что купят на этот неожиданный доход. Скрипач, может быть, купит жене новую шляпку — вот ей и радость на все лето. А пианистка…

Она, должно быть, опьянела сильнее, чем можно было подумать по ее виду, потому что уже плакала — это был верный признак.

— А мне-то разве кто-нибудь что-то подарит, скажи, Владимир! Чего мне ждать от людей?

Она прервала эту речь и крикнула официанту, чтобы тот принес шампанского.

— Это все твоя поганая русская музыка нагнала на меня тоску! Следовало бы ее запретить!

Жанна вскочила и крикнула музыкантам:

— Хватит! Давайте что-нибудь другое!

— Так вот, мы с тобой сейчас говорили о Блини. Мне его не жаль, ему везде будет хорошо. Не понимаешь? Где бы он ни оказался, найдет себе уголок, устроится по-своему… Вот и моя дочь такая же. Жила до сих пор в предместье, в Буа-Коломб, где отец ее служил помощником начальника станции… Удивляешься? Вот так-то! Когда я за него вышла, он еще и помощником не был… Билеты проверял у выхода… Представь, за двадцать пять лет с этим вокзалом не расстался, даже не знаю, сменил ли квартиру…

— Спать хочу… Тошнит… — простонала Жожо.

— Заткнись! — прикрикнула Жанна, думая совсем о другом.

— Ты же видел Элен… Ведь она сейчас разбогатела… Но по-прежнему живет себе потихоньку, ходит на рынок, стряпает на плитке… Вот такой я хотела бы стать, понял?

— Вы не смогли бы!

— Без тебя знаю, идиот! В том-то и дело…

И оба погрузились в молчание, угрюмо глядя в одну точку. Полковник, владелец виллы под Тулоном, не стесняясь, у всех на глазах, поглаживал грудь одной из девчонок, а та будто этого и не замечала. Жожо все-таки пришлось выбежать в туалет. Скрипач подошел со смущенным видом.

— Что-нибудь не то сыграли?

Ему ведь даже не дали доиграть до конца!

— То, то!

— Вы уж простите… Вы, наверно, привыкли к настоящим цыганам…

— Да нет, дружочек, все было прекрасно!

Он уже ничего не понимал, не знал, как отойти от нее.

— Ребятишки у тебя есть?

— Трое!

— Тогда не все ли равно тебе?

Он ушел, так ничего и не поняв. А понимала ли Жанна сама себя?

— Ребятишкам-то его не каждый день мясо достается! — сказала она Владимиру. — Подумать только, что эта дура Жожо отправила своего малыша в Швейцарию. Показывала она тебе фотографию? С таким мальчонкой рассталась — значит, вовсе жизни не заслуживает. И это ради того, чтобы пить шампанское и бездельничать… Опротивели мне люди, вот что! А ты уже напился? Слушаешь ты меня или нет?

Она смотрела на него, слишком хорошо его зная, чтобы не видеть, что он еще не слишком пьян.

— О чем ты думаешь? Спорю, что все еще о Блини…

— А вот в Константинополе… — начал он.

— Да ну тебя с твоим Константинополем! Ну, подыхал ты там от голода! Дальше что?

Его все время тянуло следить за ней, и если бы она встретилась с ним взглядом, то с удивлением обнаружила бы в его глазах ненависть.

— В Константинополе, — продолжала она, — уже было слишком поздно. У тебя раньше был шанс.

— Какой?

— У тебя в стране тогда все разом взорвалось. Это что, по-твоему, не шанс? Все стереть, все начать заново! Но у тебя пороху не хватило.

Он съежился на диванчике и сжал губы.

— Тебе-то как раз следовало это понять!

— А моего отца расстреляли… — сказал он очень тихо.

— Каждый день тысячи людей умирают…

— Мою сестру посадили в тюрьму, и до того, как убить, десять или двенадцать негодяев ее…

Она повернулась к нему.

— Это правда?

— Клянусь!

— Ты вечно клянешься. Но на этот раз я тебе, пожалуй, поверю.

— Мою мать…

— Замолчи! Хватит уже!

Жанна снова разжалобилась; она пила, и ей хотелось плакать.

— Прости, Владимир… Ты прав… Даже не знаю, как это выразить. Тебе этого не понять… Официант, еще шампанского! Нет, маленьких бутылочек не надо! Давай сразу две полуторные! Твое здоровье, полковник! За вас, девчушки! Владимир, сходи туда, к туалету, посмотри, как там Жожо, ей, может быть, совсем плохо…

Лавируя между танцующими, он прошел через зал и застал Жожо у туалетного зеркала, рядом с уборщицей, разводившей для нее в воде порошок аспирина.

— Плохо дело?

— Тошнит… Уезжаем?

— Не знаю…

— Ночуем в Марселе?

— Надеюсь… Она не сказала…

— Иногда я думаю, что она все это нарочно делает… Что именно делает Жанна нарочно, она не уточнила, но они поняли друг друга.

— Она плачет, — сообщил Владимир.

— Этим всегда у нее кончается! Жожо выпила воду с аспирином, икнула и опять напудрилась.

— Пошли!

Посетители мало-помалу расходились. Полковник курил сигару, усадив себе на колени одну из подружек. В угоду тем, кто щедро платил, владелец ресторана всем раздал шуточные подарки. Жанна надела на голову — и тут же об этом забыла! — картонную пожарную каску.

— Что это вы там вдвоем вытворяли? — спросила она с подозрением.

— Да ничего… Мне было нехорошо…

— А знаете, я все думаю: вы уже спали друг с другом?

— Никогда! — воскликнула Жожо.

Она говорила правду. Им это даже в голову не приходило — ни ей, ни ему.

— Ну и пусть! Мне-то все равно. Я ведь не ревнива… А ты ревнив, полковник?

Тот не знал что ответить, да вряд ли он и расслышал вопрос.

Музыканты все играли, только ради них. Хозяин с барменом подсчитывали выручку. На вешалке висели лишь их вещи. Официанты то и дело поглядывали на часы. Одна бутылка еще оставалась непочатой.

— Надо с ней справиться! — решила Жанна, вздохнув. И сама наполнила бокалы. Потом подозвала метрдотеля, проверила счет вместе с ним, нашла ошибку в тридцать франков.

— А ты думал, я уж совсем напилась, да? Так тебе и надо! Не получишь на чай…

Они встали, прошли через опустевшую танцевальную площадку, путаясь ногами в обрывках серпантина. Дойдя до дверей, Жанна обернулась и увидела метрдотеля, сохранявшего все тот же вид, исполненный достоинства.

— Держи! Вот тебе сто франков, так уж и быть! Только в следующий раз не воображай, что я совсем дура!

Она не ошиблась: Дезирэ нашел их и, подъехав к ресторану, открыл дверцу машины.

— Домой! — устало сказала Жанна. У полковника была своя машина.

— Вы не едете с нами?

Нет, он предпочитал своих подружек. Дезирэ подсказал:

— Мадам будет, наверно, теплей внутри?

— Ты же знаешь, я ненавижу сидеть там, в глубине.

Тем не менее, отъехав несколько километров от Марселя, пришлось остановиться на пустынном шоссе, потому что ей стало холодно. Она накинула пальто шофера поверх своего. Жожо спала, голова ее моталась туда-сюда, Владимир курил, забившись в уголок.

Ему тоже было холодно, так как он не захватил пальто. И все чудился ему Блини, сидящий на вокзальной скамье. Он так ясно представлял себе этот пустынный перрон, когда ночной холод проникает под стеклянный свод.

Темноту прорезал белый треугольник фар, на этом фоне четко вырисовывался силуэт Жанны Папелье, так и не снявшей с головы пожарную каску. Спит она, что ли? Или нет?

Владимир курил не переставая, зажигая одну сигарету от окурка другой. И чувствовал, как вместе с холодом что-то еще постепенно охватывает все его существо — неясная пока еще ненависть к этой крепкой спине, к жирному затылку, неподвижно торчавшему перед ним по ту сторону стекла.

Жожо иногда вздыхала во сне и наконец бессознательно прижалась босыми ногами к бедру Владимира.

Глава 6

Прошло целых два месяца, а Владимиру все еще случалось, в особенности по утрам, когда он просыпался, говорить по-русски, чувствуя в то же время, что слова его погружаются в пустоту, и снова понимая, что он опять заговорил с Блини. А койка Блини на яхте так и стояла пустой. Дважды за это время, когда Владимир возвращался в поздний час, а с востока задувал сильный ветер, на эту койку, не раздеваясь, валился немой — огромная голова его, казалось, была кое-как сработана топором из деревянной чурки, огромные ноги всегда оставались босыми, а рот был разинут в беззвучном смехе.

Стоял июнь, вернее — близился июль. Просторные, свежеокрашенные пляжные постройки распахнули настежь окна и двери, и под рев громкоговорителей вовсю торговали чем угодно, от мороженого до буйябеса, коктейлями и тепловатым пивом. По всему пляжу, вкривь и вкось, выросло штук двести кабинок, а над ними — вышки для прыжков в воду и спортивная горка. Тротуары превратились в сплошную террасу, тесно уставленную круглыми столиками и легкими металлическими стульями.

В порт что ни день заходили все новые и новые суда, крупные и мелкие, байдарки, каноэ и еще какие-то нелепые предметы, похожие на гигантских пауков и приводимые в движение педалями.

По вечерам кто-нибудь приносил на мол граммофон, люди рассаживались в ряд и часами слушали его, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Какое-то здание, высотой с колокольню, заполненное крошечными квартирками, словно улей сотами, было набито до отказа, и все его окна зажигались, одно за другим, а на балконах виднелись чьи-то тени, облокотившиеся о перила.

Неужели Лили догадалась? Владимир всегда садился в один, и тот же уголок возле стойки. Как-то раз, выпив больше обычного, он внезапно вскочил с таким взволнованным видом, что руки Лили, наливавшие кому-то вино, застыли в воздухе. Она поняла: Владимир испугался! Она могла бы поклясться, что он чуть было не бросился бежать в кухню. И тут же проследила за его взглядом и нахмурилась: в кафе вошла компания парней. Владимир уселся на место, явно стыдясь своего волнения.

— Что с вами такое случилось? — спросила Лили. Он сделал вид, будто осматривает свой диванчик, потом ответил:

— Да ничего… Показалось, что меня укусила какая-то букашка…

Лили заметила, что один из вошедших парней был примерно того же роста, что Блини, и одет был в белые брюки и полосатую тельняшку, а на голове красовался американский берет.

Так одевались многие, но на сей раз это застало Владимира врасплох. Он даже не смотрел на застекленную дверь, когда за ней возник какой-то размытый силуэт. А ему почудилось, что вошел Блини…

По вечерам, возвращаясь из «Мимоз», он с тревогой вглядывался в темноту — ведь теперь в любой час парочки обнимались на каждом углу; люди с удовольствием спали на открытом воздухе, вместо того чтобы улечься в кровать. И вот перед тем, как войти в кубрик, он всегда зажигал свет, будто опасаясь, что сейчас увидит Блини спящим на своей койке. В Тулон он больше не ездил. Но ведь кавказец мог оказаться и в любом другом месте. Может, уже близко и появится с минуты на минуту.

От любого неожиданного звука Владимир вздрагивал и оборачивался, бросая злобные взгляды на тех, кто испугал его, сам того не зная.

За эти два месяца произошло два события: была сказана фраза, была сломана нога. И как раз фраза-то имела дальнейший отклик.

Элен по-прежнему жила на борту яхты, читала или рисовала акварелью, готовила себе еду, а ранним утром каталась на моторке. С Владимиром она обменивалась лишь несколькими словами, и то по необходимости.

Что касается работы — ее иногда выполнял Тони, иногда немой. Яхта содержалась в чистоте, но не более того. Тони по-прежнему рыбачил по ночам. Странный это был парень. С тех пор как он оказался на жалованье у Жанны Папелье, он стал называть Владимира капитаном, с самым серьезным видом прикладывая палец к козырьку фуражки.

— Что прикажете нынче утром, капитан? Он говорил «капитан» даже тогда, когда они вместе играли в белот, но это не мешало ему во всем поступать по-своему. Ему случалось развешивать для сушки сети вдоль всего борта. Он брал для своих нужд инструменты из машинного отделения, и Владимир не мог бы поручиться, что тот их не присваивает.

— Скажите, капитан, можно я возьму немного троса для моей сети?

В запасе было немало катушек нового троса, и Владимир не отказал. Он смутно помнил, что в тот день Элен была на палубе и слышала этот разговор. Но ведь она никогда не занималась яхтой.

— У меня вопрос к вам, — сказала она.

— Я вас слушаю.

— Вы разрешили Тони взять трос? Сеть сохла на молу, и новый трос поблескивал на солнце.

— Он спросил разрешения…

— И вы дали это разрешение?

Лицо его залил румянец, и он уставился взглядом в палубу, чтобы она не увидела, как горят его глаза.

— А моей матери известно, как разбазаривают снасти, предназначенные для яхты?

Не шевелясь, не дрогнув, он произнес:

— Вашу матушку не интересуют какие-то там веревки!

— Вот потому-то ее все и обкрадывают!

Он все еще оставался неподвижным, только дыхание его участилось.

— Вы составите для меня список всего, что имеется на борту. Я также требую, чтобы этот немой больше не чинил на палубе свои рыболовные принадлежности.

— Хорошо, мадмуазель.

— Минутку. Сколько стоит такая катушка троса?

— Около двухсот франков.

— Спасибо. Можете идти.

Он так и не узнал, сообщила ли Элен об этом матери. После очередного запоя та, как всегда, вела добропорядочную жизнь в течение нескольких недель, что очень раздражало слуг. Первой жертвой оказалась Жожо. Что произошло между обеими женщинами? Однажды утром, подходя к вилле, Владимир увидел, как Дезирэ спозаранку возвращается с вокзала.

— Одной меньше! — цинично объявил шофер. Жожо уехала после сцены, разыгравшейся накануне вечером. Отныне дом опустел, и надо было заполнить его деятельностью иного рода. Жанна Папелье была уже на ногах. Голос ее раздавался со стороны оранжереи — она отдавала распоряжения садовнику.

— Идите сюда, Владимир!

Она говорила «вы», это кое-что означало.

— Что, яхта в ходовом порядке? Примите меры, чтобы сняться с якоря дней через десять. Мы направимся в Неаполь, затем на Сицилию…

— Хорошо, мадам!

Он не дал себе труда противоречить. Каждый год, в одно и то же время, она собиралась в круиз. На борту начиналась лихорадочная работа. Яхта преображалась. Иногда команда в полном составе день за днем ждала приказа о выходе в море. Однажды добрались до Монте-Карло!

— Может быть, следует установить резервуар для пресной воды…

— Сколько это должно стоить?

— Не знаю. Тысячу франков.., возможно, больше.

— Никаких «возможно». Узнайте точную цену. Ею снова завладевала скупость. Она внезапно все меняла в саду, бралась за исправление каких-то недостатков машины и виллы, звонила всевозможным предпринимателям.

— Разумеется, вы мне найдете капитана! Это был намек на путешествие, завершившееся в Монте-Карло. Владимир, состоявший в должности капитана, нанял только матросов, рассчитывая на легкое морское плавание. И чуть было не угробил яхту на ментонском рейде.

— Постараюсь, мадам.

На яхте стали устанавливать резервуар для пресной воды, и Жанна Папелье каждое утро поднималась на борт и следила за работами, осыпая рабочих вопросами и советами.

Она стала толстеть. Владимир смотрел на нее все более неприязненным взглядом. Она же в отместку спрашивала его без всякого стеснения:

— Есть у вас какие-нибудь известия о Блини? Мне кажется, что, пока он оставался здесь, на корабле было куда больше порядка…

«Хорошенький кораблик», — как говорил Блини. Конечно, Тони с немым не наводили там такую чистоту, как Блини. Никогда кавказец не позволил бы кому бы то ни было унести хоть кусок троса, пусть даже несколько сантиметров. Владимир помнил, как он отказался одолжить какому-то рыбаку разводной ключ, потому что ключ этот был частью «хорошенького кораблика».

А как он прогонял осмелевших ребятишек, забиравшихся на палубу, чтобы нырнуть оттуда! А как он не давал спуску лодкам и каноэ, осмелившимся пристроиться вплотную к корпусу яхты!

И Владимиру непрестанно чудилось, что вот он сейчас обернется и встретит широкую улыбку Блини и его девичьи глаза…

Дважды Жанна Папелье проводила вечера в Ницце без него. Второй раз она вернулась в сопровождении Эдны, еще более белокурой, чем прежде.

— Она отправится с нами в круиз! Я сегодня вечером встретилась с ней в казино…

Знаменитый скандал был уже позабыт. Эдна снова вошла в милость. Она, как бывало раньше, поселилась в «Мимозах», а уже в субботу из Парижа приехал высокий молодой человек, весьма учтивый и внимательный, и чуть не согнулся вдвое, целуя руку Жанны Папелье.

— Жак Дюранти, мой жених…

Еще один жених! С графом было покончено. Теперешний жених оказался застенчивым инженером из хорошей семьи, который мог целыми часами сидеть возле Эдны, не выпуская се руки из своей.

Планы строились серьезные. Дюранти постарается взять отпуск на неделю, прилетит самолетом в Неаполь, и, таким образом, на его долю выпадет самая приятная часть круиза.

У него была старушка мать, и жил он с ней в уютной, но невеселой квартирке на левом берегу. Он говорил, что в конце года должен отслужить в армии как офицер запаса, и носил на лацкане пиджака патриотический значок.

Воскресным вечером, отвезя его на машине в Канн, на вокзал, шведка цинично вздыхала:

— Ну и болван! Можно шампанского, Жанна?

— Если хочешь!

Странно было видеть, как Жанна Папелье, надев очки, погружается в расчеты и пишет нескончаемые письма поверенному и нотариусу.

— Сколько горючего точно берут моторы, Владимир? Она сумела по дешевой цене раздобыть это горючее через приятеля, который им торговал и продавал ей по своей цене.

Выйдут ли они в море? Или нет? Два или три капитана откликнулись на приглашение Владимира, но он им все не давал ответа. Драма разыгралась однажды по поводу маленького моторчика, от которого заряжали аккумуляторы. Он все еще пребывал в неисправности. Механик приходил два раза. Жанна Папелье раздражалась и обвиняла всех и каждого. В тот день она вызвала нового механика из Ниццы, и Дезирэ тоже был привлечен к совету. Наклонившись над люком машинного отделения, она смотрела, как они работают. Эдна также была на борту, а Эетен, сидя на складном стульчике, поставленном в конце мола, набрасывала акварелью какой-то эскиз.

— Подождите! Я иду вниз… — внезапно закричала Жанна, потеряв терпение.

Для этого ей надо было перейти на нос яхты. Она прошла мимо Владимира, разозленная упрямством этого моторчика, не заметила, что люк, ведущий в кубрик, открыт, и внезапно исчезла, как будто люк втянул ее в себя. Раздался пронзительный вопль. Ее подняли, уложили на койку Блини, она жаловалась на боль в левой ноге, и Владимир, проверив ногу на сгиб, понял, что сломана берцовая кость.

Она тяжело дышала, стонала, ругала всех подряд.

— Принесите мне что-нибудь выпить хотя бы! Вы что, не видите, что эта боль меня с ума сводит?

Дочь подошла и спокойно взглянула на нее, как на чужую.

— На борту нет спиртного, — сказала она.

— Так найдите где-нибудь!..

Дезирэ сбегал к Политу и вернулся с бутылкой коньяка, заодно успев позвонить врачу. К его приходу Жанна уже выпила полбутылки и плакала как ребенок, ощупывая сломанную ногу.

Она тут же возненавидела яхту. Надумала с ней немедленно расстаться. Заявила, что продаст ее, и на чем свет стоит ругала Владимира за то, что тот оставил люк открытым.

— А ты-то что тут делаешь, на борту, когда у нас есть хорошая вилла? — бросила она дочери.

Она и слышать не хотела о клинике и настаивала на решении лечиться дома, у себя в спальне. На набережной собралось не меньше сотни человек. Они расступились, когда приехала машина «Скорой помощи». На борт подняли носилки, но самым трудным оказалось вытащить через люк пострадавшую.

Таким образом, разговорам о круизе пришел конец!

Жанне Папелье предстояло лежать до самого конца лета. Она в одиночку напивалась у себя в постели, не обращая внимания на сиделку, пытавшуюся ей это запретить.

— Кажется, я вам плачу, да или нет? Если я хочу пить, это мое личное дело, поняли?

— Нет, мадам.

— Что такое?

— Я говорю, что приехала сюда ухаживать за вами, и слушаться буду только врача.

Странное дело — мамаша Папелье, обычно не терпевшая возражений, на этот раз как будто подчинилась. Вместо прямой атаки на сиделку она пошла на хитрость. Владимиру было поручено проносить спиртное в плоских флягах. но сиделка быстро это распознала.

— И вам не стыдно? — сказала она ему. — Нечего сказать, красиво вы себя ведете!

Владимир цинично расхохотался. Разве это имело хоть какое-то значение по сравнению с тем, что сказала ему Элен? А уж по сравнению с тем, что он сам сделал…

Разве не преследовала его все время мысль, что Блини бродит где-то, быть может, поблизости от Гольф-Жуана, а быть может — здесь, в Гольф-Жуане?

Чем больше пила Жанна Папелье, тем больше он презирал ее. Его радовало даже то, что она так подурнела, — теперь, прикованная к кровати, она уже не следила за собой, не подкрашивала волосы, а в открытый ворот рубашки была видна сеть мелких морщинок на шее.

После выпивки она заводила разговор о дочери, предварительно удалив Эдну из комнаты.

— Она с тобой никогда не говорит обо мне, Владимир?

— Она со мной ни о чем не говорит.

В эти минуты взгляд ее становился на редкость проницательным, и Владимир чувствовал, что они друг друга понимают.

— Она приходит ко мне каждый день, потому что так полагается, но уходит отсюда как можно скорее. Она больше болтает с сиделкой, расспрашивает ее о каких-то технических подробностях…

Может быть, эти две девушки стали друзьями? Однажды вечером Владимир с удивлением увидел, что сиделка явилась на яхту и весь вечер просидела в салоне с Элен. Потом она стала приходить, не обращая внимания на Владимира. Это была девушка лет двадцати пяти, такая же спокойная, как Элен, но излишняя суровость и крепкое телосложение делали ее похожей на мужчину. Даже имя ее не шло к ней — ее звали Бланш.

Иногда Владимир, забравшись в машинное отделение, пытался подслушать, о чем говорят между собой эти девушки, но говорили они так тихо, что ему не удалось ничего услышать.

Жизнь опять становилась беспорядочной. Жанне уже нужны были две плоские фляги в день, и она опять откровенничала, как прежде.

— Как я несчастна, дружок мой Владимир! Каждый пользуется теперь тем, что я не могу передвигаться. Эдна скучает. Я чувствую, что ей хотелось бы пойти поразвлечься без меня. Втайне все они жалеют только об одном: что я не умерла. А я еще не собираюсь подыхать! Им долго придется терпеть, будь уверен…

Она беспокоилась:

— Что ты делал весь день? Надеюсь, не ухаживал за моей дочерью?

Вдруг, совсем иным голосом:

— Слушай! Как ты думаешь: она еще девушка? Странно, что я тебя об этом спрашиваю… Но каждый раз, как я смотрю на тебя, я задаюсь этим вопросом…

— Еще бы! — серьезно отвечал Владимир.

— Ты говоришь «еще бы», но ничего в этом не смыслишь. Вот, например, я вышла замуж девушкой, а поверить этому не мог даже мой муж. Странно, как подумаешь, что моя дочь в один прекрасный день… Передай-ка мне бутылку!

Владимир смотрел на нее все более тяжелым взглядом. Как-то раз Жанна Папелье это заметила, и ее охватило что-то вроде недоброго предчувствия.

— Владимир! — воскликнула она.

— Что?

— Почему ты так смотришь на меня?

— Я?

— Как будто ненавидишь… Или нет… Даже кажется, что… Не знаю толком, что кажется… В общем, ты стал совсем другим.

Немного позже она вернулась к этому вопросу.

— Послушай, Владимир, я скажу тебе доброе слово, и ты его запомни: мы с тобой можем ссориться… Подчас, может быть, даже можем ненавидеть друг друга. Я тебе много чего наговорю со злости. Но понимаешь, ведь у тебя никого нет, кроме меня, а у меня — кроме тебя. Не веришь?

— Может быть, и так.

— Остальные-то, вокруг нас, просто звук пустой… А мы с тобой понимаем друг друга, даже когда молчим. Вот ты смотришь на меня и думаешь — уродливая старуха… А все-таки вынужден спать со мной! И ты мне тоже нужен…

Они слышали шаги сиделки в соседней комнате. В спальне стоял затхлый воздух, несмотря на то, что окна были всегда открыты настежь.

— Вспомни, что случилось у тебя с Блини! Разве я тебя хоть раз этим попрекнула? Нет! Потому что я знала, что ты иначе поступить не мог… — И добавила, понизив голос:

— Мне он тоже иногда мешал. Понимаешь ты, дурак этакий? Скажи, понимаешь, подлюга?

А потом шли угрозы:

— Если ты меня когда-нибудь вздумаешь бросить — прямо не знаю, что я могу натворить… Да нет, ты трус, ты меня не бросишь, знаю! Что с тобой станется без меня?

«Что с тобой станется без меня?»

Тысячи людей вокруг них, причудливо разодетые, пили на террасах, танцевали, часами валялись на солнце. В доме-башне жили десятки парочек и семейств. Машины сновали взад-вперед, беспричинно крякая, точно утки, а по вечерам блуждающие тени мелькали то здесь, то там во влажной ночной тьме.

Что-то сейчас делает Блини? И почему в этот вторник на борту яхты разыгралась такая ужасная сцена?

Владимир только что вытащил их сундука граммофон, который они с Блини купили, заплатив поровну, когда жили в Константинополе. Он смотрел на граммофон, но не заводил его и думал, что эта вещь все еще принадлежит им обоим. И вдруг невольно прислушался к каким-то неожиданным звукам, доносившимся из салона, тихим, однообразным звукам, похожим на рыдания.

Не долго раздумывая, он выбежал на палубу и уже собирался спуститься в салон, когда люк резко захлопнулся у него перед самым носом.

Это сделала мадмуазель Бланш, сиделка, бросившаяся ему наперерез. Она не плакала — стало быть, плакала Элен.

Он не знал, что делать, куда себя деть, куда идти. Это был час тихих прогулок в наступающих сумерках. То одна, то другая пара останавливалась, разглядывая яхту.

Владимир рискнул наклониться и заглянуть в иллюминатор и тут же пожалел об этом, потому что понял: никогда ему не забыть того, что увидел.

Элен не то полулежала, не то стояла на коленях на полу! На коленях перед сиделкой! И плакала. И как будто умоляла ее о чем-то.

Владимир поспешно откинулся назад, так как мадмуазель Бланш повернулась к нему с весьма нелюбезным выражением лица. Он стал ходить по палубе. Потом подумал, что внизу могут услышать его шаги и это смутит девушку.

Он спустился на берег, машинально зашел к Политу и бросился на свой диванчик в углу. Какие-то молодые люди толпились у стойки. Один из них пытался погладить бедро Лили, а она отводила его руку, поглядывая на Владимира.

Он не заказал выпивки. Встал, не в силах усидеть на месте, и вышел, охваченный страшным волнением, — ему казалось, что Блини прячется где-то близко.

С набережной он видел освещенные окна салона. Он все думал, плачет ли еще Элен, и боялся двинуться вперед или назад. Вот и стоял неподвижно в темноте, настороже.

— Угостить вас стаканчиком, капитан? — предложил Тони.

— Нет, спасибо.

Он отошел в сторону, потом поднялся на палубу, уселся там в углу, напрягая слух, и увидел, что в иллюминаторе каюты Элен зажегся свет. Но та, сиделка, все еще оставалась на яхте. Минуты бежали одна за другой. Было одиннадцать часов вечера, и на молу оставалось всего несколько парочек. Тони с немым, сидя в лодке, готовили сети к ночной рыбалке.

Наконец открылся люк салона. Мадмуазель Бланш вышла на палубу, уверенная, что где-то здесь застанет Владимира.

— На минутку, — сухо сказала она. Она первой спустилась по сходням и сделала несколько шагов по молу. Он шел следом за ней. Она остановилась и подождала его.

— Я хочу, чтобы вы мне ответили на один вопрос как можно откровенней.

Они помолчали. Владимир поймал неприязненный взгляд, устремленный на него, такой же презрительный, как взгляд Элен.

— Это правда, что ваш приятель был вором?

— Почему вы спрашиваете?

— Отвечайте! Не бойтесь! И главное — не старайтесь понять, вы наверняка все поймете неверно. Блини был вором?

— Кольцо было найдено в…

— Это я знаю! Я не спрашиваю, были ли вы его сообщником…

Он молчал, уставившись на какой-то огонек на набережной.

— Вы ничего не хотите мне сказать? — настаивала сиделка.

— Я?

— Да, вы! Впрочем, хватит. Я буду ночевать на яхте. Приготовьте мне койку в салоне.

В салоне были две дополнительные койки, которые днем, как в пульмановских вагонах, откидывались к стене.

Владимир спустился, а девушка осталась в ожидании на палубе. Его удивил донесшийся до него сильный запах эфира. Ему казалось, что он все еще слышит тихие рыдания в каюте Элен.

Вдруг послышался ее голос:

— Это вы?

— Я, — ответил он.

— Где мадмуазель Бланш?

— Сейчас спустится.

Он постелил на матрац простыню. Сиделка бесшумно спустилась и сказала:

— Хорошо, дальше я постелю сама.

Он собирался выйти, но она остановила его.

— Вы собираетесь ночевать на яхте? — спросила она.

— Да, как всегда.

— Нет, не всегда. Вы ведь иногда ночуете на вилле. Вы не могли бы это сделать сегодня?

— Хорошо.

Она говорила так спокойно и властно, что он не мог не подчиниться. Он понял, что должен покинуть яхту, но идти на виллу ему не хотелось.

До часу ночи он оставался у Полита, так как компания молодежи все еще была там и ради них кафе не закрывалось. В этот вечер он наконец заметил, что Лили влюблена в него, но это ничуть его не обрадовало и даже не польстило его самолюбию.

— Вот дура-то! — буркнул он.

Его даже раздражало, когда она обслуживала посетителей, то и дело поглядывая на него и краснея, когда их глаза встречались. Что, собственно, думает она о нем, что привело ее в такое волнение? Что она вообразила?

Выпил он очень много. Это было ему необходимо. Потом оказался на пляже, в полном одиночестве, только чьи-то шаги доносились к нему издалека. Поставленные в ряд кабинки тянулись по всему пляжу. Он попытался открыть одну, другую, наконец добрался до такой, где дверь не была заперта, и улегся там, положив голову на согнутую руку. К трем часам утра, видимо, поднялся ветер, так как ему стало холодно и показалось, что волны плещутся совсем близко от него.

Когда он проснулся, по пляжу расхаживали двое мужчин, подбирая крючками разбросанные бумажки. Они с удивлением смотрели, как он выходит из кабины, в мятых брюках, с всклокоченными волосами.

Его вдруг поразила мысль, что Блини, возможно, вынужден тоже спать где-то в случайно обретенном убежище. Им чуть было не пришлось так провести ночь однажды зимой в Берлине, но в тот вечер нашелся соотечественник, который привел их к себе на склад, забитый велосипедами.

Когда он оказался возле кафе Полита, тот был уже на ногах и смотрел на него с заметным любопытством.

— Уже встали? Вы были на вилле?

Он не ответил. Сиделка тоже была уже одета и собиралась в путь. Она ждала Владимира на палубе и пошла ему навстречу.

— Вы были в «Мимозах»?

— Нет!

— Где же вы провели ночь?

— Вот там. — Он указал на пляж. Она бросила на него какой-то странный взгляд и вздохнула.

— Послушайте. Вы должны присматривать за Элен. Не могу вам раскрыть, в чем дело, но лучше бы она не уходила куда-то далеко от яхты…

— Она спит сейчас?

— Да, спит! Не будите ее. Я скоро к ней вернусь. И она пошла прочь ровным шагом, как человек, идущий на работу.

Глава 7

Он спустился в салон, чтобы навести там порядок, и машинально присел на краешек койки, на которой ночью спала сиделка. Подушка была еще примята ее головой, и Владимир ясно представил себе темные волосы мадмуазель Бланш на фоне белой наволочки и ее лицо, сохранившее даже во сне суровое выражение.

Он открыл иллюминатор, чтобы освежить затхлый воздух салона. Потом вздохнул, встал, сложил простыню и одеяло, но его не оставляла мысль, что чуть раньше девушка одевалась здесь.

Мысль об Элен, спавшей в своей каюте, волновала его, а простыни мадмуазель Бланш вызывали в нем смутное отвращение. Но почему?

Владимир чувствовал себя усталым. Он еще не успел побриться, и щетина на лице его сильно отросла.

Он снова уселся, посмотрел по сторонам, стараясь догадаться, почему вчера вечером Элен, всегда отлично владевшая собой, дошла до того, что всхлипывала и стонала на глазах у этой чужой женщины. Шаги за дверью заставили его вздрогнуть. Дверь открылась, Элен взглянула на него и отшатнулась.

— Вы здесь! — воскликнула она.

Элен, вероятно, решила, что в салоне находится сиделка, так как пришла туда в ночной рубашке, даже не пригладив волосы. На минуту она вернулась к себе в каюту и вышла оттуда уже наспех причесанной и в халате.

Владимир впервые видел ее такой, и ему казалось, что вокруг нее еще витают ночные запахи.

Подобно своей матери, подобно Жожо, подобно Эдне, она сунула босые ноги в шлепанцы и, открыв стенной шкаф, достала оттуда бутылку минеральной воды.

— Что вы здесь делаете? — спросила она наконец усталым голосом — Прибрал в салоне.

— Мадмуазель Бланш давно ушла?

— Еще часу не прошло.

— Спасибо.

Этим «спасибо» она его выпроваживала. Поглядывала на люк, ясно давая понять, что хочет остаться одна. Но Владимир, будто не понимая намека, не двигался с места и не сводил глаз с бутылки и стакана. Ему чудилось, что на столе лежит колода карт. И с одной стороны сидит Элен, с другой — Блини.

«Вот этот и вон тот…».

Он украдкой рассматривал девушку, ее потемневшие веки, усталые глаза.

— Я же просила вас уйти, — произнесла она со своей обычной холодностью.

На этот раз он встал, вышел на палубу, сел на бортовой поручень, но ход мыслей его не прерывался. Собственно говоря, это были не мысли, а скорее какие-то ощущения, которые он пытался связать друг с другом. В то же время он то и дело оборачивался, смотрел, уж не подглядывает ли за ним Блини?

Какой нынче день? Вторник. День, когда приезжает муж Жанны. Сейчас Владимир увидит его на вилле, в белом костюме и панаме; он скуп на жесты и на слова, будто точно знает, какое количество их осталось ему потратить.

Он позавтракает и уедет в Ниццу, где, как обычно, выйдет на прогулку, перед тем как засесть в клубе за чтение газет.

А Владимиру предстоит в который раз терпеть очередные Жаннины капризы!

Он чувствовал себя усталым, физически и душевно. Смотрел на люк и думал: пора идти одеваться, а сил на это нет.

Теперь ему стало ясно: все, чем он занимался прежде, в счет не шло. Против собственной воли, он стал здесь в какой-то степени слугой. Да, ему случалось подыгрывать Жанне Папелье, но ведь жить-то надо было! Да, он играл роль любовника, но ведь это было единственным способом внедриться в этот дом…

И пил он по всем этим причинам, чтобы забыться и не осознавать свое положение.

Одно только шло в счет, одно только никогда ему не простится — Блини.

Теперь он даже не мог найти четкого ответа на вопрос зачем он это сделал? Он все смотрел на люк затуманившимися глазами Ему хотелось поговорить с Блини по-русски Ему казалось, что он слышит его громкий ребяческий смех…

— Владимир!

Он вздрогнул, поглощенный этими мыслями до такой степени, что огляделся по сторонам и только тогда увидел, что Элен выглянула из салонного люка. Ее бледность поразила его В салоне он этого почти не заметил, но на ярком солнце его ужаснуло ее измученное лицо.

— Прошу вас, спуститесь на минуту. Он пошел вниз вслед за ней. Она стояла перед ним, а он не решался сесть.

— Садитесь!

— Но…

— А я говорю — садитесь, — нетерпеливо сказала она. — Я не могу разговаривать с вами, когда вы стоите.

Это было так непохоже на ее обычную манеру разговаривать. Рука ее теребила платочек.

— Вы деньги любите? — спросила она вдруг, не глядя на него.

Владимир даже не улыбнулся. Это было так неожиданно! Он был не только равнодушен к деньгам, у него вообще отсутствовало чувство собственности, до такой степени, что он даже часов не носил. Дважды покупал и оба раза оставлял в бистро, когда нечем было платить за выпивку.

— Постарайтесь понять меня… — продолжала Элен, повернувшись к нему, — в лице ее не было ни кровинки. — Вы мне нужны! Закройте люк…

Он закрыл, да так и остался стоять..

— Садитесь!

Это была совсем не та Элен. В какое-то мгновение ему показалось, что она потеряла рассудок и этим-то можно объяснить слова сиделки. Она говорила отрывистыми фразами, то не находя слов, то вдруг выпаливая их с головокружительной быстротой.

— Когда все будет позади, я дам вам денег и вы уедете У меня есть немного собственных денег. Наследство от отца.

И все-таки она оттягивала решающий разговор. Налила себе воды и тут же забыла, не выпила.

— Вы мужчина… Вам легче все это предпринять… Мадмуазель Бланш отказалась…

Кто-то завел свой лодочный мотор, раздались выхлопы, потом их сменило ровное урчание.

— Так вот, Владимир… Вы должны найти врача, который бы согласился…

Владимир встал, не в силах произнести ни единого слова. Она сухо добавила, таким голосом, будто бросила ему в лицо ругательство:

— Я беременна! Поняли наконец?

Он стоял неподвижно, оцепенев. Выражение лица его было, по-видимому, таким странным, что Элен усмехнулась:

— Вы удивлены?

О, не из дружеских чувств обратилась она к нему! Ее признание вовсе не говорит о доверии, совсем напротив! Она презирает его. Вот почему она прежде всего упомянула о деньгах. Кого она меньше всего может стыдиться? Разумеется, человека, который всегда находится в самом постыдном положении.

Он был уверен, что она думает именно так.

— Понимаете, что мне от вас нужно? Этот ребенок не должен родиться! Скорее уж я сама умру, покончу с собой и с ним. Я знаю, что есть акушерки, которые за это берутся. Разузнайте. Сделайте все возможное…

Она не плакала, но казалось, она вот-вот рухнет на пол с размаху. Чтобы поддержать в себе силы, она ходила и ходила вокруг стола, а Владимир не сводил с нее глаз.

— Поняли? — повторила она, выведенная из себя его молчанием. — Почему вы молчите?

— Мадмуазель… — пробормотал он.

— Что «мадмуазель»? Комедию хотите ломать? Нет! Он задыхался. Глядя на стол, он словно видел опять на нем колоду карт, слышал смех Блини.

— Вы сделаете то, о чем я прошу? Говорить об этом, разумеется, ни с кем не следует. Впрочем, это и в ваших интересах, не только в моих. Вот, возьмите!

Она заранее приготовила деньги! Вынула из ящика пять купюр по тысяче франков и протянула ему.

— На первые расходы…

Внезапно Владимир оперся локтями о стол, спрятал лицо в ладони и заплакал. Никогда, никогда в жизни он не чувствовал себя таким несчастным. Ему казалось, что он достиг последнего предела человеческого страдания. Он не осмеливался взглянуть на девушку, а она, потеряв терпение, бросила ему как приказ:

— Успокойтесь, пожалуйста! Ненавижу такие сцены… Он бы и рад был повиноваться, но не мог справиться со слезами и шепотом приговаривал по-русски что-то непонятное Элен.

— Вы слушаете, Владимир?

Наконец он смог вытереть глаза и отнять руки от опухшего лица. Пробормотал, глядя в сторону:

— Это Блини?

— Да, ваш дружок! — ответила она с ненавистью. — Сможете потом с ним встретиться и сказать ему…

Он вышел, не взяв денег, не ответив ни слова. Он вышел, потому что был не в силах там оставаться.

— Владимир!

— Да…

— Могу я на вас рассчитывать? Слушайте хорошенько, это ведь не блеф. Если вы в ближайшие дни не поможете мне, меня найдут в порту, на дне…

— Да, — повторил он, сам не зная что говорит.

— Вы сделаете все, что нужно?

Он все-таки взял деньги, машинально сунул их в карман своих полотняных брюк. Выйдя наверх, он был поражен солнечным светом и оживлением на пляже.

— Вы были здесь? — раздался чей-то голос. Он круто повернулся и увидел возле себя Эдну, в пляжной пижаме и открытых сандалиях, сквозь которые блестели накрашенные ногти.

— Вы не прокатите меня на моторке, Владимир?

— Нет!

— Что это с вами? Да вы, никак, плачете?

— Нет! — в ярости крикнул он.

Он спустился в кубрик, закрыл люк у себя над головой и оказался в полумраке.

Значит, Блини… Он разорвал в клочья подвернувшуюся под руку майку, бросился на койку и снова заплакал, сам с собой говоря на родном языке… Вдруг он нащупал в кармане что-то твердое — это были купюры!

А он-то ведь ни о чем не догадывался! Уходил, оставлял их в салоне за карточной игрой, за ребяческой стряпней! По вечерам, возвращаясь, он видел Блини на койке, и ему и в голову не приходило, что немного раньше…

— Капитан! Эй, капитан!

На этот раз это был Тони, ему надо было знать, понадобится ли моторка. Владимир вышел на палубу, глаза его были красными от слез; Эдна сидела на крыше рубки.

— Что с ней творится? — спросила шведка, показывая на салон. — Захлопнула дверь у меня перед носом, кричит, что никого не хочет видеть. Идете на виллу, Владимир?

Он сам не знал. Пошел переодеться, но бриться не стал. Да, он пойдет на виллу! А вот что он там делать будет — сам не знал. Когда он ступил на сходни, люк салона опять открылся.

— Владимир!

Он бросился туда. Элен так с утра и не переоделась, лицо ее было все таким же измученным и неподвижным.

— Так я могу на вас рассчитывать? Он кивнул, чтобы успокоить ее. Но сам ничего еще не знал, еще не задался этим вопросом.

— Хорошо! Если вы не сдержите слова, я всегда успею…

Эдна ждала его на набережной, возле машины. Лили улыбалась ему с террасы кафе Полита, и улыбка эта была ему отвратительна.

— Вы здорово напились вчера вечером? — спросила Эдна, внимательно глядя на него.

— Может быть.

— Смотрите, заболеете от этого в один прекрасный день — что тогда? Вы никогда не болели?

— Нет!

Машина мчалась. Дезирэ вел ее, равнодушно повернувшись к ним спиной.

— А мне когда-то делали операцию аппендицита… Он злобно посмотрел на нее. Зачем она говорит об операциях, в то время как…

— Это был лучший хирург в Стокгольме, и все-таки я чудом осталась жива!

Как он ее ненавидел! Ненавидел машину, Дезирэ, виллу, куда они ехали! Ему казалось, что вот сейчас он набросится на Жанну Папелье, лежащую на кушетке, встряхнет ее, закричит; «И вам не стыдно? Вот что случилось по вашей вине!» Солнечные лучи чуть ли не отвесно падали в сад, который расцвел как никогда прежде, садовник подкладывал на клумбы чернозем, привезенный на тачке. В прихожей Владимир заметил трость г-на Папелье в подставке для зонтиков.

Он поднялся наверх. Кушетка Жанны стояла на террасе второго этажа, муж ее, в летнем шелковом костюме, сидел рядом с ней.

— В чем дело, Владимир? — спросила Жанна, едва завидев его.

— Ни в чем!

Она внимательно посмотрела на него, а муж только кивнул ему.

— Ты что-то скрываешь. Что случилось?

— Уверяю вас…

— Врешь еще хуже, чем Блини. Ладно, сейчас все расскажешь. Вели мадмуазель Бланш подать мне сюда шампанского.

Сиделку он еще не видел. Застал ее в ванной комнате.

Она с любопытством уставилась на его опухшее лицо и затуманенные глаза.

— Что с вами такое?

— Ничего! Мадам хочет шампанского.

Ему нужно остановиться, вот и все! Сесть, все равно где. Не шевелиться. Не думать. Он был не в силах вернуться на террасу, не в силах спуститься вниз к Эдне, не в силах пройти на яхту или запереться у Полита, чтобы напиться там у стойки.

Как он ненавидел их всех! Все, что так или иначе исходило от Жанны Папелье. Ее голос доносился до спальни. Она говорила мужу: «…а потом мне надо будет провести недели две в Париже… Владимир!»

Он подошел.

— Ты велел подать шампанское? Потом она пояснила им обоим:

— По-моему, она хорошая сиделка, но упряма как мул. Вначале под тем предлогом, будто она за мной ухаживает, а не прислуживает, Бланш отказала мне в выпивке и вызывала для этого горничную…

— У вас есть какие-нибудь известия о вашем приятеле? — спросил г-н Папелье, отдавая долг вежливости.

Он всегда был чрезвычайно любезен со всеми, но любезность эта была приторной и безликой.

— Оставь Владимира в покое! Не знаю, что на него сегодня нашло, но в конце концов узнаю. Моя дочь на яхте?

— Да.

Ну и разжирела эта Жанна Папелье! Особенно толстой и коротконогой выглядела она на этой кушетке, в глаза бросались все ее три подбородка, нависшие один над другим. Горничная внесла поднос с шампанским.

— Хотите?

Нет. Оба отказались, оба чего-то ждали, как все, кто имел с ней дело. Она сама не знала, что делать, о чем говорить. У ее ног расстилался сад, беспорядочная мешанина цветов, пальм, зонтичных сосен. А еще ниже, в просвете, виднелось море, гладкое, как металлический лист.

Но Владимир смотрел не на эту картину, а на женщину, которая пила, приподнявшись на локте, и снова чувствовал со всей ясностью, как ненависть к ней охватывает все его существо.

— Куда ты идешь?

— Никуда! — ответил он, не оборачиваясь.

И он действительно никуда не пошел! Он просто бродил по каннским улицам, заходил в бары, где его никто не знал, потом увидел вокзал, и ему захотелось выйти на платформу, словно этим он мог закрепить на своей сетчатке ту скамейку, где Блини сидел и ждал.

Как раз сюда по субботам приезжала машина за новым женихом Эдны. Он привозил конфеты. Он выходил на перрон, дрожа от волнения. В воскресенье вечером он уезжал, взяв с нее обещание думать о нем каждый вечер перед сном, пусть даже только десять минут.

— Кретин несчастный! — проворчал Владимир.

Что он рассказывает матери, вернувшись домой? Что Эдна — самая умная девушка на свете? Что она удивительная, ни на кого не похожая? Надо видеть, как Жанна Папелье смотрит на него своими глазищами, когда он ухаживает за этой шведкой! Ей даже не смешно. Она как будто говорит про себя: «Подумать только, вот глупое животное-то!» И такое наивное вдобавок. Исполненное жажды жизни. Исполненное стремления к счастью. Подъезжая к вокзалу, бедняга жених уже втягивал в себя воздух, прикрыв глаза. «Я вдыхаю запах всех цветов этого рая!» — шептал он.

О, как теперь ненавидел ее Владимир! Ее, да, ее, Жанну Папелье. Потому что все вокруг, все это — она! Он не мог яснее выразить свою мысль, но ему казалось, что она пачкает все, к чему прикасается.

Вот, например, когда они с Блини нанялись к ней на работу… До этого они годами бедствовали… Нередко голодали…

И вдруг их пригласили в земной рай, где жизнь протекала среди всяческого изобилия.

«Мой хорошенький кораблик…».

И Блини ласкал яхту, точно так же, как жених Эдны вдыхал ароматы Лазурного берега. Он ее чистил, он ее драил, он ее красил, будто так уж важно, чисто или грязно на «Электре»!

Целые дни он на это тратил… Ночью, бывало, вставал, в бурю, шел проверить швартовы! Гонял прочь мальчишек, чтобы не запачкали палубу, прыгая с борта в море!

А разве сам он, Владимир, не был в свое время таким же?

Она все изгадила, все загубила. И теперь, понурив голову, он бесцельно брел по берегу, не думая, куда идет.

Бедная Элен! Она-то еще во что-то верит! Она валялась в ногах у этой сиделки! Она заставила себя бросить в лицо Владимиру признание в своем бесчестье! Бесчестье! Да вспомнит ли она об этом через несколько лет? Когда станет другой, такой, как мать…

Он шел по пляжу через толпу, но никого не видел. Одна только мысль, нет, вернее, дыхание мысли, мало-помалу проникала в него.

Может быть, еще не поздно вырваться отсюда? Он встретится с Блини. Не может не встретиться. И они вдвоем снова начнут свою бродячую жизнь, будто и не было никогда никакой «Электры», никакой Жанны Папелье.

Возможно, ни шампанского, ни виски пить им уже не придется, но по утрам, в воскресенье, они будут гулять по городу, все равно по какому, потолкутся на рынке среди других покупателей, остановятся в нерешительности перед кинотеатром…

А в комнате у них на столе будет стоять старый граммофон, который они когда-то купили на свои первые сбережения, Его охватило нетерпение, от которого что-то сжималось в груди. Уехать бы сейчас, немедленно, в Тулой, разыскать там Блини…

Будто Блини так и ждет его в Тулоне. Ну и пусть! Он нападет на его след. Он не станет хитрить и лгать ему. Просто скажет, отведя взгляд: «Я завидовал тебе, понял? Ты жил день за днем в этой грязи и не испачкался… Доказательство тому — молодая девушка, которая смотрела на меня с презрением, даже с отвращением, а к тебе сразу пошла навстречу, узнав в тебе — самое себя…»

Он вздрогнул, на миг ему почудилось, что он бредит, — перед ним была яхта, и на палубе в шезлонге сидела Элен в своей обычной позе, с книгой на коленях.

Как будто ничего не произошло, как будто она не унижалась перед сиделкой, как будто не давала Владимиру этого страшного поручения…

Он поднялся по сходням. Она услышала его шаги и тихо спросила, не повернувшись к нему:

— Ну что?

— Ничего.

— Вы не занимались тем, что я вам поручила?

— Пока что нет…

И тут же солгал, чтобы не порвать эту связь, установившуюся между ними:

— Я навел кой-какие справки…

— Это ведь, должно быть, вовсе не трудно! — возразила она.

Звучали ли в ее голосе горечь, отчаяние? Me открылся ли перед ней какой-то совсем новый мир?

— Хотите, я принесу вам что-нибудь поесть? Ему так хотелось сходить для нее на рынок с продуктовой сеткой, как это делал Блини.

— Я уже все купила.

— Значит, вам ничего не нужно?

— Спасибо, ничего.

Она читала или делала вид, что читает. Признание, сделанное ею утром, ничуть не приблизило ее к нему. Напротив, она выбрала его именно потому, что он был для нее самым чужим человеком, которому можно сказать решительно все, так как это не имеет никакого значения.

Владимир спустился к себе. Чуть позже он услышал шаги на палубе и, высунувшись из люка, увидел, что пришла сиделка.

Мадмуазель Бланш казалась взволнованной. Она уселась на крышу рубки, лицом к Элен, и стала шепотом ее расспрашивать. А Элен оставалась спокойной и не отводила глаз от книги.

Сиделка на чем-то настаивала, Бланш, видимо, встревожило это неожиданное спокойствие, она озарилась, будто стараясь найти его причину. И наконец заметила Владимира, не успевшего еще закрыть люк.

Было далеко за полдень, когда он решил пойти к Политу. Элен уже не было на палубе, — видимо, она готовила себе обед в салоне. На молу никого не было — все обедали.

Владимир совсем не думал о сиделке, как вдруг, войдя в ресторан, увидел ее в уголке, сидящей в ожидании кого-то.

— Мсье Владимир! — позвала она. Он уселся с ней рядом и пожал плечами, увидев, как погрустнела Лили, решившая, что это любовное свидание.

— Скажите правду. Она говорила с вами?

— Почему вы так думаете?

— Не лгите. Что-то, несомненно, произошло сегодня. Она стала совсем другой…

Сиделка всматривалась в его лицо. Эта тоже презирает его от всей души!

— Не знаю, что вы хотите сказать…

— Неужели? И вы уверены, что она не просила вас о чем-то, на что вы не согласились?

На ее лице появилось угрожающее выражение.

— Не понимаю.

— Надеюсь. Тем лучше для вас. Ведь если вы это сделаете…

Она встала.

— Вот и все, что я хотела вам сказать. Если вы не поняли — ваше счастье. В таком случае попрошу вас забыть этот разговор, а главное — никому о нем ни слова. Но я по глазам вижу, что вы лжете…

Она вышла. Кое-кто посмотрел ей вслед, так непривычно сурово было ее лицо в этом зале, где всех занимала только еда и выпивка.

— Что вы закажете? — спросила Лили. — У нас сейчас рубцы…

С этой дурочки станется сейчас пойти на кухню, чтобы там поплакать!

Глава 8

— Мсье Владимир!

Лицо русского парня не дрогнуло. Голос повторил громче:

— Мсье Владимир! Месье Владимир!

Только на четвертый раз что-то шевельнулось в этом лице, как бы намекая, что Владимир уже в пути, уже уходит из далекого мира, в который был погружен.

— Мсье Владимир!

Лицо было опухшим, красным и залито потом. Глаза медленно приоткрылись, бесцельный взгляд никак не мог сосредоточиться на шофере, сидевшем на корточках возле люка.

— Чего надо? — пробормотал непослушный язык.

— Хозяйка вас требует.

Владимир все еще не мог проснуться. Он повернулся к стенке, подтянул ноги к подбородку, вздохнул, закрыл глаза…

— Эй, мсье Владимир!

Одним рывком Владимир выпрямился, сел на койке, потер ладонями лицо.

— Который час?

— Десять минут шестого.

— Шестого? Утра? Вечера?

Он это сказал, сам не понимая своих слов, и удивился смеху шофера.

— Ну, вы даете! Здорово приняли вчера, верно? Пять часов дня и еще десять минут, если угодно! Давайте в темпе, хозяйка сегодня не в настроении. Смотрите не завалитесь опять в койку!

Владимир что-то проворчал, Дезирэ отошел, и в люке снова заголубело небо. Пять часов дня! Значит, того самого дня, когда он проснулся, замерзший, окостеневший, в пляжной кабинке…

Потом постель сиделки, унылый запах ее простынь… Потом — Элен, потом…

Как бы то ни было, сегодня вторник, день мсье Папелье и его вечного шелкового костюма. А также день, когда у Полита на обед рубцы!

Дезирэ ошибался, думая, что Владимир все это время проспал. Всего-то он, должно быть, спал в течение последних нескольких минут. Все остальные часы он, закрыв глаза, но чувствуя в то же время светлый квадрат люка, блуждал в иных, залитых солнцем странах, охваченных душной, лихорадочной дремотой, вроде того сада в раннем его детстве, когда он заснул на солнышке, а его мать…

Владимир провел ладонями по щекам и почувствовал что небрит, но бриться не было сил. Кое-как он оделся — полотняные туфли, мятые белые брюки, полосатая тельняшка…

Сон не принес ему отдыха, а напротив — утомил, в животе была тяжесть, руки и ноги затекли… Шаги на палубе: опять этот Дезирэ.

— Мне же нагорит из-за вас, — беспокоился он.

— Сейчас иду!

Владимир еще не знал, что ему предстоит, не знал, что сейчас он доживает последние минуты былой жизни. Выйдя на палубу, он глазами поискал Элен, но увидел только пустой шезлонг и брошенную на нем книгу.

В салоне слышались голоса. Он наклонился, увидел мадмуазель Бланш — опять она! — и со вздохом отошел.

— Подождите меня! Мне надо выпить! У Полита как раз находился вице-мэр. Владимир заказал виски, чтобы подбодриться.

— Кстати, у меня ведь так и нет документов вашего приятеля… А мне нужен его новый адрес, поскольку он переехал…

Владимир спокойно взглянул на того, будто предвидел, что отныне это все для него — пустая болтовня.

— Он вам не пишет?

Владимир покачал головой, рассматривая в то же время Лили, надевшую яркое платье в свой выходной день.

А она, дура, плакала из-за него! Примеряет шляпку перед зеркалом и старается придать лицу трагическое выражение. Будто топиться собралась…

— Еще виски!

Дезирэ старался призвать его к порядку гудками клаксона. Владимир наконец уселся рядом с ним, голубые глаза его казались еще светлей, чем обычно, чуть ли не прозрачными.

— Знаете, она ведь выгнала сиделку… Машина мчалась мимо пляжа, мимо ласкового, шелковистого моря, усеянного головами купающихся.

— За что?

— Да за то, что та смоталась в полдень, не спросясь. А сама-то ведь запила по новой.

Обрывки всего увиденного за утро словно прилипли у него к сетчатке. И в то же время ему казалось, что он опять вдыхает пряные запахи Константинополя, захотелось выпить стаканчик «раки», тамошней водки, но в Канне, конечно, ее не найдешь.

Машина остановилась у входа на виллу.

— Не очень-то спешил! — крикнула с балкона Жанна Папелье.

Владимир медленно поднялся по лестнице, с непривычной для него раскованностью.

— Что ты поделывал? — спросила она, не сводя с него влажных глаз.

— Спал.

— Стало быть, все кругом спят? Эдна выдула стаканчик-другой после завтрака и залегла! Ну, садись! Налей-ка мне виски.

На столе было все, что нужно, — виски, ведерко со льдом, сифоны… Жанна, должно быть, тоже только что встала, даже причесаться не успела, из-под распахнутого халата виднелась грязноватая розовая ночная рубашка. Левая нога, по-прежнему в гипсе, покоилась на табуретке.

— Да что с тобой такое? — спросила она, рассматривая его.

— Со мной? Ничего…

— Скучно мне, Владимир! Все на меня дуются… Пришлось прогнать сиделку — все время шляется где-то, не спросясь… А про Эдну я вот что скажу; подлюга она. Не зря я тогда ее выставила…

Владимир не вслушивался в слова, до него доходил только дребезжащий голос, загрязнявший, казалось, чистый предвечерний воздух.

Редко выдаются такие вечера, когда все кажется особенным — цвет и вкус воздуха, и его плотность, и самый ритм окружающей жизни. Там, на горизонте, море уже было не синим, а серебристо-зеленым, а из всех окрестных садов струился душистый, молчаливый покой.

В той стороне, где город, — густой столб дыма, поезд все стоит, все не уйдет, тяжело дыша… Это пыхтение раздражало Владимира — когда же тронется наконец этот поезд?

— Знаешь, что будет, если и дальше так пойдет? Всех к черту выгоню! Да, так и сделаю в один прекрасный день… И буду жить одна, как старуха… Останется только завести моську и попугая…

Вместо того чтобы возразить, Владимир внимательно посмотрел на нее, будто соглашаясь.

Старуха, старуха и есть. Чем другим, кроме богатства, отличается она от всех старух, которые в своих запущенных квартирах гадают на картах, кормят запаршивевшего кота, а потом валяются, мертвецки пьяные, на грязном матрасе?

— Ты себе представляешь меня с собачонкой и попугаем, Владимир? — воскликнула она с деланным смехом.

Она сама себя напугала. Слишком далеко зашла. А главное — как посмел Владимир не возразить тут же с возмущением?

— Ты что молчишь? Да ты послушай только, бедолага, ведь, если я это проделаю, ты тоже вылетишь, не забывай. Да, ты тоже! И незачем смотреть этаким прозрачным глазом… Налей-ка лучше В глазах ее все еще таился ужас. Она не хотела смотреть на сад Садовник граблями выравнивал песок в аллее. Она сказала Владимиру:

— Пусть уймется. Он мне действует на нервы. Владимир нагнулся над перилами и передал это распоряжение старику; тот хладнокровно взялся за тачку. Никогда не понять было, чем он занимается. Да знал ли он сам-то? То разрыхляет землю на клумбе, то возит в тачке горшки с цветами.

— Садись уже. Ты меня из терпения выводишь, не видишь, что ли?

Ее тоже после сна мучил желудок. Она пила виски и морщилась от каждого глотка.

— Что ты делал прошлой ночью?

— Да ничего.

— Не хочешь признаться? Думаешь, я не заметила твоих штучек с девчонкой из бистро? Он злобно, иронически ухмыльнулся.

— Только не воображай, будто я приревновала… Бегай за девчонками сколько душе угодно… Потом все равно придется ко мне вернуться… Попробуй только сказать, что нет!

Этого он не сказал, только посмотрел на нее, и если бы она уловила этот взгляд, она, может быть, сменила бы тему разговора.

— Знаешь, что муж мне сегодня утром сказал? «Слушайте, Жанна, будьте поосмотрительней… Вы, конечно, моложе меня.., но через несколько лет вы почувствуете, что состарились и остались совсем одна…».

Владимир все смотрел на нее.

— Так вот! Я ему ответила: «У меня останется Владимир. И весь остаток нашей жизни мы с ним будем пить и ссориться…»

Он закурил сигарету и бросил взгляд в сторону моря. Почему именно сегодня его неотвязно преследуют эти сны наяву? Он сидит здесь, на террасе из розового камня, возле Жанны, а она сегодня уродливее, чем когда-либо. Он слушает ее, но в то же время находится в самых разных местах — например, в Москве, в гимназии, в тот самый день, когда он на переменке разлегся во весь рост на какой-то теплой каменной плите и принялся разглядывать ползающую там божью коровку… Или на борту «Электры». Он смотрит на Элен, сидящую в шезлонге, ослепительно белая раскрытая книга лежит у нее на коленях… И конечно, как всегда, — Константинополь, где он бродит вместе с Блини по узким, кое-как мощенным улицам… И Париж, куда они однажды прибыли весенним утром и где он впервые съел рогалик в бистро, которое и сейчас узнал бы из сотни тысяч других…

А ее голос продолжал:

— Говорят, что, когда мой дед состарился, он из своего кресла попросту не вылезал и по вечерам моим братьям приходилось вдвоем уносить его в постель… А он их возненавидел, потому что нуждался в их помощи. Он прямо как сумасшедший боялся, что они когда-нибудь уйдут от него и женятся, а он так и умрет в своем кресле один-одинешенек.

Она рассмеялась. Сделала глоток-другой.

— Ну, ты-то уж не женишься, больно трусоват! До того трусоват, что глазом не моргнул — пожертвовал своим другом Блини, лишь бы остаться здесь… Ну, что с тобой? Я же тебя не попрекаю этим. Может быть, это единственный раз в твоей жизни, когда ты хоть на что-то решился.

Он встал.

— Ты куда?

— Никуда.

Он налил себе, не пытаясь заставить ее замолчать. Может быть, ему хотелось, чтобы она говорила и говорила, нашла бы еще более точные слова?

Глаза его становились все светлей, вот они стали такими светлыми, каким было море утром, когда он проснулся и увидел пустынный, холодный пляж.

Все приобрело в этот день особое значение — это он понял только сейчас. Он не побрился. Он был похож на бродягу. После утренней встречи с Элен ему трудно было дышать.

А теперь еще Жанна выбрала именно эти мягкие сумерки, чтобы говорить, говорить без умолку, как всегда, когда напьется.

— Я когда-то читала — должно быть, в каком-то романе — про двух сообщников, они ненавидели друг друга, но были не в силах расстаться… Сядь же, Владимир! Мы ведь с тобой тоже старые сообщники… Вот я сейчас велю тебе лечь ко мне в постель, и ты ведь ляжешь. Чистая правда! Опять пьешь?

— Пью.

— О России думаешь?

Она издевательски рассмеялась.

— Удобная штука эта твоя Россия! Стоит тебе напиться, или разреветься, или наболтать вздору, или почувствовать себя подлым трусом — сразу берешься за декламацию: «Я думаю о России…» А ведь не будь революции, ты все равно был бы таким же, не другим! Я-то разве пережила революцию? Нет. Просто мы с тобой не такие, как все. Не можем ни с кем ужиться, никто нам не нужен… Вот эта сиделка… Я ее до того невзлюбила — и ведь только за то, что она такая бледная да серьезная. Хочешь, я тебе еще что скажу? Тебе ведь все равно что ни скажи… Иногда я думаю — может, я мою дочь тоже ненавижу… У нее ни единого недостатка нет! Она так в себе уверена! Смотрит на весь мир, будто ей никто не нужен! И от меня ей ничего не нужно, только поцелует меня в лоб, когда прихожу или ухожу. Все равно, может, настанет такое время, когда ей тоже потребуется надраться вдрызг! Внезапно она с удивлением вскинула голову:

— Что ты делаешь?

Он повернулся к ней спиной и стоял, опершись о перила, делая вид, что не слышит окрика:

— Владимир! Иди сюда!

Это была ошибка. Как ни странно, она сама это смутно почувствовала, и в голосе ее отразилась тревога.

— Владимир!

Он повернулся к ней, и ее поразило выражение его лица. Никогда еще оно не казалось таким спокойным, все черты выступили как-то особенно ясно, исчезла портившая их припухлость. В глазах появилась какая-то доля той самоуверенности, за которую она попрекала дочь.

— Что с тобой?

Он послушно уселся. Она наклонилась к нему и вдруг увидела две прозрачные капли на кончиках ресниц.

— Да ты плачешь?

Нет! Он смеялся. Сухим, беззвучным смехом. Потом схватил бутылку виски и стал пить прямо из горлышка.

— Владимир… Ты меня прямо пугаешь… Теперь он улыбался совсем незнакомый ей улыбкой. Солнце зашло, зеленоватые отсветы легли на море. Точно такие же были сумерки, когда в свой первый вечер в Севастополе, на борту военного корабля, он писал матери длинное письмо.

— Ты сердишься? Ну не надо. Ты же знаешь, как мне плохо живется… Глупо такое говорить, но ты-то ведь знаешь! Только двое меня хорошо знают, ты и Папелье… Он уж до того хорошо меня знает, что выбирается сюда раз в неделю, а остальное время живет себе в Ницце.

Владимир рассматривал свои руки.

— Да что с тобой такое? — воскликнула она.

Что с ним такое? Ах, если бы она догадалась! Что с ним такое? Да просто минуту тому назад, когда он стоял, опираясь на перила балкона, глядя в сад, где в кустарнике сгущались тени, ему внезапно пришло в голову такое простое решение…

В мире все было спокойно. Вселенная притихла и погрузилась в дремотную полутьму. И только этот крикливый голос сотрясал прозрачный воздух. Эта женщина кривлялась, лежа на кушетке, вытянув левую ногу в гипсовой повязке.

Как легко это сделать! Он убьет ее, и ничто не нарушит тишины, только круги пойдут, как бывает, когда бросишь камушек в воду; круги пойдут все шире и затеряются в бесконечном пространстве…

И тогда — конец! Всему этому — конец! Как же он раньше об этом не подумал?

Все станет чистым, как прежде. Он отыщет Блини, и они заживут, как когда-то прежде, а по вечерам включат купленный ими граммофончик…

— Хватит тебе пить…

Он нарочно сделал еще глоток.

— Отдай мне бутылку.

Оказывается, она пить и не собиралась. Бросила бутылку через перила, разбила. Тогда Владимир все так же спокойно, но с трудом держась на ногах прошел через пустую темную спальню, спустился в буфетную, взял другую бутылку в холодильнике. На кусочках льда лежал острый ножик для скалывания льда, Владимир посмотрел на него, но не взял.

— Владимир, — шепнул кто-то, когда он уже шел к лестнице.

Эдна, в халатике, стояла у приоткрытой двери своей комнаты.

— Она все еще злится на меня?

Эдна не поняла, почему он вместо ответа улыбнулся широкой, совсем младенческой улыбкой.

Минуту спустя он опять сидел в плетеном кресле возле Жанны Папелье и спокойно наполнял свой стакан.

«Если глаз твой причиняет тебе вред, вырви и брось его прочь…»

Почему Владимир никогда раньше не вспоминал этого? Он ведь помнил Евангелие, помнил Экклезиаста. Где же это сказано, что единственное непростительное преступление — обидеть ребенка?

А она все говорила! Это невероятно — она все говорила! Может быть, от усилившейся тревоги?

— Послушай, дружок… Хочешь, когда я вылечу лапу, уедем куда-нибудь вдвоем? Например, в Швейцарию, высоко в горы, где только снег и чистый воздух.

Ему хотелось ответить: «Слишком поздно!» Но он все улыбался. Ему казалось, что от него самого исходит покой этого вечера. Он снова видел Блини и Элен в салоне яхты, возле стола, где лежала колода карт. Блини хохотал, хохотал, как невинный младенец из Священного Писания. Лгал, как дети лгут! Хотел Элен, как ребенок хочет игрушку!

— Налей мне!

Он налил. Она посмотрела на него снизу вверх — ведь он стоял, а она полулежала.

— Ты сердишься за то, что я сейчас тебе сказала?

— А что ты мне сказала?

Самое странное, что он произнес эти слова по-русски и сказал ей русское «ты». Она поняла, он ведь кое-чему обучил ее на своем языке.

— …что ты слишком труслив, чтобы меня бросить…

— Нет!

— Неужели ты можешь уйти от меня, работать как другие, жить как все, кого мы видим на улице? Сейчас — да! Сейчас он все может!

— Знаешь, Владимир, я ведь люблю тебя больше, чем если бы ты был мне сыном.

Начинается нытье! Как всегда, стоит ей напиться. Скоро расплачется.

— Когда я была маленькой, я хотела быть прачкой. Понимаешь, у меня нет честолюбия! Мне хотелось расстилать белые простыни на садовой траве, взбивать мыльную пену руками, закатав рукава…

Он отвел глаза.

— Пойдем в комнату, если хочешь, — сказала Жанна, повернувшись к темной спальне.

— Нет…

Нет! Здесь будет лучше! Он сам не понимал, чего он ждет Ему подумалось, что утром, когда он проснулся в пляжной кабинке, ему ничего такого и в голову не приходило.

А Лили? Должно быть, пошла в кино. Ни о чем не догадывается. Никто ни о чем.

— Собственно, самый счастливый — это тот, кто не думает.

Он устало вздохнул. Слишком много она говорит. И вечно одно и то же. Внизу, в гостиной, зажегся свет, очевидно, Эдна туда спустилась.

— Обещай, что никогда меня не бросишь, Владимир, дружок ты мой!

Он снова встал в нерешительности. Морщины Жанны Папелье растворились в полутьме, но тревога заполняла ее глаза.

— Что тебе?

А он просто подходит к ней. Лицо его сейчас было лицом безумца или ясновидца. Он только сейчас заметил на светлом небосводе, еще хранившем отблески солнца, серебрящуюся луну.

— Владимир!

Она через силу засмеялась. Попыталась отодвинуться, но уперлась в спинку кушетки.

— Да что с тобой? Что я тебе такое сделала?

Он уже был близко, совсем близко — и вдруг резким движением обхватил дрожащими руками ее шею.

Она не вскрикнула, у нее только вырвался нелепый какой-то звук, будто ее сейчас стошнит. Он отвернулся, потому что она смотрела прямо на него, глаза ее уже вылезали из орбит, а он не выносил физических страданий.

Он дрожал всем телом, панический ужас охватывал его все сильнее. Страшнее всего была мысль, что она мучается и неизвестно, когда умрет.

Ноги ее судорожно дергались, даже та, что была в гипсе. Владимир не чувствовал своих рук, только болели большие пальцы. Наконец ему показалось, что она обмякла, и он отпустил ее шею Но после мгновения неподвижности она вдруг пошевелила головой, и он, обезумев от мысли, что ей все еще больно, схватил со стола сифон и нанес женщине сильный удар по голове, по обесцвеченным волосам.

Сифон не разбился! Владимир глубоко вздохнул, отодвинул соблазнительную бутылку виски и нетвердыми шагами пошел к лестнице.

Действительно, в гостиной была Эдна. Услышав шум, она приоткрыла дверь в темный коридор.

— Это вы, Владимир? Что происходит?

— Да ничего.

— Она собирается спуститься?

— Не сейчас.

— А вы уходите?

Он был не в состоянии ответить. Вышел на крыльцо, прошел через сад, рывком захлопнул за собой калитку.

Кончено! Он шел по улице, сбегающей вниз по склону навстречу вечерним огням Канн. Он обрел наконец избавление!

Теперь надо все начать сначала, начать с той поры, когда в его жизни еще не было Жанны; найти Блини, работать вместе с ним, пусть официантом в кафе, пусть кем угодно, лишь бы снова стали они бедолагами и слушали бы опять пластинки на своем граммофоне… «Знаешь что? С этим покончено! — крикнет он Блини, едва завидев его. И так как тот сразу не поймет, спокойно добавит:

— Она умерла! Я убил ее!

Он чуть было не зашел в бистро, но удержался. Нет! Ему вовсе не хочется выпить. Он не должен пить.

Он остановился на автобусной стоянке, откуда машины идут в Гольф-Жуан. Минутку постоял в нерешительности. Он пока что не чувствовал себя в опасности, даже не думал о том, как и когда найдут труп.

Он сел в автобус, вышел на той остановке, что была напротив кафе Полита, раскланялся с Тони, который пил на террасе аперитив. Потом одумался и сделал шаг назад.

— Который час?

— Около девяти.

— Спасибо.

Тони следил за ним, но угадать, в чем дело, не мог. В салоне яхты горел свет. Сиделка все еще была тут. Девушки, сидя друг против друга, о чем-то болтали вполголоса. Обе подняли головы, чтобы узнать, кто там ходит по палубе, — и не обратили на него никакого внимания.

Спустившись в кубрик, Владимир вытащил из-под койки единственный свой костюм, несколько узковатый на нем, так как был куплен еще в Германии, в магазине готового платья.

Надевая брюки, он упал и криво ухмыльнулся, поняв, что все еще пьян.

Да какое это имеет значение? Или он собрался зайти в салон и объявить девушкам, что все кончено и им не о чем беспокоиться?

Они снова увидели его, когда он прошел мимо. Может быть, даже заметили, что он одет необычным образом?

У Полита делать ему было нечего, но он тем не менее зашел, и все с удивлением на него уставились — его еще никогда не видели в городском костюме.

— В отпуск собрались?

Он засмеялся и взглянул туда, где обычно находилась Лили, — но сегодня ее там не было.

— Еду встретиться с Блини, — объявил Владимир.

— Он, значит, все еще в наших краях?

— Возможно…

На этом он собрался уйти, только еще, довольно долго стоял у двери, держась за ручку.

А наверху, на террасе виллы «Мимозы», Эдна, решившаяся наконец подняться наверх, кричала во весь голос, звала на помощь.

Но комиссар полиции явился только полчаса спустя, и кого бы он ни стал расспрашивать, каждый отвечал: «Владимир…» Жанна Папелье оставалась вдвоем с Владимиром. И вот Владимир исчез.

— А кто он, этот Владимир?

— Русский…

— А кроме этого?

— Яхта была на его попечении…

Когда два инспектора под предводительством Дезирэ поднялись на борт, они обратились с тем же вопросом к недоумевающим девушкам.

— Владимир?

— Он только что ушел. А в чем дело? Что он такое натворил?

— Он убил мадам Папелье.

Эдна не хотела оставаться на вилле на ночь. У мсье Папелье телефона не было, и в Ниццу отправили машину, чтобы дать ему знать о случившемся.

На кухне инспектор полиции приканчивал уже початую бутылку виски и слушал доверительные высказывания дворецкого.

— Этим и должно было кончиться!

Почему? Дворецкий никогда бы не сумел объяснить. Но тем не менее продолжал утверждать с полной уверенностью:

— Этим должно было кончиться!

Владимиру смутно хотелось вести себя так, как Блини, поэтому он целый час просидел на вокзальной скамье. Потом сел в поезд, идущий в сторону Тулона.

Но приехав туда, сразу увидел, что жандармы осматривают пассажиров одного за другим.

Как в прежние времена, когда они с Блини ездили без билетов, он вышел на противоположную сторону, обнаружил незапертый багажный вагон, влез туда и спрятался за грудой чемоданов и ящиков. Поезд свистнул и пошел дальше, а Владимир услышал, как захлопнулась дверца вагона, зажег сигарету, уселся на какой-то сундук и наконец перевел дыхание.

Ему показалось, что жизнь теперь начинается сначала.

Глава 9

А о нем еще раз зашел разговор как-то вечером. Игра в белот закончилась раньше обычного, а начать еще партию что-то не хотелось. Лето уже подошло к концу, и всем надоело ложиться спать в два-три часа утра, особенно Политу, который в шесть часов должен был вставать.

Хотя на дворе стоял октябрь, кафе уже обрело зимний вид. Печь не топили, но каждому хотелось за беседой приткнуться к ней поближе.

Еще несколько дней — и пора окончательно закрывать террасу.

— Ну, что касается меня — я пошел спать, — пробормотал Итальянец, с трудом поднимаясь со стула. — Завтра мне в Ниццу ехать…

В кафе сидели вице-мэр. Тони, Полит и еще новичок, рантье, недавно купивший особняк возле вокзала. Итальянец открыл дверь и заявил:

— Смотрите-ка, дождь пошел!

И верно, сеял мелкий дождичек, холодный, как роса.

— Возьми дождевик Владимира! — крикнул ему Полит. Вот уже три месяца, как черный клеенчатый дождевик Владимира висел тут, все на том же гвозде. Уже вошло в привычку говорить в случае дождя: «Возьми дождевик Владимира!»

И брали, а назавтра приносили, потом еще кто-нибудь забирал его, когда шел дождь.

— Так его и не нашли, как ни искали, — заметил вице-мэр, набивая трубку. — Эге! Стоит заговорить о нем — у Лили уже ушки на макушке!

— Чудак-человек был! — вставил Тони.

— Уж не тебе говорить! Если бы и дальше так пошло, тебе перепало бы мало-помалу все, что было на «Электре»! Политу тоже не терпелось вставить слово:

— Никак не пойму, за что он ее убил…

— Да перепились оба, черт их дери! Вообще-то им ничего не стоило сцепиться, что кошке с собакой. Шофер мне как-то шепнул, что, когда они друг с дружкой переругаются, брань такая идет, хуже грузчиков. А старуха уж как умела крыть!

— Знаешь, что мне сказали? Будто она разбогатела на этих «домах».

— Враки, — решительно заявил вице-мэр. — Я-то ведь видел ее документы! Во-первых, развод с Лебланше принес ей кругленькую сумму. А уж что касается последнего мужа, Папелье, у него крупнейшие предприятия в Марокко и Алжире. Кстати, как раз через Лебланше он и получил свои концессии, когда такое еще водилось, потом занялся строительством порта в Касабланке…

Полит машинально вертел в руках сифон, потом, в свою очередь, встал и со вздохом заключил:

— И все-таки никогда бы я не подумал, что такое может случиться…

Он чувствовал себя очень усталым. Четверть часа спустя вице-мэр ушел домой, и в кафе закрылись ставни.

— Напомни мне утром, чтобы я заказал пиво, Лили! — крикнул ей Полит, поднимаясь к себе в спальню.

Комната Лили была внизу — маленький чуланчик за кухней, окном во двор. Занавесок не было, поэтому она гасила свет, раздеваясь, и зажигала опять, уже надев ночную рубашку. В комнатке было жарко, оттого что кухонная труба проходила как раз в стене, отделявшей ее от кухни. И в этот вечер Лили, как всегда, снова зажгла свет и встала черед зеркалом, чтобы причесаться на ночь. Полит вечно сердился, потому что, стоило ей уйти к себе, она добрых полчаса изводила зря электричество.

— И что ты такое там делаешь? — повторял он.

Да ничего! Просто это был единственный за весь день кусочек времени, когда она чувствовала себя дома, за закрытой дверью: смотрелась в зеркало, чистила зубы, убирала не спеша белье, просматривала какую-то газету, а то и оторванный газетный лист, старалась не поддаться сну, лишь бы подольше протянуть это удовольствие.

Перед сном она, как всегда, открыла окно. Потом погасила свет и вздохнула, натянув одеяло до подбородка.

Должно быть, прошло какое-то время — Лили показалось, будто ее разбудил легкий звук, не то скрип, не то треск. Не шевельнувшись, девушка открыла глаза и увидела какую-то фигуру за окном. Закричать она не решилась и замерла, не шелохнувшись.

— Лили, — шепнул чей-то голос. В то же время кто-то раздвинул пошире створки окна я перешагнул через подоконник, продолжая шептать:

— Не пугайся! Это я… Мне надо поговорить с тобой. Она узнала голос Владимира и села на кровати, прижав руки к груди. Он сделал несколько шагов, и Лили уже разглядела его в бледном свете, шедшем от окна.

— Вы!.. — машинально пробормотала девушка.

— Шш! Не двигайся… Полит может услышать…

— Он теперь спит в другой комнате, в передней… Выключатель был у нее под рукой, и она зажгла свет неожиданно для Владимира, он заморгал. Лили спрыгнула с кровати, и, как была, босиком, подошла вплотную к нему, глядя горящими глазами и стараясь понять, что же в нем так изменилось.

Глаза его уже привыкли к яркому свету лампочки, и он робко улыбнулся, как бы прося прощения за то, что напугал ее.

— Не бойтесь… Мне надо кое-что узнать… Лили заметила, что он одет в синюю спецовку и руки его уже не так ухожены, как прежде. Лицо Владимира тоже изменилось — он, безусловно, потолстел, поздоровел.

— Вы давно в наших краях?

— Я с цирком приехал! — ответил он без лишних слов.

— С цирком? С тем, что выступает в Антибе? А я-то вас там и не заметила!

В то самое утро ее послали за покупками в Антиб, и она чуть ли не целый час смотрела, как человек двадцать рабочих устанавливают огромный полотняный купол передвижного цирка. На площади стояло больше сорока фургонов и грузовиков, откуда неслось хриплое рычание зверей. Люди в таких же, как у Владимира, синих комбинезонах, окутанные запахами звериных испражнений, выполняли поистине титаническую работу.

Она заметила, что большинство этих рабочих — иностранцы. Каркас полотняного купола с поразительной быстротой вырастал над пространством, отведенным для цирка с расчетом на пять тысяч зрителей, как говорилось в рекламных брошюрках.

И сейчас она вспомнила этих людей, которые с удивительным проворством карабкались на такую высоту, бегали по узеньким доскам, перебрасывали друг другу с помощью лебедки огромные железные и деревянные перекладины.

А Владимира-то среди них она и не увидела!

— Значит, вы с цирком приехали, — повторила она словно про себя.

Вот почему он так изменился! Вот почему у него грязные руки, загорелое лицо и такая странная походка!

Он все еще улыбался.

— Да… Мне повезло… Один мой русский приятель раздобыл мне документы, и меня взяли на работу… Мы уже объездили весь юго-запад… Теперь двинемся через Гренобль в Швейцарию…

Лили расстегнула пальто. Оно было надето прямо на рубашку, и сквозь тонкую ткань просвечивало еще совсем девчоночье тело, только грудь была похожа на женскую. Под взглядом Владимира девушка покраснела, а он, как бы извиняясь, улыбнулся еще шире.

— Вы не боитесь?

Напрасно он сказал это. Ни одной минуты она не верила, что это он убил старуху, и вовсе не думала бояться, а вот теперь ей стало не по себе, и она отодвинулась от него.

— А что вы хотите спросить?

— Живет кто-нибудь на яхте?

— Нет, никого там нет. Барышня уехала после похорон и все там позакрывала. Тони предложил оставить ему ключи, он обещал проветривать каюты и делать все, что понадобится в случае непогоды, да она не согласилась.

Лили заметила, что из кармана комбинезона Владимира торчат какие-то инструменты. Потом спохватилась, что на стуле валяется ее белье, и украдкой забросила его подальше.

— Послушай., Лили…

Он не помнил, говорил он ей прежде «ты» или нет.

— Постарайся припомнить… И не бойся сказать правду. Там, на борту, осталось у меня кое-что из одежды. Не знаешь. Тони забрал это?

— Уверена, что нет, — решительно ответила она.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я помню, как Тони разозлился… Барышня его даже на борт не пускала. Это все из-за той, ну, из-за сиделки, она ото всех старалась избавиться. Правда, надо сказать, в то время зеваки толпами глазели на яхту, с утра до вечера люди там толкались, делали снимки, даже на палубу пробирались…

— А что с ними обеими сталось?

— Уехали. Говорят, вилла «Мимозы» продается. А обе барышни как будто живут за городом, возле Мелэна, у матери сиделки.

Вначале Лили смотрела Владимиру прямо в глаза, но по мере того, как шло время, она все больше смущалась и уж совсем не знала, как себя вести. Может быть, она ждала, что все обернется иначе? Но он держался с ней как с приятельницей. Нет, даже не так! Он зашел просто чтобы навести справки, и делал это четко и торопливо.

— А название деревни ты знаешь?

— Нет… Это наш жилец рассказал, молодой человек как раз из Мелэна, он доктор, прожил здесь у нас целый месяц… Вот когда он выехал. Полит и переселился в переднюю комнату… Он говорил, барышня ждет ребенка…

Ее ужаснула радость, осветившая лицо Владимира. Такое ей и в голову не приходило!

— Владимир! Неужели… Это.., это вы?… Она отодвинулась от него. А он все улыбался, потом покачал головой.

— Шш! Нет, это не я! Это Блини!

— Блини?

Этого уж она совсем не понимала. Все это сбило ее с толку.

— Шш! Я сейчас поднимусь на яхту.

— Но там все заперто!

Он показал на инструменты в кармане, там же был фонарик.

— Спасибо, Лили!

Вдруг им послышалось, будто кто-то ходит в доме. Лили проворно выключила свет. Какое-то мгновение они стояли неподвижно, потом мало-помалу глаза привыкли к наступившей темноте.

— Прощай, Лили!

Он протянул руку, она растерялась. Но тут он властным движением привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

— Спасибо тебе, Лили.

И шагнул было к подоконнику.

— Владимир! Он остановился.

— Зачем вы это сделали?

Он помялся в нерешительности. Потом пожал плечами.

— Шш! Спокойной ночи, Лили…

Он бесшумно прошел через двор. Потом она увидела, как он взобрался на какой-то ящик, подтянулся и перелез через стену, отделявшую двор от переулка.

В ту же минуту на кухне послышались шаги, дверь открылась, и Полит, одетый в пижаму, вошел и огляделся по сторонам.

— Кто здесь был?

— Никто, — отозвалась она.

Он не поверил, бросил взгляд на раскрытую постель.

— Слушай, Лили… Не смей врать!

— Не вру, честное слово!

— Ты помнишь, что я тебе говорил…

— Да.., да… — простонала она, дрожа.

Теперь ей действительно было страшно. Полит уже давно пытался приударить за ней. Она его тогда отшила, и он понял, что она девушка честная. «Ладно, я тебя не трону, но при одном условии: чтобы никому другому неповадно было…»

И вот сейчас он смотрел на нее с подозрением, искоса поглядывал на смятую простыню, на ночную рубашку под накинутым сверху пальто.

— Оставьте меня… — прошептала она. — А не то я закричу…

Минуту-другую он еще потоптался с ноги на ногу и наконец ушел, проворчав:

— Ладно, завтра разберемся.

Владимир прошел по молу к «Электре». Но сходни были убраны, и яхту отделяло от мола примерно четыре метра.

Дождь не унимался. Владимир, стоя на молу, видел над Антибом кусочек освещенного неба там, где горели праздничные огни цирка. Там, у выхода на арену, стояли двумя рядами его товарищи по работе, облаченные теперь в синюю униформу с золотыми пуговицами, и это придавало ярмарочную торжественность появлению артистов.

Ему тоже следовало там находиться. Его место в их рядах осталось пустым.

А пока что он осторожно развязал крепления рыбачьей лодчонки, прыгнул в нее и направился к «Электре». Все было мокрым — палуба, канаты. За Гольф-Жуаном промелькнул поезд, пробежал вдоль моря, и огни его заплясали на воде, как светляки.

Передний люк был заперт всего только на висячий замок, напильник легко справился с ним.

Оказавшись внизу, Владимир зажег наконец свой электрический фонарик, вдохнул знакомый пряный воздух, уже отдающий затхлостью.

На его койке валялись брошенные кем-то ветхие снасти. На полу еще стояли его плетеные туфли. Полосатую тельняшку он отбросил прочь, зато выхватил из-под койки белые полотняные брюки, пошарил там в карманах и в левом обнаружил пять мятых тысячефранковых купюр — те самые пять тысяч франков, которые ему в то давнее утро дала Элен, чтобы он пришел ей на помощь.

Именно это он и искал. Цель его была достигнута. Теперь он мог бы пройти через машинное отделение в салон, снова увидеть то место, где обычно сидела девушка, стол, на который она бросала карты, играя с Блини.

Такая мысль даже не пришла ему в голову. Однако уже подойдя к двери, он вернулся к своей койке, не зажигая света, сразу нашел под ней, на ощупь, старый граммофон и чемоданчик с пластинками и забрал то и другое.

Потом закрыл люк, нескоро, должно быть, кто-нибудь спохватится, что замок исчез.

Чуть позже он привязал лодку на прежнее место и быстрыми шагами двинулся вдоль мола. Он шел с непокрытой головой; пострижен он был теперь гораздо короче, чем прежде, и рыжеватые волосы его посветлели оттого, вероятно, что он с утра до вечера находился под солнцем.

Он был совсем один на дороге, один, сколько хватало глаз. Он остановился под деревом, чтобы свернуть сигарету — да, теперь он сам их сворачивал, — и снова продолжил путь в Антиб.

Добрался он туда уже за полночь. Цирковое представление только что окончилось, и толпа из-за начавшегося дождя расходилась быстро. Прежде всего он заглянул в фургон, служивший жильем двадцати рабочим, чтобы оставить там граммофон и пластинки.

— Явился наконец-то! Где был?

— Что-то мне стало плохо. Пошел к врачу.

— Берись за работу, бездельник!

Бригадир был самым толстым человеком в цирке, и в то же время никто во всей бригаде не умел, подобно ему, держать равновесие на перекладине.

Едва ушли последние зрители, как рабочие, сменив синюю униформу на комбинезоны, заняли каждый свое место. Бесшумно, не теряя времени, цирк разоблачался, сбрасывал полотняные одежды и обнажал свой гигантский скелет, где поблескивали там и сям электрические лампочки.

Некоторые фургоны уже двинулись в путь — завтра цирк выступал в Грассе, и там на рассвете, на точно такой же площади должен был возвестись точно такой же купол на глазах у зевак и восхищенных служанок, подобных Лили.

На разговоры времени не было. Один из рабочих, чех, спросил, проходя мимо Владимира:

— Ты где был?

А тот в ответ сунул руку в карман и на мгновение вытащил оттуда пачку банкнот.

— Ишь ты, сумел, значит!

Работали точно, по свистку. Фургоны то и дело подходили за грузом, один за другим. Ничего в мире не было, кроме этих ослепительно ярких лампочек и тьмы, где копошились люди как тени. Перестук молотков. Постепенно гаснущие окна домов. Два часа такой работы — и все становится невероятным, на грани фантастики. Тело подчиняется свистку, рассудок тут ни при чем. Глаза пощипывает. Мышцы болят все сильней. Человек вращается в искусственной вселенной, где тело воспринимает только резкое столкновение с деревом или металлом.

Безотчетно ведешь счет минутам. Но всем своим существом стремишься только к одному — к фургону, к матрасам, куда наконец рухнут эти двадцать тел, испуская жаркий запах пота.

А потом фургон двинется в путь, и ты тут опять ни при чем. Теперь черед водителя бороться со сном и следить за тусклыми отблесками фар на дорогах.

А в фургоне люди спят, иногда толкая друг друга во сне, чувствуя, что дорога уносит их куда-то, но не помня, где они и кто они.

Всех их ждало одно — свисток грубо прервет сон, потоки солнечного света хлынут в фургон, едва откроются двери. И тогда каждый схватит свое брезентовое ведро и побежит наполнить его свежей водой. Мыться будут тут же, на городской площади, подобно солдатам, раздевшись по пояс. И опять же, подобно солдату, каждый получит кружку кофе и миску похлебки, но все-таки улучит минутку забежать в бистро и опрокинуть стаканчик белого.

И снова свистки…

Владимиру хотелось спать. Кое-кто в фургоне уже уснул.

— Я же тебе говорил, — прошептал он своему соседу, чеху, — а ведь ты мне не поверил, сознайся.

Он и впрямь сообщил ему раньше, что, как только они приедут в Антиб, он заберет пять тысяч франков, спрятанные им в те дни, когда еще был при деньгах.

— Понял? Этих денег как раз хватит на билет до Варшавы. Мне приятель оттуда написал. Если уж он пишет, что Блини там, значит, так оно и есть.

— Тихо, замолчите, — возмутились соседи.

— Едешь завтра? — спросил чех с досадой. Ведь это означало, что у него будет другой сосед, может быть, храпак или вонючий.

— Нет, поеду с цирком до Швейцарии.

— Это при пяти-то тысячах?

Он не мог представить себе, что кому-то может вздуматься продолжать эту работу, имея пять шикарных банкнот в кармане!

— Вот именно!

— Значит, выставишь хорошее угощение? Владимир нахмурился и промолчал.

— Слушай-ка, ты что — скупердяй?

— Заткнитесь вы там, в углу! — закричал кто-то. Наконец мотор включили, фургон тронулся.

— Ну, такого я от тебя не ждал! Вот ведь как ошибаешься в людях!

— Да я не скупердяй, просто деньги-то не мои, а Блини.

— Тогда другое дело. А почему ты его зовешь Блини?

— Потому что он умеет стряпать и чуть ли не каждый день пек блины. Знаешь, что это такое?

— Русское блюдо?

— Ну, вроде оладий. Их едят со сметаной…

— Что-то мне это не по вкусу.

Чех замолчал, должно быть уснул.

Владимир считал дни: до Гренобля — две недели. Потом сразу граница. Трудностей тут никаких не будет, у цирка на всех один общий паспорт. А уж там, в Женеве…

Чья-то нога давила ему на ногу. Сосед слева дышал в плечо.

Медленно, осторожно Владимир пристроил граммофон себе на колени, поставил пластинку. Из-за толчков фургона игла поначалу соскальзывала с бороздки, но он поправлял ее кончиком пальца. Сперва гул мотора заглушал музыку, но мало-помалу она заиграла громче — это было старое танго, времен их жизни в Константинополе. Владимир чуть ли не прижался лицом к граммофону, чтобы лучше расслышать.

— Не дашь спать — морду разобью! — раздался в темноте чей-то голос.

Он послушался, остановил пластинку, сунул граммофон под жесткую подушку, устроился поудобнее среди рук и ног, окружавших его отовсюду, и глубоко вздохнул, как человек, наевшийся до отвала. Мгновение спустя он уже крепко спал и во сне ощущал вкус блинов со сметаной.

— Ты что, спятил, музыку тут развел среди ночи? — спросил в Грассе один из спутников во время утреннего умывания позади фургона.

Владимир блаженно улыбался. К чему отвечать? Тот все равно не поймет.

— Вот у нас в бригаде за все время человек двадцать русских перебывало, — продолжал спутник — он был родом с севера. — Все как один чокнутые. Я это тебе не в обиду говорю, но согласись…

Дождь перестал. Небо было абсолютно голубым, как на картинке, и собеседники, покончив с умыванием, уже поглядывали на белоснежное здание бистро с занавеской из бус на дверях. Даже издалека было видно, как блестит в полумраке стойка, обитая жестью. За ней угадывались бутылки, и казалось — тянет прохладой от ведерка со льдом.

— Поставишь нам?

— Я его еще вчера спрашивал, — вмешался чех. — Ничего не выйдет.

— А вот и поставлю, — решился Владимир. И все трое облокотились на стойку, бросив попутно взгляд на часы — время было считанным. Но хотелось успеть вздохнуть посвободней, вобрать в себя весь окрестный покой и тишину…

— Неужто к вечеру все сделаете? — удивился хозяин бистро, глядя на груду досок и перекладин. Еще шесть минут, еще пять, четыре, три…

— Повторить! — заказал Владимир, утирая губы рукой.

Две минуты. Только и успел расплатиться, взять сдачу, осушить стакан, в котором играет белое вино.

И уже свисток…

Глава 10

Снег лег еще не всюду — настоящие холода пока что не наступили. Но поезд шел так быстро, что вагонные стекла покрылись крупными цветами инея и нужно было соскребать его ногтями, чтобы разглядеть пейзаж за окном.

Отопительная батарея то обжигала, то дышала холодом после остановки.

Но это был настоящий поезд — так считал Владимир, — иначе говоря, поезд, который проносится через три или четыре границы, где являются с досмотром таможенники то в зеленой, то в синей форме, в разнообразных головных уборах, поезд, что ненадолго задержится на какой-нибудь отдаленной платформе столичного вокзала и вскоре вновь устремится вдаль, а судьбы пассажиров то и дело меняются за длинный путь.

У таких поездов свой, особый запах. В состав их входят различные вагоны — французские, швейцарские, немецкие, польские. Иногда к составу неожиданно прицепляют вагон, идущий в Москву или Финляндию.

На скамейке напротив сидела широколицая полька лет двадцати пяти, каждые два часа кормившая грудью младенца, а рядом с ней на полу, в корзинке, спал двухлетний ребенок. Был тут и муж, белокурый крестьянин с встревоженным лицом. В багажном вагоне они везли огромную груду вещей — чемоданы без замков, стянутые веревками, корзины, ящики. И на всех этих предметах — ярлычки Чикаго, Нью-Йорка, каких-то итальянских морских линий…

Поезд проносился мимо разных городов, где дома каждый раз были иного вида и цвета. А поля становились все шире, уже не было изгородей, и кое-где стояли халупы, напоминающие избы.

В вагоне царила дружелюбная скученность. Владимир спал, положив голову на ведро незнакомого человека. И так как на вокзалах все выходили поесть-попить, карманы у всех уже были набиты монетами разных стран.

У Владимира радостно сияли глаза. Один из его спутников был немец, другой — венгр, но все понимали друг друга.

— Я еду в Варшаву, встречусь там с товарищем… Он произнес по-немецки «Kamrad», с заглавным «К», придававшим слову какую-то поэтичность. Он понимал по-польски, поляки понимали по-русски. Каждый смеялся ошибкам другого.

А поля уже были под снегом, только на крышах ферм он еще не держался.

— Раньше я был морским офицером, а в конце концов стал работать в цирке…

Каждый рано или поздно рассказывал о своей жизни с такими подробностями, которые от родного брата утаишь. Поляк провел три года в Штатах, там родились его дети. Потом остался без работы и теперь ехал домой, авось жизнь стала лучше.

— Будешь опять сидеть без работы, — утверждал венгр. — Так сейчас повсюду — что в Европе, что в Америке. Ты сам-то откуда?

— Из Вильно.

Он в Варшаве не сойдет. Ему предстоит еще долгая ночь пути до северной границы своей страны.

— Я и не знал, где мой приятель. Он исчез много месяцев назад. Однажды, случайно вышло, цирк проезжал через Тулузу… Вы Тулузу не знаете?

Немец там жил во время войны, в плену. Это было, вероятно, летом, потому что он запомнил одно: стояла нестерпимая жара.

— И кого же я встречаю в Тулузе? Бывшего хозяина константинопольского ресторана, где мы с Блини работали. Он русский, бывший капитан-кавалерист.

Батареи так нагрелись, что все сидели как в парной. Ребенок сосал огромную белую грудь. На полу, у ног, стояли бутылки пива.

Приятно было вот так рассказывать, говорить что попало, покуривая сигареты, которые тоже меняли вкус на протяжении пути.

— И он как раз получил письмо от одного из своих друзей из Варшавы…

Владимиру хотелось рассказать все во всех подробностях, как старухи в своих бесконечных рассказах в точности перечисляют родственные связи каждого, о ком говорят.

— И вот ведь чудеса! Тот ведь до революции не был ни офицером, ни даже солдатом, собирался стать попом… И знаете что он сделал? Нанялся в швейцары в гостиницу «Европейская» в Варшаве… Надо вам сказать, он знает все европейские языки…

Сколько лет ему не приходилось болтать вот так, на русский манер! Ему было весело, он даже растрогался.

— И вот, кого же он вдруг видит в один прекрасный день? Моего друга Блини, в огромной американской машине, с каким-то человеком, который снял целые апартаменты в этой гостинице! Так я узнал в Тулузе, что мой Блини стал камердинером бельгийского финансиста и поехал с ним в Варшаву… Ну разве это не перст судьбы? И то, что я нашел мои полотняные брюки, — тоже судьба! Но этого вам не понять, а мне не хочется разъяснять…

Еще как хочется! Вся эта история казалась ему чудом. Но теперь заговорил уже поляк, взялся представить картину американской жизни.

— Ты по-английски-то говоришь? — спросил венгр.

— Нет! В нашем районе жили только поляки. И на заводе их было тысячи две…

Владимир с нежностью смотрел из окна на пригород с серыми домами и голыми ветвями деревьев и улыбался, ощущая в кармане рубашки оставшиеся четыре тысячи франков.

На нем был новый костюм, купленный в магазине готового платья, узковатый в плечах и весь мятый, оттого что ткань была хлопчатобумажной.

Все кругом уже спали. Просыпались, чтобы сходить в туалет или глотнуть пива. Венгр разлегся на полу между скамейками, подстелив газеты.

Владимир еще хотел рассказать самое удивительное: его так ведь и не нашли! Полиция, разумеется! В первое время он отпустил бороду, рыжеватую, вроде бы лопатой. Фотографию его напечатали многие газеты, но на этой единственной фотографии, которой они располагали, он был в офицерской форме и морской фуражке. Никто не узнал бы его в синем комбинезоне Он старательно встречался только с русскими В каждом городе были у него русские знакомые. Он почти не скрывался. К чему? Он ведь не чувствовал себя виноватым и поэтому не мог себе представить, что его схватят, накажут. Это ощущение так овладело им, что он без колебаний сбрил бороду, когда поступил на работу в цирк, где все над ней потешались.

Газеты, по правде говоря, о нем и думать забыли, полиция, по всей вероятности, тоже. Зеваки могли сколько угодно глазеть на то, как рабочие натягивают купол цирка, но видели только крошечные фигурки, ловко перебрасывающие огромные балки, а лиц не различали.

Даже в Антибе… Но все же там он не решился занять свое место у выхода на арену в шеренге униформистов, разодетых в синее с золотом.

— В санях, должно быть, еще не ездят, — заметил он, когда польская таможня осталась позади.

Поляк залился слезами, увидев первые избы, а на первом же вокзале хватил водки и пьяным вернулся в вагон. А с ним и Владимир! Они пили вместе. Последнее, что он сказал своему спутнику, было:

— И вот я проехал французскую границу, и у меня даже бумаг не потребовали… Понимаешь?

Сейчас он подмигивал спутнику, как бы напоминая об этом, но тот, недолго думая, завалился спать.

В Варшаве сани еще не пришли на смену такси, но улицы тонули в тающем снеге, а белые хлопья все падали и падали и тут же таяли. Владимир обернулся на первого встреченного им старого еврея в зимней шубе, и ему захотелось пуститься бегом на радостях.

Город был знаком ему. Они с Блини не раз проезжали через него в те времена, когда поезд, подобный этому, уносил их обоих каждые три — четыре месяца то в один, то в другой город через ту или иную границу.

Величественный швейцар в ливрее возвышался у входа в отель «Европейский».

— Саша! — воскликнул Владимир.

Воскликнул и расхохотался. Бывший семинарист растолстел, лицо стало жирным и важным, и украшали его огромные усы, какие носили перед войной русские царедворцы.

— Ты кто такой?

— Не узнаешь? Владимир… Владимир Улов… Блини здесь?

— Какой такой Блини?

Верно! Саша не мог знать. Этого прозвища его приятель в ту пору еще не носил.

— Жорж Калении… Он был здесь… Ты писал о нем в Тулузу, Петрову…

Но тут подошла машина, швейцар бросился к ней, потом проводил гостя до вращающейся двери Палас-отеля. Потом нерешительно вернулся к Владимиру и сказал:

— Жди меня в семь часов на углу… Вон там, перед зданием министерства…

А снег все идет! И улица плавает в талой холодной жиже, и брызги летят из-под колес прямо в лицо! А кругом — каракулевые шубки, и зимние пальто, и старые дома, похожие на казармы…

Владимир останавливался у каждой витрины, а иногда перед тем или другим прохожим, что-то напоминавшим ему. Впрочем, ему все что-то напоминало. Всем своим существом он вдыхал этот город, забыв о голоде и жажде, зато когда опомнился — проглотил залпом пять-шесть рюмок самой лучшей водки!

Швейцар явился на свидание с ним уже, конечно, без ливреи, но в усах, в галошах, в шубе.

— Ты откуда?

— Из Франции, через Швейцарию… Мне нужен Блинн, то есть Жорж Каленин… Он не в гостинице?

Они отправились обедать в маленький ресторанчик на втором этаже, и Владимир готов был отведать от всех блюд, а тем более — от всех закусок!

— Уж не знаю, что с ним сталось, — вздохнул швейцар.

— Как?

— Банкира-то арестовали вот уж месяц тому назад.

— Какого еще банкира?

— Бельгийца. Выдворили его из страны. Значит, Блини, как ты его зовешь, остался без гроша, на улице… Разрешения на работу у него не было. Здесь очень строги к иностранцам. Последний раз, когда я его видел, он торговал семечками на улице.

— Блини?!

— Я дал ему несколько злотых, но у меня самого пятеро детей…

У этого семинариста — пятеро детей!

— Значит, ты не знаешь, где мне его искать?

— Корнилов мог бы тебе подсказать..

— Кто это такой?

— Как, ты его не знаешь? Бывший журналист. Да и сейчас он тоже журналист Словом, пишет статьи для журналов Берлина и Нью-Йорка Он живет в новом районе. Сейчас я дам тебе его адрес…

Владимиру становилось страшно. Только под утро, бродя в густом тумане, он разыскал дом, где жил Корнилов, дом казарменного вида, из цементных блоков, только что отстроенный и уже обшарпанный.

Это было у черта на куличках. Надо было пройти через пустырь, где, по расчетам, полагалось быть саду. Всегда ведь рассчитывают на лучшее… Ну а когда это осуществится…

Владимир лез вверх по бесконечным лестницам, встречая по дороге полуодетых женщин с чайниками в руках: на каждом этаже была общая кухня, куда они шли готовить чай.

Корнилов лежал в постели. У него был грипп. Нос его был красным и мокрым.

— Садись. Сбрось эти газеты на пол. От меня на прошлой неделе ушла жена, и с тех пор некому навести здесь порядок…

— Что с Жоржем Калениным?

— Уж не знаю, правда ли, нет ли. Говорят, его видели в ночлежке, в западной части города.

Пришлось дожидаться вечера. Бродя по улицам, Владимир всматривался во всех бедолаг, пытавшихся что-то продать.

Зажглись фонари. По мере того как он приближался к западным районам, город приобретал все более убогий вид, люди ютились в подвалах целыми семьями.

Наконец он увидел ночлежку — огромное ветхое здание. Вокруг него бродили какие-то тени, Владимир еще не мог понять почему. Он поднялся на крыльцо. Но тут его остановил голос, раздавшийся из-за оконца с решеткой. Оказывается, с него требовали двадцать грошей. Вот почему те, кто бродил по улице, не могли войти в дом. У них не было этих двадцати грошей! И они ждали, чтобы узнать наконец: вдруг останется бесплатное местечко для самых бедных.

Внутри здание встречало зловонным дыханием, люди, начиная от входа, валялись прямо на полу.

Слева и справа по коридору тянулись огромные помещения, где по стенам до самого потолка друг над другом располагались нары, как на корабле, и каждая была занята одним, двумя, тремя людьми. И на полу тоже сидели и стояли люди. Кое-кто был раздет до пояса. Много было тут бородатых стариков, но попадались и молодые, с горевшими яростью глазами.

— Не знаешь ли ты человека по имени Жорж Калении? Его еще зовут Блини…

Человек, к которому он обратился, даже не подумал ответить, только бросил в его сторону враждебный взгляд. Он выглядел здесь слишком хорошо одетым в своем двухсотфранковом костюме! Да еще в рубашке и при галстуке! На него оборачивались, кое-кто даже сплюнул от избытка презрения.

Он потерял голову. Сколько же их здесь? Может быть, тысяча или больше, ведь подобные помещения есть еще на верхнем этаже, если подняться по этой железной лестнице. Как же найти Блини? Решиться громко выкликать его имя в каждой такой комнате?

Вдруг раздался звонок, подобный телефонному. Да, это было так похоже на телефонный звонок, что Владимиру показалось — это ему снится.

Люди, лежавшие на деревянных нарах и на полу, стали с трудом подниматься, озираясь по сторонам пустыми глазами. Вошел молодой бородатый священник лет тридцати пяти. Люди расступились, пропуская его, глядя на него без каких-либо чувств, любви или ненависти, а он раскрыл черную книжечку, откашлялся, окинув всех благодушным взглядом, и размашисто перекрестился — его примеру кое-как последовали остальные.

Владимир боялся, что они вот-вот накинутся на священника, тем более что в помещении не было видно никаких надзирателей. Но нет! Они опустили головы, а священник громко прочитал вечернюю молитву. Потом снова перекрестился, закрыл молитвенник и сообщил:

— Завтра, в десять часов, можете прийти к исповеди. С этим делом покончено. Все заговорили, укладываясь на свои места. На священника уже никто не обращал внимания, и он пошел к выходу своей размеренной походкой, а Владимир вдруг закричал, задыхаясь, с отчаянием, чуть не плача:

— Блини! Блини!

В первом помещении никто не откликнулся, и тогда он бросился во второе, не обращая внимания на трех человек, которые шли за ним по пятам, с подозрением и угрозой в лазах.

— Блини!

Он был здесь, на самом верху! Владимир видел, как он сидит на нарах! Блини смотрел на него почти что с ужасом, и у этого, теперешнего Блини тоже была борода, придававшая ему сходство с Христом.

— Блини! Это я…

Окружающие переглядывались, как бы спрашивая друг друга, не пора ли вышвырнуть отсюда этого сумасброда.

— Спускайся! Иди сюда, скорей!

После некоторого колебания Блини соскользнул с верхних нар на нижние. Рубашки на нем не было, пиджак он надел на голое тело. Владимир разрыдался и обхватил его обеими руками, приговаривая:

— Блини!.. Идем… Уйдем отсюда…

Их окружали молча. Блини казался встревоженным.

— Куда ты собрался?

— Молчи! Идем! Деньги у меня есть.

И тут он испугался. Этого не надо было говорить вслух. Он подумал, что если на него сейчас набросятся, отнимут деньги… Он потащил Блини к выходу, не надеясь благополучно добраться туда.

— Потом объясню.

Поразительным показалось мгновение, когда они вышли из застекленных дверей и вдохнули ледяной воздух.

— Идем же.

Владимир теперь заливался смехом, глядя на своего растерянного, перепуганного спутника. Они же спаслись! Они на улице!

— Постой-ка!

На улице оставалось не то десять, не то пятнадцать человек, у кого не набралось двадцати грошей, и они раздал им всю свою мелочь.

— Идем! У меня есть номер в гостинице.

Он заставил его сесть в трамвай, где все уставились на голую грудь Блини. Кто-то отодвинулся от них, опасаясь насекомых.

— Ты же не знаешь… Я тебе все расскажу… Теперь с этим покончено! Мы можем зажить вдвоем, по-прежнему.

— Зачем ты приехал?

— Не понимаешь? Меня совесть замучила. Ты ведь знаешь, это я взял кольцо и сунул в твою шкатулку… Я ревновал! Я стал тогда совсем другим. Смотри…

Украдкой, чтобы никто в трамвае не заметил, он приоткрыл пиджак и показал тысячефранковые банкноты, спрятанные под рубашкой.

— Это тебе… Это твои деньги… Но сперва надо поесть. Они немного поплутали, пока нашли маленькую гостиницу, где остановился Владимир. Потом им пришлось поискать еще не закрывшуюся лавку, где Владимир накупил всякой всячины — икру, черный хлеб, колбасу, копченую рыбу, бутылку водки, окорок молочного поросенка в желе. Пока он занимался покупками, Блини оставался за порогом, из-за своего вида.

— Пошли!

Он взял его под руку, как женщину.

— Ты же еще не знаешь. Теперь мы с тобой опять вдвоем, как прежде.

— Ты ушел от мадам Папелье? Он разразился хохотом:

— Молчи! Я потом все объясню.

Они выждали, пока администратор гостиницы отвернется, и бросились к лестнице — ведь он не впустил бы Блини. Лампочка была слабой, большая изразцовая печь стояла нетопленной. Владимир развел в ней огонь, заставил Блини приняться за еду, не дожидаясь его.

— Ты спросил про Жанну Папелье… Я убил ее, представь себе. Другого выхода не было.

Как долго ждал он этого, теперешнего, часа! Ему хотелось рассказать все разом!

— Ты ешь… Пей… Да, да, тебе надо выпить, чтобы подкрепиться и понять. Я хотел прогнать тебя оттуда из-за Элен. Помнишь, как ты учил ее играть в шестьдесят шесть?

Владимир то смотрел на Блини, то отворачивался — он с трудом узнавал приятеля. Но не отдавал себе отчета в том, что такое угасание Блини — это его, Владимира, вина. Он слишком много наговорил для одного раза. Он оглушил Блини, заставляя его есть, пить, подсаживаться поближе к огню. Кто-то из соседей постучал в стенку, чтобы они замолчали, и ему пришлось понизить голос.

— И вот, чтобы разделаться со всем этим, оставалось только одно. Я убил ее. Все прошло очень хорошо. Ты-то хоть доволен?

Блини сам не знал и, словно в доказательство, отчаянно разрыдался, а потом его стошнило, и на ковер вывалилось все, что он только что съел.

— Понимаешь, я все хорошо продумал. Есть только один выход: мы должны быть вдвоем, как прежде. Я тебе привез четыре тысячи франков Если хочешь, вернемся в Константинополь или в Бухарест. Там найдется что делать.

— Почему ты положил кольцо в мою шкатулку? — спросил Блини.

— Я же тебе сказал. Я ревновал. И вообще, это было какое-то наваждение. Вот почему надо было покончить со старухой!

— Но кольцо-то?

Он ничего не понимал! Пил, потому что Владимир протягивал ему стакан, и Владимир пил тоже.

— Я привез граммофон с пластинками… Смотри! Вот они…

Он поставил было пластинку, но в стенку опять постучали.

— Ты будешь спать в моей кровати, а я на полу. Да, да. Я так хочу. И теперь уж ты не будешь работать за двоих. Он раскраснелся. Пил без конца и ничего не ел.

— Тебе всегда доставалось все самое трудное. Но я тебе объясню. Это не моя вина. Я же не мог. Теперь-то, мне кажется, я понимаю… Постой! Мне вот что пришло в голову…

Пришло в голову нечто странное: он схватил с умывальника свой помазок и решил во что бы то ни стало сбрить приятелю бороду. Блини сперва не давался, потом согласился.

— Вот видишь! Теперь все как прежде. Завтра ты вымоешься и я куплю тебе одежду.

— А что сказала Элен? — внезапно спросил Блини.

— Про что?

— Про то, что ты убил ее мать…

Владимир отвернулся. Напрасно он столько выпил. Только что он был счастлив как никогда. Жизнь начиналась сызнова, непременно должна была начаться сызнова. И все будет, как бывало когда-то: Константинополь — или любой другой город, какая-то работа — на заводе, в ресторане, а может быть, в цирке? Да, в цирке, это лучше всего! Комнатушка, граммофон, хождение вдвоем за покупками, пересчитывая мелочь в кармане.

Блини стал уже совсем другим без бороды…

— Заткнетесь вы когда-нибудь, черт вас дери? — закричал сосед, подойдя к двери вплотную.

— Шш!

Владимир залпом осушил бутылку, и лицо Блини расплылось у него перед глазами, раздвоилось — два огромных рта, четыре большущих глаза, как у лани, как у жертвы…

Он швырнул на пол бутылку, и когда она разлетелась вдребезги, крикнул в сторону соседа:

— Все! Кончили! Молчим!

И сунул тысячефранковые бумажки в руку Блини.

— Вот! Это все твое! Да-да! Твое! Клянусь! Элен мне дала их…

— Для меня?

— Ну конечно! Не понимаешь? «Не понимаешь» — он повторял это с той минуты, как встретил приятеля.

— Ты не понимаешь, что я все еще тебя обкрадываю? Я хотел… Нет! Тебе не понять… Я хотел, чтобы мы начали снова… Слушай! Лучше все это сказать сейчас, пока я пьян, завтра у меня, может быть, не хватит духу. Когда я напиваюсь, я чувствую, какая я гадина. Вот, может быть, ради этого я и пью. Слушай, слушай. На эти деньги ты должен вернуться к Элен. Да, именно так! Главное, делай все, как я говорю, хоть я и пьян. У нее будет ребенок. Твой ребенок. Я тебе дам ее адрес. Вернее, я знаю только, что живет она в деревне, возле Мелэна…

— Зачем ты все это говоришь? — разрыдался вдруг Блини.

Нервы его были издерганы. Его ведь совсем сбили с толку. Даже свежевыбритые щеки он ощущал как что-то непонятное.

— Я же поклялся тебе, что все это правда! Даже если завтра я стану удерживать тебя, не соглашайся, не верь, что бы я тебе ни говорил. Я ведь боюсь остаться один, понимаешь?

На этот раз в дверь постучал сам хозяин гостиницы. Владимир открыл.

— Как это случилось, что вас теперь двое?

— Я вам завтра объясню… Заплачу за двоих…

— Если только я до тех пор не вызову полицию, а я ее вызову, если будете мешать спать постояльцам!

Владимир наконец заснул, подложив ладонь под затылок Блини. Когда он проснулся, его товарищ еще спал. Трещала с похмелья голова.

Снег, как всегда в начале зимы, сменился дождем. За окном все было черным и белым.

Блини спал с открытым ртом, голый, чуть прикрытый простыней, как ребенок.

Может быть, через час будет уже поздно? Владимир опять станет совсем другим? Он глядел на торцы домов, на блестящие от дождя крыши и чувствовал, как его уже охватывает отчаяние.

Он сел к столу, взял листок бумаги, карандаш и написал по-русски: «Оставляю себе тысячу франков, чтобы не так было трудно. Деревня возле Мелэна. Она там с сиделкой по имени мадмуазель Бланш. Ты найдешь. Это я сунул кольцо в твою шкатулку. Если покажешь ей эту записку, она поверит».

Владимир не хотел разыгрывать из себя героя. Он забрал тысячу франков. Собирался к Саше, швейцару отеля «Европейский», — он ведь тоже владел четырьмя языками.

Блини вздохнул во сне, и Владимир чуть было не разорвал записку.

«Если глаз твой введет тебя во искушение.»

Его успокаивало одно: при Элен есть сиделка. Он ее, может быть, ненавидит, но все-таки уважает. Она презирает его, а он ею восхищается. И знает, что ребенок родится благодаря ей.

Может быть, не надо было брать эту тысячу франков? Конечно, красивее было бы… Да нет! Он еще вдобавок заберет граммофон и пластинки. Они принадлежат обоим, по, в конце концов, он пожертвовал большим.

Он может пережить еще один час, насыщенный высокими чувствами, если разбудит Блини, поговорит с ним, все ему расскажет.

Но у него хватило мужества отказать себе в этом. Он вышел из номера на цыпочках. Управляющий ждал внизу, подозрения его еще усилились, когда он увидел, что Владимир уходит с чемоданом и граммофоном.

— А платить кто будет?

Он, конечно, мог бы заплатить. Но уже сейчас начать разбазаривать эту тысячу! А у Блини-то их целых три!

— Деньги у моего приятеля.

— Вы точно уверены?

— Клянусь вам!

Ведь теперь ему предстояло считать каждый грош.

— Ну как, нашел Жоржа Каленина?

— Да… По-моему, он намерен вернуться во Францию. Слушай-ка. У тебя не найдется для меня местечка в гостинице?

— Трудновато. Заходи на будущей неделе.

Наверно, он точь-в-точь так же ответил Блини. И Блини стал торговать на улице семечками, а потом оказался в ночлежке.

Снег совсем растаял.

У Владимира была тысяча франков. Он нарочно разменял бумажку в маленьком кафе, где эта сумма показалась баснословной. Он пил водку, рюмку за рюмкой. Но все это обошлось ему только в двенадцать франков, и под конец он рассчитал, что денег хватит еще на целый месяц до того, как он станет таким, как Блини…

Потому что по мере опьянения в нем зародилась мысль: чтобы искупить свою вину, он должен пережить все, что пережил Блини, и под конец оказаться в ночлежке, с грязной бородой, без рубашки, в одном пиджаке…

— Видишь ли, — сказал ему на следующий день швейцар, — место еще как-нибудь нашлось бы, а вот разрешение на работу…

Владимир крепко выпил перед приходом к нему и теперь улыбался, радуясь, что вступает потихоньку на путь, ведущий в ночлежку, — на путь Блини.

Все хорошо! Да! Если хорошенько подумать — все хорошо… Воскресенье, послеполуденный час, вице-мэр, должно быть, завтракает, приткнувшись боком на диванчике в кафе Полита, Лили моет посуду.

А ведь стоило ему захотеть. Но именно поэтому все так хорошо!

1

Традиционное рыбное блюдо на юге Франции.

2

Французская карточная игра.

3

Французский крепкий напиток.

Content

Жорж Сименон
«В тупике»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

1