Васильев Владимир Петрович

С тобой все ясно (дневник Эдика Градова)

Владимир Петрович Васильев

С ТОБОЙ ВСЕ ЯСНО

(дневник Эдика Градова)

Повесть "С тобой все ясно" рассказывает о коротком периоде жизни девятиклассника - от осени до весны. Но когда герою в начале повести пятнадцать "с хвостиком", а в конце - почти семнадцать, для него этот период огромен и очень ваисен. Ведь это возраст выбора, возраст раздумий и решений_ которые иной раз определяют всю последующую жизнь. В книгу включена и ранее публиковавшаяся повесть в. Васильева "Педагогический арбуз". Обе повести объединены общей темой возмужания подростка.

Эту книгу писатель Владимир Васильев написал не от своего имени, а от имени мальчика Эдика Градова и еще от имени воксатого Герасима Борисовича. Хотя Эдик и Герасим Борисович не состоят в родстве и не дружат, у них много общего. У них так много общего, что кажется, Эдик и Герасим Борисович одно лицо, только действует оно в разных обстоятельствах: в одном случае это мальчик, в другом - молодой вожатый, в первом случае мальчик почти взрослый (девятиклассник!), во втором - вожатый почти мальчик (только что окончил школу). Рассуждая так, я как бы привел двух разных героев к общему знаменателю.

Мне это нетрудно было сделать, потому что обе повести - и "С тобой все ясно" и "Педагогический арбуз" - написаны одним пером. Когда еще не было шариковых ручек, а были чернильница и перо (историческая справка), то писали не только прямо или с наклоном, но еще и с нажимом: часть буквы тонко, часть - жирно. Так вот, эти две повести написаны как бы с одинаковым нажимом. Они написаны забавно, с юмором, даже о серьезных вещах автор рассказывает весело. Такой у этой книги веселый автор.

А рассказывает он о школе и о пионерском лагере, о дружбе и о... любви, с взрослых и детях, о разных поступках и разных случаях. Например, когда Герасим Борисович окончил школу, ему сказали, что он должен кормить семью. И он - веселый человек - представил себе, что за столом сидят мама и сестра Варька, а он подносит ложку с супом то одной, то другой. Весело у него получается. Но когда ты, читатель, задумаешься, то поймешь, что "кормить семью" - это очень серьезно. Не до смеха. Может быть, у автора неправильный нажим? Нет, правильный - интересный, заставляющий тебя сначала улыбнуться, а потом задуматься. Ведь и в жизни так часто бывает: сперва засмеешься, а потом только смекнешь, что зря смеешься. И может быть, лучше сперва подумать, а потом уже засмеяться.

Владимир Петрович Васильев - учитель по душе, по призванию, он любит детей, и дети любят его. Он учит их литературе, учит искусству видеть мир и радоваться жизни. Сейчас он работает в одной из станин Краснодарского края.

Приглашаю тебя, читатель, в книгу, написанную человеком добрым, веселым и наблюдательным. В том доме, то есть в этой книге, ты будешь чувствовать себя своим человеком, потому что многое, о чем здесь написано, понятно и знакомо тебе. И друзья твои наверняка похожи на друзей Эдика и на ребят из отряда Герасима Борисовича.

Итак, счастливого пути, приятного чтения!

Юрий ЯКОВЛЕВ

Памяти

НИКОЛАЯ АЛЕКСЕЕВИЧА

ЧУДАКОВА,

учителя

Автор

С ТОБОЙ ВСЕ

ЯСНО

Дневник Эдика Градова

27 августа

Ну, погнали!

И сразу - стоп! Что это за "погнали"? Римма Николаевна уже не раз мылила мне шею за такие словечки. Вот "мылила шею" можно, а "погнали" нельзя. Почему, спрашивается? Дебри! Римма Николаевна (товарищ Градова, мама) говорит: "Жаргон". А если у нас вся школа так выражается?

И все-таки - погнали-поехали! Такой век. Такие скорости. Даже в собственный дневник влетаешь на второй космической. Я ведь родился за год до того, как Гагарин крикнул на всю планету: "Поехали!" "И мчится вся, вдохновенная богом..." (Вот бы Бабуся порадовалась, если б узнала, что ее ученик наизусть цитирует Н. В. Гоголя. Все-таки кое-что она нам дала.)

Лето кончается, и наша троица на всем скаку вотвот ворвется в школу. Девятый класс! Соскучился по родимым портретам: Андрей и Боря отдыхали в других краях, в имениях своих бабушек. А ведь было нас поначалу четверо (знаменитая и неуловимая "Группа АБЭР"), но после 8-го Руслан Филиппов Минус не вынес общеобразовательных тягот и подался в профтехучилище.

Наверное, будет нам не хватать худого и молчаливого Минуса, хотя в мае он и так от нас откололся, завел себе другую компанию.

Сегодня Томка нашла в почтовом ящике засургучснный пакет на мое имя с кратким приказом: "Совсекретно. "Группе АБЭ" собраться на тайное совещание перед заброской на школьную орбиту тчк место обычное".

Я попял, что это Андрей, и тут же позвонил дальше, по отработанной схеме. Боря заспанным голосом сообщил, что он уже получил всю необходимую информацию, готовит оружие, валюту, ампулы с ядом на случай провала и проч. До встречи!

28 августа

Совещание было полезным и прошло в теплой, дружественной обстановке. Остальное - секрет. Боюсь, как бы Римма Николаевна и Томка меня не накрыли.

Потом, как сказал Андрей, заинтересованные стороны разбрелись каждый в свою сторону. Я пошел в парикмахерскую. И тут меня ждала крупная неприятность: согласно указанию гороно стригут только под "нормальную школьную". Вот тебе, бабушка, и первое сентября! Для бабушек, может, и все равно, а я все лето отращивал такую прекрасную гриву. Раньше у меня был один пунктик - рост, теперь прибавился новый - прическа. И этакую красоту под ножницы?

Лучше голову под топор!

Где же справедливость, черт возьми! Может человек себе прическу выбирать или нет?

- Римма Николаевна, может, мне не стричься? - забрасываю я удочку вечером. Мама ужасно злится, когда я ее называю по имени-отчеству или еще "товарищ Градова". Она у нас депутат горсовета, ей часто звонят: "Товарища Градову можно?.. Римма Николаевна дома?.." Сначала мне было странно, что к маме можно так обращаться, а потом привык.

- Эдик, ты уже не маленький, - начинает мама, но я перебиваю:

- Сколько я себя помню на этой земле, ты меня убеждаешь, что я не маленький. Но раз я взрослый, могу я сам решать, как мне стричься?

- Эдик...

- Правильно, Эдик. А теперь посмотри на Томку.

Почему ей можно в одиннадцать волосы до лопаток, а мне в половине шестнадцатого даже до плеч нельзя?

Где справедливость?

- Она же девочка! - возмущается мама.

- А у нас равноправие, - отбиваюсь я.

- Тогда почему ты посуду не моешь? - встревает Томка.

- Цыц, козявка, тебе слово не давали! - командую я и пытаюсь ухватить ее за косу. Не на ту напал.

- У нас равноправие! - пищит она, прячась за кресло у телевизора. Эдя-бредя съел медведя...

Еще и дразнится! Язычище на полкилометра. Ну и смена подрастает. Мы такими не были.

30 августа

Никто не может толком объяснить, что такое акселерация. Римма Николаевна тоже, хоть она и врач.

Но я знаю и очень переживаю, что акселерация меня не коснулась. Обидно. Вчера примерился к последней отметине на двери... Со мной все ясно! За целое лето подрос всего на 10 мм. Опять буду последним в шеренге, эх!

А волосы у меня прекрасно торчат во все стороны, дыбом стоят настоящий "дикобраз", самая модная в городе прическа. Худо-бедно, а 35-40 мм прибавляется. Так и те обчекрыжат!

Неужели мне всегда смотреть на своих однокашников снизу вверх? Почему я не такой, как все?

А впрочем, до паспорта еще полгода, может, вытянусь.

Отец (до того, как он с новой женой уехал в Москву)

говорил, что человек растет до двадцати пяти лет.

Чего я, собственно, разоткровенничался, черт побери?

31 августа

Из-за того, что акселерация обошла меня стороной, был я нынче разжалован из комсомольцев в пионеры.

- Мальчик, - говорит мне она. Нет, лучше Она.

Имени не знаю. - Мальчик, ты умеешь горнить?

- Нет, девочка, - отвечаю наглым, самым грубым, каким могу, голосом. Я двоечник. Все мое детство прошло в детской комнате. Милиции, разумеется...

Она улыбнулась, а сама чуть не плачет.

- Знаешь, - говорит, - у меня, наверное, не получится.

- Что не получится?

- Все. С вами.

Тут только я понял, что это старшая вожатая. Новенькая. Она и в галстуке была, да я в глаза засмотрелся и не заметал. Глаза у нее... Во глаза! И слезища здоровенная, блестит тяжело, как шарик от подшипника. Это меня и доконало.

Я почему-то вспомнил устав нашего КЮРа, который мы, тогда еще дурошлепы-шестиклассники, учредили тайно от Ангелины Ивановны (хотя именно она натолкнула нас, воскликнув: "Настоящий рыцарь никогда не допустит, чтобы женщина плакала!"). Клуб Юных Рыцарей держался на одном-единственном пункте, но каком! "Мы не выносим женских слез!" Наша боевая мушкетерская организация просуществовала в подполье всего одну четверть. Мы (Андрей Босов, Борис Матюшин, Руслан Филиппов и я) лупили всех, кто обижал девчонок. А потом Ангелина перехватила на английском совсекретный рапорт о проделанной работе. Пришлось выходить из подполья, все равно нас бы вывели на чистую воду. Нас поддержали и похвалили на собрании и в общешкольной стенгазете, а К.ЮР развалился...

Ну, прогорнил я. Пробный сбор учащихся был. Я видел, как ей трудно, но она держалась молодцом, даже смеялась и шутила. Профиль у нее какой-то особенный.

1 сентября

Как и следовало ожидать, с первого дня учебы между нами и учителями вспыхнула Причесочная война.

Мы, пытаясь сдержать натиск, медленно отступили на заранее подготовленные позиции, защищая каждый сантиметр родных волос. Куда там!

- Не хотите по-хорошему, - после тщетных уговоров заявила "Группе АБЭ" классрук Ангелина Ивановна, - будем по-плохому. Повторяю, мне не нравится, как одета и как причесана ваша троица. После уроков - к Афанасию Андроновичу!

В бой введена тяжелая артиллерия.

- Этот мужчина шутить не любит, - напомнил Боря, когда мы направились в кабинет директора.

- Будем считать, что наносим визит вежливости, - пошутил Андрей.

В приемную выпорхнула и промчалась мимо нас новая вожатая. Андрей посмотрел ей вслед, одобрительно поднял сросшиеся над переносицей брови,

- Град, выпади! - Босоз считает, что я не дорос до их разговоров о женщинах. - Как ножки, оцени? - спросил он Борю негромко.

Директор принял нас не сразу, у него было много людей и дел.

- Как только Скафандр (Скориков Афанасий Андронович - так ловко сократил Андрей) заведет нас в барокамеру... - учил нас Андрей. Это он так говорил.

А смысл был такой: как только Афанасий Андроновнч пригласит нас в кабинет, мы сразу в три голоса начинаем каяться - все равно проиграли. А Боре не хотелось ставить под удар Ангелину, которую он боготворил. Они отступали без боя.

Я смотрел на своих друзей и думал: до чего же они непохожи друг на друга. Андрей Босов - высокий, всегда одетый с иголочки. Вот и сегодня он явился в школу в наимоднейших брюках, расклешенных до невероятной ширины, в ярко-красных носках и в тупоносых туфлях на великанской платформе. Боря - приземистый и широкоплечий, пиджачок на нем мятый, немодные брюки-дудочки позабыли, а может, никогда и не знали, что такое глажка и "стрелки"...

Босов - "золотая голова", Матюшин - "золотые руки". Это все знают и все признают. Интересно, из какого вещества сделан я - недоразвитое туловище "Группы АБЭ"?

Наконец нас попросили войти. У директора был усталый вид, как у мамы после операционного дня.

Несколько минут он молча что-то писал и хмурился.

- Мы больше не будем, Афанасий Андронович, - начал, косясь на Андрея, Боря.

- Больше не будете, меньше не будете - это все не то. - Директор поднял на нас глаза. - Это детский сад. А у нас уже школа. И вы старшеклассники.

Комсомольцы. На кого же мне опереться, если не на вас?

Мы молчали. Ждали, куда он клонит.

- Знаете, чего вам не хватает, чтобы быть хозяевами школы? - спросил директор, вставая из-за стола.

С позапрошлого года мне известно, что такие вопросы называются риторическими. Они не предполагают ответа.

- Нам не хватает возможности носить ту прическу, которая по душе. Слова принадлежали мне, а голос нет. Сипение какое-то.

- Только и всего? - рассмеялся директор. - Ответственности вам не хватает, вот чего, - строго добавил он. Все ясно. Это у него пунктик такой - говорить об ответственности.

- Может, у нас вообще не хватает? - предположил Андрей.

Афанасий Андронович не ответил. Понимает риторические вопросы! Он снова сел и домашним голосом спросил, какую прическу мы хотели бы носить.

- "Дикобраз", - честно сказал я.

- "Гаврош", - честно сказал Боря.

- "Нормальную школьную", - торжественно отчеканил Босов. - Вы меня убедили. Можно идти?

- Подожди. Сейчас всех отпущу, - устало сказал директор. - Я хочу, чтоб вы поняли, ребята. Вот кончите школу - обзаводитесь какими хотите прическами.

На здоровье. Будут вам и "гаврош", и этот... "дикарь", что ли? Будут. Но пока вы у-ча-щи-е-ся. И это налагает на вас ответственность. Перед самими собой.

Перед учителями. Перед младшими товарищами, наконец. Порядок есть порядок. Так что давайте не будем!

- Так Матюшин же с самого начала сказал, что мы больше не будем! нетерпеливо воскликнул Андрей и пожал Боре руку.

- Я рад, что мы нашли общий язык, и надеюсь к этому не возвращаться. Директор поднялся. - До свиданья.

До свиданья, Андреевы клеши! До свиданья, моя причесочка! Здравствуй, отутюженный Боря!

2 сентября

Постригли.

7 сентября

Почти неделю не мог открыть дневник. Плохо для меня начался этот учебный год.

Постричь-ся - значит "постричь себя". Так нас Бабуся учила на уроках русского языка. А меня ПОСТРИГЛИ. Против моей воли. Да еще парикмахерша попалась бестолковая: полголовы обчекрыжила под допотопную "канадку". До-ис-то-ри-чес-ку-ю!

Думал, в школе засмеют. Ничего, обошлось. Андрей мне в утешение придумал поговорку: "Волосы не мысли, вырастают быстро".

8 сентября

В середине седьмого класса студенты-практиканты замучили нас длиннющими анкетами. Тогда же "Группа АБЭР" осуществила заброску в глубокий тыл противника. Было проведено совсекретное социологическое исследование "Уровень психической полноценности наших девочек". Агенты А, Б, Э и Р получили одно и то же задание: толкнуть девчонку (на уроке, на перемене, в буфете) и "зафиксировать реакцию", то есть, что она скажет.

Эксперимент проводился десять раз в примерно равных условиях. Было отмечено семь восклицаний "дурак" с двумя вариациями: "дурак ненормальный" и "дурак малахольный". "Ненормальный" и "малахольный" как однородные члены взаимно уничтожаются - остается "дурак" в чистом виде.

Оля Савченко сказала: "Ты что, того?"

Ира Макешкина сказала: "У тебя что, совсем?"

Но и это очень близко к общему результату, который (после обработки статистического материала) был сформулирован так: девочки наши жутко нервные и нa нашего брата реагируют абсолютно одинаково.

Правда, Аня Левская, помню, испортила картину, пробормотав в ответ на мой толчок что-то вовсе несуразное: "Зачем ты так?" Смех из меня чуть не брызнул, как повидло из пирожка, но я вовремя вспомнил, что нахожусь на задании, и опять нахально задел ее плечом. Центр ждет информацию и получит ее! Буфетная очередь, состоявшая главным образом из девчонок, вела себя агрессивно: "Вытолкать его, дурака такого!"

Но Анюта принялась меня защищать: "Ничего, ничего...

Он нечаянно..."

Чтоб не смазать общей картины, я не стал передавать ее нетипичные ответы в Центр...

И вот вчера, потехи ради, наша троица решила повторить давний эксперимент.

Без "дураков"! Девочки стали совсем другими. Не только внешне (на физкультуре я в первую минуту даже глаза зажмурил - думал, ослепну). И повадки у них иные, и голоса, и слова.

Та же Оля Савченко сказала: "Как ты с девушками обращаешься!"

Та же Ира Макешкина сказала: "Наши юноши в своем репертуаре".

Это уже не та Оля, не та Ира.

И только Аня Левская, как и полтора года назад, прошептала: "Зачем ты, Эдик, ведь ты же совсем не такой..."

Забыл, какое сегодня число. Кажется, 11-е. Или 12-е? Впрочем, какая разница! Числа хороши в моей любимой математике, где у них есть вес и смысл, где каждое из них красиво на своем месте, а в изящной словесности можно обойтись и без них. Какая разница, какое сегодня? Долой числа из дневника совсем!

Вот какая новость: Бабуся от нас уходит. На пенсию. А мне не хочется с ней расставаться. Не то чтобы я любил Бабусю, нашу Марию Степановну. Тем более к литературе я совершенно безразличен. Как вспомню все эти сравнительные характеристики - бедные литературные герои, мы же их разбирали, как двоечников на классном собрании. По поступочку, по словечку. Как только они живыми оставались! А сочинения - какая тоска! В восьмом классе я даже такой пункт плана взял в заключении: "Мое отношение к Пушкину". Модно было про "свое отношение", вот я и взял. А какое у меня отношение к Пушкину? Я даже не понимаю, почему он гениальный поэт...

Да, Мария Степановна уходит. Не знаю, чего я к ней так привязался. Вроде она меня не жаловала...

В четвертом, что ли, классе, помню, первый раз высказал на литературе свое мнение. Проходили мы басню дедушки Крылова "Стрекоза и Муравей". Мария Степановна и спрашивает: "В чем, дети, мораль?" Тяну руку: "Мораль в том, что почему он такой жадный..." - "Кто жадный?" - изумилась учительница.

"Муравей, - отвечаю. - Стрекоза к нему зачем прилетела? Помощи просить. А он еще издевается: "Так пойди же попляши!"

Многие засмеялись, а Мария Степановна решила, что Градов издевается над Крыловым, и до восьмого класса я не задавал ни одного вопроса. Спрашивают - отвечаю, а сам - ни-ни!

Когда проходили "Деревню" Пушкина, я вылез из молчального окопа и спросил, как понимать строки "Там девы юные цветут для прихоти бесчувственной злодея".

И опять "получил по башке, чтоб не высовывался"

(это мне Андрей потом так объяснил). А Мария Степановна возмутилась: "Циник ты, Градов!" И целую четверть меня дразнили Циником, хотя я и сейчас не пойму, в чем же состояло мое "наглое и бесстыдное поведение". Пушкин написал, а мне нельзя спросить?

Вот после этого случая я уже нарочно выучил наизусть несколько строк из "романа в стихах": "Ах, ножки, ножки! где вы ныне?" Но Бабуся меня не спросила (а мне было интересно, как она прореагирует).

И на экзамене мне достался Пушкин, но совсем про другое.

И все-таки не хочу, чтобы Мария Степановна уходила, хотя из-за нее "родная литература" с самого начала была мне двоюродной. Боря вчера признался:

"У Бабуси на уроках уютно. Шаблон - никаких тебе неожиданностей. Как оно еще будет у нового учителя?"

Может, я этого боюсь?

Учусь я хорошо. В моем дневнике есть все оценки, которые существуют в природе. "От двух до пяти", как сказал бы Корней Чуковский (и был бы не прав, потому что у меня как-то была и единица!). В отличники не лезу, но четвертных троек почти не бывает.

Вообще к оценкам "ровно дышу", и это единственное, в чем мы сходимся с Риммой Николаевной. Она давно и хорошо сказала: "Мне не пятерки твои нужны, а чтобы ты не вырос лоботрясом". А вот Томка у нас - отличница, гордость семьи. Посмотрю, что она запоет, когда дорастет до тригонометрии, когда станет продираться сквозь дебри алгебры, когда в физике запахнет элементарными частицами?!

Обычно из школы мы два квартала идем вместе.

- Жаль Бабусю, - сказал я.

- Пожилая женщина отправляется на заслуженный отдых, - возразил Боря. Это нормально.

- Туда ей и дорога, - отрезал Андрей.

- Гады вы! - заорал я. - Предатели!

- Какая тебя муха укусила? - удивился Андрей.

Чем больше я злюсь, тем он хладнокровнее. - Я ничего плохого не имел в виду, Град ты мой. - В торжественных случаях или когда хочет уесть, он так ко мне обращается. - Просто дороги у нас разные. Ей туда, на пенсию, нам сюда - учиться. Тебе, наверное, кажется, что на синхрофазотроне современности восседают две королевы - Физика и Математика. А по-моему, одна - Литература. И нам нужен настоящий учитель, а не... Бабуся.

Боря улыбается и молчит. Он рад, когда мы с Андреем заводимся.

- Но вы же довольны, что она уходит? Даже нескрываете этого. Что она сделала вам плохого? - спрашиваю я.

- А что хорошего? - в один голос спрашивают они.

- Да и тебе тоже, - добивает меня Босов, - если вспомнить крыловские времена...

Андрей хохочет. Я обращаюсь к Матюшину.

- Борис Михаилович (он любит, когда его по имени-отчеству), ну если бы твоя Ангелина ушла, ты что бы,закукарекал?

- Ангелина еще молодая женщина, - розовея, отвечает Боря. Взрослый мир он упорно делит на "мужчин" и "женщин". Тоже пунктик.

- Пенсия - это плата за слишком долгую жизнь, - философствует Андрей. Надеюсь, что я не дотяну. Особенно если учесть, что среди моих друзей есть психованные вроде тебя, Град ты мой...

- Как вы не поймете. - Я даже остановился, потому что эта мысль только что пришла мне в голову, пригвоздила к тротуару. - Бабусе плохо. Она, наверное, плачет. Вы, люди из КЮРа!..

Они тоже притормозили, и Андрей медленно произнес, ни на кого не глядя:

- Ее никто не любил. Ты тоже. Не притворяйся.

Это правда.

Эта правда привела меня в бешенство.

- Разве может так быть, чтобы человека никто не любил? Никто на свете? Где же справедливость?

На этом два наших общих квартала кончились.

- Где же справедливость? - снова спросил я их сегодня. - Почему мы не замечаем людей вокруг?

Тетю Машу, например. Мы даже не здороваемся с ней.

- Какую еще тетю Машу? - изумились они.

. - Техничку, касатики, - ехидно объяснил я. - Правильно Ангелина назвала нас "равнодушными обывателями". Иногда и классный руководитель правду скажет...

- Ангелину Ивановну не трожь, - прорычал Боря.

- Ну да, а когда человек отдал школе всю жизнь и...

- Следила, чтоб мусора не было, - быстро вставил Андрей.

- Я не о тете Маше. Вы отлично понимаете...

- И я о Бабусе, - снова перебил меня Андрей. - Она следит, чтобы в наших головах не было мусора.

Но той же метлой она выметает и все остальное. Конечно, для нее это "остальное" всего лишь мелкие художественные детали, второстепенные подробности.

Но для меня, извини...

Нет, с Андреем не поспоришь. Задрав голову, я смотрю ему в лицо. Вот кого коснулась - да чти там - схватила и тянет за шиворот к звездам акселерация. До этого лета у Андрея было две брови. Наверное, они тогда тянулись друг к другу, но лишь сейчас я заметил, что они аварийно врезались, словно две черные "Волги", она в другую - только фонтаном кустик волос посередине! Почему природа так несправедлива: одним и рост, и брови, и ума палата, другим...

Ничего не пойму. Но чувствую, что в нашем споре я прав.

Рожков, Карапетяи и Шилин за что-то хотели поколотить Романа-Газету (таким прозвищем он расплачивается за свою начитанность). Но Макешкина встряла и расстроила им всю обедню.

Для Макешкиной Роман Сидоров свет в окошке.

Она смотрит на мир сквозь такое узкое оконце, что ей и этой узкой полоски хватает. Макешкина в первый же день, как он появился, предложила сидеть вместе:

- Сидоров, хочешь со мной?

Но он не захотел ни с ней, ни с кем - так и остался на последней парте один.

Роман-Газета для меня загадка. Он, можно сказать, все еще новенький, хотя его перевели к нам из другой школы в конце восьмого класса. Он горд, одинок и, как выяснилось, трусоват. От драк увиливал.

Вообще-то с прошлого года я тоже против драк.

Последний раз с разбитой мордой я появился в райкоме, когда меня принимали в комсомол. На все вопросы я ответил четко: и про демократический централизм, и про положение в Чили.

- Дрался за честное дело? - спросили меня напоследок.

- Не знаю, - ответил я.

Меня приняли. Я и сейчас не знаю, честным ли было дело. У Ани Левской лицо белое, как экран перед началом кинофильма. Я шепнул Минусу: "Руслан, наша Анька на невесту похожа, вся белая..." Шепнул!

А он как заорет на всю школу: "Невеста, невеста!" А та на меня смотрит, красная, как кровь, которой через минуту я умылся, да еще чуть не плачет. По кюровским понятиям я должен был дать ему по шее1 С другой стороны, из-за девчонки в "Группе АБЭР" ссора:

Минус мне губу разбил, я ему синяк поставил. Пришлось А и Б нас мирить.

С тех пор я с Русланом не дрался. И ни с кем. Вообще решил: никогда больше драться не буду. Никогда.

На уроке истории возникла такая мысль: что, если написать "Историю нашего класса в драках и войнах"?

Начать можно с того же Руслана Филиппова, который, правда, пришел к нам во втором, но зато сразу взял класс в ежовые рукавицы. Начальная школа это Минус с его культом грубой физической силы. Потом была эпоха военных союзов, которые возникали и лопались чуть ли не на каждой перемене. Одновременно с этим шла длинная серия драк "один на один".

Каждую четверть, каждое полугодие мы точно знали, кто в классе сильнейший. Мы с Борей сначала считались слабаками, потом Матюшин рванулся вперед.

Андрей же в шестом и в начале седьмого даже Минусу мог врезать. Потом мы -объединились в "Группу АБЭР"

и уже редко кому уступали. "Англичане", "французы", "шведы" - все отведали силу нашего кулака.

В седьмом вдруг обнаружилось, что воюем мы...

из-за девочек. Зимой было целое ледовое побоище на катке - за право нести портфель Оли Савченко, которая считалась первой красавицей (хотя я не помню никаких разговоров на эту тему - просто считалось, и все).

Девчонки изо всех сил делали вид, что они против драк, но я не очень верю в их искренность. А вот кто уж был по-настоящему, всей душой за мирное сосуществование - так это наш директор. Он то и дело брал к себе в кабинет заложников, пока ребята не шли каяться, чтобы выручить товарищей.

Урока нет, каждый занят чем хочет. Андрей с Борей. гоняют мяч на баскетбольной площадке. Макешкина скатывает, нет, сдирает, опять нет списывает у меня алгебру. Когда я научусь литературно выражаться?

Бывает, что и я перерисовываю задачки по химии у Ани Левской. Она всегда краснеет за меня и говорит чуть ли не шепотом: "Эдик, давай я тебе лучше объясню". Не потому шепчет, чтоб никто не услышал, а просто у нее голос такой. Она вообще тихоня. Мышка-норушка.

Химию я вчера не успел сделать, потому что битый час просидел перед зеркалом. Все старался понять: какой я? Как выгляжу? Каким меня видят со стороны?

И каким видит меня одна...

Нет. Чего трепаться! Кто хочет увидеть, все увидит.

Пишу на литературе. Собственно, у нас классное сочинение - что-то про "луч света" и "темное царство".

Эх, знал бы Добролюбов, какое это сложное физическое явление обыкновенный луч обыкновенного света! Квант и волна одновременно? Черт ногу сломит - в современной физике. Запродал бы ей душу, если б не математика.

Так вот, делаю вид, что пишу сочинение. Но я уже его закончил и строчу в дневник. Сегодня я совершил открытие, которое в истории современной шпаргалки по праву будет называться "градовский з^кон левой руки". Суть его такова: всякий шпаргалящий (кроме левши) действует одной левой. У всех, кто списывает, левая рука в парте. И работают они считанные мгновения, когда учительница отвернется. Скоро Мария Степановна отвернется от нас совсем...

Не подхожу к ней и не здороваюсь, но каждый день вижу. Мне даже химия начинает нравиться, потому что химкабинет находится рядом с пионерской.

Попробовал ее нарисовать - не получается. Не умею. Она летит по коридорам - кончик вытянутого носа впереди. А какой угол наклона! Как она не падает? Потому и не падает, что летит. Как фигуристка, которая тем устойчивее, чем выше скорость.

Сбывается предсказание моей покойной бабушки:

"У тебя все не как у людей..."

А иногда я сомневаюсь: разве все у человека должно быть как у людей? Все-все?

Афанасий Андронович сегодня лично проверил наши прически. Зашел на урок и осмотрел все головы. Снаружи, конечно. Мимо моей прошагал - не остановился.

Видимо, парикмахерша сработала мне "канадку" на уровне мировых стандартов, и на затылке горит Знак качества. Вот Роман-Газете и Карапетяну не повезло.

Под нож их вихры! Вернее, под ножницы.

Потом Ангелина Ивановна стала нас пересаживать "из стратегических соображений", как она выразилась.

Нам, смертным, не дано было при этом знать, о чем думает классный руководитель. Мы глухо роптали.

Один Боря был спокоен. Что бы Ангелина ни сделала, все для него о'кэй.

Как это надоело! Взрослые мы? Не знаю. Но не дети уже, не дети. Понимаете, не дети!

Или все же дети?

Дома ссора. Томка сварила свой первый борщ. Настоящая бурда. Я бы, может, и промолчал, да мама ела и нахваливала, а Томка меня сдуру спросила:

- Ну как?

- Ничего, - сказал я. - На собаку плеснешь - шерсть облезет.

Томка в рев и в другую комнату!

Что я такое сделал? Сказал правду - ни больше ни меньше. Куда там! Римма Николаевна стала меня воспитывать: "Это же первый борщ, понимаешь, первый!

Как же ты мог? Ведь это безжалостно, жестоко. Неужели ты такой бессердечный? Неужели в тебе ни капли доброты к родной сестре? Ты ведь не такой".

Дальше я слушать не стал - хлопнул дверью. Ушел в читалку. Для отвода глаз взял "Войну и мир", включил настольную лампу. А сам думаю и вот пишу.

Иногда кажется, что дневник помогает мне разобраться в самом себе. Иногда он меня мучает. Когда-нибудь сожгу на большом костре. Разведу громадный костер - и полыхай, мое прошлое! Гори огнем!

Что-то я совсем расклеился. Ни с чего стал психовать. Хотя я знаю с чего - да что об этом писать!

Воля ни к черту, надо взять себя в руки.

"Ведь ты не такой..." Только это и слышу. Как мне нужен сейчас человек, который сказал бы: "Эдик, ты вот какой!" Как нужен! Товарищ Градов, слышите ли вы меня там, в Москве, это я к вам обращаюсь. Слышите?

- Люди, тихо! Люди!

- Не выступай!

- Сам раэвыступался!

У нас комсомольское собрание. Андрея Босова бюро обязало выступить, проявить активность, и он мямлит что-то: мол, жизнь в классе была бы хорошая, да девочки уж очень грубы (это он по результатам нашего давнего "социологического обследования"!). И выдвигает теорию, что мы, парни, оказываем облагораживающее влияние на...

- Ну и нахал! - перебивает его с места Оля Савченко.

- Вот, слышите, - не теряется Андрей. - Что и требовалось доказать.

Мы с Борей аплодируем, и Андрей подсаживается на нашу парту третьим. За учительским столом председатель и секретарь собрания, но Ангелина Ивановна подает голос с последней парты и сразу возвращает нас к реальной действительности.

- Вы о шпаргалках хотели поговорить...

О шпаргалках хочет поговорить, оказывается, Макешкина- Она предлагает внести в проект решения пункт о недопустимости списывания, которое приняло такие угрожающие размеры, что... А я думаю: где же у тебя совесть, Макешкина? Намедни не ты ли у меня перерисовывала алгебру?

- А давайте объявим мораторий на шпаргалки? - предлагает Роман-Газета. - Хотя бы на неделю.

А там посмотрим. Слышите, люди?

Но люди слышат, что звенит звонок с шестого урока, и ропщут: "Закругляйтесь. Скорее. В кино опаздываем".

Ангелина Ивановна помогает нам проголосовать, и собрание закрыто.

И я понял: как выгодно нам быть (или казаться)

детьми! Какой с нас спрос, если нас стригут как хотят, рассаживают как пожелают, готовят и ведут за нас собрания? И только твердят нам по сто раз на день: "Вы уже не маленькие!" С нас же ничего не спрашивают!

И еще я понял. Все время мы говорим: "Слушайте, люди!" А каждому, наверное, хочется, чтобы к нему обратились: "Слушай, человек!"

Это собрание я запомню. Потому что в конце его, перед самым звонком, пришла старшая пионервожатая и объявила, что в школе создается вожатский добровольческий отряд. Но о ней я писать не буду.

Не буду.

Возле учительской я случайно услышал, как Ангелина Ивановна ласково прогудела: "Так это вы и будете наш новый коллега? Рады вам, добро пожаловать в наш коллектив".

Я его не рассмотрел, потому что пришлось повернуться спиной, чтобы подслушивать дальше. Мне было интересно, и я нагло подслушивал.

- Уж не знаю, как вам покажутся мои из девятого "бэ", - нежно ворковала Ангелина. - Они не из краснобаев...

- Надеюсь, у меня не отмолчатся, - сочным баритоном ответил незнакомец. - Постараюсь устроить им такую жизнь, чтобы захотелось говорить каждому...

Я пошел прочь. Он нам "устроит жизнь"! Самодовольный баритонщик! Ничего, мы ему тоже устроим. Нас голыми руками не возьмешь. Мы через каторгу М. С.

прошли. Она нас пытала "вопросами для самостоятельной работы" - мы молчали. Ничего не добьется и этот.

Последний урок Бабуси. Она всем сказала что-нибудь хорошее на прощанье. "Тебе, Эдуард, желаю немножко больше серьезности", - это мне. Думаю, что немножко больше серьезности мне не помешает.

- Ну вот, дети. И вы отдохнете от меня. И я от вас - на заслуженный отдых, - сказала она и отвернулась к доске.

Позвонил Матюшин.

- Сходняк у меня на хате через тридцать минут.

Побалдеем. Путем?

Послушала бы Римма Николаевна такую речь!

Не тем путем идет Боря. Но сегодня мне надо с ним до говориться, как устроить достойную встречу тому, с баритоном. Хотя бы с Борей договориться.

- Куда ты? - спрашивает Томка.

- К Боре, - честно отвечаю я. И привираю: - Задачку не могу решить по химии. Так маме и скажешь. Если задержусь, значит, в кино пошли.

- Кино про любовь?

- Да, "дети до шестнадцати". Тебе неинтересно.

- Почему это неинтересно?

Но я уже не слушаю, убежал. Бегу и думаю: "Ну, сестры пошли! Не позавидуешь ни учителям, ни родителям..."

Ритуал приветствий у нас давно отработан.

- Пароль?

- Пан или пропан. Отзыв?

- Изопропанбутан.

- Свой, - облегченно вздыхает Боря. - "Хвоста"

не привел?

Не люблю я эту коммунальную квартиру с одним телефоном на всех. Отец и сын Матюшины ютятся в небольшой комнатушке, куда мы и спешим скрыться.

- Балдежную кассету достал, - хвастается Боря и ставит на стол старенький магнитофон, тяжелый и неуклюжий, как кость какого-нибудь бронтозавра. Бо^ря в тренировочном костюме, от всей его приземистой фигуры веет мощью, бицепсы так и играют, квадратный подбородок застыл, и только ресницы простодушно хлопают, словно след детства, забытый на мужском лице. Он нажимает кнопку. Шейк, как соскучившийся по хозяину пес, бросается мне в ноги. Я ору и дергаюсь во все стороны сразу. Красота, кто понимает! А кто умеет, так еще красивее. Смотреть на Борю одно удовольствие. Недаром скульптор Босов, отец нашего Андрея, хочет лепить Матюшина. Говорит, что Борис очень пластичен в движениях. Истинная правда.

Внезапно музыка обрывается, и мы слышим, как кто-то стучит кулаком в стену. Соседи возмущены.

Их тоже можно понять: квартира-то коммунальная.

Кому-то наша музыка кажется "дикой", а я убежден, что дикость - жить и не танцевать шейк.

Пока Боря склеивает ленту, я смотрю на его руки.

Действует он ловко и сноровисто, словно не он работает, а коричневые язычки двух обрывков сами прилипают друг к другу. Готово! Боря выключает магнитофон и достает откуда-то бутылку портвейна.

- Не дают балдеть громко - придется втихую, - сокрушается он. - Тебе плеснуть, сынок?

Я отрицательно качаю головой и достаю сигарету.

Делаю вид, что все в порядке вещей. Андрей мне намекал недавно, что Боря к бутылочке прикладывался, но при мне... Я молчу, потому что боюсь, как бы Матюшин не отрезал по-босовски: "Град, выпади!" А "сынка" я как-нибудь переживу.

Боря одним духом выпивает почти полный стакан и тут же наливает еще. Не закусывает. Все делает как его отец. Плохо мне без папы, но иметь отца-пьяницу... Не знаю, что лучше.

- Балдей. - Он снова протягивает мне стакан.

Я снова отказываюсь. - Ах да, я и забыл, что ты у нас девушка непорочная. Ну тогда отвернись, а то плохому научишься. - Он пьет, смеется, краснеет, загорелое лицо его цветом напоминает теперь магнитофонную пленку.

- Борис Михайлович, что случилось? - спрашиваю я.

- Все нормально, - медленно выговаривает он.

У Бори всегда "все нормально", но я чувствую, что сегодня это не так. Он хочет налить еще, но я выхватываю бутылку. Он не пытается ее вырвать, только бормочет:

- Я могу один пол-литра... Спорим? - Руки его бессмысленно болтаются в воздухе.

- Можешь, можешь. Что случилось?

- Не бойся, все нормально. - Боря встает и, покачиваясь, идет к окну. Двух мачех пережил - переживу и эту...

Вот оно что. У Матюшина-старшего два пунктика: пить и жениться. И мачехи Боре попадаются какие-то непутевые и неласковые. Хорошо хоть долго не задерживаются. Интересно, как бы я реагировал, если бы Римма Николаевна привела нам кого-нибудь в "папы"?

В отчимы то есть. Томка, кажется, не против. Но я...

К счастью, товарищ Градова поглощена своей больницей по макушку. Кажется, так.

- Борис Михайлович, я хочу с тобой насчет нашей литературной мачехи... Представь, это мужик. Обещал нам устроить веселую жизнь...

- Ну и пусть. - Боря совсем повесил голову.

- Как это пусть? А Бабуся? Давай хоть траурную неделю объявим, что ли?

- Давай, - безучастно повторяет Боря. Он думает о своем.

Я снова закуриваю. Все-таки я болван. Даже друзей своих не знаю. Вот Борис Михайлович Матюшин.

Он всегда казался мне человеком с одним неизвестным.

Сама простота. Земля. Душа на ладони. Иное дело Андрей - там неизвестных тысяча. Уравнение, которое решения не имеет. Для меня, во всяком случае.

Что же получается? Андрея для меня загадка. Роман-Газета - загадка. И вот еще одна - сидит и хлопает ресницами.

- Знаешь что, - неожиданно и зло говорит Боря. - Если жить честно, ничего не добьешься. Видишь, как мы живем? Видишь? А у соседей посмотрел бы - машина, гараж, дача...

- Если б твой отец бросил пить...

- Ты моего отца не трожь! Он правильно говорит:

"Вся сила в деньгах. Есть деньги - все есть, нет их - ничего нет".

- С тобой все ясно, Борис Михайлович. Ты окосел.

В эту минуту я решил, что не буду пить. Никогда.

- Разболтался я. - Боря шумно вздохнул. - Не путем это. Знаешь, все надоело. И дом и школа - все.

Давай дадим деру, а? Рванем на море? Андрея мы уговорим, он согласится. Давай?

- А деньги?

- А руки зачем?

- От трудов праведных не наживешь палат каменных. Ты же так считаешь?

- Нам палаты и не нужны. Нам на автобус и чтоб с голоду не сдохнуть. Ну как?

Я задумался. Мне так живо представилось море.

Бежишь по гальке, раскаленной, словно белые угли, и ныряешь в зеленоватую прохладу. Море тебя обнимает и выталкивает - подыши, мол. Ветерок пахучий - соль, водоросли, сосны. А если еще и волна в кудряшках, как у Ани Левской...

- Даешь море! - заорал я как сумасшедший. - И ставь на прощаньице шейк - назло соседям и всем мачехам на свете!

Быстро, быстро они забыли Бабусю. Неужели и я забуду? Неужели мы все предатели? Мы же совсем не вспоминаем первую учительницу Людмилу Бориславовну, а как ее любили! Я вчера пошел к ней на перемене: она со своей малышней возится, меня и не заметила. На следующей перемене я опять. А подойти неловко, скован, как рыцарь доспехами. Она наконец меня заметила: "А, Вадик!.. Ну да, Эдик. Прости. У меня сейчас мальчик есть, очень на тебя похож. Мой Вадик такой же беспокойный, каким был ты..."

Я всегда считал, что отец меня предал. Нас с Томкой. С Риммой Николаевной - это их дело, взрослое.

Там не разбери-поймешь. Мне хотелось бы и разобраться, и понять. Но ей больно говорить об этом, и я не суюсь

А теперь получается, что и мы с Томкой отца - тоже? Как ему живется? Почему он поздравляет нас с праздниками, а мы его нет? Может, ему плохо сейчас?

Мы не знаем.

Уеду, уеду к отцу! Брошусь ему в ноги. "Папочка, - скажу, - прости".

Кто меня там ждет!

Пришел этот. Лысый! "Группа АБЭ" встретила его достойно: все мы явились в трауре. Черная рубашка, черный костюм, черные ботинки и черные носки. Потрудился я, попотел и побегал, по своего добился. Правда, Андрей звонил вечером: "На фига мы вырядились, как паяцы?" Боря колеблется: "Не путем это все. Мужчина старается, а мы..."

Буду носить траур до конца недели.

Старшую вожатую зовут Любочка. Все так зовут - и директор, и малышня. Любочка и Любочка.

Нового учителя литературы зовут Евгений Евгеньевич. Я как увидел его, сразу сказал: "Фантомас".

Но это было до того, как он дал первый урок. А потом меня никто не поддержал. Пусть бы девчонки, но даже Андрей!

Быстро они забыли Марию Степановну.

Я Андрея спрашиваю: "Неужто эта Лысая Башка накормит нас кусочком литературного пирожка? В штыки его, в штыки!" А он: "Федя, ты меня уважаешь?"

На нашем языке это значит - конец разговору.

Раскол в "Группе АБЭ"?

"Октябрь уж наступил..." Но то ли потому, что Пушкин пользовался старым календарем, то ли потому, что мы живем на юге, - роща не потеряла ни одного листика, и, стало быть, никаких тебе "нагих ветвей". Вчера, гуляя в роще, я сел на траву и долго наблюдал, как медленно передвигалась по стебельку улитка. Она похожа была на модель спиралевидной галактики.

Я. лег на спину. Закрыл глаза. И времени не стало.

Меня незаметно, как осенний лист ветерком, занесло в девятнадцатый век. Задумчиво бродил по роще Пушкин.

Я чувствовал его шаги. Знал, что не сплю, но открывать глаза не хотелось. Лень какая-то. Негромко зазвенели во мне стихи, строчка за строчкой, как травинки, которые примяли, а они упрямо и туго распрямляются.

Из края в край преследуем грозой,

Запутанный в сетях судьбы суровой,

Я с трепетом на лоно дружбы новой,

Устав, приник ласкающей главой...

С мольбой моей печальной и мятежной,

С доверчивой надеждой первых лет,

Друзьям иным душой предался нежной...

Меня тряхнуло, подбросило, как на ухабе, когда плохие амортизаторы. Машина времени бесцеремонно вышвырнула меня в родимое Столетие, которое ни с чем не спутаешь. Такой неожиданный обрыв. Как в кино, когда лента рвется на самом важном кадре. Что же там? Что же дальше? Там еще какая-то строчка, самая важная! А вспомнить не мог. Я побежал домой и все удивлялся: ведь не учил этих стихов, откуда они во мне? Ие Пушкин же их подсказал!

Дома я сразу нашел "19 октября". Конечно, мы его проходили. Я даже помню, как Мария Степановна требовала, чтобы мы выучили наизусть отрывок от слов "Наставникам, хранившим юность нашу...". И я не выучил, за что получил двойку (правда, в дневник, а не в журнал).

Но тех строк я не заучивал тоже, а они возникли во мне. Как? Что за волшебство!

Строчка, которую я не мог вспомнить, была самая грустная:

Но горек был небратский их привет.

Первый урок он начал так.

- Здравствуйте. У меня к вам вопрос: зачем человеку литература?

Класс растерялся всего на несколько секунд. Никто нас раньше про такое не спрашивал. И мы решили отшутиться: были мобилизованы признанные остряки,

- Чтоб получать пятерки и повысить средний балл аттестата? предположил Роман-Газета.

- Чтоб на свиданиях девушкам всякие слова говорить? - с невинным видом продолжил Андрей.

Тут девочки как фыркнут, как загалдят! Новый учитель невозмутимо дождался тишины (только лысина его, я заметил, чуточку порозовела).

- Мне нравится, что вы люди с чувством юмора, - сказал он. - И последний ответ, несмотря на бурный протест прекрасной половины класса, мне кажется вполне серьезным. Одна из задач литературы - наделить человека могучим даром слова, - тут он сделал паузу, - во всех житейских переплетах. Что вы знаете о других задачах? М-да... Пока вы думаете, я познакомлюсь с человеком, который меня заинтересовал...

Как? Босов, Андрей Босов... Видишь ли, ваши фамилии в журнале ни о чем не говорят. Мне ваши лица говорят. Лица, вопросы, ответы. Итак...

В общем, он морочил нам голову своими вопросами до самого звонка. Что мы знаем, что помним, что думаем, как относимся. Мы пронеслись галопом по Европам, вернее, по русской литературе от "Слова о полку Игореве" до Пушкина. К концу мне просто надоела эта гонка. Тем более что мы не слишком блистал и ответами.

Уже прошло три урока литературы. На каждом Андрей тянет руку, хотя получил пятерку еще на первом.

Сегодня он попытался подойти ко мне перед биологией, но я отбрил его тем же способом: "Федя, ты меня уважаешь?"

Боря меня уважает, но тоже колеблется, хотя на уроках литературы и не выступает. Я же прочно засел в окоп молчания. Для меня литературы без Марии Степановны нет.

Все.

Оля Савченко прислала на геометрии записочку: "Чето ты ходишь траурный?" Оля Савченко, которая не замечала меня восемь лет! Я думал, она и моего имени не знает. К чему бы это?

В городе встретил Минуса. Руслан был в новой модной куртке, веселый и возбужденный. Рука его, пожимая мою, мелко-мелко тряслась.

- Чего у тебя руки дрожат, как у алкаша? - нагло спросил я, давая понять, что не слишком рад нашей встрече. После той драки в восьмом классе мы с ним так по-настоящему и не помирились.

- Кота пристукнул кирпичом возле мусорника. - Минус рассмеялся. Хиповый какой-то кот, в чем душа держится, а живучий...

Я еще раз внимательно на него посмотрел. Везет же людям - вымахал с телевышку. Усы отращивает.

Минус научился по-новому хохотать, так что смех переходит в легкое ржание. Мне понравилось одно его выраженьице: "Держите меня трое - двое не удержат!"

Лихо. Сам Минус до такого никогда бы не додумался.

Вот тебе и Роман-Газета, очкастый интеллигент!

Он, оказывается, новую конструкцию мопеда изобрел.

Здорово и просто. Правда, мне не понравилось, что он сразу меня предупредил: "Твое дело руками работать, мое - головой. В соавторы не напрашивайся, а в механики возьму". Я и не собирался напрашиваться.

Мы так закопались в гайки-шайбы-болтики, а уроки-то тю-тю!

Хорошо, что в школе не вызывали.

Мой "Фантомас" не прошел - нового учителя нарекли Жень-Женичем, а потом Женьшенем. Пусть будеттак.

Моя фамилия ему ничего не говорит. Ответы и вопросы тоже (потому что их нет). Я и взглядом стараюсь с ним не встречаться, прячу глаза. Как иезуит.

С ним не соскучишься! Новенькое дело придумал.

"Не буду, - говорит, - вас вызывать - сами вызывайтесь. Добровольно. Пусть вашим девизом станет:

"Руку вверх!"

Посмотрим, сколько добровольцев нашкребется.

Во всяком случае, меня среди них не будет. Уверяю вас, Евгений Евгеньевич.

Сразу после уроков ходили в кино. Полкласса. Раньше "Группа АБЭ" всегда захватывала для себя три места рядышком. На этот раз как-то получилось, что Анд

Йгй с Борей сели вместе, а я оказался среди девчонок.

е заметил, кто сидел слева, а справа - О. С.

Даже не знаю, можно ли доверить дневнику некоторые совсекретные сведения...

Ладно, напишу. Ведь это для меня одного. Слышите, люди! Если вам попадется на глаза эта тетрадь, то дальше не читать! Имейте совесть. Специально пропускаю целую страницу.

Не знаю, как это получилось, но раза два за сеанс (нет, три!) Олина рука коснулась моей. Не помню, что там было на экране, и не могу передать, что происходило во мне. Я все время думал: кто к кому прикасается? Чья рука к чьей? У меня до сих пор шея болит, так мне хотелось повернуться и посмотреть ей в глаза. Но я сдержался.

Черт те что я понаписал? Может, вырвать этот лист?

И как же Любочка? Может, я и тут предатель?

Андрей на меня смотрит зверем. Боря здоровается сквозь зубы. Роман-Газета мяой помыкает, как непобедимый владыка своим рабом в "Анчаре". Женьшеню моя фамилия ничего не говорит. Мария Степановна ушла. К Любочке я сам не смею подойти. Томка на меня все еще дуется за свой первый охаянный борщ.

Римме Николаевне не до нас, она выхаживает больного после тяжелейшей операции и пропадает в больнице.

Люди, я кому-нибудь нужен? Хоть кому-нибудь?

Минус заглядывал в школу, опять в новой модной куртке на шикарной "молнии". Девчонки его окружили.

По-моему, он еще больше поглупел из-за своих усов - ни о чем другом не думает. "Минус интеллект", - бросил Андрей, проходя мимо. Зато причесочка у него - настоящий "дикобраз"!

В одном уютном местечке, где мы с ним курили, Минус похвалялся подвигами своей компании. Лампочки - так, легкое развлечение. Мелкие художественные детали, как сказал бы Босов. Недавно они "сделали профилактику" какому-то прохожему, их искали дружинники, но они успели сквозануть. Т. е. сделать ноги.

Т. е., литературно выражаясь, убежать.

Минус намекнул, что будут дела и похлестче.

Погони, засады, риск - живут как в детективе.

Сидоров пишет научно-фантастический роман о полета космонавтов на альфу Центавра. Дал мне на биологии почитать. Мура! Он нас всех назвал по именам и думает, что получились живые люди. На самом деле сплошные цифры и вычислений (хотя орбиту полета он рассчитал оригинально!),

Почему он меня не включил в основной экипаж?

Я у него всего-навсего дублер. А героиню у него зовут Соля, и она обладает фантастической способностью превращаться в волну. На море во время шторма. В световую волну во время космического полета. И фигура у нее как застывшая волна.

Это он здорово заметил. Соля - Савченко Оля, конечно.

И еще мне понравилась, даже не понравилась, а прилипла как-то фраза: "Она увидела в его взгляде грусть и нежность". (Главный герой, разумеется, Ромка - командир корабля.)

Но лучше всего описано состояние анабиоза. Я, как дублер, погружен в него почти до конца действия.

На литературе бы мне впасть в спячку!

Если на уроке уж очень скучно, я вылезаю на подоконник и прыгаю с парашютом вниз. Дурная привычка. С пятого класса тренируюсь. Стропы обычно запутываются за ветки, я выхватываю финку, отрезаю их и лечу в сугроб. Оглядываюсь. Тяжело дышу. Вдали слышен лай собак и незнакомый говор. Я достаю автомат и...

- Градов, о чем ты замечтался? - спрашивает меня Женьшень.

Я встаю, но молчу.

Моя фамилия ему что-нибудь говорит, раз он ее запомнил? А ведь я на литературе глух и нем. Нем-то уж точно.

Но если честно, то мне уже так хочется поднять руку на этом уроке, так хочется, что я кричу: "Держите меня трое - двое не удержат!"

И еще мне хочется, чтобы Один Человек увидел в моем взгляде грусть и нежность.

Где наша "Группа АБЭ"? - там мы были все равны, никто никем не командовал. А с Романом... Он то и дело корит меня: "Лишних вопросов не задавай.

Это не твоего ума дело. Ты рядовой механик, твое дело руками работать, а для остального есть Главный Конструктор..." Белоручка и болтун. Нормальное положение рта - открытое.

Сегодня я объявил себе День Молчания. За сутки - ни слова. Так он даже не заметил. Только один раз сказал: "Ты что, язык проглотил - поздравь меня.

Мопед конструкции РоСи-1 готов". Я молча пожал ему руку и молча ушел. По-моему, он и не заметил, что я насовсем. Хотя и проводил меня до остановки автобуса.

И все трещал без умолку, доказывая, что Машина все равно в конце концов победит Человека. Трещал как Женьшень на уроке - красиво и вдохновенно.

- Да вот, смотри. Бездушные железные автоматы поят нас водой. Газировкой. А мы, люди, стоим в очереди. И если уж он не даст тебе воды за твою монету, то бей его в железную грудь своим слабым человеческим кулаком - ему-то что?

Действительно, ему-то что? Я не стал бить в его железную грудь своим слабым человеческим кулаком.

Ему нужен друг-автомат - исполнительный и бессловесный. С тобой все ясно, Роман Сидоров! Прощай.

Мне не нравится его походка. Я ненавижу его голос.

И слова - высокие, красивые. Слишком высокие, слишком красивые.

Ходит он по классу бесшумно, незаметно. И голос у него - сочный баритон. Раз прислушаешься -и уши развесишь. Может, он нас гипнотизирует? Поет-обволакивает, а вникнешь - барабан.

Девчонки-дуры обсуждают, какими духами лучше тетрадь для сочинений побрызгать. Небось при Бабусе им такое и в голову не приходило. А я только теперь и оценил М. С.

С седьмого класса помню урок по "Молодой гвардии" Фадеева. Никаких красивых слов, а - мороз по коже. Как будто каждый из нас подпольщиком побывал.

Сегодня этот пришел на урок - сияет. "Вы начинаете думать! Я получил первое вольное сочинение и объявляю во всеуслышание: вольные сочинения принимаю на любую тему, в любое время дяя и ночи".

А что, ввалиться в полночь: вольное сочиненьице, мол, принес?

Он требует (ну, просит) вольных сочинений? Будут.

Начну так: "Какого черта понадобилось новому учителю копаться в наших душах?!" И - без подписи. Или под псевдонимом. Какой-нибудь КИСОЧКИНЪ, например.

Полетели первые листья. Выл в роще, на своей Пушкикюкой Полянке. Строки его застряли во мне, как осколки в груди ветерана. Нет, глупости. Я не ранен, я лечусь Пушкиным. Никто не может ответить на твои вопросы. Пушкин может.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим.

Может, Пушкин потому и гений, что он все знал и на все вопросы мог ответить?

Может, я сам виноват, что со всеми перессорился?

А все из-за этого Женьшеня. Я не могу без друзей.

Не могу без Андрея, не могу без Бори, как они этого не понимают. Даже без Роман-Газеты не могу.

Ну так иди мирись. Черта с два! Дурацкий характер.

Оля Савченко ведет себя так, что я начинаю сомневаться: была ли записка? Было ли что-нибудь в кинотеатре? Может, и впрямь ничего не было? И все это мне только почудилось?

Римма Николаевна чувствует, что я в тупике. Раньше в такие дни она меня утешала: "Все беды ты себе нафантазировал. Ты еще и не живешь".

Теперь она видит, что я живу, я живой, мне больно.

- Сынок, все хочу поговорить с тобой, - начинает.

А Томку послала за хлебом, хотя у нас целый батон черствеет. Но Томка на такие вещи сообразительная, скрылась, не пикнула. - Ты растешь. Становишься мужчиной...

- Не надо! Ни слова больше!

Я бросаюсь наутек от матери, от разговора. Стыдно.

Опять сорвался. Чего я стал орать на всех, как последний псих?

Погулял, возвращаюсь. Томка уже дома. Уроки учит, отличница.

- Давай я брошу школу, - предлагаю я матери. - Ты не бойся, пойду работать.

- Пойми, школа и готовит тебя к труду, - говорит Римма Николаевна. Труду квалифицированному.

- Пойми, я хочу жить, действовать, а меня "готовят к труду", - говорю я.

- Ты еще мальчик. Подросток. Нельзя требовать от тебя слишком многого...

Не требуйте от меня "слишком многого". Требуйте от меня невозможного. Я смогу.

Ангелина Ивановна на классном часе объясняла нам про внешний вид. Боря светился от восторга и, кажется, пытался конспектировать. Счастливчик! А я не могу с ней согласиться. Все время ловлю себя на том, что спорю. Внутренне, конечно. Попробуй сказать вслух - сразу до Риммы Николаевны дойдет. Когда-нибудь отрежу телефон в нашем доме.

Иногда мне хочется быть лохматым, как сто тысяч болонок, и носить брюки с раструбами широкими, как рупоры.

Интересно, что об этом сказал бы Женьшень?

На Ангелину я не обижаюсь, но я ей не верю. Андрей мне объяснил в прошлом году: "Понимаешь, классный руководитель - это РЬШнадзор. Ее дело следить, чтоб мы не рыпались". Андрей любит сочинять всякие словечки, каламбурить. У него это здорово получается.

С кем же поговорить о том, о чем ни с кем говорить нельзя?

Сегодня я наконец высказался на литературе. Конечно, я не хотел, но так получилось. Женьшень прочитал вслух одно вольное сочинение. Что-то там про счастье. Хвалил. И призывал писать еще - про все, что волнует.

Вот тогда-то я с места и вклинился - самым грубым, на какой только способен, голосом:

- Какое вам дело до нашей жизни!

- Я рад, что ты заговорил. Градов, - невозмутимо продолжал Е. Е. - И ставишь интересный вопрос.

Обсудим?

Никакой я вопрос не ставил, но класс обрадовался.

- Сформулируем так, - сказал Женьшень. - Что должен и что имеет право знать учитель о своем ученике? Согласен, Градов?

Аня Левская подняла руку и что-то тихо сказала, Женьшень так и просиял.

- Прекрасная мысль!

- А что она сказала? Тише, люди! - крикнул кто-то,

- Уметь спорить - значит уметь слушать, - упрекнул нас Е. Е. - И думать. И выдвигать свои аргументы. И этому, между прочим, тоже учит литература.

Левская считает, что во внутренней жизни человека все переплетается, но условно можно говорить о духовной, личной и интимной жизни. Что из этого может и что должен знать учитель? Вам интересен такой разговор?

По-моему, нам интересен любой разговор, если он не по теме урока. Лишь бы не "Отцы и дети" Тургенева.

Но Е. Е. нас перехитрил. Всегда он так: доведет спор до высшего накала, а дальше...

- Сегодня на уроке, я надеюсь, у нас будет другой спор - о Базарове. А этот мы перенесем на факультатив, согласны? Можем, если хотите, открыть при нем клуб "Спорщик". А тема урока звучит так...

Ехидства в Томке прибывает не по дням, а по часам!

- Тебе какая-то девчонка звонила. А может, девушка...

- Короче. Что ей надо?

- Не рычи на меня. Она спрашивала, придешь ли ты на факультатив по литературе. Там какие-то спорщики, что ли. Я не поняла.

- Нос не дорос. А раз не дорос, не суй его в чужую духовную жизнь. Личную жизнь. Интимную жизнь.

Поняла?

- Не-а.

Все понимает, ехидна. Во зверюга выросла! Я ее маленькую любил, "от двух до пяти". Такая милая дурашка была. А сейчас -все понимает.

Кто мог звонить?

Творческая группа, которую сколотила из старшеклассников Любочка, за три часа написала сценарий "Осеннего бала". Из них битый час спорили - для кого вечер? Один класс? Параллель? Девятый и десятый?

Или мелюзгу из восьмых тоже пригласить?

Решили: приглашаются все старшеклассники.

Пока писали сценарий, в пионерскую заглянул Женьшень. Покрутился, подул в горн, написал какую-то записку и положил перед Любочкой. Она прочитала, кивнула.

Я не Томка - ничего не понял. Но сердце у меня заныло.

Когда все расходились, Любочка меня задержала.

- Я рада, что ты наконец отыскался... двоечник. - Она улыбнулась. - А то я уже собиралась искать по детским комнатам. Милиции, разумеется...

- Получается у тебя? - спросил я. И подумал:

"Сейчас возьму ее за руку".

- Что получается?

- Все. С нами, - сказал я. И подумал: "Возьму за руку".

- Пока не очень. Юношей в вожатском добровольческом отряде почти нет. Ты почему не вступаешь? Ты же так горнишь...

Момент был упущен. Она явно думала уже о чем-то другом. Рука ее дотронулась до горна, в который недавно дул Е. Е. В другой руке, я видел, зажата была его записка. Глаза ее, как медленно гаснувшие прожекторы, смотрели мимо меня - куда-то в угол. И я увидел в ее взгляде грусть и нежность.

Или мне так почудилось?

Мне так хотелось дотронуться до ее руки!

Неужели он думает, что я клюну на его слова:

"Я рад, что ты заговорил, Градов..." Рано радуется!

Я не заговорил, у меня вырвалось. Своего слова я еще не сказал.

Я чувствовал, что сегодня что-то случится! Хорошее!

Дома - засургученный пакет. На мое имя.

"Совсекретно. Шеф вами недоволен. Информацию, об объекте Т-29 передайте завтра по 18-му каналу связи.

Операция "Осенний бал" намечается на субботу. Связь как всегда. Подробные инструкции через агента Б.".

Привет тебе, дневник! Я погнал к Андрею!

Назло всем врагам, во славу дружбы "Группа АБЭ"

воскресла в прежнем блеске. Ссора всем надоела. Мир, мир! Главное сейчас - не расшифроваться, а то ее постигнет участь КЮРа.

На радости я опять сбился на жаргон: "погнал"

и проч. Вчера мне от Риммы Николаевны за это досталось.

- Нравится тебе новый учитель литературы? - спрашивает.

- Ништяк.

Как она разгневалась! "Что за манера выражаться!

Что за дикие слова!" А если у нас все так говорят?

И конечно, забыла свой вопрос. У старших всегда так: им важно не что говорят, а как говорят.

А что новый учитель по литературе? Не знаю. Не разобрался еще. В "Группе АБЭ" мы о нем не говорим.

Я вышел из дому за час до начала и сразу в рощу, на Пушкинскую Полянку. Там разыгрался такой листопад, что даже небо пожелтело. Я лег на листья и слушал, как они меня засылают. Один лист упал на губы и черешком щекотал в носу, но я не шевелился.

Я думал о том, что сегодня у нас ОСЕННИЙ БАЛ, и я встречу там Любочку, и Андрея с Борей, и всех наших ребят. В шуршащей тишине опять соединились два столетия. И Пушкин прошептал мне:

Во дни веселий и желаний

Я был: от балов без ума...

Я стал думать, почему Александр Сергеевич так любил осень. А листья падали, шелестели, и я вдруг услышал строчку, которую знал всю мою жизнь и сам сегодня писал в зале, над сценой. Но я не увидел - услышал ее, шершавую, как падающий лист.

оЧей оЧарованье Ч-Ч

оЧей оЧарованье Ч - Ч

Вообще-то над сценой желтыми листьями мы прикнопили поначалу всю золотую строку: "Унылая пора!

очей очарованье!" Но Афанасий Андронович усек первую часть: "Что за унылое настроение? Это безответственно. Вы вступаете в пору расцвета, и я думаю, что..."

- Но это же Пушкин! - изумилась Любочка.

- Спасибо за подсказку. - Директор иронически посмотрел на старшую вожатую. - Я могу вам даже показать то место в хрестоматии, где это напечатано.

- Вот именно! - поддержал Андрей обе стороны сразу. - Вечно у этого Пушкина нелады с цензурой... - Босов полез снимать первые два слова. Любочка была в недоумении.

- Ты меня прости, Андрей... - начал было я, но он меня прервал.

- Ты тоже меня прости, Град ты мой. Но пусть Скафандр лучше редактирует Пушкина, чем срывает наш вечер.

Собирались ребята постепенно. У всех было какое-то тревожное и приподнятое настроение. По лестницам бежали разноцветные, как листья в роще, девчонки. Грозно и неудержимо перемещались группы десятиклассников.

А восьмиклассницы смеялись так громко, что музыку заглушали.

Весь вечер мы были втроем: Андрей, Борис и я.

Шейк танцевали вместе. Я из танцев признаю только шейк. Тому, кто его придумал, я бы какую-нибудь международную премию отвалил. Жалко, что ли? За такой танец! Вся школа ходуном ходила, и Афанасий Андронович опасливо косился то на нас, то на люстру, когда, заряженные ритмом, мы отплясывали.

И во время других танцев А и Б не сидели на трубе-их приглашали, они приглашали. Ничего, когданибудь и я дорасту до танго. Да здравствует акселерация, которая бы касалась всех, по-честному! Девчонки ведь нашего брата делят на две категории: высоких (с которыми не стыдно танцевать) и всех остальных. А девочек моего роста на свете почти не осталось.

Расписался я, а завтра химия. До завтра, дневник, до завтра! Главное запишу завтра.

Про Аню, Олю и Любочку.

ОСЕННИЙ БАЛ был в разгаре, когда объявили "белое танго". Оля Савченко пригласила Андрея, Борюкакая-то десятиклассница. А я наблюдал за Любочкой.

Как она улыбается, как радуется успеху нашего вечера, как танцует. "Очей очарованье!"

И вдруг рядом с ней очутился Е. Е. Он небрежно наклонился и чуть ли не дотронулся губами до ее уха.

Она закрыла глаза и кивнула, дотронулась до его плеча-они уже танцевали! Мне хотелось крикнуть: "Как же так? Ведь это белое танго!" И тут я заметил рядом Аню Левскую. Не знаю, как и когда она тут появилась.

Что-то сказала своим негромким голосом. Музыка в динамике ревела, и я не слышал ее слов. Мне казалось, что она дрожит. И белые пятна возникли на розовом лице, словно десяток Антарктид сразу. Не знаю, зачем она подходила.

В перерыве между танцами и концертом играли в "ручеек". Оля Савченко схватила меня за руку и, пока тащила через длинный тоннель, все смеялась, смеялась и вдруг спросила (глаза ее очутились совсем рядом):

"Я тебе звонила. Почему ты на факультатив по литературе не ходишь?" Я не успел ответить, потому что чья-то рука (это был Роман-Газета) вырвала Олину из моей.

Раньше мне казалось, что Оля похожа на первую букву своего имени: так же чист овал прекрасного лица и так же пусто внутри. Один хохот. А теперь?

Вот какая "девушка" мне звонила.

ОСЕННИЙ БАЛ, ОСЕННИЙ БАЛ:..

Произошло вот что.

Любочка взяла мою руку.

После этого я потихоньку "вытек" из "ручейка", чтобы никто к моей руке не прикасался. И эту свою руку держал за спиной. И уже забыл и про Аню, и про Олю, и даже про братьев-агентов.

А она два раза танцевала с Е. Е.

Опять учеба. На большой перемене мы выскочили во двор. Если не проветриться, то извилины прилипают одна к другой, и мысли в них окончательно запуты"

ваются.

Но побегать не удалось. К воротам подкатило такси, из него вылез толстый однорукий дядька с орденскими планками на пиджаке.

- Это школа? - спросил он весело и сам себе ответил:-Она! Конечно, она.

- Что вам угодно? - вежливо поинтересовался Андрей.

- На школу угодно посмотреть, - радостно ответил инвалид. - На вас, хлопцы.

- Вы здесь учились? - догадался я.

- Учился? - Он удивленно уставился на меня, словно услышал несусветную чушь. - А что, пожалуй, учился. И коридор помню, и класс. Правда, в классе у нас одни лежачие были. Палата тяжелых. Как-то, помню...

По-вашему сказать, урок перевязки. Сестричка только вошла, а тут налет, бомбежка. Фашист ведь не разбирал - госпиталь, не госпиталь. Фугаска в том квартале как рванула-у нас все окна повышибало. Вон там, на втором этаже... Или на третьем? Нет, кажется, на втором...

- Это... тогда? - Боря осторожно дотронулся до пустого рукава.

- Нет, хлопцы. Здесь я в сорок втором лежал. Потом еще четыре ранения. А руку... руку я уже под Берлином похоронил в мае сорок пятого, в аккурат на Первомай. Не дожила рука до Победы, да... Теперь вот полсотни стукнуло. Взял отпуск - дай, думаю, прокачусь по своим фронтовым дорогам. Старых друзей помяну... В этом госпитале... дружок мой умер от ран.

Девятнадцать ему было, как и мне. Петя ГригорьевПетр Максимович. Не слыхали?

Мы пожали плечами.

- Наверное, не слыхали. А геройский был хлопец.

Ну, бывайте! Поехал солдат дальше-на Ворошиловград, на Краснодон...

Он еще раз посмотрел на школу и, не оглядываясь, пошел к такси. За нашими спинами прозвенел звонок.

- Пора в палату, - сказал Андрей. - Лечиться от невежества. Вот уж не знал, что наша старушка школа была госпиталем...

- Дурак ты, - неожиданно отозвался Боря. - И мы тоже хороши. Мужчина за нас кровь проливал, а мы его даже не пригласили войти... Не путем.

Разве мы обязаны знать всех, кто воевал и погиб за наш город? Их много, всех разве упомнишь. Но на следующем уроке мне казалось, что вместо парт в классе стоят больничные койки и умирающий Петя Григорьев просит: "Пить, пить..."

Сегодня первое ноября. Скоро праздник и каникулы.

Но я не очень радуюсь: заболела мама.

Да, да, мама! И больше никакой Риммы Николаевны. Никогда!

Вчера она пришла с работы очень поздно, Томка уже дрыхла. Мама и мне приказала: "Иди спать". А сама, не раздеваясь, прошла в кухню. Я видел, как она пошатнулась у стола и тяжело, как старые люди, опустилась на. стул. Я спрятался за дверью. Мама тяжело положила руки на стол, уронила на них голову, и я услышал, как мелко-мелко задрожала посуда (из-за которой мы с Томкой поссорились, кому мыть). Мама рыдала, тяжело дыша и давясь слезами. Я вспомнил, что последние дни она почему-то очень нервничала. И нам с Томкой перепадало. Но чтоб так рыдать...

Я растерялся. Не знал, как мне быть. Почему-то в голове вертелась дурацкая заповедь: "Мы не выносим женских слез".

Мама всегда была сильной. Я помню, как в детстве она целовала своими прохладными губами ушибленное место и шептала; "Ты же не будешь плакать, Эдик, правда? Ты у нас мужчина, да?"

Я кинулся к маме. Не помню, что я говорил, как помог ей снять пальто. Она все шептала: "Сынок, я тебя испугала, да? Тихо, мы Тамару разбудим..."

Она уже не плакала, только иногда всхлипывала (и тогда так была похожа на Томку!). Я узнал, что у мамы умер больной, паренек, которому она недавно сделала операцию. Еще вчера он спросил: "Римма Николаевна, я доживу до паспорта?" А ночью... "ОН мог умереть, но мы его спасли, сказала мама. - И теперь, когда мы его спасли, он умер..."

Утром мы с Томкой быстренько помыли посуду, и я предложил ей после школы вместе сварить борщ. Она зыркнула глазами, но ничего не сказала.

Я решил: с сегодняшнего дня ни у кого никаких прозвищ. Надо, чтоб все по-честному. Подло предать человека. А разве изменить его имя не предательство?

Значит, теперь будет так:

Римма Николаевна - мама, мамочка.

Бабуся - Мария Степановна.

Фантомас, Женьшень - Евгений Евгеньевич.

Скафандр - Скориков Афанасии Андронович.

Андрей и Боря - я их иначе и не называл.

Андрей и Боря - Матюшина Борисом Михайловичем. Так он не против, ему даже нравится.

Роман-Газета - Рома Сидоров.

Минус - Руслан Филиппов.

У каждого человека свое имя. Как хорошо!

Был последний урок, и наша троица решила не расставаться. Прошли общие два квартала, Андрей предлагает: "Алё ко мне? Батя на БАМ укатил, в творческую командировку. Героических современников лепить.

Правду жизни искать. Мать на работе. Так что..."

Так что долго убеждать нас не пришлось. По дороге говорили о войне. Давно она закончилась, и нас вроде бы никак не коснулась. А стали считать - только мы трое потеряли в Великой Отечественной двух дедушек убитыми и одного пропавшим без вести. Еще нас поразило, что погибшие деды наши были моложе наших родителей, и представить их (знакомых нам по фотографиям) старыми невозможно. Дедушки без отчества!

Проклятая война. Мне так не хватает бабушки, а уж что такое дед, я и представить себе не могу...

Если б я не знал от Андрея, что у его "бати" есть в городе своя мастерская, можно было бы подумать, что в нее-то мы и попали. На столах, тумбочках, подоконниках, книжных шкафах, даже на холодильнике-глина, гипс, дерево. Торсы, ноги, головы. Словно разорванные в сражении человеческие тела. Люблю этот дом.

Здесь всегда пахнет боем.

В середине гостиной огромный палас. Как тут было не побеситься? Моя дипломатка полетела в угол, Борин портфель за ней, и мы схватились. Два раза чистыми приемами он положил меня на лопатки, но в третий...

"А в тебе, сынок, силенка просыпается", - пыхтя и отряхиваясь, похвалил он меня. Но я чувствовал: врет.

Просто поддался.

Мы, не сговариваясь, кинулись на Андрея. Наша древняя мечта: свалить эту колокольню. И на сей раз ойа рухнула!

Мы лежали на цветастом узорчатом паласе, потные и радостные. Андрей оправдывался: "Маленькая нехудожественная деталь. Я почти не сопротивлялся. Батю жалко. Вернее, его шедевры. Вы же гунны. Вам же ломать и топтать-высшая радость..."

Врет! Мы его честно победили.

- Вот и батя твой укатил на БАМ, - делая стойку на руках, сказал Боря. - Не пора ли и нам отчаливать?

Мы с Градом кое-что придумали...

- На БАМ? - Андрей от неожиданности даже сел. - Да туда один билет больше сотни стоит!

- Без денег вообще никуда не сунешься, - важно изрек Борис, снова растягиваясь на паласе рядом со мной. - Кроме того, на БАМе, я слышал, "сухой закон".

Это мне не подходит. А насчет денежек не беспокойся - вкалывать будем. Мне новая мачеха кое-какую работенку обещала. Она диспетчер на грузотоварной станции. С двумя такими бугаями, как вы, можно миллион...

- Да заткнись ты со своим миллионом! - прервал Андрей. - Куда ехать-то?

- Может, покатимся по военным дорогам? - робко предложил я. - За тем солдатом, одноруким. В Краснодон, например, а? Это же тот самый Краснодон, где молодогвардейцы! И не так далеко: полтыщи верст...

- Идите вы, ребята! - резко сказал Боря. И добавил спокойнее: - Идите. Идите куда хотите. Я же - только на юг. Побалдеть. К морю и солнышку.

- К девочкам, - подзадорил Андрей, даже не глянув в мою сторону.

- К женщинам, - не сморгнув, продолжил Боря.

Это они явно на меня работают. Понимаю, что шутка.

Но какое все же царапающее слово-"женщина". Раньше я этого не замечал.

- При детях, - упрекнул Андрей Борю, - веди себя прилично.

- Значит, в Краснодон! - Я вскочил первым. - Чего разлеглись, лентяи? Подъем!

На юг ли, на север ли, но мы поедем. Обязательно поедем.

Главный вопрос-финансовый. Так считает Боря, а он наш казначей. Где взять тугрики? Иены? Кроны?

На худой конец и рубли сойдут. Но где их взять?

Сначала Матюшин вытряс из нас трудовые сбережения. С лета не осталось почти "ни фига", как сказал бы Андрей. Но он ничего не сказал, он только присвистнул.

Решили экономить на буфете. Чуточку на кино (один посмотрел-всем рассказал). А главное-работать и зарабатывать. Вчера уже разносили праздничные телеграммы. Живая копейка забренчала в нашем общем кармане. А Боря обещает слитки высшей пробы, которые добываются, как он утверждает, из песка.

"Цель оправдывает поиск средств" (А. Босов). Значит, пошли искать. Вперед, за длинным рублем!

Куда? На станцию, конечно. Каникулы не каникулы, праздники не праздники-поезда идут, вагоны надо разгружать.

- Что надо? - угрюмо спросил тучный мужчина, оглядывая нас от кед и джинсов до кепок. - Паспорта есть?

Боря молча протянул свой паспорт.

- Нам бы рубликов. И если можно, подлиннее. Вот таких. - Андрей размахнул своими ручищами в стороны.

Толстяк тоже, видно, был с юмором - послал нас на "стеклышко". Ручаюсь, никто из класса, да и в школе не представляет себе, что это такое "стеклобой"!

Я как увидел платформу с битыми банками, бутылками и прочими склянками - внутри похолодело. Как же мы справимся?

- Ну, за лопаты, маменькины сынки! - радостно скомандовал Боря. - Вот это работенка для мужчин.

Наши лопаты заскрежетали, сбрасывая "стеклобой"

на землю. Пыль поднялась такая, как будто эта платформа недавно проехала через "черную бурю". Мы отплевывались и, блестя зубами, работали, как негры.

Полчаса спустя, когда первые водянки уже вспыхнули на моих непривычных ладонях, прибежала какая-то миловидная тетка с рукавицами.

- Как фигурка, оцени! - Я слышал, как Андрей шепнул это Боре, и видел, как тот порозовел настолько, что сквозь пыль и грязь было заметно.

- Это Михалыч вас сюда загнал? - Она всплеснула руками. - Совести у него нет. Михалыч, эй, Михалыч!

Явился толстяк, который ставил нас на работу.

- Ого, сколько бутылок побили, - одобрительно хохотнул он, глядя на зеленоватые посверкивающие кучи внизу. - Считай, на полбанки заработали.

- Нам не на полбанки, - неприязненно кинул я.

- Да у тебя совесть где, Михалыч? - запричитала женщина. - Это ж дети. Их на песок, и то страшно.

Они сами недавно в песочницах возились. А ты что сделал, бесстыжие твои глаза!

И тут я проколол пятку. Наступил на разбитую банку, и стекло прошло сквозь подошву кеда и носок. Я прихрамывал, но не жаловался. Да и не очень болело. Пятка у меня за лето закалилась, обмозолела, стала твердой, как вторая подошва.

Михалыч заметил, снял нас со "стеклышка".

- Ты, маленький, вижу, ногу поранил. Зеленкой помажь. - И ехидно добавил, глядя в лицо Андрею: - Заработали вы столько копеек, что, пожалуй, рубль наберется. Длинный рубль, хватит ногу товарищу забинтовать. Довольны?

Так бесславно кончился наш первый большой трудовой день.

- А хорошая тетка, - сказал я Боре, когда мы по очереди мылись под краном. - Рукавицы нам принесла.

- Это не тетка. Это моя ма... мачеха...

На другой день мы явились снова.

- Во детишки пошли! - удивился Михалыч. - Нужны вам деньги!

- Нам не деньги, нам на автобус, - объяснил Боря. - На поездку.

- Катились бы на папины-мамины... Ну, ладно. Раз вы такие настырные, даю полувагой песка. Вон лопаты.

Только чтоб габарит мне зачистили как следовает, шабашмонтаж!

Мы так обрадовались, что не стали вникать в последние его слова. Но и сейчас, пять дней спустя, у меня все еще правая рука прямо отваливается от этого проклятого "габарита".

Ну, по порядку.

"Полувагон" я понял, как "полвагона". Подходим - махина на колесах, и сбоку беленьким - 60 т.

Привет!

- С нами все ясно, - говорю. - Живыми нам не уйти. Истлеют наши косточки в этом песке. А Боря говорил: "слитки"...

- Не ной, - оборвал меня Матюшин. Он так и сиял: вот дело по плечу! Конечно, мне бы такие плечи.

Пооткрывали мы люки - треть песка сама собой рухнула на полотно и рядом. Полезли на верхотуру.

Да, песочек - не "стеклышко". Тут его на тридцать три детства хватит. И работать можно босиком.

К обеду у меня на месте нежных вчерашних водянок образовались горячие живые ранки. У Андрея тоже. Рукавицы не спасали. Боря только посмеивался: у него ладони мозолистые, как у меня пятки.

Посмотрев на мои руки, Боря сдвинул брови, на миг они соединились, как у Андрея.

- Горе, а не работник, - ругнулся Матюшин. - Недобытчик. Гони за пирожками!

Притащил я пятнадцать штук-враз умяли. На воздухе аппетит!

Приходил Михалыч, интересовался:

- Ну, шабашники, идут дела? Уморились? Вы мне еще габарит будете зачищать. И чтоб люка, люка захлопнули как следовает...

"Шабашники"... Знал бы, зачем нам деньги, прикусил бы язычок.

- Если бы ему на бутылку сунуть, сразу бы подобрел, - решил Боря. - Ну, жизнь. Кругом блат. Работу, и то по знакомству дают. А честно жить копались бы мы в том "стеклышке"...

Я не знал, что ему возразить.

- Учиться надо, - сказал Андрей. - А сейчас мы кто? Раз-но-ра-бо-чи-е. То есть рабочие, которые не умеют ничего и потому делают все. Разное. Куда пошлют. Так что да здравствует техника! Смерть лопате!

- Ты сначала спасибо ей скажи, лопате, - обиделся Боря. - Разве не на ней мы собираемся путешествовать? Град, а Град! Давай все же махнем на море?

Заладил: море, море...

Осеннее солнышко пригревало. На меня напала такая великая лень, что не только работать - языком ворочать не хотелось. Андрей тоже, кажется, разомлел.

Он сильный, но не такой выносливый, как Боря.

- Ну вы, гвардейцы труда! - вдруг заорал Матюшин. - За лопаты! Даешь пятилетку в четыре года!

Мы постепенно втянулись. В вагоне песка оставалось не так уж много, но теперь его приходилось бросать в люки от дальнего борта. Все же мы почуяли конец и озверели. Тяжело дыша, поливая песок своим горячим потом, мы кидали, кидали, кидали... И, совсем выбившись из сил, упали, как подкошенные, на громадные кучи песка. Шабаш!

Дело было к вечеру. Борина мачеха опять прибежала, подбодрила нас:

- Ну теперь захлопнуть люки, зачистить габарит, и...

- Может, завтра? - хрипло спросил Андрей, сплевывая песок. Я с надеждой прислушался.

- Нет, мальчики, - мягко сказала она. - Нельзя.

Оборот вагонов. Да тут же немного осталось...

Этого мы сделать не могли. Мне хотелось только одного: не двигаться, спать. А ребята больше моего наворочали. Сил нет, а надо. Люк, зараза, тяжелый, как чугунная плита. Раз поднимем - обрывается, другойне защелкивается. Хорошо, Борина мачеха помогла.

С горем пополам захлопнули все.

Но самое жуткое оказалось впереди. "Габарит". Зачистить его-значит отбросить песок от путей, чтобы вагоны могли свободно пройти. Да мы еще, дураки, сыпали как попало, радовались... А теперь из-под вагона (там работаешь лежа или согнувшись в три погибели) и от вагона целые горы песка откидать?! Я бы завыл, но в глотке пересохло.

И тут заговорили ребята, поменявшись ролями.

- Отваливаем, ребята. Этому конца не будет. Я как всю Сахару лопатой перепахал. Не путем это все.

Но сказал-то не Матюшин, а Босов!

Матюшин же сказал:

- Вот сейчас-то и ясно будет, что мы за люди. Да и что осталось? Мелкая художественная деталь-габарит.

Если нам вместе навалиться...

- Боречка, плюньте, - вдруг решила мачеха. - Я вам любые деньги дам...

- Вставай, Град! - грозно рявкнул Боря.

- Не могу...

- Можешь. Подумаешь, трудности! Краснодонцы не такое перенесли.

- Не могу...

- Можешь. И ты, Андрей, можешь. Мы не халтурщики какие-нибудь. Все честь по чести. Видите, вечереет. Через час мы кончим. Иначе я с вами не еду...

Через час мы кончили. Правда, мачеха малость помогла. И Михалыч пришел, пару лопат бросил. Ох, тяжелы эти последние лопаты.

Зажглись фонари. Я сидел на песке. Я был счастлив.

Раньше я думал, что счастье-это вопли, прыжки, восторг. Чепуха. Счастье - это пустота. Ни о чем не думаешь, ничего не хочешь. Одна усталость. Но ты знаешь: дело сделано. Ты с друзьями сделал невозможное. Слитки высшей пробы из песка.

Земной Боря повел нас на штурм неба. И мы победили. Отделались десятком водянок и царапин.

В троллейбусе меня попросили: "Юноша, передайте сдачу..." Меня-"юноша"! Мы становимся взрослыми людьми. Какие они, взрослые?

Вблизи совсем не такие, как издали. Раньше казалось, что старшие всегда знают, что к чему, у них нет вопросов, уж им-то все ясно. Теперь стал замечать, что они тоже мучаются, и у каждого свои трудности. Они настолько заняты собой, что им нет до нас дела. Но хуже всего, когда они, бросив свои дела, начинают нас "воспитывать".

Мы им, наверное, тоже не подарок. Нет до нас дела - обижаемся, есть до нас дело - злимся.

Андрей сказал, что на факультатнве обсуждали, какие качества девочки больше всего ценят в мальчиках.

И якобы Оля Савченко заявила: "В мальчишках люблю небрежность".

Да, это великое достоинство. Мне его не хватает: уж очень я причесанный и наглаженный (хотя мама совсем другого мнения). Внешность у меня "нормальная школьная". Ничего выдающегося. Боря небрежен в повадках, но слишком много говорит и думает о деньгах. Босовсама небрежность. Он легкий человек. Щедрый. Ангелина Ивановна считает, что он просто легкомысленный, но это не так. Андрей не карьерист, он убежден, что будущее человека в нашем возрасте вполне может быть туманным (если б он еще поменьше заглядывал в рот Е. Е.). А вот Роман Сидоров, так тот рассчитал свою жизнь до самой пенсии, на которую уйдет в пятьдесят пять лет (к тому времени, уверяет он, пенсионный возраст для мужчин снизят до нынешнего женского).

Знаю еще одного небрежного человека. Как он тогда, на ОСЕННЕМ ВАЛУ, небрежно наклонился и чуть не дотронулся губами до ее уха...

Перемена кончилась. Физкультуры опять не было, и я побежал в пионерскую. Оттуда на второй космической, с пламенными факелами галстуков вылетали пацаны и, обгоняя друг друга, неслись наверх.

Я вошел и увидел широкую спину Евгения Евгеньевича, услышал его слова:

- С завучем я поговорю, накричал он напрасно.

А что касается этого случая, то в школе надо иметь точку зрения взрослого, но не терять угол зрения ребенка.

Так что не огорчайтесь, Любочка. Пока будут мальчишки и стекла, до тех пор первые будут бить вторые.

Простите, у меня урок...

Мелькнуло его лицо. Он улыбался. И голова его была похожа на матовую настольную лампу из читалки. - Меня он не заметил.

Любочка все еще смотрела в окно. Странно было видеть ее неподвижной, оцепеневшей. Даже профиль у нее сейчас был другим, не тот, который летел сквозь перемены словно бы по всем этажам одновременно.

Пионерская комната напоминала мастерскую. В одном углу валялись и вкусно пахли сосной свежие стружки, на столах-краски, кисточки, недописанные плакаты. Я взял веник и подмел пол.

Она меня поблагодарила и спросила, как я отношусь к детям. Я честно ответил, что боюсь их, как Аня Левская лягушек (мы с Борей положили ей в парту однажды зеленую красавицу, так девочку вынесли из класса в полуобмороке). Потом я признался, что больше всего на свете люблю старушек. Но у детей тоже есть хорошая черта - они как никто привязаны к бабушкам.

Так мы болтали с Любочкой, и лицо у нее стало прежним, немножко лукавым. Мне хотелось рассказать ей про "стеклышко" и "песочек", но я удержался. Тогда ведь надо и про поездку. А это пока тайна.

- Слушай, какой из тебя получится вожатый! - воскликнула она.

- Вот именно: какой из меня вожатый? Ты лучше скажи, правда ли, что девушкам нравятся мужчины небрежные и... лысые?

Она оторопела от моего дурацкого вопроса, потом страшно рассердилась и сразу стала похожей на Ангелину Ивановну, когда та на последней парте заполняет журнал и ведет наши комсомольские собрания.

- Ты... вот что, Градов... Ты почему не на уроке?

Все ясно!

На уроке литературы я вел себя вызывающе. Я вызывал огонь на себя. Мне хотелось взорвать его всегдашнюю невозмутимость и небрежность. Черт те что на меня накатило. "Ничего, - зло думал я. - Мы у вас заговорили как миленькие. Но и вы у нас запляшете как родненький..."

И залп обрушился!

- Вы, наверное, заметили, что я считаю презренным делом для учителя оставлять автографы в ваших дневниках, - сказал он. - И все же одно исключение придется сделать...

- Пожалуйста, жалко, что ли! - Я передал дневник. Помедлил. Как всегда в таких случаях, вылез на подоконник, прыгнул вниз с парашютом. Стропы, как обычно, запутались...

В общем, отключился. Что там дальше было на уроке, не знаю. Я своего добился. Дневник я небрежно сунул в дипломатку, с которой хожу в школу. Дома, не читая, передал родительнице. Я ждал очередного залпа.

Мама расписалась за две последние недели, похвалила меня за пятерки, пожурила за тройку по биологии.

Потом засмеялась и вернула дневник с непонятными словами:

- Когда вы уже повзрослеете! Все бы вам в игры играть, детушки малые...

Я ушел в свою комнату и осмотрел дневник. Записи не было! Промокашка сложена вдвое, как записка, и в ней значилось: "Совсекретно. Шеф вами недоволен. Ни сведений, ни вопросов, ни ответов. Агент Е".

"Группу АБЭ" постигла судьба Клуба Юных Рыцарей. Снова провал.

- Кто из нас предатель? - спросил я на тайном совещании, зачитав текст на промокашке. Боря хлопал глазами. Андрей пошел в атаку.

- Ты, Град, - твердо сказал он. - Ты сам виноват.

Это ты с самого начала выступал на литературе. То есть именно не выступал. Строил из себя придурка какого-то. Чего ты руку не поднимаешь? Чего молчишь?

Тебе что, ни фига спросить не хочется? Ты не видишь, как Женьшень с нами мучается, чтоб мы думать и спорить научились?

- Спокойно, - перебил я. - Не о том речь. Зачем ты нас выдал? У нас "Группа АБЭ" - и Е тут ни при чем. Так, Борис?

Боря аплодировал глазами.

Я припер Андрея к стене.

- Если путем разобраться, то тут целых два вопроса, - рассудил Боря. Как поступить с тем, кто пасвыдал? И как быть с вражеским агентом?

- С дружеским агентом! - завопил Андрей. - Дружес-ким! Вы оба болваны, если этого не понимаете.

Потому что вы молчите у него на уроке. Потому что вы не ходите на клуб "Спорщик". И я набью морду каждому, кто скажет плохое слово про Женьшеня.

Мы стояли с ним друг против друга.

- Мы все болваны, если можем ссориться, когда у нас впереди Краснодон, - веско сказал Боря, и мы с Андреем сели. - И потом, если считать агента Е дружеским агентом, то и никакого предательства не было?

Мы переглянулись и... рассмеялись. Ай да Боря, ай да мудрец!

- Братцы, -сказал Андрей, и я почувствовал, как он волнуется. - Нельзя же, чтоб каждый жил сам по себе или группкой. Надо, чтоб всем было хорошо, - всему классу, всей школе. Ведь нам же не с кем поговорить. У меня нет друзей лучше, чем вы. А вы знаете.

что я стихи пишу?

- Ты? - У Бори глаза стали как две буквы О. Я тоже удивился.

- Видите! А Женьшеню можно и стихи показать, У ним можно про все. И я не проболтался про "Группу АВЭ". Мы как-то вдвоем шли домой после клуба "Спорщик", и я ему рассказал про наш "социологический эксперимент" с девчонками, про то, что мы сейчас работаем, зарабатываем. Намекнул и про поездку в зимние каникулы. Только не сказал, куда мы собрались.

Не бойтесь, он нас не выдаст...

- Покажи стихи, - попросил я.

Стихи у Андрея средние. Мне одно понравилось"Мы все в тумане над землею..." Начало так себе, а дальше хорошо.

...И замолчишь на полуслове,

Поймав себя на том, что ты

В каком-то очень важном споре

Заговорил не от души.

А раз ты говорил не сердцем,

А лишь холодной головой,

То- ты умрешь: кому ты нужен

Такой холодный и сухой?

Мы все в тумане над землею,

В тумане мнений и страстей.

Борюсь я с этой пеленою

И на борьбу зову людей!

Вот за это я Босова люблю: сам в тумане блуждает, но всех зовет к свету. Он такой и есть.

Много бы я отдал за то, чтобы точно знать, что почувствовал Евгений Евгеньевич, когда я притащился на факультатив. Я бы на его месте торжествовал и приплясывал, как дикарь вокруг воина из чужого племени, захваченного в плен. А он, конечно, сделал вид, что ничего не случилось.

- У нас такой обычай. Градов: тот, кто приходит в клуб "Спорщик" впервые, приносит свой вопрос. Я почему-то был уверен, что ты рано или поздно появишься, а потому, ребята, и откладывал до сегодняшнего дня спор, который, помните, затеялся у нас на уроке. Ну-ка, Градов, о чем шла речь?

И пошло-поехало! Я стоял на своем: наша жизньтолько наша. Учителю нет до нее дела. (Хотя как раз в последнее время сам в этом засомневался: смотря ведь какому учителю. Но отступать постеснялся.)

Аня Левская повторила то, что говорила на уроке.

Роман Сидоров согласился со мной (он не знает, что я сомневаюсь). Оля Савченко считает, что учитель и ученик должны быть как братья, как сестры, - никаких тайн и секретов друг от друга. Андрей ее поддержал.

- А вы-то сами как считаете? - спросил я учителя.

- Так же, как и Аня. Я уважаю право моего младшего товарища-ученика на тайны интимные. Я благодарен ему, если он делится со мной своими личными переживаниями, потому что это помогает мне понять его и, если я в силах, помочь. А его духовную жизнь, в широком смысле этого слова, я знать просто обязан. Иначе зачем я в школе?

Евгений Евгеньевич стал объяснять, как он понимает духовную жизнь человека, привел какую-то латинскую пословицу (жаль, не записал, надо будет спросить). Откуда берутся такие умные? Может, вся его сила в лысине?

Прямо с факультатива я отправился в парикмахерскую.

- Наголо, пожалуйста, - сказал я, усевшись в освободившееся кресло. Постричь и побрить.

Мастер запустил пальцы в мои вихры и засмеялся:

- За что ты их казнишь?

- Иду сдаваться. Добровольно. Руки вверх!

Волосы последний раз стали дыбом и... Не внаю, понятно ли я объяснил, но парикмахер больше ни о чем не спрашивал и управился ловко, в считанные минуты. Все удовольствие - двадцать копеек. Остаток от стрижки-брижки пойдет в общую кассу "Группы АБЭ".

Я глянул в зеркало. Теперь мы на равных. Наши головы блестят, словно два бильярдных шара. Как столкнутся, так полны лузы мыслей.

Словесник уговорил нас хотя бы раз в четверть давать урок-концерт. Конечно, участвуют только добровольцы. Это у него пунктик такой - чтоб все всё делали добровольно. Сначала участвуют одни, потом другие.

Сами выбираем стихи, сами-жюри, сами оценки ставим, а он сидит на последней парте и аплодирует. И. Е.

так и говорит: "Я на концерт пришел. Отдохнуть. Насладиться художественным чтением".

При Бабусе все было так ясно: или ты вызубриваешь и вдохновенно шпаришь наизусть, или два балла в журнал. Выбирай добровольно! А тут из-за одного репертуара неделю грыземся.

- Что ты будешь читать? - спросила Аня Левская, конферансье.

- С чего ты взяла, что буду? - удивился я.

- Босов учит "Блажен незлобивый поэт...". Матюшин обещал подумать. А ты?

- А я "Кому на Руси жить хорошо?". Целиком.

- Я серьезно. - Она смотрелась в мою лысину, как в зеркало, в котором отражается что-то очень радостное. - Я тебя прошу.

- Отменяй концерт, Не хочу.

- Я тебя очень прошу, Эдик. Разве ты такой?

- И быть иным не желаю. Ты правильная девочка, не ^порю. А я Неправильный. Может так быть?

Все-таки И обещал подумать. Чем я хуже Матюшина?

Лысая моя головушка, как звезда "белый карлик", в которой вещество сжато до сверхплотного состояния, обладает мощным притяжением. Столько разговоров, острот и сплетен вращается вокруг нее эти два дня, что я удивляюсь: неужели нет других орбит для человеческих мыслей? Я стал школьной знаменитостью, на меня приходят подивиться из второй смены. Известно, лысины-в диковинку у нас... Со времен дедушки Крылова люди мало переменились.

Тьфу, черт возьми! Как тяжко сражался я за право отрастить вихры, каким гонениям подвергался, а теперь Афанасий Андронович отводит меня в сторону, задушевно со мной беседует, как будто я только что сбежал из дурдома. И осторожненько осведомляется, не случилось ли у меня чего? Чувствует свою ответственность за вверенный ему личный состав учащихся.

Может, я просто хотел прославиться, как утверждает автор оригинального мопеда марки РоСи-1? Роман Сидоров особенно остро переживает мою внезапную популярность. Это он пустил "утку" во второй смене, что "Градов получил пятнадцать суток за мелкое хулиганство, но взят на поруки группой товарищей". И некоторые верят! Разве я похож на хулигана? Сегодня Сидоров на уроке литературы надел темные очки. Когда писали самостоятельную, Е. Е. шепотом спросил его (за моей спиной, я все слышал):

- Что, глаза болят?

- Градовская лысина... Прямо слепит, - нагло прошептал Роман.

- Моя не беспокоит? - еще тише спросил Е. Е., и они оба прыснули.

Даже Томка поделилась с матерью на кухне: "Наш новый учитель по русскому совсем-совсем лысый! Как Эдя. Только у того форма черепа красивая. А у нашего Эди... Сама видишь".

Много она понимает в черепах!

Любочка обрадовалась мне: "Ты мелькаешь, как солнечный зайчик. Не поймать. Ты не обидишься? Мне ужасно хочется погладить тебя по голове... Ну хоть дотронуться, а?"

Я не разрешил.

Операция "Картошка - любовь моя". "Группа АБЭ" осуществила заброску в подвалы овощной базы.

Гниль и вонь. Нудная работа. То ли дело - песочек!

Была перебрана гора картошки. Как выразился агент А, гора родила мышь: 3 р. 97 к.

Ничего, впереди еще месяц!

- Нет проблемы прически, взятой отдельно от главной - что там, под прической, - говорил на факультативе Е. Е. - Не о том надо думать, долог ли волос, а о том, не короток ли ум. Не о ширине брюк заботиться, а о широте кругозора. Поняли?

Мы давно все поняли!

- Я чувствую, что ваше молчание-знак несогласия. Тогда вернемся к латинской мудрости, что я вам когда-то приводил.

Евгений Евгеньевич взял мел и огромными буквами написал на доске (и я тут же перерисовал в свой черновик) :

OMNIA МЕА МЕСИМ PORTO.

По-русски звучит так: "Омниа мэа мэкум порто". Учитель рассказал нам, что давным-давно, задолго до новой эры, персы напали на греческий городок, где жил философ Биант. Население покинуло город, захватив свое имущество. Биант на вопрос, почему он ничего не берет с собой, ответил: "Все свое с собой ношу". "Омниа мэа..."

- Что он хотел этим сказать? - спросил Евгений Евгеньевич. Мы стали спорить. Аня Левская выдала афоризм: "Мысли о вихрах не должны мешать вихрю мыслей".

- А раз только духовное достояние является истинным богатством человека, - закончил Е. Ё., - то вам теперь, наверное, понятно, почему я так интересуюсь вашей духовной жизнью. Обогатиться хочу...

Час ночи. Я убедился, что мама с Томкой спят, и сижу корябаю. Все равно не спится.

Сегодня (теперь уже вчера) я был...

...был на свидании. Ничего не получилось. А что должно было получиться? Не знаю. В классе вс@ словно "? ума посходили. Особенно девчонки. Все разговоры о лйбви.

Читают какую-то "Новую книгу о супружестве". Новую!

А я и старой в глаза не видел.

Я бился над химией, когда Томка крикнула из своей комнаты: "Эдя, тебя к телефону". И добавила: "Девушка", Да так значительно, что пришлось прибегнуть к подзатыльнику, хотя в принципе я против телесных наказаний.

В трубке долго что-то хохотало, я уже хотел бросить, как вдруг голос Оли С, (и рядом оказались ее глаза, как тогда, на ОСЕННЕМ БАЛУ)! "Назначаю тебе свидание ^ Вечного огня. Будешь через тридцать минут".

Таким наглым тоном даже я редко разговариваю! Хотел уже буркнуть: "Перебьешься". Но она вдруг спросила неуверенно! "Будешь?" И я неожиданно Промычал чтото утвердительное.

Мне живо вспомнилось, как позавчера на физкультуре она распустила волосы. Не знаю, то ли надо было, то ли... Но она вынула какую-то черную железячку-волосы как хлынут вниз!

Мы обалдели.

У меня во рту пересохло.

Андрей толкнул Ворю: "Оцени причесочку!" У Восова белки восхищенно блестели, как моя лысина сразу после бритвы.

Может, я бы и не пошел на свидание, но мгновенно решилась задачка, над которой мучился битый час, и я помчался.

К вечеру подморозило, и все лужицы на тротуарах Превратились в маленькие катки. Половину пути я пробежал, а половину прокатился на своих двоих. Я подумал, что Пушкин здорово сказал про коньки: "Как весело, обув железом острым ноги..." И все не мог решить, когда мы уже стояли у Вечного огня, намекнуть ей про нашу новогоднюю экспедицию или не надо. Все-таки я ничего ей не сказал.

Вообще я не знал, о чем с ней говорить. И она тоже почему-то молчала. Я не знаю, как ведут себя на свиданиях. Но все время помнил, что это не просто встреча. И потому было не по себе.

Мне страшно хотелось курить, но как она к этому отнесется? Достал из кармана коробку спичек и на ходу потряхивал ими, напевая себе под нос.

- Ты, может, курить хочешь? - спросила она.

Я даже споткнулся на ровном месте!

- Не-а.

Я врал. Просто прикуриваю плохо. Если это случается на улице, то волнуюсь, что не получится с первой спички, дышу на огонь, задуваю...

- А вот Босов считает, что девушкам на свиданиях надо всякие слова говорить... - Она засмеялась.

- Мм...

Она не знает, что Басову принадлежит и другой афоризм: "С девушками не разговаривать надо, а действовать".

Значит, действовать. Как? От нее шел такой дразнящий и взрослый запах духов, что мои бедные извилины заплетались одна за другую, я плохо соображал. Потом все прояснилось: надо ее поцеловать! Т^к просто. Я долго молчал, выбирал удобную минуту. Вот у того дерева. Нет, у того... Вот фонарный столб пройдем...

- Ты целоваться умеешь? - внезапно спросила она.

Я опешил. Почему она меня об этом спросила? Разве это надо уметь-целоваться? Я думал, само собой: вот ее губы, вот твои... Я запоздало схватил ее за руку, но она вырвалась.

- Ты что, спятил? - И пояснила: - Это мы с Макешкиной спорили после французского фильма: сколько может длиться самый долгий поцелуй?

Вот оно что! А я-то думал... Не о том ты думаешь, Эдуард Градов, о чем надо бы. Я сразу пришел в себя и решил увести разговор в сторону.

- А Ирка Макешкина по-прежнему молится на Романа?

- Сидоров красивый мальчик. И умный.

- Пожалуй. Только трусоват.

- Он не трус, - серьезно сказала она. - Ему нельзя драться. У него гемофилия. - Она взяла меня за руку. - Ты не разболтаешь? Я сама случайно узнала.

Этого никто не должен...

Мне-то что, мне все равно. Мне плевать. Надо будет спросить у мамы, что это за зверь-"гемофилия".

- Сегодня холодно. У тебя голова не мерзнет? - спросила она.

Я сорвал свою финскую кепочку, но она ловко выхватила ее и нахлобучила мне на самые уши.

- Простудишься, глупый!.. А жаль, что девчонкам нельзя под машинку, а то бы и я... Знаешь, как это называется в школе? Прическа "а-ля Женьшень"...

О-ёй! Сколько натикало! А завтра контрольная по алгебре.

Пятый день болеет Аня Левская. Она провела урокконцерт по Некрасову, как я теперь узнал, с температурой 39°. Евгений Евгеньевич считает, что это настоящий подвиг в честь класса и литературы, хотя и очень нас ругал, что мы не знали о ее болезни и ему не сказали.

Да разве у нее разберешь! Голос такой же, как всегда.

Может, чуть тише. Ну, лицо горело. Так мы думали, что она просто волнуется.

Без Анюты чего-то не хватает. Может быть, тишины, которая настает в классе, когда она говорит. По-моему, даже самого Е. Е. так не слушают, как ее. ,

Неужели у меня форма черепа некрасивая?

Первое декабря. Этот день и этот вечер - будь они прокляты. Может, когда-нибудь я напишу, что случилось. Но не сейчас, не сейчас.

Был на Пушкинской Полянке. Роща в снегу. Молчит.

И Пушкин молчит. Он тоже от меня отвернулся.

Я измерил поляну-ровно тридцать два шага! Чую дуэль. Не знаю, с кем, но драка будет.

С кем? С кем? С кем?

Может, с самим собой? Я подлец. Подонок. Как это могло случиться?

Анюта болеет. Она знала, что я не такой. Только она знала. Она бы помогла, объяснила.

Мне никто не в силах помочь. Никто.

В одиночку?

Не могу больше! Кому рассказать? Папа далеко, мама еще не оправилась после болезни. Томка не доросла.

Андрею и Боре-стыдно. Они после этого не возьмут меня в поездку, а у нас уже почти все готово. Вчера был у Марии Степановны, она уезжает до весны. С Олей у нас дружба какая-то странная. Сидоров пишет вторую часть своего романа и занят новой конструкцией мопеда РоСи-2...

Остаются два человека. Нет, один! Потому что Любочке я никогда этого не скажу, ей нельзя. Почему я не разрешил ей тогда дотронуться до моей дурацкой башки!

Остается один человек. Евгений Евгеньевич.

Погнал я к нему.

Поговорили. "Ты побывал в мире животных, Хорошо, хоть сам это понимаешь". Это еще мягко. Животные лучше.

Моя мама-депутат горсовета, член комиссии по делам несовершеннолетних. После этой комиссии она всегда приходит растерянная и угнетенная. А вчера сказала: "Я так боюсь за тебя, сынок..."

В прошлом году на русском языке Мария Степановна продиктовала предложение: "Материнское сердцевещун". И мы, дурошлепы, спрашивали, что значитвещун? Теперь бы я не спросил.

Страшно хочется курить. Третий день не курю.

- Даже Рахметов не мог отказаться от этой привычки, а у него воля была железная, - сказал я Е. Е.

- Рахметов не мог, а ты сможешь, - ответил он. - Попробуй. Пусть у тебя будет единственная слабостьникаких себе послаблений. Ты сможешь, я верю.

Так закончился тогда "вечер вольного сочинения".

Е. Е. предлагал мне заночевать, хотел проводить до самого дома, но я отказался. Мы позвонили из телефонной будки, и мама встретила меня на остановке.

А началось с того, что я ввалился в его квартиру поздно вечером. Я знал, что он меня не выгонит, но, думал, хоть удивится. А он обрадовался! Он мне обрадовался! И я сразу решил, что все ему расскажу.

У него семья-жена и дочка (которая уже спала).

Жене он приказал громким шепотом: "Марина, банда бритоголовых требует сей секунд чаю!" Он был веселый, наверное, был убежден, что я сам расскажу, зачем вторгся так поздно и без приглашения. Но я вдруг испугался.

- Вы говорили... на первых уроках, - мямлил я, - что вольные сочинения можно... в любое время дня и ночи. Вот я...

- Давай, давай свой свиток, - обрадовался он.

И добавил, понизив голос: - Но если тебе честно сказать, Эдуард, то, судя по тому, какой ты последние дни, я думал, что у тебя другое...

- У меня другое...

И я все ему рассказал.

Что же случилось первого декабря? Теперь, спустя неделю, я хочу подробно вспомнить тот злополучный день и страшный вечер.

После уроков у школьных ворот я встретил Минуса, который был в новой куртке с черно-красным капюшоном за плечами. Не Руслана Филиппова - Минуса.

В компании, куда он меня пригласил, зовут друг друга только по кличкам. Не хочу себя выгораживать - я был такой же, как они, такой же скот, хуже всех. Но днем этого еще не понимал. Вообще слишком поздно понял, что это за люди и какой я сам с ними был. Потому это все и случилось.

- Держите меня трое! - заржал Минус. - Да ты и вправду облысился. Надо тебя показать нашим. - И он провел по губе в том месте, где отращивают усы.

Я обещал прийти вечером в сквер. Может быть, это еще не было подлостью. Все-таки Руслан был у нас в КЮРе, в "Группе АБЭР". И я хотел у него кое-что выяснить для "Истории нашего класса в драках и войнах".

Вот и выяснил...

Не надо было мне туда ходить!

Перед тем как отправиться в сквер, я открыл холодильник и увидел полбутылки коньяка, оставшегося еще с ноябрьских, когда у нас были гости. Не знаю, что мне стукнуло в голову, но я сделал хороший глоток и обжег этой мерзостью горло. Тьфу! Никогда раньше в рот не брал ничего такого. И впредь не собираюсь. Но и это не было подлостью. Не хочу быть рыжим, когда однокашники хвастают, что пробовали всякое зелье, а меня гонят, как чистенького мальчика: "Град, выпади", "Сынок, отвернись". Никто мне такого не скажет в компании Минуса.

Еще в прошлом году я почувствовал, как таинственно выглядит сквер по вечерам. Там какая-то своя жизнь.

Парочки сидят на скамейках. Наверное, они целуются.

Я стараюсь не смотреть на них, если прохожу. А все равно поглядываю исподтишка...

Компания пристроилась в самом дальнем и темном углу сквера (в противоположном конце - Вечный огонь, а сразу за ним Воинское кладбище). Встретили меня шумно и радостно. А может, мне так показалось, потому что мир весело покачивался в те минуты.

- Лысый пришел! - закричал Минус.

- Шкет!

- Фантомас!

- Цьщ! - сказал кто-то негромко. Все замолчали. - Кликуху дадим потом. Сначала посмотрим, что он умеет.

- Король тебя жалует оружием, - проговорил Минус и сунул мне в руки рогатку. (Потом я узнал, что главаря в глаза зовут Король, а за глаза Вий.) Все двинулись в сторону Воинского кладбища.

Когда проходили мимо Вечного огня. Король повернулся ко мне с сигаретой.

- Дай мне в зубы, чтоб дым пошел.

Я удивился, ведь у него была сигарета, но подумал, что он просит прикурить, и полез за спичками.

- От огня прикури, - приказал Вий (я рассмотрел его лицо: одно веко тяжело наползало на глаз, почти его закрывая). - Огонь вечный. Его не убудет.

- А больше ты ничего не хочешь? - возразил я неуверенно.

- Ну тогда вали отсюда, - зло бросил он.

ЭТО БЫЛА ПЕРВАЯ МОЯ ПОДЛОСТЬ. Я побоялся, что компания меня осмеет, и, как последняя сволочь, полез с сигаретой к металлической решетке, скользя по мрамору. Вблизи огонь шипел и жегся, предупреждая меня, но я словно оглох. Наконец мне удалось прикурить...

Вспоминаю, пишу и думаю: значит, я все-таки циник?

И сволочь?

Я не сволочь.

Сволочь. Настоящая!

Я не сволочь.

Вий запрокинул голову, прожег меня своим страшным взглядом и потянулся к моей сигарете. Он ничего не сказал.

- Что вы делаете, подонки! - услышал я за своей спиной. Это выкрикнул высокий хромой мужчина, ковылявший в нашу сторону.

- Держите меня трое, двое не удержат, - усмехнулся Вий, передернув усами и поправляя черную перчатку. - Это уже интересно. - И вдруг скомандовал: - Кыш!

Минус схватил меня за руку, и все кинулись к Воинскому кладбищу. Вий не спеша последовал за нами.

- Продолжим урок, - как ни в чем не бывало сказал главарь, оглядывая столб с одинокой лампочкой, болтавшейся высоко над нами. - С первого раза, усек?

- Что за детство! - возмутился я, потирая опаленный недавним жаром кончик носа. Но мне было море по колено. Все происходящее казалось игрой, требовавшей дерзости и отваги.

- Не детство, а прощание с детством, - поправил меня Вий. - Обряд. Вступительный взнос для малолеток. Воспитательная мера.

Откуда берутся подонки? Только ли из дурачков и двоечников вроде Минуса, который в школе, кроме кулаков, мало чем мог похвалиться? Мама так и считает.

И я раньше так думал. Но Вий-то умный! Он хитрый и жестокий - да, но в уме ему не откажешь.

Мама часто повторяет, вернувшись со своей комиссии: "Улица добру не научит". Король, Вий-вот учитель улицы. Женьшень в школе царствует, а он здесь.

Я это на своей шкуре испытал.

МОЯ ВТОРАЯ ПОДЛОСТЬ. Я стал целиться в живую лампочку, как будто всю жизнь только тем и занимался. Наконец выстрелил. Промах. Компания сдержанно заржала, оглядываясь на Короля. Я опустил рогатку и тоже смотрел ему в лицо. Не чудовищно набрякшее веко и не подергивание тонких усиков поразили меня.

Лицо было мерзкое, но... меня оно чем-то завораживало. У него не было улыбки-только ухмылка. Не было смеха-только усмешка. Шапки он не носил, а прическа-роскошный "дикобраз".

- Дадим ему еще шанс, - решил Вий. - А промажешь - самого вкручу в патрон вместо лампочки...

(Матерился он после каждого слова.)

На этот раз я попал. Лампочка брызнула темнотой, все лица исчезли. Я не испытал никакого удовольствия, хотя компания одобрительно заржала. Все закурили.

Я скорей угадал, чем увидел, что Вий достал откудато бутылку и одним ловким ударом вышиб из нее пробку.

- В честь твоей лысины вино. "Лучистое" называется.

ЭТО БЫЛА МОЯ ТРЕТЬЯ ПОДЛОСТЬ, как теперь понимаю. Еще жгло в горле и гудело в голове от той коньячной мерзости. Но я словно позабыл, что в октябре у Бори дал себе слово никогда не пить. Я вел себя как заправский подонок. Бутылка пошла по кругу.

Потом мы вернулись на старое место в сквер. Плохо помню, что там было. Вий рассказывал какие-то похабные анекдоты, и я чувствовал, что это специально для меня, потому что компания знала их наизусть, хотя и ржала с удовольствием. Еще я, кажется, приставал к Минусу, лез его обнимать и все выпытывал: "Нет, откуда у тебя такие шикарные куртки?" Отвечал он уклончиво: "С друзьями меняюсь". Во мне смутно шевелилось какое-то подозрение, но я не мог сообразить, что к чему.

НО ГЛАВНУЮ СВОЮ ПОДЛОСТЬ я помню до мельчайшей подробности. С той минуты, как Вий дал знак всем "засохнуть" (замолчать). По холодной темной аллее кто-то быстро шел. Один.

- Ты! - Вий ткнул горящей сигаретой в мою сторону. - Сбить с катушек, понял? А вякнет-сделаем профилактику. Не трусь, мы здесь.

- Вот и к тебе курточка пришла. Сама, - подбодрил Минус.

- Да мне зачем... Мне не надо...

По аллее мимо нас шел человек, которого никто из нас никогда раньше не видел. Я должен был сбить его с ног. За что? Зачем? Об этом я не думал. Я разбежался (на носочках бежал, подлец, чтоб не спугнуть!). Но человек вздрогнул, обернулся и закри...

Оборвалось на полуслове. Целый день не прикасался к дневнику.

Зачем я все это вспоминаю? Зачем себя мучаю? Неужели из-за одного проклятого вечера вся моя жизнь пойдет теперь по-другому? Я не хочу.

Вчера вызывал следователь. Несовершеннолетних можно допрашивать только в присутствии педагога.

Я попросил, чтоб это был Е. Е. Рассказал, как было.

- Вас освобождает от суда то, что вы не достигли шестнадцати, - пояснил следователь. - А человек по кличке Король, Мартын, Вий-вор-рецидивист. Думаю, мы его скоро найдем...

Но вполне возможно, как я думаю, что сначала он меня найдет, и тогда...

Тогда, первого декабря, он схватил меня черной рукой (под перчаткой я чувствовал твердость кастета) и, запрокинув свою голову, прожигая меня, как кончиком сигареты, глазом из-под нависшего века, усмехнулся:

"Есть такие люди. Шкет, для которых набитая морда - нормальное состояние. Если где заикнешься про сегодняшнее... Ты меня понял?" Я его понял. И прохрипел в ответ: "Федя, ты меня уважаешь?" Он меня отшвырнул со словами: "Совсем окосел, щенок..."

Человек закричал.. Это была девушка! Совсем девчонка. Может быть, она возвращалась из кино. Может, из гостей. Может, со свидания.

Это я сейчас так думаю. Потому что все эти дни я думаю о том, что произошло, думаю о ней.

Она закричала. От ужаса. Потому что вся шайка уже была тут как тут, ухмылялась и скалила зубы.

- О, девка!

Она кричала: "Что вы хотите со мной сделать?

Не убивайте меня!"

Вот что она кричала. Вот только когда до меня дошло, что здесь творится.

- Никто тебя не тронет. Иди и ничего не бойся, - сказал я.

Она пошла, оглядываясь, потом побежала. Шайка засвистела вслед. Я повернулся к ним. Помню, в голове промелькнуло: какой смысл бить в железную грудь слабым человеческим кулаком? Мне было страшно.

"Я не выношу женских слез! - хотел крикнуть я. - Минус вам подтвердит. Я убью каждого, кто за ней погонится. Слышите, подонки? Убью..."

Подонки не могли слышать, потому что я молчал.

- Так ты, Шкет, добрый? - зловеще усмехнулся Вий, поправляя перчатку. Ты ее отпустил?

- Может, не стоит? - засомневался Минус, пытаясь защитить меня хотя бы словом. - Все-таки мы с ним...

- И ты в добрые лезешь! - Невидимый, но страшный удар сбил Руслана с ног, и в ту же секунду я бросился на Вия.

Потом была хорошая минута этого проклятого вечера - я ничего не помню. Когда пришел в себя, голова раскалывалась на десять тысяч частей и каждую расплющивали кувалдой.

Давно не дрался, совсем отвык от боли. Почему-то вспомнились прохладные мамины губы, и я шептал про себя: "Ты же не будешь плакать, Эдик? Ты же у нас мужчина, да?"

- Он очухался, - сказал Минус, облизывая разбитую губу.

Вот тогда Вий и схватил меня черной рукой: "Есть такие люди. Шкет, для которых набитая морда - нормальное состояние..."

А Томка вырастет, и какие-нибудь подонки нападут на нее?

- Вот так вольное сочинение... - Е. Е., не перебивая, выслушал в тот вечер весь мой рассказ, который я теперь так бессвязно записал. Жена его ушла спать, оставила нас вдвоем. К чаю мы не притронулись. - Голова не болит?

- Уже нет. Финская кепка выручила: там внутри двойная зимняя подкладка...

Евгений Евгеньевич долго молчал, думал. Я ждал, что он скажет.

- Согласись, Градов, в этой истории ты был и трусом и храбрецом. Вот только в чем трусость, в чем смелость? Сам-то ты понимаешь?

- Вы хотите, чтоб я заявил в милицию?

- Я хочу, чтоб ты сам решил. Сам.

- А если Вий отомстит? Пристукнет меня?

- А если не тебя? Ту девчонку? Другую? Еще кого-нибудь? Ведь он пока разгуливает свободно. И дружки его не стали другими.

Легко сказать: реши сам.

Не решается задачка. Мы еще таких не проходили.

То кажется, что все яснее ясного, то опять туман и мрак.

Наверное, я трус.

Два балла за контрольную по физике. Такого еще не было. Совсем запустил учебу.

Андрей вызвался мне помочь. Теперь почти все уроки мы делаем вместе. Иногда к нам присоединяется Боря.

Я им так благодарен. Мы неразлучны. Чувствуют они, что ли? Не знаю. Но я боюсь оставаться один. Боюсь.

Где Та Девушка, из сквера? Что с ней? Встречу ли я ее когда-нибудь? Как мне ее разыскать? Как мне ее убедить, что я не подонок?

Феодальная раздробленность нашего класса, с которой ведет борьбу Ангелина Ивановна, мало меня волнует. Я стал какой-то вялый и равнодушный. Днем. Потому что веду ночной образ жизни. Мне не спится, а если засыпаю сны какие-то дикие.

Я встаю в час, варю себе в кастрюльке кофе и до утра читаю "Войну и мир". Остался четвертый том.

В голове у меня Бородинская битва всех этих бесчисленных героев. Такой вихрь мыслей, Евгений Евгеньевич!

Болею за Пьера. Тяжко ему приходится. Неужели нельзя жить и не мучиться? Жить тихо? Никому не мешать, ни во что не вмешиваться? Все хотят спокойствия, все. Я же вижу: Ангелина Ивановна, Афанасий Андронович, моя мама... Почему же Толстой считал, что "спокойствие - душевная подлость"?

А я бы сейчас полжизни отдал за то, чтобы жить постарому, чтобы не было в моем прошлом первого декабря.

Анюта выздоровела!

Вчера она передала мне через наших девчонок записку: "Э., как у тебя с химией? Не нужна ли моя помощь?" Как все-таки здорово это устроено у людей - тебе плохо, а кто-нибудь спрашивает: "Не нужна ли моя помощь?" Нужна, Анюта, нужна!

А в химии меня Боря тащит как двухсекционный электровоз! Уже и четверка маячит на горизонте.

Наш 9-й "Б" преподнес Анюте сюрприз. На клубе "Спорщик" Роман Сидоров недавно предложил учредить в классе почетное звание Любимец Литературной Общественности. Понятно, кого он прочил в первые лауреаты...

Но получилось по-другому. Сегодня на уроке были выдвинуты три кандидатуры: Босов, Сидоров, Левская. И большинство проголосовало за Анюту.

Вот тебе и мышка-норушка!

Роман хлопал глазами точно так, как это делает Боря, когда он удивлен или сбит с толку. А Евгений Евгеньевич достал из портфеля белые гвоздики и положил на парту перед Анютой (я заметил, как она осунулась и побледнела, то ли от болезни, то ли от волнения)

- Литературная общественность, - обратился он к нам, - наверное, думает, что быть ее любимицей только приятно. Но Ане предстоит и потрудиться - помочь мне провести Урок Снега.

- А сам снег вы берете на себя? - поинтересовался Рома. Остроумно! В нашем южном городе снег может за всю зиму выпасть раз-другой.

- Да. Снег будет, - сказал учитель.

Поживем, но увидим ли?

Наверное, Е. Е. слышал метеосводку. И все равно это было как белое чудо. Утром метель бушевала, словно свора белых мохнатых собак с белой цепи сорвалась.

Я мчался в школу на предельной скорости. На льду меня заносило, я шел юзом, буксовал, но удерживался на самых крутых поворотах! До чего было хорошо!

И сейчас хорошо: "мороз и солнце; день чудесный!"

Пол-урока мы провели в школьном саду, а теперь пишем сочинение. Ребята строчат с таким задором и темпераментом, что просто позавидуешь. Никогда я не видел в нашем классе такого взрыва энтузиазма. Андрей пронзает очами потолок, небось поэму задумал, не меньше. Боря старательно выводит буковку к буковке, словно снежки лепит. У Романа на парте целый сугроб скомканных черновиков намело. Даже Макешкина, вижу, от усердия язычок высунула. Вот и звонок уже, а на химию никто не торопится...

Продолжаю дома. Сколько событий способен принести в школу один-единственный снег!

На Урок Снега мы вылетели как осатаневшие.

Пожалуй, один только Рома Сидоров держался в сторонке, искоса поглядывая, как мы резвимся. Вокруг него, конечно, сиротливо слонялась Ира Макешкина.

Босов и Матюшин сразу кинулись натирать снегом Савченко, но она отбилась и растолкала их по сугробам. Сидоров поглядывал на их забавы с завистью, но сам не вмешивался. Как всегда.

Я разыскал Анюту, она о чем-от говорила с Евгением Евгеньевичем. Слепив огромный снежок, с криком "Бей Любимиц Литературной Общественности!" я ринулся в бой, не сводя с нее глаз. Лицо у нее было немного бледное, но какое-то счастливое.

И не было в нем этого выражения: "Эдик, ведь ты не такой..." Я размахнулся и... получил сильный удар снежком в грудь. Евгений Евгеньевич спешно лепил новый комок и кричал мне: "Ты что, совсем? Она же только-только выздоровела..." Анюта выглядывала изза его плеча, и в лице ее по-прежнему не было испуга, но вроде бы даже разочарование. Странное такое выражение, вроде она печалилась, что я ее не натер.

И вдруг меня пронзило чувство, что это уже было.

У меня аж снежок вывалился из рук. Ну да! Вот так же, только на носочках, я разбежался тогда и... Сразу померк для меня этот сияющий день. И снег как-то потускнел. Я побрел по сугробам, мимо Сидорова и Макешкиной, в дальний конец сада, но Та Девушка шла рядом, я слышал ее мольбу: "Что вы хотите со мной сделать?" И те, другие, слова, от которых мне не хочется жить, потому что это она меня, меня считала убийцей...

Потом ребята писали сочинения, я радовался, глядя на них, а сам сдал чистый листок. Не мог выдавить из себя ни слова.

Остановил меня в коридоре.

- Ты что, обиделся на мой снежок? Ну, запустил бы в меня - и квиты. Пойми ты, Левской сейчас, после болезни, легко простудиться...

Я молчал. Пусть думает так. Даже лучше.

- А твоего сочинения я жду, - закончил он. - Когда посетит Муза, напиши, о чем вы с ней беседовали...

Снег натворил бед. Второй день приходится провожать Томку из школы. За ней обычно цепляется целый трамвай четвероклассниц, и мы с боями пробиваемся на улице, под градом снежков. Хорошо, если Боря с Андреем помогут, как сегодня, а то приходишь домой похожий на Деда Мороза.

Один пацан, особенно настырный, все лез Томку натереть. Я его схватил за шиворот: "Как зовут?"

Нагло так отвечает: "Федя, а что?" - "А то, - говорю, - Федя. Ты меня уважаешь?" Вырвался и удрал.

Но Томка, Томка!

- Эдя-бредя, - тут же мне говорит, - ты стал такой злой и рычишь, как будто съел медведя.

Неужели я похож на зверинец? Эта говорит "медведь", а то еще некоторые "зайчиком" называли.

Правда, "солнечным".

- Не так широко шагай, - просит Томка. - Я же не мужик, не поспеваю. У девочки должна быть женственная походка.

Я чуть не рухнул посреди мостовой! Что бы оно понимало в женственности, а туда же. Ну дети пошли!

- Ты уймешься со своей болтовней? - грозно спросил я.

- Уймусь. Только вот еще хочу спросить: что такое "страсть" и "темпе"... это... "темперамент"?

- Ты что, по подзатыльнику соскучилась? - Про себя я с досадой отметил, что мой набор воспитательных мер довольно однообразный.

- Так не объясняют, - справедливо возмутилась Томка. - У кого же мне опросить, как не у старшего брата?

- Ты что-нибудь другое спроси, - уже спокойнее сказал я. И подумал: "Вся в меня пошла. Тоже набита дурацкими вопросами".

- А другое мне неинтересно. Вчера Озеров вел репортаж с хоккея и все хвалил канадцев: "С какой страстью, с каким темпе... этим играют!"

Е. Е. все повторяет: "Ведите учет посещаемости головы хорошими мыслями". Кажется, одна мне пришла. Напрошусь-ка к нему на урок в Томкин класс.

Мне интересно, что это за люди такие растут вроде моей сестрицы.

Андрей меня учит некоторым приемам бокса. Хук, апперкот и прочее.

- Все равно я драться не буду, - сказал я как-то после раунда. Никогда.

Он усмехнулся.

- Будешь, Град ты мой. - И добавил твердо: - Будешь.

Е. Е. пол-урока бился с нами: "Что главное в Рахметове? В чем стержень его личности?" И так подходил и этак - не контачит. Сто ответов даем - все не то. Уже и классные философы наши высказались, и остряки - ни с места.

- "Мы все в тумане над землею", - цитирует сам себя Андрей, разводя руками.

- Так вот что человек может противопоставить этому "туману"? Что ведет его к цели, помогает выстоять в бурю? - спрашивает учитель. Уж говорил бы сам, все равно мы ни бе, ни ме, ни кукареку!

Через парту от меня сидит Макешкина. Она давно уже тянет руку, но как-то робко, еле-еле. Сейчас, когда все руки и головы опущены, Е. Е. замечает ее.

- Идейность? -неуверенно спрашивает она.

И получает сразу две пятерки! За впервые добровольно поднятую руку (все мы уже прошли через это, Макешкина - последняя). И за точный ответ.

Идейность. Как же мы сразу не догадались!

Рахметов спал на гвоздях. Я придумал себе пытку не хуже: на целую неделю отказался от телевизора!

Закаляю волю. Ни хоккея, ни мультиков. Даже новую серию "Ну, погоди!" не смотрел.

Значит, бывают вещие сны!

М-не снилась война. И я лежу в окопе раненый. Любочка в белом мамином халате села напротив, долго смотрела и сказала: "Прощай". Во взгляде ее были грусть и нежность - у меня остановилось сердце...

А проснулся оттого, что оно бешено колотилось, Прибежал в школу самый первый. На улице темень и мороз. Сторож не пустил бы меня, но техничка тетя Маша сжалилась: "Входи, касатик, погрейся..." Я помогал ей разбрасывать воск в коридоре, а сам все думал про свой сон. Все уроки думал. И все перемены.

На каждой бегал в пионерскую, но Любочки не было.

Наконец узнал, что она в больнице: переходила грипп на ногах, а теперь осложнение...

Осложнение. После всего, что произошло в сквере, я избегал Любочки, видел ее только издалека. Один раз она подзывала меня, но я сделал вид, что тороплюсь, и сломя голову помчался на другой этаж. Успел лишь заметить, как удивленно округлились ее глаза, но через миг на лестничной площадке от меня ничего не осталось, как от Грушиицкого после выстрела Печорина. Наверное, она обиделась на меня. И теперь этот сон, в котором все перевернуто: ей ведь плохо, не мне.

"Прощай..."

Однажды по телевизору (когда я его еще смотрел)

показывали собаку, в сердце которой были вживлены электроды. У нее были такие печальные глаза! Вот и мне сейчас кажется, что у меня там внутри, в живом сердце, железка.

Любочка, что с тобой?

Недаром я на репетициях гонял своих гавриков до седьмого пота. Как все получилось! Наши пионеры напугали и развеселили больницу, оглушили всех больных. Какой-то врач прибежал узнать, в чем дело. А дело в том, что здесь лежит старшая вожатая нашей школы, и об этом теперь знает, наверное, полгорода! Любочка создала при вожатском отряде еще один - отряд "Пионерская музыка". И вот наши четвероклассники, юные горнисты и барабанщики, прошагали от школы до больницы. Гром и треск под облака!

- Что за праздник? - спрашивали прохожие.

- Наша вожатая выздоравливает, - отвечали мы.

- Спасибо вам, ребята, - сказал врач. - От такой музыки ваша вожатая теперь наверняка почувствует себя лучше. Но у нас есть и другие больные, которым для выздоровления нужна... как бы это сказать...

тишина нужна, понимаете?

Мы как-то не подумали.

Любочка улыбалась нам из окна третьего этажа.

Потом мы играли в снежки. Под моим началом был Федя, тот самый - нахал, трубач, храбрец.

- Градихе привет! - сказал он мне на прощание. - Передай, что я ее все равно натру, потому что она меня вчера всю перемену в сугробе держала.

Все решилось в три секунды. У нас не было химии.

Из учительской с журналом под мышкой вышел Е. Е.

"Аида ко мне на урок?" - говорит. А я давно хотел напроситься! И потом после первого декабря вообще стараюсь держаться ближе к Е. Е.

Я ничего, не видел и не слышал, когда мы вошли.

Даже Томкиного лица не мог угадать. Они ослепили меня своими взглядами. Только гул какой-то...

- Тише, - сказал Евгений Евгеньевич. - В классе должно быть так тихо, чтоб слышно было, как шевелятся мысли. Мы покажем нашему гостю из мира старшеклассников, что и в четвертом люди не лыком шиты - умеют работать, думать... Итак...

Зачем мы растем и взрослеем! Я сплю и вижу, как получу паспорт. А сегодня первый раз в жизни подумал, что расставаться с детством не хочется. Особенно, когда они окружили меня на перемене. С ними я чувствую себя сильным и смелым.

- В снежки будешь с нами?

- Приходи еще!

Федя сдержал свое слово. Томка со щеками-мандаринами жаловалась. И совсем разревелась, когда я возразил: "А может, он согреться хотел? Ты же его целую перемену в сугробе держала, вот он и закоченел. Разве не так, Градиха?"

Трудно быть справедливым!

В чем Томка права: череп у него действительно красивый, Матово и тускло поблескивающий. Я и раньше замечал, что голова его похожа на лампу в читалке.

И в середине что-то светится. Свечение в четырнадцать миллиардов клеток-ватт!

Щколе не хватает ее профиля, который отпечатывается на каждом деле, что затевает Любочка.

Запахло елками. Комитет комсомола создает творческую группу - зовет добровольцев готовить новогодний бал. Так хотелось бы, но некогда. Билеты в кармане, вылет 2 января утром. А еще столько надо сделать!

Был у Любочки. Она уже ходит, через неделю выпишется. Расспрашивала, как там комитет, вожатский отряд, "Пионерская музыка" ("Вот вы переполоху наделали на всю больницу! Кто это придумал?"). Я смотрел ей в глаза. Взгляд у нее, когда она вскидывает ресницы, - ослепительный.

- Как там Андрей и Роман? - неожиданно спросила Любочка. - Как там все? Ты понимаешь, без них скучно...

Конечно, я понимал, о ком она хочет спросить. Я все думал: сказать ей, что человек, которого,., который ей нравится, женат? Что у него жена Марина и дочка?

А вдруг она знает об этом? Но тогда...

Не пойму. Ничего не пойму.

Если б я был министром просвещения, то обязательно переделал бы школу. Начал бы с того, что дал старшеклассникам два выходных в неделю, как всем взрослым. И чтоб без домашних заданий. А на уроках драл бы семь шкур с нашего брата. И тех, кто не хочет учиться, переводил бы назад - на шестидневку и домашние задания.

Не забыл бы и мелких. Приказал бы посдирать "Н Е"

на табличках "НЕ БЕГАЙ" и устраивал бы на каждой перемене беготню и ералаш. Пусть пацаны бесятся, жалко, что ли! Мозги свежее будут.

Что-нибудь придумал бы и для учителей, чтоб они не носили из буфета бутылки с кефиром, как когда-то наша Бабуся. То есть Мария Степановна. Надо их лучше обеспечивать, чтоб они только детьми занимались.

И техничек нанимал бы только с педагогическими наклонностями. Таких, как тетя Маша и Арина Родионовна. Любишь детей-приходи, нет-проваливай.

К сему - Э. ГРАДОВ.

министр без портфеля (с дипломаткой).

У Евгения Евгеньевича такое расписание, что по четвергам мы возвращаемся из школы вместе. Он сам предложил.

- Почему Пушкин считается гением? - спросил я.

- Почему "считается"? Пушкин гений.

- Почему?

Он остановился, долго на меня смотрел.

- Какой у тебя, Градов, прекрасный сумбур в голове. Как в шестнадцать лет. Тебе сколько?

- Скоро шестнадцать.

- А-а...

- Но почему все-таки Пушкин гений?

- Если бы мы шли не до твоего дома, старче, а вокруг земного шара, то времени на ответ все равно бы не хватило. Пушкин был пророком и мудрецом, он видел будущее. Йот давай вспомним по строчке самое хрестоматийное-тот же "Памятник" - и ты убедишься...

"Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." Все, что сотворено руками человека, может быть разрушено.

Пушкин вечен, он победил смерть. Он приходит к каждому новому поколению живыми строками. "К нему не зарастет народная тропа..." Заметь, "народная". Сам гордится своим шестисотлетним дворянством, а к памятнику видит не узкую тропинку для избранных, а "народную тропу". Следующие две строчки я не люблю.

Всегда сержусь на Пушкина за них. Конечно, если рассуждать исторически, то это было величайшей дерзостью-какой-то камер-юнкер при царствующем монархе и вдруг-"Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа". Но разве это высота? Для Пушкина? Ты меня не слушай, мои мысли не только спорны, но и неверны. Но у каждого свой Пушкин. В этом тоже его гениальность. Любая его строка вечна и нетленна, но о каждой можно и хочется спорить. Так?

"Памятник" я знаю наизусть с восьмого класса. Как и все. И не подозревал, что о каждой строчке можно столько сказать и даже спорить. По свежим следам, пока не забыл, запишу еще некоторые мысли Евгения Евгеньевича.

- Пушкин создал вечные ценности, - говорит он. - Перестанут быть шумными улицы, может быть, замолкнут какие-то города, а "Брожу ли я вдоль улиц шумных..." звучит, живет и будет жить всегда. Меня, например, всегда поражает, как Пушкин пишет о лени, праздности. Уж, казалось бы, какой человеческий порок, да? А вот ты перечитай, вслушайся, вдумайся...

Я так и не понял, в шутку он сказал насчет лени или всерьез. И потом, я многое у Пушкина не читал...

Так в "Деревне" же, в "Деревне", которую мы проходили в восьмом классе! Как я раньше не замечал?

Я твой: я променял порочный двор цирцей, Роскошные пиры, забавы, заблужденья На мирный шум дубров, на тишину полей, На праздность вольную, подругу размышленья.

И дальше:

Оракулы веков, здесь вопрошаю вас!

В уединенье величавом

Слышнее ваш отрадный глас.

Он гонит лени сон угрюмый...

Какие разные они -праздность и лень!

Декабрь дышит на ладан.

Руку вверх! Докладываю "Группе АБЭ": все уроки сделаны, полугодие заканчиваю без троек, к заброске готов.

Сам готов и готовлю семью. Маму не посвящаю-не отпустит. Взрослые вообще очень ненадежны. Малейший риск их пугает, и они способны предвидеть тысячу случайностей.

Хотя, с другой стороны, я знаю человека, у которого в жизни было первое декабря. Нет дня, чтобы в самую неожиданную минуту я не вспомнил Ту Девушку, в сквере...

Как я изменился за этот месяц: раньше ни за что не мог бы взглянуть "с другой стороны". Задумываться стал. Может, прав Афанасий Андронович и нам ответственности не хватает? Не знаю. Уехать бы поскорее!

С Томки я сначала взял честное пионерское, а потом все объяснил. Подробно. Томка - человек! Сразу поверила, что все у нас получится, и... не стала проситься с нами. Правда, она так на меня смотрела, так смотрела... Но я Сделал вид, что не понял этого взгляда.

- Томка, мама - на твоей совести. Записку ей не оставляю. И знаешь еще что... Давай папу поздравим с Новым годом, а?

Не собирался я ей говорить этого. Вырвалось. Но и тем более не ожидал услышать от нее: "А я уже послала открытку... Я же не знала, что и ты захочешь..."

Оля Савченко приглашала к себе на новогодье. Отказался. Идти без подарка вроде неудобно, а я полный банкрот - все до копеечки ушло в поездку. Да и в ночь на первое я лягу спать пораньше. Это общая тактика "Группы АБЭ" - усыпить бдительность мам и мачех перед отъездом. Вообще-то последнее время я вращаюсь вокруг Савченко, как электрон на внешнем энергетическом уровне. Что-то притягивает меня к Оле, что-то держит на расстоянии. А Роман пишет уже третью часть своего романа, где главная героиня по-прежнему Соля - девушка-волна...

Когда же кончится это проклятое первое декабря!

Возвращаемся втроем из школы, а оно навстречу. Минус собственной персоной.

- Шкет (это он мне говорит), отойдем в сторонку.

Нет, я не струсил. Но дипломатка моя стала сразу оттягивать руку, как двухпудовая гиря.

- Последний раз, Минус, я бил тебе морду год назад. - Андрей передает портфель Боре. - Жаждешь встретить праздник с фонарем, чтоб светлее было под елочкой?

- Тогда уж держите меня все трое, двое не удержите. - Когда-то мне нравилась эта шутка, теперь я ее слышать не могу. Минус пятится, кулаком потирая усы. - Я только должен передать ему привет от одного человека. Он желает Эдику успешно окончить девятый класс. А когда будешь в десятом, встретитесь. Ты ему понравился. Он сейчас под следствием по другому делу, но сказал, что больше года не получит.

- Слушай ты, бесконечно малая величина о отрицательным знаком, - грозно начал Андрей, тесня Минуса к стене. Но тот в два прыжка очутился за столбом.

- Мое дело было передать привет, - крикнул он и убежал.

И опять во всех подробностях всплыл первый день этого проклятого месяца. Что я мог сказать ребятам, моим товарищам Андрею и Борису? Как дико и непонятно должны были для них прозвучать слова Минуса. Как зловеще они прозвучали для меня.

- Спасибо, - сказал я ребятам. -Дальше я пойду один.

- Пожалуйста, Град ты наш, - сказал Андрей. - Но и дальше, и всегда мы должны быть вместе. Даже если бы Женьшень не приставил нас к тебе телохранителями на этот месяц. Даже если в мире останется всего хоть один подонок.

"Руслан не всегда был подонком", - подумал я, но промолчал. Я понял, что они все знают. Или почти все.

Ну и пусть. Теперь все равно. Не хочу об этом не только говорить, но и думать.

Почти только об этом и думаю. Черт!

Последняя запись в уходящем году. Скульптор И. М. Босов вернулся из творческой командировки на БАМ, а мы летим завтра. По своему маршруту.

До начала операции "Молодая гвардия" 38 часов 19 минут.

5 января

Вчера мы вернулись.

Дома скандал. Оказывается, мы "совсем отбились от рук", нас ждут "кривые дорожки", мы "катимся по наклонной плоскости". Старшие забегали, засуетилисьспасите "трудных подростков"!

Ангелина Ивановна укоряет: "Вы хоть бы о характеристике для поступления в вуз подумали!" Андрей не выдержал: "Ни о каких характеристиках мы не думаем.

Мы хотим думать "о времени и о себе".

- Вот-вот, о себе. Поверь, Андрюша, - просит моя мама, - то, что говорит Ангелина Ивановна, тоже надо...

- "И кроме свежевымытой сорочки, скажу по совести, мне ничего не надо", - гордо продекламировал Андрей. Он сейчас битком набит Маяковским, как я Пушкиным.

Тогда Ангелина ударила в самое слабое место.

- От Босова ожидала, от Градова могла ожидать, - с чувством сказала она, - но от тебя, Борис... Разве я могла ждать такого от тебя?

Даже в кабинете директора Боря не выглядел так потерянно.

Босову-старшему мы обещали, что будем в день писать по письму. Слово сдержали, но разве мы виноваты, что почта в праздники перегружена и письма еще не пришли?

На последние копейки мы дали телеграмму перед возвращением - и вот это была, наверное, ошибка. В аэропорту нас встретили родители в штатском, и "Группа АБЭ" в полном составе была привезена на такси в дом Босовых, где, кроме предков, ждали нас Ангелина Ивановна и...Евгений Евгеньевич. Ему-то и досталось!

- Во всей школе, Евгений Евгеньевич, только вы знали, что задумали эти оглашенные, - возмущалась моя мама. - Почему же вы не сказали ни нам, ни директору?

- Так они с меня слово взяли, что буду молчать, - рассмеялся Е. Е. Это же великие конспираторы. Водили меня за нос целую четверть, туманно намекали, а уведомили обо всем записочкой в день вылета.

- Ребячество! - Товарищ Градова рубанула воздух ладонью.

- Детство какое-то. - Босова-мать развела руками.

Борина мачеха ничего не сказала, только растерянно всхлипнула.

- Детство? В детстве убегают не дальше соседнего двора, - рассудительно вставил Босов-отец. -Думаю, что это уже ранняя юность, когда бегут не от кого-то, а за самим собой. Чем они виноваты, что им первый раз шестнадцать? Один такой сбежал из Европы, аж на БАМе его повстречал. Трудится, учится, доволен.

- Да они замечательные ребята! - воскликнула мачеха. - Но почему ты, Боречка, нас с папой не предупредил?

- Меня возмущает их бессердечность. - Голос у моей мамы был такой же, как тогда ночью, после смерти больного. Я боялся, что она расплачется. -Ну, ладно, о своих матерях они не подумали. Но Ангелина Ивановна три ночи не спала, с ног сбилась, искала. Ей-то они какой Новый год устроили! И ведь никакого раскаяния. Герои, да и только!

Пауза была долгой и томительной. Выручил нас все тот же Босов-отец. Он спросил мам, сколько мы взяли у них на дорогу. Они стали гадать, на какие же деньги мы летали. Одна Борина мачеха кое о чем догадывалась.

Пришлось и нам слегка расшифроваться. Родительницы повеселели.

- Значит, на честно заработанные деньги наши юноши летят в Краснодон, на родину молодогвардейцев, - подвел итог Е. Е. - И выходит, что не удрали они из дому, а совершили поход по местам боевой славы. И не беглецы они, а "красные следопыты". С конспирацией они перемудрили. Но я думаю, спрашивать их мы должны о другом. Что видели? Что поняли? С чем вернулись?

Отнес свое первое вольное сочинение - отчет о поездке в Краснодон. Название-"Беседа с Музой о Вечном огне". Эпиграфы-"Брожу ли я вдоль улиц шумных..." и "Что видели? Что поняли? С чем вернулись?"

Две школьные тетрадки!

Ничего я так не хотел, как поскорее передать их Е.Е., а теперь думаю: зачем я с ними расстался? И что там написано? Вспоминаю по строчке... Поймет ли он?

Понравится ли ему? Что он скажет?

Никогда у меня такого не было.

Наконец-то начинают приходить наши краснодонские письма, и мамы перезваниваются и не нарадуются на своих чутких чад. Кажется, нас простили.

Каникулы летят, как фотонная ракета. Любочка совсем выздоровела, и мы кружимся, играем с малышней под елочкой. Утренники в школе, сборы "Группы АБЭ"

днем, Пушкин вечером - вот моя жизнь. И конечно, телевизор - на этот год запрет снят.

Скоро мне шестнадцать. Много думаю о Володе Куликове.

В первый же день, поклонившись могиле краснодонских подпольщиков, мы побывали в музее "Молодая гвардия". Только не в большом, а в школьном. В большой стояла очередь на два квартала, и он скоро закрывался.

И тут мы услышали, как какая-то девчонка приглашает одну делегацию в свою школу, совсем рядом, через площадь. Мы увязались за ними.

Девчонка эта, Нина, оказалась... директором музея "Молодая гвардия" (школьного, конечно). А школа той самой-№ 1 имени Горького, в которой учились многие молодогвардейцы (Ваня Земнухов, Олег Кошевой, Иван Туркенич и другие). Нам повезло. Нина так рассказывала о молодогвардейцах, словно она с ними училась,, лично каждого знает.

Из школы мы уходили последними.

- А где будем ночевать? - Боря спустил нас на землю.

- Ты что, спать сюда приехал? - набросился на него Андрей. Перебьемся. Сон - это мелкая художественная деталь.

- Ты не скажешь, - обратился Матюшин к Нине, которая запирала дверь в комнату-музей, - здесь, наверное, есть гостиницы?

- Конечно. Две, - ответила она. - Но что ж вы так поздно? Боюсь, что они уже забиты. Идемте, узнаем...

Нам вдвойне повезло. Нина провела нас через центр, по пути рассказывая, как тут все было в 42-м, 43-м.

С гостиницей, несмотря на все ее старания, ничего не вышло.

- Ваша партизанщина виновата, - огорчалась Нина. - А у нас всегда на зимних каникулах такое столпотворение, весь мир в гостях.

- Да ты не беспокойся, мы уж как-нибудь, - успокаивал ее Андрей.

- Как это как-нибудь! На дворе холодина. Нет уж, придется теперь за вас думать, раз сами не умеете. А я в кино хотела пойти...

Она куда-то звонила, директору школы, наверное.

"Да, под мою личную ответственность. Нет, не бродяги", - слышал я ее слова. У всех директоров, видимо, один и тот же пунктик-ответственность. Может, они и правы. Хлопот Нине досталось. Наконец, в одном из классов мы постелили маты, бросили на них спальники-ночлег готов. Проводили Нину до кинотеатра. Там ее ждал какой-то парень с билетами в руках.

- Опоздали, - сказал он уныло, косясь в нашу сторону. - Но я не хотел без тебя...

Мы откланялись, чувствуя себя неловко.

- Оцените девочку, - сказал Андрей грустно. - Мы ей испортили вечер, а она даже улыбнулась нам на прощанье.

По улице Садовой мы вернулись назад, к Вечному огню. Ветер отрывал куски пламени, и они, как красные листовки, тут же пропадали во тьме.

Мне захотелось курить. И вдруг показалось, что Вий наклонился с сигаретой к шипящему пламени: "Огонь вечный, его не убудет..." Я вздрогнул и оглянулся. Андрей и Боря стояли рядом, ни о чем не подозревая.

Нам трудно было представить, что по этому месту, как и по городу, как и по всей этой земле, в 42-м прошлась нога фашиста. А когда враг был отброшен отсюда, то в боях участвовал тот толстый дядька, который залечивал раны в нашей школе-госпитале, а потом под Берлином руку потерял. Да он тогда, наверное, и не был толстым. Выходит, и наша школа как-то связана с "Молодой гвардией"?

Боря быстро замерз. Меня тоже пробирало. Но я стащил свой шарф и молча закутал шею Бориса. Он молча кивнул.

- Идемте? - Я посмотрел на Андрея. Он вперился в мраморную могильную плиту, словно хотел в полутьме различить какие-то важные письмена. Нас он не слышал. У него бывают такие минуты, когда лучше с ним не общаться, ничего не выйдет. Может, он стихи сочиняет? Не знаю. Но он в такое время похож на барахлящий приемник, который вдруг настраивается совсем на другую волну...

- Вы что же, издалека? - Из темноты появился милиционер, который, наверное, заступил на дежурство.

Узнав, что в музее мы еще не были, он посоветовал:

"На портрет Владимира Куликова обратите внимание.

Мой родич. Двоюродный дядя. В "Молодой гвардии"

сражался и погиб. Меня в его честь Владимиром назвали".

Мы совсем продрогли и отправились через площадь к "своей" школе. Заснули только на рассвете.

В полночь Андрей сказал: "Вы представляете, они здесь учились. Может быть, на этом самом месте стояла парта Олега Кошевого или Степы Сафонова... Слышите! В коридоре шум, и хохочет толпа у стенгазеты "Крокодил". Или это Ваня Земнухов читает свои стихи на литкружке?" Он еще долго фантазировал, вспоминая то, что мы услышали от Нины, да и раньше знали по роману Фадеева и фильму "Молодая гвардия". Он так убедил нас с Борей, что мы накинули спальники и пошли бродить по школе. Свет зажигать боялись, но от полутьмы и тишины наше воображение еще больше разгоралось. Когда вернулись в "свой" класс, мне казалось, что с нами вошли и наши сверстники из 42-го года.

Мы молчали. Пытались уснуть и не могли.

- 3-замерз я, - прошептал Боря. - Согреться бы...

Конечно, пустой класс, маты. Можно было бы устроить борьбу. Но нельзя.

- Здесь нельзя шуметь и прыгать, разве ты не понимаешь? - сказал я.

- Зачем шуметь? - обрадованно отозвался Бо^ря. - Мы побалдеем втихую. Я и бутылочку на такой случай припас. Из своих кровных. Путем?

- Не путем, - отрезал Андрей. - Ехал бы тогда к морю и солнышку.

- Ну что тут такого? - пытался спорить Матюшин, обращаясь ко мне. - Что тут такого?

- А то тут такого! - Я рассвирепел. - То, что некоторые подонки нахлещутся всякой мерзости, а потом от Вечного огня прикуривают.

- Какие подонки, что ты несешь? - Боря вскочил, сжал кулаки. - Ты кого имеешь в виду?

- Успокойся, сынок, - тихо ответил я. - Себя имею в виду. Себя.

Не знаю почему, но я рассказал им про первое декабря. Все-все. Про Вия, Минуса, компанию. Не жалея себя. И как коньяку хлебнул, как лампочки бил, над священным местом надругался, девчонку насмерть перепугал... И странно, только рассказав все это, я почувствовал, что теперь оно меня не давит, что только теперь первое декабря умерло навсегда и уже не вернется.

- Пойду вылью добро. - Матюшин вздохнул, вышел и, вернувшись, засунул пустую бутылку поглубже в сумку. - Все. Завязал я с этим делом. Как ты, Град, с курением. Да если честно, то я и не притрагивался с тех пор, помнишь? Нас с отцом мачеха в такой оборот взяла. Хочет из нас людей сделать.

- Ложись посередине, тут теплее. - Мы с Андреем раздвинулись, а потом все трое, закутавшись в спальники, покрепче прижались друг к другу. Очень скоро мы согрелись. Молчали, но чувствовали, что никто не спит.

- А у молодогвардейцев не было недостатков? - в тишине спросил Боря.

- Я думал, у нас только Град мастер задавать дурацкие вопросы, съязвил Андрей. И, помолчав, продолжил: - Наверное, были недостатки, как у всех людей. Но мне это неинтересно. Это второстепенные художественные подробности. Я вижу, что у них было главное, без чего нельзя жить, ясность. Кто друг, кто враг. Помните, как Женьшень сказал: "Идейность высшая ясность". Вот это у них было.

- А у нас разве нет? - спросил Боря. - Зачем мы живем?

Зачем мы живем? Клуб "Спорщик" с факультатива переместился за тысячу верст. Не помню точно, кто что говорил, но спорили мы до утра. Не только мы трое. Все время казалось, что и те ребята смотрят на нас... Есть, кажется, такое слово "испытующе". Никогда его не употреблял. Но они именно испытывали нас. Как живем? Зачем живем?

Они все почти погибли. Соратники наших дедушек - наши ровесники. Тому же Олегу Кошевому было всего шестнадцать лет. Как и Степе Сафонову, который погиб в бою. Неполных шестнадцать было Тоне Мащенко, которая училась в этой школе. Фашисты даже пулю пожалели, столкнули ее живую в шурф шахты. Тоне оставалось две недели до шестнадцатилетия. Две недели, как мне сейчас, когда я пишу эти слова.

Так жить или "балдеть"?

Так ли живем?

Перед рассветом Андрей сказал: "Дадим клятву".

Мы долго подыскивали слова, отбирали самые главные.

И все было не то. Все слова были слишком высокими для наших дел. А дела наши казались такими маленькими для настоящих высоких слов, какими клялись молодогвардейцы. Наверное, дела наши впереди. И они подскажут нам те слова, до которых надо еще дорасти.

Но дорасти надо - в этом никто из нас не сомневался.

Клятва наша была короткой, всего девятнадцать слов.

И каждый должен был добавить к ним еще два - свое имя и фамилию.

Утром у музея "Молодая гвардия" мы встретили Нину.

- Привет партизанам! Как спалось?

У нее снова была экскурсия по школе, а мы вошли в высокое белое здание, похожее на строгий и торжественный мавзолей, - музей "Молодая гвардия". Я слушал экскурсовода, узнавал знакомые имена и лица на стендах и почему-то ждал встречи с Владимиром Куликовым. Меня поразила его фотография мальчик с чубчиком на лбу! Наверное, меня сбило с толку то, что взрослый мужчина сказал о нем "мой дядя". А дяде не было шестнадцати!

Сначала мы хотели дать пашу клятву у братской могилы молодогвардейцев, рядом с музеем, у Вечного огня. Но весь день тут были люди, стояли в почетном карауле пионеры и комсомольцы, склоняли седые головы ветераны.

А с полудня завеялась поземка и очень быстро разыгралась в настоящую метель. Рано стало темнеть. Мы бродили по новому Краснодону, выспрашивали у местных жителей, где была "черная биржа", где застенки, в которых пытали молодогвардейцев. Постояли у домика, где жили Кошевые и собирался штаб подполья.

Ветер свистел и сек лицо колким снегом, но народу у Вечного огня не убывало.

Мы решили идти к шурфу шахты № 5. Обстоятельный Боря еще вчера попросил Нину нарисовать план города, и сейчас, спрятавшись за углом дома от пронизывающего ветра, мы отщипывали по кусочку от буханки хлеба и старались разобраться в этих квадратиках и стрелках.

- А тогда, в сорок втором, они хлеб, наверное, по карточкам получали? вслух подумал я, отрывая себе горбушку.

- Какие карточки в оккупации! Голодали, как все, - ответил Андрей, всматриваясь в схему. - Нам вот сюда надо, видите...

Боря подержал на ладони оставшийся ломоть хлеба и честно разделил его на три равные части. Билеты на обратный путь съели последние рубли, а мелочь могла еще понадобиться.

Там и было-то километра три, но мы добирались больше часа.

На окраине ветер бесновался еще пуще. Мы почувствовали, что одеты легко, по-южному. Я уже подумал, не вернуться ли нам, но Андрей крикнул, хватая нас за руки:

- Такая пурга была и в январе сорок третьего, когда их тут казнили!

И мы пошли дальше, пробиваясь через сугробы. Тяжело было, как в тот день, когда впервые разгружали полувагон песка и "зачищали габарит". Но мы упрямо продвигались вперед. Вдруг ветер стал стихать. В белой кутерьме снежинок возникла горбатая спина высокого террикона, у подножия которого мы вскоре обнаружили закрытый стальными прутьями пятидесятиметровый колодец - шурф шахты № 5. Рассказывают, что из этой бездонной могилы три дня и три ночи неслись стоны. Чтобы скрыть следы преступления, фашисты бросали в провал камни, гранаты, спустили вагонетку...

На край шурфа мы положили свои комсомольские билеты.

- Я, Андреи Босов, вступая на священную краснодонскую землю, политую кровью "Молодой гвардии".

ТОРЖЕСТВЕННО КЛЯНУСЬ БЫТЬ ДОСТОЙНЫМ ДЕЛА И ПАМЯТИ ПАВШИХ БОРЦОВ.

Я, Борис Матюшин, ТОРЖЕСТВЕННО КЛЯНУСЬ...

Я, Эдуард Градов, ТОРЖЕСТВЕННО КЛЯНУСЬ...

Когда мы возвращались из Краснодона, ребята спали в самолете. Очень утомились. А я думал: "И поездка наша счастье, и домой лететь счастье. Какое оно разное! Вопли, восторг, шейк - одно. Пустота, когда зачищен "габарит" и нет сил пошевелиться, - другое.

И вот теперь совсем иное счастье - встреча с Краснодоном, когда мертвые стали живыми, совсем рядом с нами Олег, Ваня, Сережа, Люба, Уля, Володя...

Любочка пригласила нас на комитет. Мы рассказали о поездке. Не о себе, конечно, - о "Молодой гвардии".

- Еще мы просим комитет, - неожиданно сказал Андрей, - утвердить за нами комсомольские поручения.

Я хочу работать в редколлегии общешкольной стенгазеты. Градов вступает в вожатский отряд. Матюшин желает, чтобы его направили... Борис, я забыл, ты чего желаешь?

- Я? - Боря был настолько изумлен, что даже ресницами не хлопал. - Я еще не решил... Хотя можно попробовать... что-нибудь с гитарами... Школьный эстрадный ансамбль, а?

- Вот-вот. Что-нибудь с гитарами, - подтверди, Андрей.

Никто не стал возражать.

- Поздравляю вас с новым вожатым! - звонко и радостно произнесла Любочка.

- Не надо нам больше вожатых! - тут же воскликнула девочка с первой парты, гневно тряхнув косичками. - Не надо, обойдемся! Они появляются, берут списки, все расспрашивают и пропадают...

- Этот не пропадет, - уверенно возразил Федя. - Забыла, как он спасал вас от наших снежков? (Честно говоря, я и сам не сразу вспомнил. Это ж было еще в начале зимы, после нашего Урока Снега!)

- Удивляюсь тебе, Антропкина. - Любочка пожала плечами. - Человек пришел к вам добровольцем,...

И потом, если председатель такой негостеприимный, то что же тогда отряд?

- Пусть она за всех не выступает!

- Мы Эдика еще с первого снега знаем!

Вдруг Томка стала хохотать на весь класс. Не знаю, что ее рассмешило. Последнее время с ней такое бывает. Смех без причины - признак Тамары Градовой.

- Тебе смешинка в рот попала? - участливо спросила Любочка и протянула ладошку. - А ну выплюнь, покажи хоть, какая она, смешинка?

Томка удивилась и замолкла.

- Давайте покажем вашему вожатому, - предложила Любочка, - как ему повезло. Он же попал в отряд талантливых людей. Так и Евгений Евгеньевич про вас говорит. Ну, согласны?

И в честь нашей встречи был дан концерт художественной самодеятельности! Школа-то готовится к смотру.

Еще мне пришла записка: "Эдик, а мы заведем в классе живой уголок? Света".

Это мне паспорт и за Володю Куликова. Я так решил еще тогда, в Краснодоне, стоя у Вечного огня.

На братской могиле в мраморе выбито его имя:

КУЛИКОВ В. Т. (1927-1943).

Нина подробно о нем рассказывала. В музее я видел его листовки-плакаты.

Я все время старался представить себя на его месте.

Меня так поразила его незаконченная листовка, с одним-единственным словом, написанным красным карандашом: "ТОВАРИЩ!"

Володя - мой товарищ, мой сверстник. Правда, теперь я уже старше его. Старше... Как странно. Но он не дожил до шестнадцати...

Разгром. Провал. Позор.

Я к ним шел - рассказать о Володе Куликове! Какое там! И рта не дали открыть. Бесились, выли и прыгали как сумасшедшие. Что за дети пошли? Мы такими не были.

Я написал мелом на доске: "Кому неинтересно, пусть уходит". На минуту притихли - и опять за свое.

Чтобы держать дисциплину, видно, мне пришлось бы ворваться в отряд с двумя кольтами приличного калибра (эта мрачная шутка принадлежит Андрею). Или научиться погружать моих гавриков в состояние анабиоза.

Разговора не получилось. Что мне оставалось? Отступить без паники.

Так я и сделал. Отсалютовал и медленно, с достоинством стал удаляться. Проводили меня, как должны были встретить, - гробовой тишиной. Так и должны провожать неудачников и бездарей. В последний путь.

Правда, одна девочка догнала меня в коридоре:

"Я Света. Эдик, мы в классе заведем живой уголок?"

- Любочка, ты меня прости... Но лучше сразу и честно: ничего у меня не получится.

- Что не получится?

- Все. С ними.

- А-а, теперь ты заговорил как я в начале года! - улыбнулась она.

- Я серьезно.

- И я. Не объясняй, уже все знаю. Перед тобой тут была целая делегация рыдающих дев: "Он к нам больше не вернется?" А чего ты, собственно, приходил?

- Хотел беседу провести...

- Замечательно. Только они знаешь как уже набеседовались за четыре школьных года! Не того они от тебя ждали, Эдушка. Ты в вожатском отряде новичок, а у нас есть Закон Игры, не слышал? Начал бы с игры - многих бы сразу увлек и увидел... У нас есть Закон Актива, не знаешь? Начал бы с актива, зачем тебе сразу весь отряд...

- Теперь уже поздно.

- Ты думаешь? А знаешь, с чем делегация приходила? "Мы кричали и бесились, - говорят, - потому что обрадовались ему. А он психанул и..."

Между прочим, Ваня Земнухов был пионервожатым.

И еще многие молодогвардейцы. Я себе выписал их имена: Олег Кошевой, Анна Сопова, Виктор Третьякевич, Михаил Григорьев, Ольга Иванцова, Юрий Виценовский, Ульяна Громова, Майя Пегливанова, Александра Дубровина, Александра Бондарева, Антонина Елисеенко, Лидия Андросова, Надежда Петрачкова, Антонина Дьяченко,

Вот только не знаю про Володю Куликова. Ничего про это не известно.

- Чего тебе надобно, старче?

- Да вот... Подался в вожатые и остался у разбитого корыта.

- А ты думал, сразу поймаешь золотую рыбку?

Да знаю я, знаю эту историю... Мне мои почемучки уже все уши прожужжали: "Почему он ушел да почему он не приходит?" Ты что, обидчивый?

- Вас бы выперли из класса...

- Ну-ну! Что за выражение?.. Ладно, давай разберемся. Все люди, по-моему, делятся на толкующих о жизни и толкающих ее вперед. В школе тоже так. Тебе, видимо, надоело только наблюдать да толковать.

Очень хорошо! Но ты приладился толкнуть педагогическую колымагу, а она ни с места. Пробуксовала. Да еще, пардон, грязью тебя из-под колеса...

- Так что, не надо было соваться?

- Надо! Только с умом. И не теряя мужества. Ты пришел и увидел, что не победил... Что ж, не каждый Цезарь. Да я и не уверен, что он рискнул бы один против сорока четвероклассников. Ну, это к слову. А теперь давай подумаем, как быть дальше...

Дальше было так. В начале урока литературы к нам в класс, печатая шаг, вошли трое в парадной пионерской форме: Антропкина, Федя с горном и еще девочка с отрядным флажком. Федя прогорнил: "Слушайте все!"

(из соседнего класса прибегали спросить, что случилось).

Антропкина, сутулая, как все отличницы, вдруг распрямилась и прокричала рвущимся от волнения голосом: "Совет отряда постановил: просить прощения у своего вожатого Эдика за то, что мы вели себя как ненормальные".

- Все? - невозмутимо спросил Е. Е., поглаживая лысину.

- А чего еще? - удивился Федя. - Пусть теперь приходит.

...И ты пришел, сын лени вдохновенный,

О Дельвиг мои: твои голос пробудил

Сердечный жар, так долго усыпленный,

И бодро я судьбу благословил.

(Пушкин, "19 октября")

Пушкин еще весь впереди, но вот что я уже заметил: лень у него - не лень, и праздность - не праздность, Как-то так получается, что ленивый у Пушкина - трудолюбив, праздный - деятелен. Лень поэта - "одушевленный труд и слезы вдохновенья" (из стихотворения "Дельвигу", которое начинается словами "Любовью, дружеством и ленью...").

Может быть, Пушкин предвидел, что в будущем у каждого человека появится много свободного времени? И люди должны научиться не бессмысленно "балдеть", а получать удовольствие от того, что думают, мечтают?

Не взяться ли мне за вольное сочинение на эту тему? К десятому классу и закончу?

С живым уголком не получается: биологичка против.

Хватит, говорит, того, что существует при кабинете.

Пусть твоя Света в наш кружок запишется. Так и сказала: "твоя Света".

Зато в отряде у меня уже появляется "живой уголок": моя Антропкина с подружкой оформила пионерский стенд, мой Федя взялся подготовить еще двух горнистов, моя Томка... Ну, с родственниками труднее.

Правда, обхожусь без рукоприкладства.

Вчера ходил с активом в краеведческий музей.

И рассказал ребятам про Володю Куликова.

Антропкина зажглась: "Давайте бороться, чтоб отряд носил его имя!" Раньше это мне не приходило в голову.

Что за черт! Я нравлюсь кому-то, но мне нравится совсем другой кто-то, кому нравлюсь совсем не я... Зачем все так запутано?

Если б Один Человек сказал мне: "Пройдись-ка на руках вокруг земного шарика!" - я бы тотчас пошлепал по экватору. А вместо этого она говорит: "Твой председатель не сдал мне донесение по сбору макулатуры".

Ну, держись, Антропкина! Я из тебя металлолом сделаю!

Наверное, я был плохим пионером. Совсем не помню, куда задевался мой галстук. Вот бы мои гаврики удивились, если б узнали, что я совсем не берег и не ценил его.

Не то что сейчас. Каждый день я хожу как под знаменем. В классе сначала смеялись: "В детство впал!"

Но Андрей не дал меня в обиду: "Он не впал - он служит детству!" И хочет в стенгазете завести страничку вожатского отряда - "Рыцари Детства".

Мой нынешний пионерский галстук подарила мне Аня Левская. Он.у нее был как новенький.

На улице я галстук не ношу, стесняюсь. А в школе Аня мне его повяжет, расправит узел, а иной раз и скажет: "Вот ты какой у нас, Эдик Градов..."

Может, я действительно такой? Нет, честно, мне хочется быть таким.

Надо идти в отряд. Боюсь.

Вхожу. Молчат.

- Во что играть будем? - спрашиваю.

Играли в "Море волнуется" - раз!". Я-то почти не умел. Научили. Забавно.

Море волнуется - раз!

Море волнуется - два!

Море волнуется - три!

...фигура, замри!

Вот в этом... - вся суть. Каждый раз называют что-нибудь новое. У кого какая фантазия.

- Балетная фигура, замри! - кричит Томка.

- Козлиная фигура... - кричит Федя.

- Базарная...

- Космическая...

В одно мгновение отряд превращается в застывшие фигуры. Волшебник на несколько секунд "включает"

тебя - оправдай свою фигуру "балетным", "козлиным"

или каким там поведением. Весело.

"Море волнуется - раз!" Это звучит как пароль.

Как пропуск назад, в детство, из которого я толькотолько вырвался на взрослую, с настоящим паспортом волю.

Так что же я, расту в обе стороны сразу?

Если буду физиком, обязательно займусь элементарными частицами. В обычной жизни мы ведь ни молекул, ни атомов, ни тем более мелких крох микромира не видим. Вот так я раньше просто не замечал, что не только я, не один мой класс живет на свете. Есть еще и "элементарные частицы" школы - и до чего же они сложны!

Вот "моя Света", например. Сама от горшка два вершка, а нашла все-таки себе живой уголок - шефствует над октябрятами-первоклашками - они там кактусы разводят.

Море жизни волнуется. Раз - и вышвыривает нас на берег нашей Мечты, забрасывает в залив чьего-то Детства.

Море волнуется. Я чувствую.

Нет, не распалась наша "Группа АБЭ". Просто сейчас такой период, произошла "разброска" в разные стороны. Андрей объявил себя лордом хранителем стенной печати и носится с авторучкой по школе.

Боря истязает усилители в актовом зале, добиваясь "стереофонического эффекта". Я пропадаю в своем пионерском отряде. Встречаемся только на урокад. Да в клубе "Спорщик" (хоть и не всегда).

А жизнь в классе течет. Т. е. все меняется.

Олю Савченко провожал с последнего вечера какойто курсант-гость, с которым она все время танцевала.

Нам он не понравился. Весь в веснушках, как Млечный Путь в звездах! Правда, небрежности ему не занимать.

Наверное, их учат манерам. Роман Сидоров сказал, что если курсант еще появится в нашем микрорайоне, то на его голову обрушится какая-нибудь запчасть от новой модели мопеда РоСи-2. Ревность даже труса делает агрессивным. Хотя бы на словах. До кулаков у Романа никогда не доходило.

К общему удивлению, Макешкина выбивается в люди, подготовила очередной урок-концерт. Конечно, не Левская, но тоже ничего.

Клуб "Спорщик" провел выездное заседание в гостях у Любимицы Литературной Общественности. Говорят, было здорово. Я не смог из-за своих пацанят.

Анюта обиделась: "Все тебя так ждали..." Опять я не такой, как она меня смоделировала. Что поделаешь, ждали и в другом месте.

Наверное, в нашем классе еще что-то происходит.

Некогда замечать и записывать. Не знаю, надолго ли я застрял в микромире, но меня атакуют, таранят, бомбардируют элементарные частицы, как мишень в мощном синхрофазотроне.

Привет из микромира! Здесь интересно.

Письмо от отца.

Когда я был совсем маленьким, папа гулял со мной, и однажды мы зашли к кому-то в гости. Кажется, к тете Люсе. Я тогда еще под стол пешком ходил.

Но хорошо помню его первые слова: "Вот привел вам своего песика показать..."

Может быть, это нехорошо, но я и сейчас люблю его, как пес. И предан. И только нет у меня хвостика, чтобы вилять от восторга, - письмо!

"Я хочу, чтобы ты знал: мой дом, моя библиотека, все мое всегда открыто для тебя..." Спасибо, па!

Ах, папа! Какой ты добрый и щедрый. Дом, библиотека... Но я чувствую, что должно быть еще что-то, что открывают друг другу родные люди... (Прошу прощения, Евгений Евгеньевич, за стилистическое убожество с этим "чтоканьем" - сейчас не до того.)

Уже февраль. Значит, меньше чем через полгода мы встретимся. Как это будет? Вот куплю ошейник и поводок: "Покажи своему псу Москву..."

Что из этого может выйти? Ничего из этого не может выйти. Мне 16, а ей...

Не жениться же я собираюсь! Кажется, я совсем спятил. Если б сейчас наши девочки провели социологическое исследование "Уровень психической полноценности наших юношей", я знаю, в какую графу угодил бы...

"Нe дай мне бог сойти с ума..." Так, Пушкин, так.

Это смешно. Я понимаю, как это смешно. Обхохочешься.

Хваленая классика на сей счет хранит гробовое молчание.

Значит, так не бывает? Никогда и ни с кем так не бывало? Почему же со мной...

Один Пушкин, которого мы не поняли в восьмом классе, знал, что еще и не так бывает... В "Признании"

хотя бы:

Я вас люблю, хоть я бешусь...

Много болтаю. Думал: не объявить ли снова Дни Молчания? Но избрал себе другую меру пресечения.

Мера пресечения - В классе заточение!

Нет, до Андрея мне далеко. У меня вирши получаются как у графа Хвостова, выдающегося графомана пушкинских времен.

Дежурные, конечно, ворчат, что я, как последний зубрила, все перемены привязан к парте. Но я обещаю им помочь убрать класс после уроков. И дело в шляпе.

И пусть. И пусть ее профиль летит сквозь перемены по всем этажам. Без меня.

Я бы согласился на такое пожизненное заключение в классе. Но не дают.

- Градов, твои пионеры пришли...

- Скажи, что я химию сдуваю.

- Ты что, чокнулся? Вот так вожатый!

Вот так вожатый! Себе не принадлежишь.

Расквасил... Нет, так нехорошо. Я разбил нос учителю... Черт, все равно плохо! Правда, он смеялся, но снег, который он прикладывал к верхней губе, сразу становился красным. Пацанята наши совсем перепугались.

Да и у меня ноги примерзли к асфальту.

А началось так хорошо! Зима была на редкость снежная, но по всему видно, что скоро растает эта белая радость. Захожу в отряд, у них только что русский кончился. Дружный вопль: "В снежки!"

- Евгений Евгеньевич, - кричит Федя, - айда с нами! Вы берете всех остальных, а наша команда - Эдик, я, Градиху можем до кучи, потом этот...

Нас получилось меньше, и мы задумали хитрый маневр. С меня уже сбили шапку, и Федя малость пострадал, но мы упорно пробивались к кустам сирени, что густо торчат по-над забором. Мы хотели неожиданно нагрянуть с правого фланга, как вдруг... учитель и три девчонки - нос к носу! Вот тут я и...

- Ах ты паршивец, почемучка! - улыбаясь, бормотал Е. Е. - Ну что ж, игра есть игра. Будет и на нашей улице праздник... - Я видел, что он немного растерян, обычная невозмутимость его покинула. - Слушай, Градов. Окажи услугу поверженному противнику - проведи за меня урок...

Меня бы и слушать не стали. Я же прекрасно знаю свой родимый 9-й "Б", который замирает только при грозных звуках могучего, как тепловозный гудок, голоса Ангелины Ивановны. Но я их перехитрил.

Пока бежал по двору, взбирался по лестнице, шел по коридору, мучительно соображал - как начать? Вспоминал: чего мы боимся на уроках литературы? Отвечать не по учебнику? Задавать вопросы? Спорить? Высказывать свое мнение?

Чепуха! Это как раз то, чего от нас требуют. Никто из тебя не тянет душу, думай - и руку вверх! Значит, мы ничего не боимся?

Как бы не так! Е. Е. за версту чует, если ты роман не прочитал к сроку. Раз в четверть (всегда неожиданно) отбирает на проверку "Тетрадь раздумий о прочитанном", или "Пеленки", как мы ее называем. Там могут быть цитаты, короткие рецензии, рисунки и карикатуры, наброски сочинения, вопросы, случайные записи - кому как бог на душу положит. Наш словесник высоко ценит черновики, считает их "пеленками мыслей" (отсюда наше название тетради). Там только не может быть пустоты, "сверкающей белизны отсутствия мыслей", как выразился однажды учитель. А именно этим мы чаще всего и славимся.

"Ни дня без строчки, - настаивает Е. Е. - Прочитанной строчки. Обдуманной строчки. Написанной строчки". Ему кажется, что мы должны работать регулярно.

Оно бы и хорошо, да все как-то руки не доходят до тетради. Мы предпочитаем штурм крепости знаний, а не медленную осаду.

Вот на этом я и сыграл. Даже не ожидал, что куплю их, как младенцев. А всего-то и было сказано:

- Женьшень отберет "Пеленки". Как у вас, дети, с раздумьями о прочитанном?

Они как миленькие кинулись к роману "Преступление и наказание", стали лихорадочно листать, что-то выписывать. Даже Анюта, у которой, я убежден, все заготовлено на сто лет вперед, задумчиво покусывала ручку.

- Ну и к чему вы пришли? - Евгений Евгеньевич появился неожиданно. Наверное, он думал, что у нас спор в разгаре.

- Убивать Алену Ивановну, процентщицу, или нет?

На миг все повернулись ко мне. Боря незаметно показал два кулака размером с небольшую гитару.

Мое десятиминутное учительство кончилось. И, надеюсь, никогда в жизни не повторится. Это не для меня.

Учи их, учи, а они в благодарность тебе же на перемене еще и нос разобьют.

Про диспут я писать не буду. У нас еще на том уроке мнения разделились. Только мы с Анютой были против того, чтобы Раскольников убивал старуху процентщицу. Некоторые колебались. А большинство считало, что так ей и надо - злой, жадной, кровопийце. Они ссылались на студента, который сказал в трактире:

"Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь заедает..."

Евгений Евгеньевич невозмутимо выслушивал всех, сидя на последней парте, делая пометы в своей тетради, изредка прикладывая платок к лицу...

Нашего полку постепенно прибывало, но и противная сторона, кеторую возглавил Андрей, выдвигала все новые доказательства своей правоты.

И тогда Анюта в какой уже раз подняла руку и вышла к доске. Наверное, полминуты она молчала. И мы молчали. Я уже не раз замечал, что, когда она берет слово, в классе особая тишина.

- Ну? - не выдержал кто-то.

Она отбросила волосы со лба, лицо у нее стало жалкое и глазки забегали. Это была не Левская!

- Я процентщица, Алена Ивановна... - В классе была такая пронзительная тишина, что мы слышали каждое слово. - Вы видите мои жиденькие волосы, которые я смазываю маслом и подбираю под осколок роговой гребенки... И эту крысиную косичку тоже... Наверное, я вызываю в вас брезгливость? Да, я богатая и жадная. Может быть, гадкая... Но что вы знаете о моем прошлом? Почему я стала такой? Кто виноват, что я на старости лет осталась совсем одна с чужими драгоценностями, которые меня совсем не греют!

Об этом вы подумали? Ну, кто же из вас возьмет топор, чтобы...

Наступила жуткая пауза. Я оглянулся. Е. Е. сидел, подавшись вперед, впившись глазами в то, что происходило у доски. На лбу, на лысине выступила испарина, По-моему, в эту секунду он забыл и про мой злосчастный снежок, и про свою тетрадь, и про все на свете.

У него было счастливое лицо!

И я вдруг страшно позавидовал своему учителю. Мне так захотелось, чтобы и в моей жизни была такая минута. Черт с ней, с процентщицей (хотя все же не против нее надо было поднять топор, а против общества, которое плодит ален ивановн).

Анюта всех нас поразила.

Я знаю, почему я не люблю Достоевского и этот роман! Не хочу я вспоминать то, что было первого декабря. Пусть бы оно скорее быльем поросло. Уже и год сменился, и все изменилось. Не хочу, не хочу...

Вспышка солнечной активности у моих пионеров длилась недолго. Ну, ничего. Я им сейчас готовлю два таких протуберанца! Любочке обе идеи понравились.

Насчет Дня Советской Армии завтра надо сбегать в райком комсомола.

Какой-то гад повадился в школу - выколачивает мелочь из моих пацанят. Федя второй день голодный - пирожок не на что купить. И запуганный: "Только ты никому, слышишь? А то он меня..." Слышу. И знаю.

Твердо знаю - подонков надо бить!

Сбор-полет - вот что мы устроили! На доске громадными буквами написали тему: "Города-герои".

Парты мы сдвинули так, что класс превратился в салон самолета. Весь отряд - пассажиры. Звеньевые и их помощники - парашютисты. В хвостовой части самолета - старший советник Любочка. А в пилотской кабине - штурман Антропкина и я - командир корабля. Федя прогорнил - ив небо!

- Внимание! - командую. - Наш самолет делает круг почета над городом-героем на Волге. Назовите его имя, расскажите, что знаете о его подвиге в Великую Отечественную.

Пассажиры у нас образованные, тоже готовились.

Волгоград узнают сразу. Даю команду приготовиться парашютистам. Гаснет свет, штурман включает эпидиаскоп - виды города, цветные слайды. Репортаж ведут парашютисты...

Наш самолет летит над Новороссийском, Керчью, Севастополем, Одессой, Киевом, крепостью-героем Брестом, Минском, Ленинградом, а затем берет курс на столицу нашей Родины город-герой...

- Москва! - кричат пассажиры. - Ура-а!

Не включая свет, мы поем песни о Москве - одну, другую. На стене мелькают цветные кадры.

Самолет производит посадку в аэропорту нашего города.

И тут я совершаю ошибку, которая, наверное, будет Любочке стоить выговора. Прошу пассажиров помочь "прогреть моторы". Отряд включает какой-то дьявольский форсаж, стены содрогаются от рева! И в этот момент в класс заглядывает... Афанасий Андронович. Все сорок "моторов" мгновенно глохнут.

- Мы больше не будем, - лепечет Антропкина (точно как Боря, когда нас за прически водили в "барокамеру"). - Мы моторы прогревали...

- Моторы? - недоумевает Афанасий Андронович.

И вдруг спрашивает: - А на самых малых оборотах умеете?

В Краснодоне, у братской могилы, никто не объявлял Минуту молчания. Но мы стояли как в почетном карауле. Мы понимали, чувствовали - те ребята не слез от нас ждут. Они спрашивали: "А вы? Вы готовы?"

Я хочу, чтоб мои пионеры об этом думали у Вечного огня. Чтоб они отвечали: "Всегда готовы!"

Завтра праздник - День Советской Армии.

Сколько это я за ручку не брался? Шесть... Нет, восемь дней. Да, восемь.

С утра позвонил Евгений Евгеньевич: "Привет, солдат! Выздоравливаешь? Уже встаешь? Молодец! Ждем тебя. Прости, бегу на урок... Да, вот еще что, старче.

Я все думаю о том, что произошло. У тебя не было другого выхода. У нас нет другого выхода. Есть только один способ быть большим и сильным защищать маленьких и слабых. Ну, с наступающим! До встречи!"

Как трудно, невозможно отвязаться от того, что было. Запишу, авось отпустит.

Случилось это на другой день после сбора "Города-герои". Как раз была контрольная по алгебре. У меня все сошлось, уже собирался помочь Боре, но меня тут же выставили ("Чтоб не мешал!"). Только закрыл за собой дверь мимо прошмыгнул Федя. Я его сразу узнал, хотя он и пытался спрятаться. И сразу почувствовал, что у него что-то стряслось. Он судорожно всхлипывал, дрожал: "Там... в уборной двое... Опять деньги требуют... Что же мне, воровать?"

Если б знать, где упасть, так соломки подстелил.

Знать бы мне, как оно обернется, я бы захватил Андрея, и все было бы чин по чину. Так нет же, угораздило пойти в одиночку.

Те двое курили. Минуса я узнал по фигуре, хоть он и стоял ко мне спиной. Конечно, на нем была новая куртка...

- Верните деньги, - сказал я. - Пацан голодный ходит.

- А, вожак красногалстучных! - повернулся ко мне Минус. - Вот мы и встретились...

- Кури, - протянул сигареты его дружок, поигрывая желваками. Я смутно припомнил, что он был в компании первого декабря.

- Бросил. Верните деньги.

- Тебя трогают?

- Пацанят не трогайте. Это мои ребята.

- А если мы тебе сделаем семь впадин во лбу? - Минус заржал. - У тебя что, и вправду набитая морда - нормальное состояние?

Это не он. Это в нем Вий говорил. Подонок. Он нагло бренчал награбленными медяками, пощипывая темнеющие усики. Почему-то я вспомнил заснеженную Пушкинскую Полянку шириной в тридцать два шага...

"Тогда дуэль, - подумал я. - Вот, оказывается, с кем. С Минусом".

- Он что, задвинутый? - спросил тот, с желваками, делая попытку продвинуться к двери.

- Ладно, мы отваливаем, - забеспокоился Минус.

Ему явно не светило еще раз встретиться с Андреем. - Только никому ни гугу, понял?

- Сначала верните, что награбили, - твердо сказал я.

Их было двое. Я один.

- Нас двое. Град, - с угрозой процедил сквозь зубы Минус. - Так что с тобой все ясно.

- С вами тоже все ясно. - Я стоял у двери и тякул время.

И тогда они кинулись на меня.

В декабре, тренируя меня и обучая некоторым приемам, Андрей твердил: "Раз ты ростом удался в Наполеона, у тебя нет иного выхода, как расти в него и головой. Все время соображай! Навязывай противнику ближний бой. Иди первый в атаку, навязывай свою тактику..."

Они кинулись на меня одновременно и помешали друг другу, потому что коридорчик у выхода совсем узкий. Я ринулся навстречу и головой в грудь сбил с ног Желвакастого. Это была большая удача, но я радовался на секунду больше, чем можно, и был наказан таким ударом в зубы, после которого они должны были брызнуть в разные стороны. Но я помнил, что меня спасет только ближний бой. Пионерский галстук и рубашка были залиты кровью, во рту было такое ощущение, словно нажевался соли, голова кружилась. Но я молотил кулаками Минуса, не обращая внимания на встречные удары. Бил его за Федю. Бил за себя. Бил за Ту Девушку, которую мы оскорбили в сквере. Бил, бил, бил...

Потом была такая боль, словно мне вырвали скулу.

Видимо, Желвакастый очухался и врезал мне сбоку кастетом или чем-то тяжелым. Я страшно закричал и на несколько секунд отключился.

Выручили меня (а может, спасли?) трое: Роман Сидоров, Федя и техничка тетя Маша. Это я уже позже узнал от Андрея и Бори. А в ту минуту, придя в сознание, я увидел, что Минус и Желвакастый все еще рядом, но не бьют и не топчут меня, потому что у двери, вырвав из рук тети Маши швабру и размахивая ею, как полоумный метался и орал на всю школу Сидоров:

- Не троньте его! Не подходи - укокошу! Уко-кошу-у!..

Видно, сдав контрольную, он тоже вышел прогуляться...

Я лежал, скрючившись от боли и страха. Меня тошнило. "Убьют", - думал я, видя их ботинки рядом и не имея сил пошевелиться. Но помню, что даже в такую минуту в голове промелькнуло: "Трусоватый Рома? Савченко говорила, что ему нельзя драться..."

Я застонал.

От агентов А и Б потом узнал, что Федя влетел в класс и сорвал им конец контрольной воплем: "Эдика убивают!" Наши подоспели вовремя. Говорят, и милицию вызывали. Я ничего уже не видел.

Очнулся в больнице. Передние зубы болели, как будто каждый выдернули плоскогубцами и грубо посадили на место. Правая щека так разбухла, что касалась плеча. Это сейчас уже опухоль спала, кровоподтек рассосался, шеей ворочаю почти свободно. А тогда не мог шевельнуть головой.

Я смотрел в потолок, но чувствовал, как прохладные мамины губы ласкают мою руку, слышал, как она шепчет: "Мальчик мой, потерпи. Ты настоящий мужчина".

Роман, Роман Сидоров, - вот кто настоящий мужчина!

- Ма, что такое гемо... гемофилия? - слабым голосом спросил я.

Она растерялась, наверное, подумала, что я в бреду.

Я повторил свой вопрос, стараясь отчетливо произносить слова.

- Это болезнь такая, - поспешно ответила она, не скрывая своего изумления. - Тяжелая болезнь. Кровь не свертывается. Даже если царапина какая, кровь течет и течет, остановить трудно. Но у тебя все в порядке, честное слово. Почему ты спросил, сынок, почему?

- Да с английского переводил... В тексте попалось...

- Дурацкие у вас тексты, - с облегчением сказала мама.

- Верно, дурацкие.

Она улыбнулась, осторожно меня поцеловала.

- Спи, сынок. Сейчас тебе лучше поспать. - И вышла.

Так вот в чем дело! Вот какова эта загадочная и подлая гемофилия, с которой я давно уже собирался познакомиться через "Медицинскую энциклопедию", да так и не собрался. У меня-то все в порядке, отлежусь.

А у Романа, которого я, идиот, считал "трусоватым"?

Для него эта драка могла быть не только первой, но и последней... Хорошо, что он догадался вооружиться шваброй! Молодец. Меня выручал ближний бой, его мог спасти только дальний. Но ведь эти подонки могли и прорваться. Уж что-что, а драться они умеют, и жестокости им не занимать. Первого декабря у Той Девушки никто не спросил, здорова ли она, как себя чувствует. А вдруг бы у нее была гемофилия, и от пустяковой царапинки девчонка истекла бы кровью? Да им-то что... Эти не пожалеют. Не пожалеют.

С потолка стали медленно падать снежинки, постепенно превращаясь в математические знаки - равенства, скобки, корни квадратные и кубические... Начинался сон, похожий на бред.

Как ни странно, я помню этот сон-кошмар от начала до конца. Там все перемешалось!

Афанасий Андронович, одетый в подобие скафандра из треугольников, приказал прогреть моторы и обернулся ко мне.

- Высаживаемся на этой планете. Видишь, она совсем лысая. Ты будешь дикобразом, что-то вроде лунохода, понял?

Я ничего не понял, но переспрашивать не стал.

Надо мной раскрылся разноцветный купол парашюта.

- Он летит балдеть с нами? - басом спросили снизу, из расщелины.

- Как бы не так! Он объявил нам войну, - прокричали в ответ.

- Подымите мне веки! - приказал бас. - Я хочу посмотреть на этого шкета. Так, ясно... Сбить. С одного раза. Усекли?

Я никак не мог понять, откуда говорят, где враги.

В колчане, за спиной, оказались раскаленные иголки, и я стал пулять ими в расщелину.

Рядом погасили парашюты еще двое. Я думал, что это Андрей и Боря. Обрадовался, обернулся. Одного я сразу узнал, по бакенбардам и смуглой коже. Другой...

Ну да, это был Володя Куликов.

- Ближний бой, слышишь? - советовал мне один секундант, Володя.

- Пистолетов пара, две пули... больше ничего, - подсказывал Пушкин.

Дуэль. Дуэль. Дуэль.

Но тут из расщелины, как из вулкана, вылетел объятый пламенем кусок скалы и раздробил мне челюсть.

Кровь текла и текла не останавливаясь. И кто-то кричал басом:

- Бейте его, у него гемофилия!..

Потом был берег моря. Из прозрачной полутьмы выплыло невозмутимое лицо Рахметова.

- Закурим, Федя, - предложил он и пожаловался. - Никак не могу бросить. Силы воли не хватает.

- А что у вас в дипломатке? - спросил я.

- Сигареты. Все свое с собой ношу... Скажи честно, Федя, ты меня уважаешь?

- Не Федя я, не Федя!

- А кто? - удивился он. - Разве не ты влепил мне снежком в нос?

Я точно знал, что я не Федя, но никак не мог вспомнить, кто же, как меня зовут. Ужасно мешал шум, нарастающий, как рев моторов при взлете.

- Это море волнуется, - объяснил Рахметов. - Считай: раз, два, три... А будет еще и двенадцать баллов. Выдержишь?

И тут налетела туча, все закружилось, повалил снег.

Любочка крикнула:

- Здорово, да?

Было здорово. Мы с ней играли. Надо было поймать снежинку и рассмотреть, пока она не успела растаять.

Любочка все время выигрывала: ее руки были холоднее.

- Почему у тебя руки такие холодные? - крикнул я.

И услышал голос мамы (уже наяву):

- У тебя температура, сынок.

- Мама, ты беспокоилась?

Голоса у меня почти не было, но она услышала, поняла.

- Места себе не находила. Но теперь все хорошо.

Постарайся заснуть...

Я хотел сказать, что догадывался о ее тревоге, потому что материнское сердце - вещун. Но у меня не было сил.

Томка где-то раздобыла кота, которого мы назвали Шейк. Пока я выздоравливал, он меня всего замурлыкал. Такая нежная животная, ужас! А дрессировке не поддается.

И вторая зверюга моя ластится и мурлычет. Кормит меня, все норовит погладить и утешает: "До свадьбы заживет"...

- Эдя, - говорит вчера, - давай я не буду тебя больше называть "Бредя съел медведя"?

- Давай, - говорю. Может, она тоже решила от прозвищ отказаться?

Но бдительности не теряю. От нее всего жди.

Какой был праздник! Не могу заснуть. Все вспоминается вчерашний счастливый день. День Советской Армди.

Около полудня под окнами прогорнил Федя. Стоят под салютом мои пионеры - человек десять. Строгие, торжественные, только что от Вечного огня.

Орлята!

Ввалились в комнату - аж стены стали розовыми.

От галстуков, от удовольствия.

- Стою в почетном карауле, - рассказывает Федя, - рука устала, дрожит. А тут бабушка какая-то подходит, уставилась на меня, что-то шепчет. Не могу ж я перед ней опозориться! Держу салют из последних сил. А бабушка вдруг земной поклон...

- Не тебе же она кланялась - Вечному огню, - уточняет кто-то.

- А я дядечку видела, офицера, - делится Света. - Инвалид, с палкой. Вся грудь в орденах! А в глазах слезы...

- Мы хорошо стояли, Эдик, - уверяет Антропкина. - Каждому, кто заступал на пост, напоминали:

"Смотри, чтоб Володе Куликову не было стыдно за нас..."

Благодарю их. Умницы. Правда, я ожидал, что добровольцев (мы только таких в почетный караул брали) будет больше...

- Так здесь только представители! - ликует Антропкина. - А там весь отряд был. До единого человека!

- Ну да? - не верю я.

- А Федя сказал, если кто не придет, то он морду набьет, - радостно сообщила Света (если б я не отказался от кличек, назвал бы ее Света Живой Уголок).

- Федя, ты меня любишь? - опросил я возмущенно. Он знает, что это значит.

- А мы тебя все любим. - Нагло так смотрит мне в глаза. - Ты только выздоравливай.

- Да, - засуетилась Антропкина. - Тебе от Любочки привет и вот...

Записка!

Так я рад был им, а тут еле дождался, пока уйдут.

Выдумал, что голова болит. Не хотел при них читать.

Внимание, записка! Вклею ее тут, на видном месте.

"Эдушка, когда же ты появишься? Тут у нас хорошая творческая группа собирается - готовить вечер к 8 Марта. Одни юноши. Тебя очень не хватает.

С праздником! Л.".

Меня очень не хватает? Меня очень не хватает...

Меня очень не хватает! Я носился по комнате, прыгал на диване, а Шейк, наверное, подумал, что это я из-за него так развеселился, и стал со мной играть.

- Выздоровел? - Мама заглянула в мою комнату.

- Знаешь, мамочка, как-то нас привели в барокамеру... Ну, в кабинет к директору. И там Андрей сказал: "Может, у нас вообще не хватает?.." А вот я сейчас понял, что я нормальный. И радуюсь.

- Радуешься, как ненормальный, - улыбнулась мама. - Там два агента тебя спрашивают. Отстреливаться не будешь?

- Бросай оружие! Входи по одному!

Я запускал в них подушками. Но они вошли с поднятыми руками. Щадят больного.

После долгого перерыва состоялось тайное заседание "Группы АБЭ". Я предложил принять в наши ряды Романа. Боря не возражает. Андрей пока против. Ладно, подождем. Второе дело - наших девочек надо порадовать. Танками, пушками, ракетами, которыми они задарили нас к празднику, можно было бы до зубов вооружить целый полк, а то и дивизию. Конечно, это намек, что, кроме Мужского, есть еще и Другой День в году...

Только бесшумно испарились агенты, звонок в дверь.

Открываю.

- Здравствуйте, Ангелина Ивановна! Что он там еще натворил? - спрашиваю.

- Ну, раз шутишь, значит, все в порядке. Нет, нет, - говорит она моей маме, - я на минутку. Просто беспокоилась, вот и заглянула...

Бестолковая голова, ничего в людях не понимаю.

Никогда бы не поверил, что грозный наш классный руководитель, кроме команд, подобных реву тепловозного гудка, может негромко и застенчиво молвить: "Просто беспокоилась, вот и заглянула..."

И еще была гостья.

- Если ты насчет химии, то я догоню, - говорю, - Мне Боря помогает.

- Да ты хоть бы предложил девочке сесть, - упрекает мама.

- Садись, девочка. В ногах правды нет. - Тут я вспомнил про записку. А верно, что меня там не хватает? Или уже забыли, что есть такой на свете?

Анюта здорово краснеет. Без всяких переходов, порозовений там каких-нибудь. Словно лакмус в кислоте.

Раз - и сразу пунцовая. Наверное, тонкая кожа. Но отливает кровь от лица постепенно, вот и образуются белые пятна, как маленькие Антарктиды...

- А чего это ты подходила ко мне на ОСЕННЕМ БАЛУ? - вдруг вспомнил я. У меня бывает так: ни с того ни с сего вдруг задаю дурацкие вопросы.

- Не помню, давно было, - сразу ответила Анюта.

До чего люблю, когда она краснеет! - У тебя щека не болит? - Она подошла совсем близко. - Можно дотронуться?

- Вот еще! - Я отпрянул. И, подумав, спросил; - А тебе в ноябре не хотелось до моей лысины дотронуться?

- Ничуть. А откуда ты знаешь?

- Как там литературная общественность поживает? - Я перевел на другое. Мне так захотелось взять ее за руку, что я ужаснулся: а как же Любочка?

- Наверное, и тебя будут выдвигать в Любимцы за второе полугодие, оживилась она. - Женьшень сказал, что у тебя самое интересное вольное сочинение за эту четверть и самое лучшее по Толстому.

- Ну нет, я буду голосовать за Сидорова. И сам его выдвину.

На прощание Анюта подарила мне книгу "Болдинская осень". Откуда она знает, что я в Пушкина влюбился?

- Роману привет, - перед самой дверью сказал я. - Пусть заглянет.

Она кивнула и побежала вниз, легко прыгая через ступеньку.

- Кто это? - спросила мама.

- Одна девочка, - объяснил я. - А что?

- Да так. - Мама посмотрела мне в глаза. - Красивая девочка.

Это Левская красивая? Никогда бы не сказал.

Ну, фигурка. Ну, походка. Ну, ножки. Ну... Стоп. А то я стану настоящим циником.

Плохо быть больным, но до чего хорошо - выздоравливающим! Все к тебе ходят, всё тебе дарят.

Сколько там натикало? Ого! Второй час. А не пора ли тебе, Эдушка, на боковую? Спокойной ночи.

Романа я очень ждал, а он пришел последним. Я и через Анюту его приглашал, и через Томку. Думал, что скажу ему: "Рома, я всегда мечтал о брате. Ты - мой брат".

Перебирал в памяти все, что знаю о нем. Как однажды делали уколы, а он ушел со второго урока и больше в тот день не появился. И я подумал: ну и трус!

Вспомнил, что он и летом ходил наглухо застегнутый.

Теперь только я понял, почему он заставлял меня "руками работать", когда собирал свой первый мопед марки РоСи-1. В классе, несмотря на ум, он все еще остается "новеньким". У нас таких не жалуют. Никто, кроме Иры Макешкиной, его по-настоящему не признал.

И Андрей, к сожалению, тоже. Они с Романом недолюбливают друг друга...

В "Медицинской энциклопедии" я все-таки вычитал, что гемофилия в наше время лечится, что она ослабевает к 20 и совсем проходит к старости. А больному нужен "щадящий режим". Нужен - значит, будет.

Я его очень ждал. А все получилось не так. Скованно и плохо. Только про уроки и говорили.

Врачи еще не разрешили (и мама-врач тоже), но я не выдержал, удрал сегодня в школу. Ну и отстал я!

По всем предметам гонят в хвост и в гриву!

Появился в классе, и на секунду стало тихо. Я прошел, не останавливаясь, мимо своего стола и направился в самый конец кабинета (была физика). Легонько толкнул Романа в плечо.

- Подвинься, не один сидишь.

- Вот новости. Так просторно было. - Он подвинулся, и, я чувствовал, с радостью.

Все снова занялись своими делами: кто зубрил формулы, кто списывал задачку, кто... Одна Ира Макешкина смотрела в нашу сторону. То ли с завистью, то ли...

Странно смотрела.

Левская зачастила в наш дом: два раза была! Черт те что!

- Чего ты повадилась? - грубо спросил я, открыв дверь.

Она растерялась.

- Я не к тебе. Я к Тамаре.

- Привет. - Томка тут как тут, сияет. - Я тебя жду-жду. У меня новая выкройка, хочу себе макси сшить, а юбка не получается. Идем, посмотришь.

Я думал, Анюта только в химии дока.

Прислушался. Какие-то бабьи у них разговоры. Причем больше Томка трещит, а та иногда слово вставит своим тихим голосом.

- Тебе, Анечка, артист этот, что пел вчера по телевизору, понравился? Такой кудрявый-кудрявый. Я прямо влюбилась.

- Чересчур кудрявый. А голос хороший. Но мужчина не может, не должен быть таким кудрявым и сладким до слащавости...

- Да что ты, подружка! - перебила сестра. - В этом вся красота, а ты "голос". - Она заговорила почти шепотом, но я прислонил ухо к двери и все слышал. - Знаешь, Анечка, я боюсь, что длинная вырасту.

Сейчас эта акселерация прямо беда. А ну если вымахаю с Босова, как же мне тогда туфельки на платформе носить?

- Да мода переменится, - успокоила большая дурочка маленькую, и они расхохотались. Куда как весело.

Черт, не дают уроки учить!

Вечером я пожаловался маме (с тех пор, как Томка стала моей пионеркой, я стараюсь ее не колотить).

- Она же не к тебе ходит, а к Тамаре, - удивилась мама.

- Анечка ко мне ходит, а не к тебе, - отрезала сестричка. - На что ты ей сдался.

- Не рычи на меня, - попросил я.

Стал уже думать, как отвадить Анюту, но она больше не появляется. Ни позавчера не была, ни вчера, ни сегодня.

- Пас!

- В левый глаз!

Обыграли мы соседний отряд в футбол. А здоровые были лбы пятиклассники. Я попросил своих мальчишек остаться. Девчонки-болельщицы тоже не хотели уходить, но Федя прикрикнул: "Что вам, красную карточку показать!" Кое-как мы от них отделались.

- Надо к Восьмому подготовить концерт для одного человека, - сказал я. - Кто доброволец?

- Для какого человека? - спросил вратарь.

- Для хорошего человека.

- Афанасия Андроновича? - спросил левый крайний.

- Дурак ты, что ли! - возразил центральный нападающий Федя. - Концерт для женщины. - И спросил с лукавым простодушием: - Для Любочки?

Не знаю, кто кого учит ехидству: он Томку или она его.

- Потом скажу для кого. Кто доброволец? - повторил я.

Цикламены растут прямо под снегом (в горах он не везде растаял). Берешь фиолетово-сиреневый цветок, а он холодный-холодный. И пахнет снегом, сыростью и весной.

Сначала заброска не совсем удалась. "Группа АБЭ"

попала в обитаемые места, где ничего не было, кроме следов наших предшественников. Зато потом нам повезло, мы набрели на фиолетовую полянку. Закричали как безумные, набросились как голодные. С жадностью. В полчаса корзина была полна. Если раздавать по цветочку (как пропуск на ВЕСЕННИЙ БАЛ), то на всю школу хватит - и учительницам и девчонкам.

- Тетя Маша, - приглашаю, - идемте в зал, мы вам небольшой сюрприз приготовили.

- Только мне ваших сюрпризов перед праздником не хватало, - бурчит, подымаясь по лестнице, наша техничка. - У меня еще на втором этаже не метёно...

Ты, касатик, скажи...

Но тут я распахиваю двери актового зала (Любочка на один урок выпросила для нас ключи)...

Сбоку на занавесе мои микромирята уже успели прикрепить булавками небольшой плакат:

С ПРАЗДНИКОМ, ТЕТЯ МАША!

- Начинаем концерт для тети Маши, посвященный Международному женскому дню, - объявляет Федяконферансье. Да, в футбол он куда лучше играет! А тут он все бьет мимо ворот: смотрит куда-то в угол, хмурится, бледнеет. Но я вижу, как зачарованно слушает песенки и стихи тетя Маша, как неловко она аплодирует после каждого номера, застенчиво поглядывая в мою сторону... Ей нравится! С такими же благодарными глазами я встречаюсь, когда помогу какой-нибудь старушке сесть в трамвай или перейти людный перекресток.

Мы дарим тете Маше свежие цикламены.

- Спасибо, милые, за уважение. - Она, наверное, тоже волнуется и поэтому хмурится, как наш конферансье. - Если мелу или чего, то приходите. А сейчас мне звонок давать, и на втором этаже у меня не метёно...

Девчонки вызываются ей помочь, просят веники.

А мы с мальчишками быстренько убираем сцену.

Концерт окончен. После звонка здесь будет урок пения.

Я прилизал свою бывшую лысину (волосы стали виться на концах еще больше!), сунул в плащ букетик цикламенов и...

И вспомнилась мне Пушкинская Полянка перед ОСЕННИМ БАЛОМ. Пожелтевшее от листопада небо.

"оЧей оЧарованье..."

Я свернул в рощу.

Эти пионеры делают меня таким примерным, таким пай-мальчиком, что последнее время сам себя не узнаю.

Где моя былая взбалмошность? Где мысли о вихрах?

Где жажда научиться небрежности, наконец?

Я поднял сморщенный мокрый лист. Не тот ли, что осенью щекотал меня черешком в носу? От него исходил легкий запах сырости, как от цикламена, но с каким-то табачным оттенком.

Эх, не курю!

Я присел на корточки, закрыл глаза, надеясь услышать Пушкина. Думал, вспомнится что-нибудь грустное, а загремело "К Чаадаеву". И несколько раз плясала, ликовала в памяти последняя строфа. Как лозунг, как выкрик - на! Я это шестикратно повторенное, рифмами громыхающее НА расколдовал:

Товарищ, верь: взойдет оНА,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сНА,

И НА

Обломках самовластья

НАпишут

НАши

ИмеНА!

Помчался в школу поделиться с Андреем. Он понимает толк в таких вещах, хотя ни за что сразу не согласится, будет спорить. Еще я подумал: как хорошо, что Мария Степановна заставляла нас учить Пушкина наизусть. Хоть мы, дурошлепы, и не понимали многого, но теперь из нашей памяти этих строк не вытрясешь.

Может, мы вообще учимся впрок, чтобы потом понять, зачем?

Небрежные юноши вроде того курсанта, которого Оля Савченко небось опять пригласила на бал, - такие, наверное, не бегают, как простые пацаны, по улицам. Но я все время сбивался на припрыжку. С мелкотой поведешься - и не такого наберешься. Среди моих гавриков есть только один человек, который старше меня лет на сто девяносто шесть, - Антропкина. Иногда я перед ней робею. Вот Федя свой человек.

И Света. И...

И я не пошел на весенний бал. Что мне там делать? Кто виноват, что я еще не вышел из пионерского возраста? У меня рост не тот. Для шейка сойдет.

Но шейк, один шейк? Это уже было. И потом Любочка не танцует шейк. А как она дотронулась до моей руки, я помню еще с ОСЕННЕГО БАЛА...

Перед самой школой я свернул совсем в другую сторону.

- Не какие-нибудь спекулянтские, сами собирали, - сказал я, протягивая букетик Марии Степановне.

Я боялся этой встречи. Мне казалось, что она меня забыла, как Людмила Бориславовна, которая путала меня с каким-то Вадиком, Но Мария Степановна пригласила в дом, только очень удивилась.

- От тебя, Эдуард, никогда не ожидала...

Все-таки она считала меня циником. Я еще раз порадовался, что не рискнул в восьмом классе прочитать тот отрывок из "Онегина", про ножки. Вряд ли бы теперь она стала со мной говорить и угощать чаем.

Лицо у нее было доброе, помолодевшее, и я вдруг ляпнул:

- А я вас Бабусей называл. Извините.

Какой я болван все-таки! Скажу, а потом уже подумаю. У нее даже ложка с айвовым вареньем застыла на весу.

- Очень своеобразно ты понимаешь Восьмое марта, - рассмеялась она, видя, что я обомлел от собственной глупости. - Но ведь я и есть бабушка, Эдуард. - Она достала из шкатулки фотографию. - Смотри, какая красавица. Внучка моя, Аннушка. Скоро годик. Я ведь из-за нее и вас покинула так внезапно.

Обстоятельства...

Она отхлебнула из чашки.

- Ну, как вы нового учителя встретили?

- Хорошо. В траур вырядились.

- Ну да, - не поверила Мария Степановна. - Уж до такого цинизма... А как он вам теперь?

Почему-то я был уверен, что она задаст этот вопрос.

И тут же применил свой давно отработанный прием.

- Ништяк!

Попал в десятку! Мария Степановна стала терпеливо объяснять, как это ужасно и некультурно "засорять свой лексикон жаргонными словечками". Фи! И конечно, забыла свой вопрос. У старших всегда так...

Зато другой ее вопрос был для меня полной неожиданностью:

- Как там Аннушка? Что значит какая? Левская, конечно. Ты, наверное, заметил, как она к тебе относится? Не обижай ее.

- Эдик, где же ты был? - спросила Анюта, повязывая мне перед уроками галстук. - Такой весенний бал получился! Все тебя ждали...

Хорошенькое "все"! Одна она и поинтересовалась.

- К Пушкину ходил.

- К Пушкину? Расскажи, а?

Вот Анюта. Другая бы ни за что не поверила.

А этой подробно доложи, что пили с гениальным поэтом, о чем беседовали.

- Я вас как-нибудь познакомлю, - пообещал я и взял ее за руку. Слушай, а как ты ко мне относишься?

Лицо у нее вспыхнуло, как стоп-сигнал на крутом неожиданном повороте, и руку она выдернула, как из печки.

- Дурак!

Ну вот, теперь все ясно. И я такой же, как все.

И она такая же, как все.

Вызывал следователь. Желвакастый арестован, Минус дал подписку о невыезде. Идет следствие. А я бы этих подонков...

Как в воду глядел: оказывается, на весеннем балу Оля. Савченко танцевала с небрежным курсантом.

Ко мне неожиданно заявился Ромка Сидоров и просидел весь вечер. Он тоже бьет в железную грудь жизни не таким уж сильным человеческим кулаком...

- И у тебя химия не получается? - удивился и обрадовался я его приходу. - А я Боре звонил, надо...

- Какая там химия! - Рома махнул рукой. - Все у меня не получается. Понимаешь, все!

- Не трепись. Уж если тебе не завидовать! Кандидат в золотые медалисты... Дерзкий изобретатель мопедов... Автор многотомного романа про...

- Не язви, - спокойно сказал он. - Ты же знаешь, что все не так. В институт я и без золотой медали поступлю, да и будет ли она? Изобретать велосипед на уровне мировых стандартов минувшего века - чем тут хвастаться? А роман про альфу Центавра... Не такая я бездарность, чтобы собственной бездарности не понимать. А теперь еще этот курсант... Из-за него мы и поссорились. Одно время она о тебе говорила, а сейчас только им бредит. Пусть меня никто не любит в классе, это я переживу. Но если Оля со мной четвертый день не здоровается... Не могу я так...

Никогда бы я раньше не подумал, что нашего остроумного, самоуверенного Рому "мучит собственная бездарность".

- Да плюнь ты на эту Олю, - посоветовал я. - Посмотри лучше на Ирку Макешкину. Ты ее не оценил.

Она...

- Заткнись, - спокойно перебил меня Роман. - Я же про твою Анюту ничего не говорю.

- Про "мою Анюту"? С чего вы все это взяли?

Да она для меня...

- Может быть. Но я не про "она для тебя", а про "ты для нее".

- Если уж на то пошло, то ты для Ирки...

- Заткнись, - снова потребовал Роман. - Прошу тебя.

- Ладно. Я знаю, чего ты психуешь. Ты мне как брат. Могу же я все знать про своего брата? Так вот, о щадящем режиме...

- Никогда еще не говорил "заткнись" три раза подряд. - Роман пришел в неистовство. - Если я что-нибудь ненавижу по-настоящему, братишка, то это "щадящий режим", который отравляет мне жизнь. Беспощадный режим признаю, только беспощадный!

Я не мог его удержать. Он выскочил как сумасшедший.

Недавно Босов предложил тему комсомольского собрания - "Что значит быть идейным человеком?". Ангелина Ивановна обрадовалась: "Ты и сделаешь доклад".

"И сделаю, - согласился Андрей. - Если вы сядете в почетный президиум, а собрание от начала до конца будем вести мы сами". Наша классная руководительница обиделась: -"Да я об этом только и мечтаю".

Босов развил бурную деятельность: раздает какие-то анкеты, просил Борю пройти с портативным магнитофоном и взять "интервью на бегу", вывесил "вопросы к диспуту", наприглашал гостей из других классов, готовит спецвыпуск стенгазеты и т. д. и т. п.

Я тоже вылезаю из молчального окопа и немного трушу. Все-таки первое выступление на комсомольском собрании. Сначала я хотел рассказать про Володю Куликова. Но у Андрея в докладе будет про молодогвардейцев. И я решил взять одну мысль у Николая Островского из романа "Как закалялась сталь". Она у меня выписана в "Пеленках", то бишь в "Тетради раздумий о прочитанном".

Павел Корчагин говорит Тоне Тумановой: "У тебя нашлась смелость полюбить рабочего, а полюбить идею не можешь".

Что это значит - "полюбить идею"? Она ведь рождается в голове, а не в сердце.

Меня это задело.

Главное событие - вылазка вожатского отряда в горы и костер в честь Любочки. Хочу написать подробнее...

Мы выехали утром. Автобус был битком набит вожатиками, но агенты А и Б втиснулись и пристроились поверх рюкзаков и спальников. Любочка поворчала, но больше для виду. Настроение у всех было прекрасное.

Мы выведали, что завтра у нашей старшей вожатой день рождения, и я уговорил "Группу АБЭ" осуществить заброску с тайной целью - отметить это событие.

До обеда вожатые делились опытом, разучивали новые песни, игры. Потом выпал свободный час, и "Группа АБЭ" провела совсекретное совещание, на которое пригласила командира вожатского отряда Алешу Терина.

Нужен был сюрприз. Но никто не мог придумать какой.

- Что-нибудь такое, чтоб облакам было слышно, - размечтался Алеша.

- Чтоб вечные снега растаяли! - поддержал я.

- Что вы несете, - охладил наш пыл Боря, - какие тут вечные снега?

- Костер! - крикнул я. - Костер на горе! Чтоб за сто километров было видно.

Мы наметили высокую поляну, на которой разведем его завтра к вечеру, и два агента, свободные от вожатских занятий, отправились на задание. Потом и мы с Алешей поднялись к ним, полчаса таскали ветки и хворост. Быстро стемнело, и мы спустились в лагерь.

А к следующему вечеру поднялся сильный ветер.

Сначала я радовался: полыхнет наш костер вполнеба!

Мы четверо собрались на поляне и молчали. Здесь, наверху, ветер был еще сильней и все порывался развалить с такими трудами по бревнышку да по веточке сложенную груду дров.

Первым заговорил Алеша Терин:

- Операция "Костер" отменяется.

- Как это отменяется! - Я вскочил. - Ты о них подумай. Что же, они два дня впустую трудились

- Не надо о нас думать, - сказал Боря. - Подумаем о лесе. Операция "Костер" при таком ветре может превратиться в операцию "Пожар".

- Тогда о Любочке подумайте... - начал я.

- Это ты о ней только и думаешь, - разозлился Андрей. - Разве нам не обидно, что так получается?

Но нельзя же спалить весь лес, чтобы радовался один человек. Даже если это очень хороший человек... Боря, спички у тебя? Пошли вниз.

- Я догоню! - крикнул я им вслед.

Один. Ночь. Ветер. Черный силуэт незажженного костра.

Вихрь мыслей. Провал. Пустота. Озноб.

Не могу я этого передать. Не берусь.

На мне был старый пиджак, еще курильных времен.

Сбоку в подкладке я нащупал несколько спичек и серку, оторванную от спичечной коробки.

Было темно и холодно. Горы равнодушно молчали, ветер пробирал до костей, порывами швыряя какую-то изморось. Меня колотила дрожь. Я никак не мог решиться. А ведь стоило повернуться спиной к ветру, чиркнуть спичкой и... Отступят тьма и холод, на весь мир запылает костер. И тогда Она увидит...

Голова моя горела.

- Ответственности вам не хватает, - горько произнес Афанасий Андронович. - Вселенную готовы спалить...

Мама как-то объясняла мне, что такое слуховые галлюцинации. Я все еще сидел съежившись, сунув ледяшки ладоней под мышки. Потом выгреб из-под бревна пучок травы и веточки посуше, достал спички и серку, закрылся полой пиджака.

И тут во мне как молния взорвалась - так ясно вспомнилась МОЯ ГЛАВНАЯ ПОДЛОСТЬ. "Что ты хочешь со мной сделать? - закричал лес голосом Той Девчонки. - Не убивай меня!"

Теперь от меня, ОТ МЕНЯ ОДНОГО зависели судьбы горы, осинника, этой спиралевидной вселенной, похожей на улитку...

Страшная тяжесть придавила меня к земле. Спички выпали из рук и, наверное, сразу намокли. Я собирался с силами, чтобы подняться, вскочить, бежать вниз, к небольшому уютному костру, который робко краснел там, на берегу ручья.

- Ну где же, где же он? - услышал я голос Любочки и подумал, что это снова слуховые галлюцинации.

- Вот он, миленький, греется! - Андрей так двинул меня по шее, что сомневаться в его подлинности мог бы лишь тот, кто с этим кулаком не встречался ни разу.

- Прости, Любочка, - прошептал я.

Класс наш потихонечку меняется. Ангелина Ивановна не нарадуется, и голос ее убавился в громкости на сто децибел. Это уже не тепловозный гудок, а флейтадудочка: "Ах вы мои активные! Тьфу, чтоб не сглазить".

На литературе рвемся в ответы, как в атаки. Даже те, кто прочно залег в молчальный окоп, иной раз встают во весь рост. Руки вверх!

Иру Макешкину не узнаю. "Расцвет личности", как говорит Е. Е. Откуда что берется? Даже Роман признает, что она нашла "свой репертуар". А я считал, что она серая, с бесцветной совестью. Кретин.

Шейк прыгнул мне на колени и так приластился, что я даже засомневался: это он мурлычет или у меня в животе бурчит? Томка в своей комнате делала уроки, а мы с мамой сидели у телевизора, смотрели что-то такое про любовь.

- Ма, - неожиданно для себя спросил я, - а папа был на сколько старше тебя, когда вы поженились?

- Как и сейчас, на четыре года, - улыбнулась она.

Когда мама растеряна, она всегда улыбается. - А почему ты спросил?

На экране целовались.

- Не знаю. Просто так.

Я действительно не знал. Дурацкие вопросыэто "в моем репертуаре", как говорит Ира Макешкина.

Сердце колотилось, как секундная стрелка на часах перед программой "Время".

Сдавали домашние сочинения. Трех недосчитались.

А перед тем было сказано: кто не сдаст, получит двойку.

Среди трех - Анюта.

- Есть у вас уважительные причины? - спрашивает всех Е. Е. - Что ж, как это ни грустно...

Но никто и не думал грустить, кроме Е. Е. Мы-то знаем, что такое липа. Учителя в подобных случаях двоек в журнал не ставят, тем более отличникам. А если и ставят, то "1", чтобы попугать человека, а потом переправить на "4".

Держал пари с Романом, что и на этот раз двойки в журнале не окажется. И проиграл.

Я слышал, как на перемене, в коридоре, отозвав Е. Е. к окну, Ангелина Ивановна что-то возмущенно говорила, размахивая классным журналом. Уловил одну фразу: "Девочка идет на медаль, а вы..."

А вы, Евгений Евгеньевич? Неужели вы не переживаете? По вашему невозмутимому виду понять что-нибудь невозможно. Добрый вы или жестокий? Человек принципа или буквоед?

Бедная Анюта. Она поникла и пожухла, как цветок после пыльной бури. Так непривычно не слышать ее тихого голоса. А не подойдешь. После того "дурака" мы в ссоре.

Двойка всегда напоминала мне змею, напряженно изогнувшуюся перед броском. И вот она кинулась, ужалила. Хоть бы уж меня, что ли. Я-то всякие оценки коллекционирую.

И этот хорош! Раз - и сразу в журнал. Все-таки это Анюта. Она не такая.

Боря, Боря уже целовался! Кто этому поверит? Андрей - ладно, хотя и тот врет. Но Боря?!

Отстаю в развитии.

Минус подошел на улице. Жалкий, пришибленный.

В своей старой куртке. Просит, чтоб я его простил.

- С тобой все ясно, - говорю. - Медицинская практика не знает ни одного случая излечения от слабоумия. Говорю тебе как сын врача.

- Прости, - просит. - Давай забудем.

- Я бы тебя, гада, убил, - честно сказал я.

- Маму жалко. У нее гипертония...

Как же это получилось, что все мы начинали с КЮРа, были в одной "Группе АБЭР", а теперь...

Минус сам виноват!

Минус сам виноват...

Минус сам виноват?

Сегодня, после долгого перерыва, - "литературный четверг". Мы возвращались из школы вместе, и он сказал:

- Знаешь, чего тебе надобно, старче? Решить для себя - будешь ли ты учителем или вожатство не ступенька к профессии, а, как для многих, просто комсомольское поручение. Важное, захватывающее, но временное.

- Я давно решил: не хочу быть учителем.

- А школа хочет. А дети хотят. Кто же прав?

- Что же, я не могу сам распоряжаться своей судьбой?

- А если учительство и есть твоя судьба? Ты вот твердишь: "Что за дети пошли! Мы такими не были".

Понимаю, понимаю, шутишь. "Лишенных юмора - в дома для юморолишенных", как говорилось на вашем последнем сборе. Но в каждой шутке... Здесь же нет и доли правды. Дети пошли такие же, как вы несколько лет назад. Разве чуть-чуть, самую малость лучше. Кто же превратит это "малость лучше" в "гораздо лучше"?

- Да вы шутник, Евгений Евгеньевич!

- А ты нахал. Каким тоном с учителем разговариваешь! - Мы посмеялись. Я же вижу, как ты переменился за полгода. Разве не ты писал: "Вечный огонь - тот, что в нас горит". Я вижу в тебе педагогическую искорку. И дую на нее. Погаснет - значит, я ошибся. Разгорится - мне же теплее будет. Полюби эту идею - посвятить жизнь детям.

- А зачем вы Левской двойку в журнал поставили?

Он так и остановился посреди улицы.

- И ты, брат, стал инспектором!

Наверное, он был так ошеломлен моим нахальным вопросом, что слово "брат" у него как-то исказилось, вроде "брут". Почему он назвал меня братом?

Тетрадь кончается. Жалко страницу пропускать.

Да что поделаешь - традиция.

Ничегошеньки не пойму! Мысли пляшут "Камаринскую". Два часа ночи, а у меня сна ни в одном глазу.

Что это было?

- У нас свидание? - спросил я Анюту, когда мы прощались у ее дома.

- Не знаю...

Есть вопросы, на которые даже круглые отличницы не могут ответить.

Сейчас глухая ночь. Она спит. Что ей снится? Анюта, ты меня слышишь?

Не спится.

Разве так бывает?

Почему все перевернулось? Почему за весь минувший день я ни разу не подумал о Любочке? Нет, подумал. Подумал, что Андрей прав: я ее выдумал. Она прекрасный человек, славная вожатая, чудесная девушка, но... Во мне что-то перегорело после того незажженного костра.

А это с чего началось? С записки, которую я послал на биологии Макешкиной. "Ира, давай поменяемся дежурствами". Макешкина - самый лучший человек на Земле! Она сразу согласилась и ни о чем не спрашивала.

В этой четверти Ангелина Ивановна опять нас пересадила, и Макешкина оказалась за одной партой с Левской.

Вот так и получилось, что после уроков мы с Анютой остались в классе одни. Не успел прозвенеть звонок, как все разбежались по белу свету подальше от школы.

Весна! И денек выдался такой, словно в апрель заглянуло лето.

- Моя помощь не нужна? - небрежно спросил я, делая вид, что задержался случайно - дипломатка не застегивается. Я просил мира.

Она подошла ко мне с веником. У нее были такие сухие глаза, как будто она только что выплакала все слезы. Я никогда раньше не видел ее лица. Такого лица.

Я понял, что имела в виду мама, когда сказала: "Красивая девочка".

- Ты спрашивал, как я к тебе отношусь, - еле слышно проговорила красивая девочка с веником. - Я тебе повторю: дурак ты. Самый настоящий, если не понимаешь, что...

- Понимаю, - перебил я. - Теперь понимаю.

Я хочу открыть тебе одну тайну. Приходи в шесть к роще. Знаешь арку у входа? Я тебя познакомлю с одним человеком.

Я отнял у нее веник и вытолкал из класса. Она чтото толковала насчет обязанностей дежурной, а я ей объяснял, что долг отличницы - все свободное время отдавать урокам. Раз я отнимаю у нее час вечером, то имею право подарить пятнадцать минут днем. Еле вытолкал. И тут же стал выгребать из парт скомканные черновики и записки.

На пороге возникла Антропкина с моими.

- Эдик! Наконец-то! У нас репетиция к смотру, помоги.

- Сначала вы мне.

Уборку и репетицию мы провели в жутком темпе, и я понесся домой. В этот день ни одни часы не показывали полшестого. Не полагаясь на свои, я сверялся по будильнику, спрашивал у соседей, звонил маме на работу. Сделал все уроки, выучил наизусть отрывок из Чехова к уроку-концерту, поиграл с Шейком, сбегал за хлебом - было всего пять. Я вышел из дому. До арки семь минут ходьбы.

Я все время думал об Анюте. То вспоминал ее на Уроке Снега, то в буфете, когда я толкнул ее в очереди за пирожками, то в образе процентщицы Алены Ивановны. Она совсем не похожа на отличницу: не сутулая, с негромким голосом.

И вдруг я понял, что жду напрасно, хотя было уже без пяти шесть. Она не придет. Мало ли что я пригласил.

Она-то ничего не ответила! Дурак и есть. Настоящий.

Наверное, на моей роже было все это нарисовано, когда ровно в шесть она появилась совсем с другой стороны - из глубины рощи. Я не сразу узнал Анюту. Кудряшки за зиму отросли, и теперь лицо было оплетено волосами, как беседка виноградом в разгар лета.

- Я уже час гуляю тут. Какой денек! - На миг она покраснела, словно в лицо ей плеснули томатным соком. - Я там такую полянку нашла, идем, покажу...

Мы взялись за руки, и она привела меня на...

Пушкинскую Полянку. Тайна открылась сама собой.

Пробивая прошлогоднюю листву, каждая травинка тянулась вверх, дрожа от нетерпения, как наши руки на литературе.

- Знаешь, почему я думаю, что здесь живет Пушкин? Если помолчать, то тебе обязательно вспомнятся какие-то строки, которые ты раньше не произносила.

Попробуем?

Я даже глаза закрыл. И, услышав, не сразу понял, что это голос Анюты.

Куницыну дань сердца и вина!

Он создал нас, он воспитал наш пламель,

Поставлен им краеугольный камень,

Им чистая лампада возжена...

- Знаешь, почему я сочинение не сдала? Оно у меня не получилось. У меня вообще все из рук валится с тех пор, как мы поссорились...

Я привык к ее тихому голосу, даже шепоту. А тут она вдруг так закричала, вернее, заорала, что и Томка бы позавидовала.

- Лягушка!

Анюта кинулась ко мне, прижалась, обняла. Нет, это я ее обнял. Наверное, я ее поцеловал. А может, и не поцеловал. А может, и поцеловал. Не знаю. У меня голова кружилась.

Возможно, я отключился в ту секунду. Во всяком случае, память мне отшибло - про ту секунду ничего не могу вспомнить, как ни пытаюсь. Но вот следующая!

Я схватил Анюту в охапку и прижал к себе так, как будто не лягушка, а свирепый зеленый дракон угрожал ей. В этот миг она опять, как когда-то, была похожа на мышку-норушку.

Я поцеловал ее в губы. Думал, она мне хоть по морде съездит. Ничего. Ничего подобного! Щеки у нее были мокрыми, но она не отстранялась. Я дотронулся губами до ее уха и прошептал:

- Не выношу женских слез...

- Я не такая, ты не думай... - шептала она, обнимая меня.

И не стыдно было ни капельки!

- Она уже? - робко спросила Анюта.

- Уже, - вздохнул я, даже не глянув на лягушку. - Но там еще одна...

Как важно соврать в нужную минуту! Она так прильнула ко мне, что я задохнулся.

- С тобой все-все ясно, - прошептала она, не отрываясь от моего лица. Давай больше не ссориться. С тобой все так ясно...

Не знаю, что ей там просветлело. Наверное, я казался ей сказочным великаном - защитником от пресмыкающихся.

Я и был великаном. Вот когда произошло чудо, вот когда я совершил такое открытие, что сам едва удержался от вопля.

Провожал Анюту до самого дома, мы о чем-то говорили, но я все время помнил, что произошло, когда мы стояли обнявшись, глаза в глаза. Я смотрел на нее сверху вниз, как будто под туфлями у меня выросла модная подошва-платформа!

Я бежал домой в сумерках. Низкая луна на восходе, огромная, желтая, была косо перечеркнута перистым облачком и похожа на дорожный знак "Конец ограничений".

Дома сразу кинулся к отметине на двери. Как рельсом по черепу! 45 мм чистого прироста! Не стыдно и в сантиметрах - 4,5. Тоже звучит. Я перерос этот проклятый шейк, я дорос до танго!

Акселерация ворвалась в меня, как отставший от колонны мотогонщик с ревом нагоняет своих товарищей.

Светает. От ночи остались рожки да ножки, как и от тетради. Сто листов в клеточку! Что с тобой делать, Тетрадочка? Развести большой костер и... Или начать новую? О дневник мой, дневничок! Даже с тобой не все мне ясно.

Бессонница на семнадцатом году жизни... Может, так и должно быть?

Погнал я к Андрею! К Борису! К Роману!

Content

Васильев Владимир Петрович
С тобой все ясно (дневник Эдика Градова)