Павел (Песах) Амнуэль

Дорога на Элинор

Глава первая

— Станция «Рижская», — просипел простуженный и давно растерявший интонации женский голос. Терехов вспомнил, каким был этот голос раньше, десять лет назад, когда он, молодой тогда и зеленый, как стручок гороха, ездил по замоскворецкой линии к своему первому издательскому рецензенту. Неужели, подумал он, с тех пор магнитофонную запись ни разу не возобновляли и в кабине машиниста все эти годы крутилась одна и та же катушка?

Поезд вылетел из тоннеля на станцию, и Терехов, продолжая думать о судьбе женщины, оставившей на ленте некогда красивый и ясный голос, поднялся и направился к раскрывшимся дверям.

— Осторожно, двери закрываются, — сообщило поездное радио, — следующая станция «Алексеевская».

Терехов шагнул на перрон в тот момент, когда створки начали сдвигаться. Что-то толкнуло его в спину, жестко вывернуло правую руку, и пальцы, державшие «дипломат», разжались.

Поезд умчался, красные габаритные огни исчезли за поворотом тоннеля, и только тогда Терехов понял, что его ограбили. «Дипломат» выхватили, когда он выходил из вагона, и грабитель уехал к станции «Алексеевская», а оттуда — в непредсказуемом направлении.

Терехов растерянно огляделся — никому до него не было дела, никто и внимания не обратил на случившееся. Милиционер, стоявший шагах в десяти, внимательно следил за группой парней, только что спустившихся на перрон: у каждого в руке была початая полуторалитровая бутылка пива «Бочкарев», и со стороны ребята похожи были на героев-панфиловцев, готовых броситься под любой самый завалящий танк.

— Черт! — сказал Терехов. — Черт, черт, черт!

— Что, простите? — повернула к нему голову старушка, семенившая по перрону с большой кошелкой в руке.

— Нет, это я так, — пробормотал Терехов, растерянно заглядывая в жерло тоннеля, втянувшего в себя поезд с самым драгоценным, что могли у него отобрать. Во всяком случае, таким было первое ощущение — отобрано единственное, ради чего он жил последние месяцы. Не «дипломат», конечно, — подумаешь, предмет роскоши. Не кошелек с деньгами — сколько там было, сотни две, не больше. И не книга, которую он читал в дороге. Но среди бумаг лежала коробочка с двумя компьютерными дисками. Одинаковыми дисками, на каждом из которых был записан окончательный, проверенный вариант его нового романа.

Какой кошмар, подумал Терехов, придя в себя, наконец, настолько, чтобы ощутить определенную комичность произошедшего. В былые годы потеря портфеля действительно могла бы обернуться трагедией. Достоевский, переписав начисто окончательный вариант «Преступления и наказания», повез издателю рукопись, а в дороге (на чем он ехал-то? На извозчике, видимо; тогда, кажется, даже конки еще не появились) нелепый грабитель, польстившись на с виду богатый саквояж, рукопись-то и спер. Вот это была бы трагедия. Писать роман заново? Это ж какие моральные усилия надо над собой совершить! А если — как у него с «Астрой» — договор, и сроки поджимают, а за неделю новый роман не написать?

Пройдя мимо милиционера (вот уж к кому не стоит обращаться, себе дороже, по инстанциям затаскают, а дипломата не найдут, поди его найди в десятимиллионном городе и без всяких улик), Терехов поднялся в сумрачный вестибюль и вышел под козырек, защищавший от прямых лучей полуденного июльского солнца, но вовсе не от жары, павшей на столицу в последние дни, будто пуховое одеяло, не к сроку наброшенное на уставшее тело. Он снял с пояса мобильник (хорошо, подумал он, ведь и телефон мог оказаться в злосчастном «дипломате») и позвонил в издательство.

— Але, — весело сказал голос редактора Варвары.

— Варя, — трагическим тоном произнес Терехов, стараясь вложить в свои слова побольше инфернальной тоски, — у меня неприятность.

— Господи, Владимир Эрнстович, — всполошилась Варвара, — вы живы?

Она решила, что он звонит из Чистилища?

— И даже вполне здоров, — смягчил тон Терехов. — Но понимаешь, какая штука. Я ехал к вам, вез диск…

— Как договорились, — подтвердила Варвара.

— И в метро у меня стащили «дипломат», — сообщил Терехов. — Прямо из руки вырвали.

— Вы в милицию заявили? — строго сказала Варя, верившая в силу правоохранительных органов, поскольку целыми днями читала по долгу службы романы известных и неизвестных авторов, большая часть которых описывала тяжкие будни работников уголовного розыска.

— Варя, — с досадой произнес Терехов, — о чем ты говоришь? Кто будет искать какой-то «дипломат», уехавший в неизвестном направлении? То есть, направление как раз известно — в сторону «Алексеевской», — но… В общем, я хочу сказать, Варя, что придется мне возвращаться домой и переписывать файл. Это займет часа полтора — туда-обратно, — но ведь не смертельно, правда?

— По сравнению с потерей «дипломата»… — сочувственно сказала Варя. — Конечно, Владимир Эрнстович. Я буду до конца дня. Правда, печенье вас не дождется — знаете, какие у нас девочки сладкоежки?

— Я принесу пачку вафельных, — сказал Терехов. — Вдвоем с вами и съедим. С рюмкой чая.

Варвара глупо хихикнула, представив себе неизвестно что, и Терехов отключил связь. В кармане рубашки он нащупал две десятирублевки — случайно положил, когда менял в кассе деньги на жетончики, хоть в этом повезло, иначе пришлось бы ловить такси и у дома просить водителя дожидаться, пока он поднимется в квартиру, таксисты этого не любят и правильно делают — наверняка многие клиенты сбегают, не заплатив.

На перроне давешний милиционер стоял на прежнем месте и смотрел, похоже, в ту же точку — может, это вообще был не живой человек, а памятник московскому правопорядку, выполненный в натуральную человеческую величину и из естественного человеческого материала?

Подошел поезд, и Терехов шагнул в вагон, оглянувшись в последний момент — может, случится чудо, и грабитель окажется на перроне в толпе?

Станция проплыла мимо, колеса застучали на стыках, Терехов сел рядом с мужчиной, читавшим книгу в яркой обложке, и закрыл глаза.

День начался плохо, к чему удивляться, что он так же плохо и продолжился? С раннего утра в квартире на четвертом этаже начали давно задуманный евроремонт, застучали молотки, дрель с диким визгом вгрызалась в старый, но крепкий, еще шестидесятых годов, бетон. В ушах звенело, зубы ныли — хорошо хоть работать сегодня Терехов не собирался. Быстро позавтракав, он переписал на диски файл с романом (дважды — вдруг один из дисков окажется сбойным) и поехал в издательство, поскольку его вторую неделю торопили со сдачей. По плану роман уже должен был уйти в производственный отдел, а ведь его еще не читали ни Варвара (обычно не менявшая в его рукописях ни слова), ни корректор Дина Львовна (все время жаловавшаяся на изобилие запятых, которые Терехов ставил во всех случаях, представлявшихся ему сомнительными).

Черт возьми, кому мог приглянуться видавший виды «дипломат»? Неужели грабитель вообразил, что найдет там пачки долларов — если он ехал в одном вагоне с Тереховым и следил за ним, то должен был, не будучи слепым, видеть, когда Владимир Эрнстович доставал из «дипломата» книжку, что ничего там нет, кроме вчерашних газет, которые он не успел выбросить (впрочем, и прочитать не успел тоже), коробочки с дисками и старого, хотя и объемистого кошелька. Может, кошелек и привлек внимание вагонного вора? Там действительно могло поместиться довольно много денег, но сейчас кошелек был почти пуст.

Ничего интересного грабитель в «дипломате» не найдет и что сделает тогда? Выбросит? Оставит где-нибудь на улице или прямо в холле «Алексеевской»? Может, съездить и поспрашивать? Глупости, только время зря терять — почему он решил, что грабитель вышел именно на следующей станции?

— «Академическая», — услышал Терехов знакомый чуть ли не с младенчества голос. — Следующая станция «Профсоюзная».

Надо же, неужели он так расстроился, что едва не проехал собственную остановку? Терехов успел выйти из вагона, когда двери уже закрывались, и ему показалось, что кто-то за спиной вот-вот схватит его за руку — deja vu, бзик, совсем он сегодня не в форме.

Дома, прежде чем сесть к компьютеру, Терехов достал из холодильника початую неделю назад бутылку «Наполеона», плеснул в стакан — немного, на два пальца, вполне достаточно, чтобы снять стресс — и выпил одним глотком.

Спрятав бутылку в холодильник, он направился наконец к компьютеру — нужно было переписать файл и мчаться опять через весь город в издательство, успевая как раз к послеполуденному чаепитию.

Экран засветился, на зеленом фоне появились многочисленные значки — иконки программ, в большей части которых Терехов не разбирался совершенно, используя в работе только старый привычный «Word».

Прежде чем переписать нужный файл, он по привычке включил «Outlook express» — почту проверял всякий раз до того, как приступал к работе, и после проверял тоже. Писали ему многие, письма читать он любил, среди них попадались очень любопытные, бывало — от людей, которых он уважал чрезвычайно и мнение которых ценил.

Сегодня писем оказалось немного — всего три. Впрочем, вспомнил Терехов, утром он уже проверял почту, три письма за несколько часов — тоже неплохо.

Он щелкнул клавишей мышки на первом из писем, не прочитав имени отправителя.

Экран ярко вспыхнул, на бледно-голубом фоне появилась надпись: «Прощай, нам было хорошо вдвоем!», а потом все погасло, и о том, что компьютер продолжал работать, можно было судить лишь по урчанию, раздававшемуся из-под кожуха, и по миганию красной лампочки, показывавшей пользователю, что жесткий диск занят делом, перемалывая какую-то информацию.

— Ну! — сказал Терехов и принялся нажимать на все клавиши подряд, отчего, конечно, ничто в этом мире не изменилось, поскольку процессы, происходящие в физической реальности — это он недавно вычитал в научно-популярной статье, — обратного хода никогда не имеют. Что произошло, то произошло.

Терехов подождал еще минуту, красная лампочка перестала наконец мигать, смолкло и урчание — компьютер замер, заснул, и только тихий гул вентилятора свидетельствовал о том, что аппарат не отключился окончательно.

— Черт! — сказал Терехов. Он еще надеялся, что не случилось ничего страшного. Может, что-то с монитором? Или какие-то программы переплелись друг с другом, создав затор в движении электронов по линиям микросхем?

Терехов потянулся к стоявшему рядом, на книжной полке, телефону и набрал номер Сергея, соседского мальчишки, компьютерного гения, который в свои четырнадцать успел уже получить приз на международной олимпиаде. Правда, в соревнованиях участвовали только школьники из развивающихся стран, и занял Сергей не первое место, а третье, то ли за Филиппинами, то ли перед ними. Но сам Терехов не поднялся бы выше предпоследнего места — если бы, конечно, в олимпиаде принял участие еще и Арнольд Борисов, его школьный приятель, с которым Терехов обсуждал, бывало, проблемы международной стратегии — в компьютерах Арнольд не понимал вообще ничего, а от включенного экрана всегда отодвигался подальше, поскольку вычитал где-то, что излучение монитора чрезвычайно вредно для человеческого организма и особенно влияет на работу печени.

К счастью, Сергей оказался дома — а ведь мог гонять футбол на площадке или еще не вернуться из школы.

— Тут у меня проблема, — зачастил Терехов, — мне нужно диск переписать, ну, то еть файл с «винчестера», а экран почему-то погас и ничего не делается…

— Вы подключение проверьте, Владимир Эрнстович, — посоветовал Сергей, похоже, что-то жуя, потому что голос его звучал невнятно, и из трубки то и дело слышалось довольное чавканье.

— Да не трогал я никаких подключений, я не знаю что ли? Ты зайди, погляди, очень важно, понимаешь, мне срочно ехать в издательство, а тут…

— Ладно, — согласился Сергей и, видимо, отправил в рот последний кусок; следующие слова он произнес вполне внятно, чем поверг Терехова в неописуемый ужас.

— Если это не подключение, — сказал Сергей, — тогда вирус. И похоже, вашему «винчестеру» каюк.

— Что значит «каюк»? — вскричал Терехов, но мальчишка уже бросил трубку.

Явился он минут десять спустя, хотя идти было всего ничего — спуститься на два этажа. Для своего возраста Сергей был очень невысок, лет ему можно было дать не больше десяти, а взгляд, напротив, был не по годам серьезен и даже мудр — взгляд много пожившего мужчины, знакомого со всеми жизненными фокусами. Терехов обычно предпочитал не встречаться с мальчишкой взглядами — ему казалось, что какая-то сила притягивала его, впитывала мысли, не позволяла сосредоточиться. Все-таки ум завораживает, даже если это ум четырнадцатилетнего подростка.

— Какая у вас стояла антивирусная программа? — спросил Сергей несколько минут спустя, побегав пальцами по клавишам.

— «Нортон антивирус», — сообщил Терехов. — Чего спрашиваешь? Ты же ее и устанавливал. Последняя версия.

— Три месяца прошло, — уточнил Сергей. — Апгрейд вы, конечно, не делали.

— Чего? — сказал Терехов.

— Вы почту, что ли, проверяли?

— Ну… Да, проверял.

— И раскрыли письмо от не известного вам отправителя.

— Да я не знаю — известного или неизвестного, я даже прочитать не успел…

— Я же говорил вам! — патетически воскликнул мальчишка и демонстративно повернулся к компьютеру спиной. — Я вам говорил, что нельзя открывать письма, если не знаешь, от кого они?

— Ну… Да. Но пойми, я ведь больше всего получаю писем как раз от неизвестных отправителей! Люди прочитали книгу, хотят высказать мнение, так я что, должен на них плевать? Да?

— Это вам решать, — мрачно сказал Сергей. — Ладно, Владимир Эрнстович, я возьму диск-реаниматор, завтра с утра приду, попробую хоть что-то восстановить. Хотя вряд ли… Похоже, придется «винчестер» заново форматировать.

— Ч-что? — похолодел, теперь уже по-настоящему, Терехов. — Ты хочешь сказать, что все… стерлось?

— Скорее всего, — кивнул Сергей.

— Что ты говоришь! — возмутился Терехов. — Там мой новый роман! Я его сегодня в издательство отнести должен!

— А что, — удивился Сергей, — он у вас только на «винте» был? А на сидюк не переписан? Кто же так делает? Надо всегда иметь копию!

— Имел я копию! — закричал Терехов. — Даже две!

— Тогда какие проблемы?

Терехов только рукой махнул — не было у него желания рассказывать Сергею о похищенном «дипломате».

Черт, черт, черт! Если день начался плохо, он так же плохо и закончится. Почему-то вспомнилась Алена, бывшая его жена, любившая читать никому не интересных философов, Юнга, к примеру, с его «Синхронистичностью». «Все события, — говорила она, — цепляются друг за друга. Ты не замечаешь?»

Он не замечал. Он многого в собственной жене не замечал, как оказалось. А Юнг оказался прав. Как все одновременно — синхронно! — получилось. Что бы проклятому компьютеру испортиться не сегодня, а хотя бы завтра или через неделю? Так нет же…

— А ты не можешь заняться этой… реанимацией… прямо сейчас? — спросил Терехов, все еще на что-то надеясь.

— Нет, — с сожалением покачал головой Сергей. — Я диск дал Витьке из восьмого, только вечером заберу. Он сейчас на тренировке, к семи вернется.

Мальчишка ушел, пообещав явиться с утра пораньше, Терехов после его ухода долго сидел, уставившись в одну точку и ни о чем не думая, потому что думать на самом деле было совершенно не о чем. Надо бы Варваре позвонить, но что он ей скажет? Завтра? А если «винчестер» действительно сдох окончательно? Тогда ни завтра не будет, ни через неделю — не сможет он, просто морально не сумеет восстановить собственный роман. Законченные рукописи он обычно начинал ненавидеть — никогда не перечитывал, даже после выхода книги из печати. Он точно знал — то, что сделано, сделано плохо, ужасно. А вот то, что он еще напишет, будет хорошо. Просто замечательно.

Писать тот же роман еще раз? Лучше застрелиться!

Терехов все-таки придвинул к себе телефон, чтобы сообщить Варваре о постигшей его (и издательство) трагедии, и в этот момент аппарат зазвонил.

— Слушаю, — сказал Терехов, подняв трубку.

Несколько долгих секунд слышны были только шорохи, будто кто-то на другом конце провода перекладывал с места на место тетрадки, бумажки, птичьи крылья и легкие куски ткани — что-то шелестело, шуршало, тихо щелкало, там была какая-то жизнь, принципиально непонятная на слух. Терехов хотел уже спросить раздраженно, будут ли с ним говорить или можно положить трубку, и в это время тихий голос, такой же шелестящий, будто родившийся из шуршания бумаги и взмахов птичьих крыльев, произнес не очень уверенно:

— Простите… Это вы потеряли «дипломат» на станции метро «Рижская»?

Терехов задохнулся от возмущения. «Потерял»!

— Я! — рявкнул он в трубку, забыв об осторожности. А ну как грабитель (если это не он звонил, то кто же?) обидится и прервет разговор? — А вы, значит, «дипломат» нашли?

— Ну… нашел, если хотите. Каждый, в конце концов, находит то, что ищет, извините за банальность… Но давайте перейдем к делу, — голос зазвучал увереннее, он больше не шелестел, а погромыхивал, как отдаленная гроза. — Вы хотите получить назад свою собственность?

— Естественно, — сказал Терехов и переложил трубку из одной руки в другую. Почему-то правым ухом он слышал лучше — точнее, так ему всегда казалось, и наверняка это был чисто психологический феномен, он даже как-то проверялся у ларинголога, и тот не обнаружил никакой разницы между объективными слуховыми ощущениями в правом и левом ухе.

— Естественно, — повторил Терехов. — Как это сделать? Буду вам век обязан…

— Не люблю обязанных. Любые обязательства забываются максимум через неделю. А чаще на другой день. Поэтому давайте завершим нашу сделку сегодня же.

— Сделку?

— Добрые дела должны оплачиваться, верно? Иначе добро останется невознагражденным, а зло безнаказанным.

Терехов промолчал, соображая, какую сумму может выложить прямо сейчас, и не окажется ли выкуп, требуемый грабителем (конечно, грабителем — глупости все это о случайной находке), больше, чем сумма гонорара, который он получит в издательстве за свой роман.

— Молчание — знак согласия, — хмыкнул все более крепнувший голос, сейчас он напоминал по тембру голос знаменитого диктора Левитана, не так давно звучавший по радио в связи с очередной годовщиной победы. Шелест в трубке исчез вовсе, а может, его и раньше не было — просто держал Терехов трубку у правого уха, более чувствительного к тихим звукам, что бы там ни говорил ларинголог.

— Итак, — продолжал грабитель, — сейчас тринадцать сорок две. Через… скажем, через сорок минут, в четырнадцать тридцать, вы подойдете ко второй колонне слева на перроне станции «Академическая», вход со стороны улицы Вавилова. Положите на край скамьи пакет с тысячей рублей. После этого сразу перейдете к противоположной колонне и заберете свой портфель. Вы поняли последовательность? Сначала — колонна слева, потом — справа. Не наоборот. Наоборот не получится. Всего хорошего.

— Черт! — воскликнул Терехов, когда в трубке послышались короткие гудки. — Черт, черт, черт!

Он слишком часто поминал сегодня черта — может, именно это существо материализовалось, чтобы издеваться над здравым смыслом? Ну действительно! Стоило рисковать ради какой-то тысячи? Почему грабитель не потребовал пять или десять, или все сто? Тысяча рублей — кто сейчас рискует нарваться на неприятности из-за таких денег, которые и деньгами назвать трудно?

Терехов мог бы и десять тысяч выложить — три дня назад получил тиражные в «Олимпе» и еще не успел положить их в банк, да и не собирался, вообще говоря, хотел купить DVD-приставку, он и сейчас — отдав тысячу — все еще будет вполне платежеспособен. Странный какой-то грабитель. Мелочевщик.

На перрон «Академической» он спустился минут через двадцать, благо было недалеко — всего-то площадь перейти, — вошел, как требовалось, с Вавилова, на скамье у третьей левой колонны сидела старушка, божий одуванчик, на грабителя похожая не больше, чем Шварценнеггер — на российского самодержца Николая Второго. Рано еще. И если он будет тут околачиваться прежде срока, то грабитель, чего доброго, вообще не появится.

Терехов торопливо прошел к противоположному краю перрона, время от времени все же оглядываясь. Подошел поезд со стороны «Профсоюзной», в толкучке Терехов потерял из виду скамью, а когда поезд ушел, старушки на месте уже не было — уехала, как и следовало ожидать.

Терехов уселся, вытянув ноги, всем видом показывая, что место это им забронировано. Никто, впрочем, и не покушался. Да и вообще он не видел ни одного человека, который держал бы в руке «дипломат» или хотя бы сверток соответствующего размера.

От «Профсоюзной» прошли еще несколько поездов, люди выходили и входили, подозрительных типов среди них не было, а когда электронные часы над въездом в тоннель показали 14:30, Терехов встал, положил на скамью сверток и, не глядя по сторонам, направился к противоположной стороне платформы.

Свой «дипломат» он увидел сразу — на скамье у третьей колонны. Метрах в двух стоял худощавый лобастый мальчишка лет двенадцати и внимательно смотрел, как Терехов схватил портфель и как торопливо проверял содержимое (коробочка с дисками оказалась на месте, а все остальное — неважно, хотя на первый взгляд ничего вообще не пропало).

— Ваш? — спросил мальчишка, когда Терехов встретился с ним взглядом.

— Мой, — сказал Терехов. — Послушай, ты видел, кто его сюда положил?

Мальчишка нахмурил лоб, почесал щеку, поднял взгляд к своду, пожал плечами и покачал головой.

— Никто, — сказал он наконец. — Он здесь всегда лежал.

— Как это — всегда? — не понял Терехов. Двадцать минут назад на скамье ничего не было — это точно.

— Всегда, — повторил мальчишка. — Я уже хотел милицию звать, — добавил он с сожалением. Конечно, комплекс неизвестного героя: нашел подозрительный предмет, может, даже бомбу…

Что если этот негодник работал на похитителей, сам же дипломат положил, а теперь наблюдал за исходом операции? Нет, глупости, во-первых, мальчишка похож на дебила, кто ж его в напарники возьмет, а во-вторых, слишком все это сложно выглядело — если бы он описал свое приключение в романе (а что? может, еще и опишу, подумал Терехов), то получилось бы нарочито, искусственно, неубедительно и если, конечно, смотреть со стороны, наверное, просто смешно.

Терехов поспешил к эскалатору и поднялся на шумную площадь перед кинотеатром. В боковой аллее — это он знал точно — стояла скамья с поломанной спинкой, бабушки с внуками здесь сидеть не любили, некуда было прислониться. Спокойное место, можно прийти в себя. Так он и поступил — приходил в себя долго, тень от дерева успела отползти в сторону, и солнце начало припекать макушку. Открыв дипломат, Терехов внимательно изучил содержимое. Вроде бы все на месте: коробочка с двумя дисками, вчерашние «Независимая газета» и «Коммерсантъ», «Огонек» недельной давности, большой блокнот с записями (все страницы на месте, да и кому могли понадобиться его каракули?), записная книжка, расческа, четыре фломастера, кошелек с двумя сотнями, на которые грабитель почему-то не позарился…

Тысяча рублей за возвращенное спокойствие — цена не слишком большая. Но какова наглость! Это теперь бизнес такой — вырывать из рук сумки и тут же возвращать за не очень большое вознаграждение?

Почему грабитель, потребовав тысячу, не присоединил к ней две сотни из кошелька?

Терехов захлопнул «дипломат», посидел еще минуту, а потом тяжело поднялся и пошел к метро. В издательство он успеет к самому концу дня, и попить кофе с Варварой теперь уже не удастся.

«Дипломат» он держал под мышкой — было неудобно, зато надежно.

Глава вторая

Домой Терехов вернулся не сразу. Позволил себе расслабиться: зашел в кафе «Масленица» на углу Ленинского и Ломоносовского и заказал порцию блинов со сметаной — только здесь делали такие, как он любил, без ненужных добавок, когда-то он обожал блины, мама готовила их не часто, и, наверное, потому каждый «блинный день» становился для него праздником. Женившись на Алене, он ожидал, что этот небольшой праздник жизни будет продолжаться, но жена терпеть не могла возиться с тестом, попробовала как-то по его настоянию, но первый же блин получился даже не комом, а невообразимо липучей и гадкой массой. А мама была теперь далеко, после института Терехов переехал из Питера к Алене в Москву, тесть — широко известный в узком кругу посвященных химик-органик — устроил зятя в институт, где работал главным технологом.

Идиллия, впрочем, продолжалась недолго — два года понадобились Терехову, чтобы убедиться в двух вещах. В том, во-первых, что жена его — глупая гусыня, с которой даже в постели скучно, и никакой надежды на перемены в будущем. А во-вторых, Терехов понял, что химия, которую он пять лет изучал в Технологичке, пропуская половину занятий, вовсе не была его призванием. Он написал свой первый рассказ в тот день, когда окончательно рассорился с Аленой и ушел из дома, оставив жену с годовалым сыном Алькой.

Снял квартиру в неплохом месте — не шумный центр, но и не безлюдная окраина, — уволился из института (в любом случае оставаться было невозможно — бывший тесть в роли начальника, это надо же такое придумать!) и ни минуты не жалел ни о чем, даже о том, что Алена запретила ему видеться с сыном. Когда-нибудь, возможно, у него и возникли бы отцовские чувства, но в те годы он был то ли слишком молод, то ли эгоистичен, то ли то и другое вместе, но к Алене его не тянуло совершенно, а ребенок его раздражал, так вот и получилось, что одиннадцать лет, миновавших после развода, он встречался с бывшей женой только два раза — были официальные поводы, а так бы глаза ее не видели. Сына Альку вовсе не помнил и, в отличие от многих отцов-страдальцев, не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести.

Вернувшись домой, Терехов прежде всего принял душ — сначала горячий, а потом холодный настолько, насколько мог выдержать без опасения схватить воспаление легких, — поставил на плиту кофейник (он терпеть не мог электрических чайников и кофеварок) и сел перед телевизором. Новости оказались не интересными, по всем каналам показывали визит президента в Германию, и хоть бы кто из журналистов заинтересовался странным феноменом — почему средь бела дня у простых москвичей вырывают из рук портфели, а потом требуют выкуп, будто за заложника в Чечне.

Терехов достал из «дипломата» коробочку, повертел диск в руке, положил на компьютерный столик — надо будет сразу переписать на «винчестер», как только Сергей приведет машину в порядок. Газеты и «Огонек» бросил в общую кучу, а записную книжку хотел было сунуть на обычное место — на полку над монитором, — но подспудная мысль, давно копошившаяся на задворках сознания и не успевшая оформиться в осознанное желание, заставила его перелистать страницы.

Конечно. Как он раньше не подумал? Для автора детективов это должно быть очевидно!

Терехов еще раз — вдруг память ему все-таки изменила? — медленно, одну за другой, перелистал страницы. Адреса и телефоны знакомых и учреждений, короткие записи о встречах, кое-какие мысли, среди которых были и нелепые, и гениальные… Номер собственного квартирного телефона Терехов в книжку не записывал — он его, естественно, знал наизусть, а мысль о том, что записная книжка может быть потеряна или украдена, ему почему-то в голову не приходила.

Как же, черт подери, грабитель узнал номер его телефона?

В телефонной книге номера Терехова не было — ему слишком часто звонили после того, как вышел и стал на целый месяц бестселлером его первый роман «Смерть, как продолжение жизни», и перед выходом второй книги («Смерть не ждет искушенных» бестселлером не стала, но раскупалась очень неплохо) он поменял номер квартирного телефона и закрыл его, уплатив Мосгортелефонной сети довольно приличную сумму. Что делать — спокойствие того стоило.

Так откуда грабитель узнал номер?

От кого-то из знакомых, других вариантов не было. Человек знал, что отбирает портфель именно у Терехова. Знал, как найти хозяина. Потому и сумму выкупа потребовал не чрезмерную — знал, какой выкуп окажется Терехову не в тягость.

Господи, как неприятно! Кто из знакомых мог подшутить над ним так гнусно? Впрочем, какие же это шутки? Тысяча ушла коту под хвост, а кто-то, кого он, возможно, даже принимал у себя дома, смеялся сейчас, пересчитывая легкую добычу.

Кто? Пашка Брилев — конкурент и гад каких мало? Нет, конечно, Брилев трус, хотя и пишет кровавые триллеры на один и тот же сюжет, изменяя только имена героев, названия городов и поводы для разборок мафиозных кланов. Пашке в голову не придет отмочить что-то подобное, он даже единственный свой сюжет мусолил долгие месяцы.

Андрей Кононыхин? Андрюха, с которым несколько дней назад пили пятизвездочный «Арарат» и говорили о судьбе приключенческой прозы в современной России? Чепуха, не стал бы Кононыхин из-за какой-то тысячи рисковать нормальными человеческими отношениями. Кононыхин — писатель более чем благополучный, два его романа из серии о Бывалом со свистом ушли всего полгода назад.

Кто ж еще-то? Игорь Злотин? Миша Пундик? Антон Митягин? Чушь, чушь, чушь… И голоса у них, кстати, абсолютно не похожи на шипящий клекот. Даже если зажать нос пальцами — не похожи. Ко всему прочему, Терехов был уверен, что говорил грабитель собственным неискаженным голосом — не скрывался он, не изображал неизвестного.

Кто?

Терехову не хотелось терять немногочисленных друзей — и друзей он исключил. Терехову не хотелось терять остатки здравого смысла — и он исключил все версии, связанные со случайным ограблением. Терехову вообще не хотелось больше думать о прошедшем дне — и часов в десять вечера он, выключив телевизор, наполнил ванну теплой водой и погрузился в нее по горло, сам не понимая, почему поступил именно так. Купался он всегда под душем, но сейчас ему почему-то захотелось уйти под воду — в буквальном смысле, поменять среду обитания, уплыть от действительности. Глупо. Но облегчение он почувствовал. «Конечно, — сказал он себе, — архимедова сила, в воде мне стало легче на столько, сколько весит вытесненная мной жидкость».

И хотя это объяснение не имело ничего общего с реальным душевным облегчением, неожиданно постигшим Терехова, он с удовлетворением его принял и долго еще лежал, закрыв глаза — до тех пор, пока вода не остыла и холод выгнал его из ванны, заставил быстро обтереться махровым полотенцем и нырнуть под одеяло, даже не разобрав толком постель.

Уснул Терехов мгновенно, но все-таки успел задать себе вопрос, который почему-то не пришел в голову раньше: а почему, черт возьми, «винчестер» полетел именно тогда, когда у него украли диски?

Глава третья

— Нет, Владимир Эрнстович, — сокрушенно сказал Сергей, — не получится. Вся информация порченная. Там червь поработал. Очень основательно.

Основательно поработал и сам Сергей. Мальчишка притащил диск с какой-то новой и совершенно потрясной антивирусной программой, и пока Сергей возился с компьютером — это заняло около полутора часов, в течение которых Терехов бесцельно слонялся по комнатам, — он ощущал себя умирающим, лежавшим в палате реанимации, над ним склонился седой хирург, смотрел сочувственно и говорил в сторону, неизвестно к кому обращаясь: «Может, жить и будет, а вот функционировать — вряд ли».

— И что теперь делать? — хрустнув пальцами, нервно спросил Терехов.

— Диск отформатирую, — сообщил Сергей, — и запишите все заново. Все программы — это я вам помогу, — и все тексты.

— Смеешься? — мрачно сказал Терехов. — Девять романов? Я их, по-твоему, наизусть помню?

Сергей поднял на Терехова удивленный взгляд.

— А что, — с подозрением спросил он, — вы на дискетках ничего не сохраняли?

— Сохранял, — усмехнулся Терехов. — Ты прав. Не обращай внимания, я сейчас туго соображаю. Когда все будет готово?

— Еще час погуляйте, — оценил время Сергей, — а потом можете работать. Кстати, пахан последний ваш роман сегодня до утра читал, мать его в гостиную отправила, чтобы спать не мешал.

— «Смерть, как случай»?

— Откуда мне знать. Пахан сказал — последний. Я книжек не читаю — времени нет. И жалко.

— Чего жалко? — не понял Терехов. — Времени?

— Бумаги, — пояснил Сергей. — Столько лесов сгубили… Книги, если что, я читаю с экрана.

— Ты что — зеленый? — удивился Терехов. — Может, тебе еще и кур жалко, которых на птицефабриках выводят, а потом режут? Или коров с овцами?

— Вы еще скажите — голубой, — обиделся мальчишка. — Все у меня нормально. И с цветом тоже. Белый я. Идите, Владимир Эрнстович, не мешайте.

Ходить кругами по комнатам Терехову наскучило, и он отправился в магазин — купить кое-какие продукты и несколько банок пива, а на самом деле хотелось просто посидеть на скамейке, поглазеть на нервно дергавшиеся потоки машин, послушать обрывки чужих разговоров, попытаться по этим обрывкам понять содержание и пути чужих судеб. Может, и в дело что-нибудь пригодится. Для «Горошины девятого калибра», к примеру, он придумал идею и сюжет, подслушав, как двое парней, проходя мимо его скамейки, обсуждали незадачливую подружку, которая то ли спала с обоими, а потом не могла решить, от кого именно забеременела, то ли, наоборот, спала с кем-то третьим, а, подзалетев, скинула вину на приятелей, которые, похоже, ни сном, ни духом… ни, соответственно, другими частями тела…

День выдался жарким, пыльным, душным, и думалось не о сюжетах, а о вчерашнем случае в метро, хотя никаких новых мыслей в голове, естественно, не появилось. Он даже Варваре не позвонил — узнать, открылся ли нормально файл с романом. Впрочем, наверняка в издательстве все в порядке — иначе Варвара уже сама оборвала бы ему все телефоны.

Зазвонил мобильник, и Терехов поднес аппарат к уху.

— Ну, — сказал голос Сергея, — закончил я. Можете возвращаться.

И Терехов поспешил домой — начинать жизнь заново.

Пока он отсутствовал, Сергей вскипятил чайник, а на диване в гостиной сидела, задрав тощие ноги, светленькая девица — очередная подружка Сергея, звали ее то ли Роза, то ли Рина, Терехов не помнил, знакомство произошло неделю назад в темном подъезде, где Сергей пристроился с дамой на подоконнике между этажами и целовал взасос, отвлекшись на пару секунд, чтобы назвать Терехову имя девушки, хотя тот ничего и не спрашивал; в конце концов, у парня есть родители, и, к тому же, разве это не обычное в его возрасте занятие — целоваться?

— Здравствуйте, — приветливо сказал Терехов. — Не обращайте на меня внимания. Я буду компьютером заниматься, а вы тут хозяйничайте.

Он прошел в кабинет, закрыл дверь и дал себе железное слово не появляться в гостиной минимум два часа. Нечего детям в подъезде целоваться, пусть все будет культурно.

Программы Сергей уже установил, во всяком случае, иконка «Word» оказалась на месте, и Терехов первым делом решил переписать на «винт» свой новый роман.

Диск оказался пустым.

— Сволочь, — сказал Терехов.

Грабитель и шантажист успел не только украсть и вернуть дипломат — он еще и информацию с диска стер? С одного? А с того, второго, что Терехов, не проверяя, отдал Варваре? Неужели и с него тоже?.. Нет, во-первых, с уже записанного диска ничего не сотрешь — значит, диск попросту заменили. А во-вторых, Варька давно уже подняла бы шум, окажись диск порченным.

И все-таки…

Звонить в издательство было поздно — короткий день. Варвара вряд ли сидит дома, молодая девушка, не замужем… Терехов помнил номер ее мобильника, но проблема заключалась в том, что узнал он этот номер не от самой Варвары, а случайно подслушал, как она диктовала число подружке. Пользоваться не собирался, но ведь бывают случаи…

Терехов потянулся к телефону.

— Ой, это вы, Владимир Эрнстович! — сказала Варвара прежде, чем он успел раскрыть рот — увидела его номер на дисплее. — Что-нибудь резко случилось?

— Резко — ничего, — поспешил сказать Терехов. — Извини, Варя, что я в неурочное время… И вообще…

— Все в порядке, — сказала Варвара, но голос был не очень довольным. — Раз звоните — значит, надо, верно?

— Д-да, — помялся Терехов. — Я, собственно, только спросить хотел: файл мой вчерашний раскрылся ли? Вдруг сбой на диске…

— Был бы сбой, — резонно сказала Варвара, — я бы вам уже сто раз позвонила. Нет, все в порядке. Я даже успела прочитать — очень интересно, хотя не в стиле ваших прежних произведений, Владимир Эрнстович. Но это хорошо, ново. Даже скандально немного. Я уже передала в производственный…

— Скандально? — озадаченно переспросил Терехов. — С точки зрения редактуры…

— Нет, ваши тексты всегда очень чистые, — зачастила Варвара, похоже, ей хотелось быстрее закончить разговор. — Я просмотрела, отдала девочкам, а потом, при первой корректуре мы с вами поработаем, идет?

— Идет, — согласился Терехов.

Положив трубку, он закрыл глаза и мысленно восстановил текст разговора. Что-то было не так. Файл открылся — хорошо. Но при чем здесь скандал? Тривиальное продолжение предыдущего романа — на потребу читателям. Читатель это любит. Скандал он любит тоже, но скандалом в новом тереховском романе не пахло. Там даже не было ни единой литературной находки, которая хоть как-то отличила бы новый его опус от предыдущих. Уж это, будучи честным с самим собой, он знал наверняка.

Терехов не стремился быть скандальным писателем, как-то они с Варварой обсуждали, нужна ли ему такая известность. Варя считала, что не нужна, свой читатель у него есть, а скандал не всегда полезен — бывает, что старые поклонники отворачиваются, а новых не прибавляется. Нужно ли рисковать тиражами? Не нужно, — решили они.

О чем же тогда речь?

Ни о чем, — решил Терехов. Для понта сказала, для того, кто с ней в этот момент был рядом, цену себе набивала — вот, мол, скандального автора редактирую.

Терехов покачал головой и потянулся к полке, где стояли коробочки с дискетами и дисками.

Из гостиной слышны были странные звуки — то ли на диване кого-то душили, то ли по телевизору показывали сексуальную сцену. А может, все было наоборот: душили кого-то в телевизоре, а сексуальная сцена разыгрывалась на диване. Терехову было все равно.

Глава четвертая

Вроде бы ничего не происходило — вставал Терехов, как обычно, в семь с минутами, плелся в ванную, разгоняя утреннюю дурноту и подсознательно надеясь, что горячую воду перекрыли и душ принимать не придется, но теплосеть работала исправно, и он пускал горячую струю, снижал температуру до терпимой, а когда вода становилась слишком, по его мнению, холодной, заканчивал мучительную процедуру с осознанием честно выполненного долга. Голова, по крайней мере, становилась чистой — не волосы, хотя и волосы тоже, а что-то внутри черепа, то, что заведовало мыслями. Лист очищался, и когда, наскоро съев бутерброд с колбасой и запив чашкой кофе, Терехов садился к компьютеру, на этом чистом после купания листике в мозгу появлялись буквы, которые складывались в слова. Нужно было только правильно переписать эти слова — чтобы они появились на белом листе экрана.

В разговорах с коллегами Терехов, бывало, исподволь пытался узнать — как именно происходил у них процесс так называемого литературного творчества. Неужели они тоже ни о чем не думают, когда пишут свои опусы? Неужели и они переписывают тексты, сами собой возникающие в мозгу? Наверняка нет! У Брилева, к примеру, такие сложные предложения, что, дочитав до конца, забываешь, чем все начиналось. А у Кононыхина философская проза, любое предложение — особая мысль, да еще множество подтекстов, и наверняка каждое слово Мише приходится сто раз обдумать, прежде чем записать. Нет, каждый работает по-своему, никто не хочет раскрывать интимные подробности — с куда большим удовольствием приятели по цеху изображали в лицах, как выпивали в хорошей компании или водили к себе изумительных женщин.

Ну и ладно. Может, он один такой — пишет, не думая, а может, на самом деле, у него эти два процесса разделены: сначала думает, а потом пишет. Долго создает сюжет, конструирует героев, распределяет роли, даже репетирует с персонажами, как режиссер в театре, чтобы каждый действовал по плану, слушал партнера и умирал не тогда, когда ему заблагорассудится, а когда в него выстрелят или сунут нож под лопатку. Написав первую строчку будущего романа, Терехов точно представлял, как все закончится. Не знал только конкретных слов, описывающих уже известные ему события. А слова… Что слова? Слова — не мысли, почему бы им не сыпаться на лист из темного мешка подсознания и не распределяться так, как уже задумано?

Записанные Сергеем программы работали нормально, тексты Терехов перенес с дискет на «винчестер», недоставало только последнего романа, он даже решил попросить Варвару, чтобы она переслала ему файл электронной почтой, но все забывал, не к спеху это было — Терехов активно отдыхал, перечитывал собственные опусы, смотрел по телевизору сериалы, гулял и о Варваре вспоминал обычно ближе к вечеру, когда звонить в издательство было поздно.

По вечерам он ездил к Маргарите в Кунцево, и они неплохо проводили время, хотя раньше, много лет назад, когда Терехов еще был женатым мужчиной, встречи их, пусть даже более редкие, были совсем другими — возвышенными, страстными, по-настоящему нежными, но после того, как он ушел от Алены, у Терехова и с Маргаритой что-то разладилось. Они никогда не говорили на опасную для обоих тему, но страсть почему-то ушла, да и нежности в их отношениях было теперь не больше, чем в мексиканских сериалах. Маргарита работала в фирме по ремонту осветительных приборов, сидела на приеме, домой приходила взвинченная, потому что клиент, ясное дело, попадался всякий, а теперь время такое — с каждым нужно по-особому, даже явным психам приходится идти навстречу, к вечеру Маргарита валилась с ног, иногда и на Терехова кричала, хотя сразу остывала, просила прощения и после таких вспышек в постели была особенно внимательна к его мужским желаниям.

На ночь у Маргариты Терехов не оставался ни разу — так повелось еще во времена Алены, а потом они не стали ничего менять, Терехов привык вставать рано, а Маргарита раньше восьми не просыпалась, ей и в восемь — под резкий звон будильника — с трудом удавалось открыть глаза, она была сова, потому и на работу устроилась, чтобы приходить к десяти. Засыпала Маргарита за полночь, и Терехова раздражал свет ночника. Дома ему было лучше, спокойнее, почему-то даже надежнее.

Недели через две после странного происшествия в метро позвонила Варвара и сообщила, что готова первая корректура и хорошо бы Владимиру Эрнстовичу приехать в редакцию завтра, желательно сразу после обеда, они бы все вычитали, и он бы посмотрел макет обложки, женщина-оборотень выглядит очень неплохо и сексуально.

Какая женщина-оборотень? — удивился Терехов, но вслух не спросил, он хорошо знал фантазию издательских художников, на обложке первого его романа они изобразили неземную планету с красным небом, хотя действие происходило, естественно, в России, и Наташа из художественного отдела даже говорить не хотела, откуда появилась странная картинка. «Читатель это любит», — вот и все объяснение. Завтра погляжу, что они там еще учудили, — решил Терехов.

* * *

Варвара, должно быть, поругалась с женихом. Она сидела за своим столом надутая, папки с распечатками рукописей были отодвинуты в дальний угол, к окну, Варя нервно вертела в пальцах авторучку и на приветствие Терехова ответила небрежно, будто он был не постоянным автором, а случайным посетителем, которого лучше сразу послать подальше, иначе придется потом возиться с глупой графоманской тягомотиной, а жизнь коротка, и зарплата маленькая.

Терехов присел на стул напротив Варвары, хотел было спросить о самочувствии и о том, не случилось ли с ней какой-нибудь неприятности, но сидевшая за соседним столом Инга Воропаева, редактор старой еще, советской школы, сделала ему предупреждающий знак, и Терехов ничего спрашивать не стал, сидел спокойно, дожидался, пока Варвара обратит на него свое не очень сегодня благосклонное внимание.

— Собственно, Владимир Эрнстович, — сказала Варвара, не поднимая головы, — вам не ко мне, а к Дине. В соседнюю комнату.

— Да-да, конечно, — облегченно вздохнул Терехов и, подняв злосчастный «дипломат», который он после происшествия в метро держал крепче, чем иные спортсмены выигранный в упорной борьбе хрустальный кубок, направился в корректорскую, где Дина Львовна, прекрасно с ним знакомая по работе с двумя последними книгами, встретила Терехова улыбкой, призывным взглядом и словами, приведшими его в совершенно уже полное недоумение:

— Ой, Владимир Эрнстович, вы просто фурор совершили. Не ожидала от вас. Раньше вы гораздо проще писали, а теперь такой сложный текст! Некоторые слова я даже в словаре не нашла. Вот на двадцать третьей странице — «камбанилла». Через «б» или все-таки через «п»?

— Камбанилла? — переспросил Терехов, глядя на текст, расположенный к нему вверх ногами. — Вы уверены, что ни с кем меня не путаете, Дина Львовна?

— Ой, Владимир Эрнстович, с кем вас можно спутать? — проворковала Дина. — Разве с Приговым?

Сравнение с поэтом-постмодернистом не вызвало у Терехова положительных эмоций, такую литературу он не любил, не понимал и, тем более, не мог написать ничего в подобном духе, даже если бы вдруг сильно этого захотел.

— Вот, — Дина наконец повернула распечатку, чтобы Терехов мог прочитать подчеркнутые ею на странице места. Придвинув к себе листы, он прочел с возраставшим ощущением паники:

«Левия была настигнута врасплох этим проявлением чувственности у старого бонвивана, отступила к камбанилле, прислонилась спиной к жаркой шероховатой поверхности и закрыла глаза, уйдя не в себя, а в тот мир, который бурлил в ней, пенился и искал выхода».

— Э-э… — промямлил Терехов, — это не мое, извините.

— Что значит — не ваше? — захлопала глазами Дина и вытянула из-под горки бумаги титульную страницу. — Не ваше?

— «Владимир Терехов, — прочитал он вслух. — Вторжение в Элинор».

— Но моя вещь, — сказал Терехов, — называется «Смерть, как видимость».

— Да? — улыбнулась Дина. — Но это ваша фамилия, Владимир Эрнстович!

— Моя, но… Откуда вы взяли этот текст?

— Ну… — забеспокоилась Дина. — Варя дала. Сняла с вашего диска. А диск вы принесли сами, это при мне происходило, у вас тогда еще какая-то история была с «дипломатом». Вот с этим, — она показала на стоявший у ног Терехова «дипломат», будто он мог подтвердить ее слова.

— Пойдемте, Дина Львовна, — Терехов затолкал листы в папку и с этим доказательством небрежного отношения редактора к автору пошел из комнаты, забыв даже о «дипломате». Дина семенила следом, что-то на ходу рассказывая, но ни одно ее слово до сознания Терехова не доходило. «Камбанилла, — повторял он про себя. — Элинор. Камбанилла»…

Варвара по-прежнему вертела в пальцах авторучку и думала, должно быть, о своей незадавшейся жизни. Двадцать три года, а еще не замужем…

Терехов положил перед ней папку и сказал самым любезным тоном, на какой оказался способен:

— Варенька, ты уверена, что это мое произведение? Я имею в виду — посмотри, пожалуйста, мой диск. Если он, конечно, сохранился.

— Не понимаю, — сказала Варвара. — Что вы хотите сказать, Владимир Эрнстович?

— Просто поставь мой диск, я хочу видеть текст на экране.

Коробочка с дисками лежала на компьютерном столе, Варваре пришлось встать, обойти Терехова, сесть во вращающееся кресло, и все это проделано было так медленно и с таким видимым усилием, что Терехову стало жаль девушку, он искренне возненавидел ее жениха или иного мужчину, способного доставить даме сердца невообразимые страдания.

Диск он узнал, это был тот диск, который он передал Варваре две недели назад. И наклейка сохранилась: «Терехов. Смерть, как видимость».

— Вот, — с удовлетворением произнес Терехов. — Именно.

Варвара вставила диск в дисковод, потыкала указательным пальцем в клавиатуру, на экране возникла страница «Word», и всплыл текст:

«Владимир Терехов. Вторжение в Элинор.

Глава первая, для неискушенных читателей.

Левия поднялась со своего ложа, сознавая, что претерпела в последние часы вовсе не те превращения, какие ожидала»…

— Черт! — воскликнул Терехов. — Это не мой текст! Я не понимаю! Что происходит?

Следующие два с половиной часа до окончания рабочего дня остались в его памяти сплошным серым кошмаром. Сначала он кричал на Варвару, а Варвара кричала на него, потом оба они кричали на парня, имени которого Терехов не знал и который работал в издательстве компьютерным гением. На самом деле должность его звучала иначе, но занимался он тем, что исправлял компьютерные баги и приводил в порядок сбойные — если такие попадались — диски и дискеты.

Накричавшись, все трое отправились к главному редактору издательства Михаилу Евгеньевичу Хрунову, прихватив по дороге Дину Львовну. В кабинет их не хотела пускать секретарша Валентина Николаевна, и в приемной они еще немного покричали, причем парень-компьютерщик кричал теперь громче остальных, поскольку сообразил, что вину за странный баг свалят именно на его ни в чем не повинную голову.

В кабинете Хрунова они оказались за пять минут до окончания рабочего дня, но главред, в отличие от Дины и компьютерного гения, никуда не торопился — на вечер у него были билеты в Театр на Таганке, названия пьесы он не знал, да это и не имело значения, театр он все равно не любил, но жене нравилось «выезжать в свет», и Хрунов регулярно — не реже двух раз в месяц — вывозил свою Лизу в общественные места, неимоверно при этом скучая и ожидая любого подходящего случая, чтобы запустить руку в сумку, с которой он не расставался даже на театральном представлении, вытащить новую книгу его издательства и углубиться в чтение, доставлявшее гораздо большее наслаждение, чем наблюдение за артистами, без толку метавшимися на сцене и своими воплями только портившими напечатанный на бумаге текст.

— Михаил Евгеньевич, — твердо заявил Терехов, — произошла странная и очень неприятная история. Каким-то образом текст моего романа оказался заменен другим.

— Ха! — бросил с презрением компьютерщик, всем видом показывая, что автор несет чушь, поскольку сам и принес в издательство текст, от которого сейчас так упорно открещивается.

— Да? — спокойно сказал Хрунов. Жена должна была заехать за ним на машине, у него оставался еще час времени, и в возникшей ситуации он мог разобраться без спешки, гнева и пристрастия. — Варенька, на какой стадии работа?

— Готова первая корректура, — мрачно сказала Варвара. — Согласно плану, книгу нужно сдать в типографию в понедельник.

— Сегодня среда, — сообразил Хрунов. — Два рабочих дня. Если Владимир Эрнстович заменит рукопись…

— Не успеем! — сказала Варвара.

— Когда ж мне читать столько? — одновременно воскликнула Дина.

Компьютерный гений промолчал — это была не его проблема, — а Терехов объяснил наконец ситуацию, в которую за два прошедших часа женщины врубиться так и не сумели:

— Я не могу заменить рукопись, — сказал он. — У меня ее нет.

— Как это? — не понял Хрунов. — Существует же копия. На диске, на «винте»…

Сдерживая эмоции и подбирая слова, чтобы не использовать при женщинах нецензурных выражений, Терехов рассказал о происшествии в метро, исчезновении и возвращении «дипломата», о вирусе, внезапно поразившем его компьютер, и о том, наконец, что ни единой копии нового романа — кроме сданной в издательство — у него не осталось. И если в издательстве текст оказался кем-то подменен…

— Текст был на диске, а диск принесли вы, — встрял наконец в разговор компьютерщик.

— Черт! — воскликнул Терехов. — Значит, этот грабитель из метро… Он заменил диск с моим романом и записал какой-то другой!

— Под вашей фамилией? — поднял брови Хрунов. — Так не бывает, извините… Варенька, то, что нам принес Владимир Эрнстович и от чего сейчас почему-то отказывается, — это хорошая книга?

Варвара переглянулась с Диной, посмотрела на Терехова и твердо сказала:

— Да. Хорошая. В сто раз лучше той дряни, что писал Владимир Эрнстович раньше.

Такого выпада от всегда вежливой Варвары Терехов не ожидал совершенно и потому не сумел издать ни звука, только повел шеей, будто ему не хватало воздуха.

— Как называется? — спросил Хрунов. — Я имею в виду то, что готово к сдаче.

— «Вторжение в Элинор», — сказала Варвара.

— Ничего, — оценил Хрунов. — Продолжайте работать. Другого романа нам Владимир Эрнстович представить не может, верно?

— Да я вам что — Россини? — вырвалось у Терехова. Почему ему в голову пришло имя итальянского композитора, он не знал и сам — кажется, слышал о том, что, оказавшись в похожей ситуации (в начале девятнадцатого века?), Россини за неделю написал новую оперу, оказавшуюся тем самым «Севильским цирюльником», которым уже почти два столетия восхищались меломаны.

— Не может, — сделал вывод Хрунов, знавший, видимо, что Россини все-таки не успел за неделю написать новую оперу. — Продолжайте работать, — повторил он. — В другой раз Владимир Эрнстович будет внимательнее. А рукопись, — он протянул руку к папке, которую Дина прижимала к груди, — я на досуге почитаю. Если что — придется вам, Владимир Эрнстович, возвращать аванс и оплачивать непроизводительные издательские расходы.

Возразить Терехов не успел — заверещал лежавший на столе мобильник, Хрунов одной рукой прижал к уху телефон, а другую протянул за папкой с рукописью. Звонила жена, она подъезжала к зданию издательства, нужно было спускаться. А папку он возьмет с собой — почитает в антракте. Мудрит Терехов — написал, наверно, нечто новое, для самого неожиданное, и боится, что не издадим, вот и устроил перестраховку… Почитаем, увидим.

— Черт, черт, черт! — воскликнул Терехов, осознав, что стоит в холле один и держит в руке злосчастный «дипломат».

Рабочий день закончился, люди шли к выходу, будто ручьи сливались у дверей в широкую реку, упиравшуюся в плотину.

Глава пятая

«Это была ночь, какой не могло существовать в природе. Ночь, для которой не было придумано законов. Ночь сна и ночь бессонницы, они были вдвоем в бесконечном мире, они были всемогущи и беспомощны. Левия лежала, заглядывая в глаза звездам, и говорила с ними, что-то шептала — наверно, о нем, и он лежал рядом, гладил обеими руками ее удивительные волосы, к которым еще вчера боялся прикоснуться, как боишься коснуться хрупкой статуэтки, он любил Левию и очень боялся потерять ее именно сейчас, в эту ночь, когда все стало возможно и когда все, ставшее вдруг возможным, способно было проявить себя в самой неожиданной, никем не предсказанной форме — в этих облаках, к примеру, выписывавших в темном небе пируэты имен: его и Левии, и еще чьи-то имена, которые он не мог прочитать, потому что не мог сосредоточиться ни на чем, что не было ею, его любимой, его счастьем, его жизнью»…

— Господи, — сказал Терехов вслух, — какая нескончаемая фраза! Так нельзя писать, читатель заснет, это безумие!

Но так оказался написан весь этот странный роман — его роман, «Вторжение в Элинор», на титульной странице значилась его фамилия, и вот еще странность: Терехов действительно хотел иногда написать так, он подозревал в себе подобное чувственно-словесное извращение, подспудное желание душевной сложности; наверное, это общее свойство авторов, пишущих простым, понятным и доступным, но в то же время вполне литературным — профессиональным — языком. Простое хочет стать сложным, сложное хочет выглядеть простым.

Но такого он бы не написал, даже если бы очень захотел. Впрочем, несмотря на обилие длинных фраз, невнятных мыслей, будто рассчитанных на собственное умственное усилие читателей, пространных рассуждений о проблемах, до которых общество, по мнению Терехова, еще не доросло — несмотря на эти очевидные для специалиста огрехи, роман завораживал, приковывал внимание и не отпускал до последней строчки, до слов: «И шли они долго, а когда дошли, то поняли, что все только начинается, потому что место, куда привела их дорога, было — Элинор».

Элинор, куда стремился попасть главный герой по имени Ноэль, был не страной вовсе, как решил Терехов после первых двух-трех страниц, и не вымышленным пространством идеи, и не улицей за соседним поворотом, и не юношеской мечтой о несбывшемся. Элинор был… Нет, даже дочитав до конца, Терехов не мог дать правильного определения, потому что ощущения его менялись от страницы к странице, и представления об Элиноре менялись тоже по мере того, как приходила к Ноэлю настоящая любовь и уходила опять, и возвращалась через годы, чтобы вновь уйти, как ему каждый раз казалось, — навсегда.

Это был роман о любви, он был написан, как роман о любви, но по сюжету «Вторжение в Элинор», как ни удивительно, было типичным современным триллером — с убийцами, политическими интригами, никак, вроде бы, не связанными с любовными томлениями Ноэля, но определявшими суть происходившего на многих страницах.

Терехов читал текст, подписанный его именем, и завидовал лютой завистью — он знал собственные литературные возможности, им далеко было до уровня, продемонстрированного автором «Вторжения»… Кем?

Владимир Терехов — стояло на титуле.

Что это могло означать? Некто украл в метро его «дипломат» именно для того, чтобы подменить диск с романом — иначе, будучи в здравом уме и твердой памяти, невозможно объяснить, каким образом возникло «Вторжение в Элинор», не им написанное, но только ему теперь принадлежавшее.

В конце концов, он заплатил за этот текст — пусть и символическую цену в тысячу рублей, но заплатил из собственного кармана. Купил рукопись — правда, он верил, что возвращал свою собственность, а получил…

Он и получил свою — разве роман подписан чужим, а не его, именем?

Зачем? И кто мог заранее знать, что в тот же день его компьютер окажется поражен вирусом, который уничтожит остальные копии злосчастного романа?

В жизни возможны, конечно, самые удивительные совпадения, но поверить в то, что случившееся было цепью никем не контролируемых случайностей, Терехов не мог.

Кому-то было очень нужно, чтобы именно он стал автором романа «Вторжение в Элинор». Кто-то тщательно продумал акцию и совершил ее с блеском, не оставив ни одной ниточки, за который можно было бы потянуть.

Зачем?

Терехов понял, что мысли его начали двигаться по замкнутому кругу, и заставил себя выключить компьютер, пока роман не заставил читать себя еще раз. В который? Третий или четвертый?

Ужасно длинные фразы. Но они перемежались фразами короткими, как ударами ножом наотмашь. Очень невнятные мысли, но среди них Терехов нашел несколько удивительно мудрых, как на любимых им в детстве картинках, где в запутанных линиях нарисованных деревьев можно было найти контуры медведей, лис, зайцев и охотников. Терехов любил разглядывать такие картинки, искать и находить. Он и теперь находил в тексте мысли, которые автор то ли умело запрятал среди нагромождения лишних, казалось бы, слов, то ли волей не автора, а слепого случая текст оказался так организован, что при чтении распадался на мысли, как того хотелось читателю, а автор в этой работе вроде бы и не принимал участия.

Странный роман. Притягательный, как запретный плод, кислый, как недозрелое яблоко, вяжущий, как неспелая хурма, клейкий, как древесная смола… Оторваться невозможно.

Что же делать? Терехов думал об этом, стоя под душем, вода была слишком горячей, но его била мелкая дрожь, он никак не мог согреться.

Что скажут коллеги? Терехов свихнулся, изменил жанру, возомнил себя Сартром, Кафкой или, на худой конец, Коэльо с Пересом-Реверте.

Это будут слова завистников, потому что никто из них не способен написать ничего подобного «Вторжению в Элинор». И Терехов не способен тоже, но так уж получилось, такое выдалось стечение обстоятельств. Пусть это чья-то дьявольская задумка, но, черт возьми, если литературный скандал сам идет в руки, если все подстроено именно так, а не иначе, почему он должен сопротивляться и мучить себя вопросами, на которые все равно не найдет ответов?

И самое главное — не возвращать же Хрунову аванс, на самом деле! «Процесс пошел», — как говорил по иному, конечно, поводу бывший генеральный секретарь и первый президент бывшего Союза. Пошел издательский процесс, ну и пусть себе идет, не все в природе можно остановить. И не нужно.

Когда Терехов обтерся полотенцем и почувствовал, что перестал дрожать, он услышал, что в гостиной надрывался телефон. Надрывался по-особому — будто звук утомился звучать, и аппарат хрипел скорее по инерции, а на самом деле абонент на другом конце линии давно перестал надеяться на то, что его услышат.

— Да! — воскликнул Терехов, схватив трубку влажной ладонью.

Тишина. Ему послышалось чье-то легкое дыхание, но это, скорее всего, были помехи. Почему-то Терехову показалось, что звонит похититель-шантажист, тот самый, что слупил с него кусок и подсунул чужой текст.

— Эй, — сказал Терехов, переложив трубку от одного уха к другому, — зачем вы это сделали? Чего вам от меня на самом деле надо? Кто вы, в конце-то концов?

— Володенька, — сказал смущенный голос Маргариты, — ты извини, что звоню так поздно, но у тебя весь вечер странные гудки, будто трубка неправильно лежит, и я беспокоилась…

Терехов бросил взгляд на часы, висевшие на стене над компьютером — десять минут второго. Ночи, Господи ты боже мой! Маргарита никогда не звонила ему так поздно — собственно, для нее это было еще не позднее время, но она прекрасно знала, что Терехов ложится не позднее полуночи.

— Все в порядке, Рита, — раздраженно сказал Терехов. — Я сплю.

— А… У меня такое ощущение…

Услышав его голос и поняв, что волновалась напрасно, Маргарита не знала, что сказать. Действительно, с чего это она забеспокоилась? Ну, трубка лежала неправильно, все время сигналы «занято». Разве это повод?

— Спи, дорогой, — сказала Маргарита, но в голосе ее все-таки звучало сомнение: неужели напрасно женская интуиция заставляла ее раз за разом набирать номер? Что-то происходило с ее Володей, говорить он не хочет, и это совсем плохо…

— Спокойной ночи, — сказал Терехов и положил трубку. Он не хотел больше слышать голос Маргариты. Он не хотел ее больше видеть. Он больше не смог бы прикоснуться к ее матовой коже, к ее пухлой мягкой груди, к ее широким бедрам. Он уже давно не любил Риту, и они оба это понимали, но сейчас он ее и не хотел. Будто женщина из Элинора по имени Левия Гардена заняла в его мыслях, в его сердце место, принадлежавшее Маргарите по тому простому праву, что она была живой, а Левия — придуманной, да еще не им, а кем-то, и навязанной ему в героини, любовницы, оживленной его воображением и теперь казавшейся единственной живой женщиной в его окружении.

— Черт, черт, черт! — пробормотал Терехов.

Он едва доплелся до кровати и уснул прежде, чем сумел откинуть покрывало. И снилась ему ночь, какой не могло существовать в природе, ночь придуманного им Элинора. Во сне он почему-то не сомневался в собственном авторстве, помнил о нем и с этой мыслью проснулся, когда солнце поливало своим светом стены — один из лучей рикошетом попал ему на лицо, и когда Терехов открыл глаза, ему показалось сначала, что он не у себя дома, а в Элиноре.

«В моем Элиноре», — подумал он.

Почему он вчера сомневался в том, что способен написать такой роман?

* * *

Обычно после сдачи готовой рукописи в издательство Терехов позволял себе не больше двух-трех дней отдыха от литературной деятельности. Не то чтобы он был приверженцем известного изречения Юрия Олеши «Ни для без строчки!» (Терехов был уверен, что придумано и сказано это было для красного словца, наверняка в жизни Олеши были дни и даже недели, когда он не сочинял ничего и даже подумать не мог о том, чтобы записать на бумагу какую-нибудь осмысленную строку), просто он полагал, что после каждого цикла рабочей активности организму требуется отдых — и не все ли равно, чем именно организм занимался: валил деревья, перебирал картошку на базе или стучал пальцами по клавиатуре? Каждый вид рабочей деятельности требует своего отдохновения. Повалил дерево — сыграй в карты и выпей чекушку. Написал роман — поезжай на природу, походи по лесу, посети знакомых, которые уже и думать перестали, что ты о них помнишь, а ты — вот он, живой и вполне пригодный к общению.

Отдых, безусловно, необходим, но длительный отдых расхолаживает, приводит к результатам, прямо противоположным тем, какие ты ожидаешь. Знакомый физик-теоретик говорил как-то, что отдых, превышающий неделю, выбивает его из колеи на целый месяц — приходится заново вводить себя в состояние мыслительной активности, без которого невозможно придумать ничего вразумительного. Писательство, по мнению Терехова, от работы физика отличалось разве только способом интерпретации фактов. Научная логика не совпадает с логикой житейской, вот и вся разница. А так одно и то же — физические эксперименты аналогичны жизненным, наблюдения за метеорами и какими-то там квантовыми частицами сродни наблюдениям за характерами и поступками, и обобщать писателю приходится практически так же, как физику, создающему единую теорию из разрозненных сведений.

Три дня отдыха — и следующий роман ждал, когда Терехов приложит, наконец, к нему свою руку.

Сейчас все было иначе. Третью неделю после того, как подмена рукописи была обнаружена, Терехов не находил себе места, по утрам занимался никчемной деятельностью — перечитывал написанное прежде, днем бродил по окрестным улицам, не уходя от дома слишком далеко — почему-то ему казалось, что он потеряется в городе, знакомом с молодости, улицы, по которым он тысячи раз ходил в обеих направлениях, казались ему чужими, он замечал то, что не бросалось в глаза прежде, и удивлялся этим открытиям — на Вавилова, где, по идее, ему был известен каждый камень и каждая выбоина в асфальте, Терехов обнаружил небольшой садик во дворе за мрачно-зелеными металлическими воротами. Садик был чахлым — три поникшие липы и пыльный куст, — но между деревьями стояла скамья с наполовину выломанным сиденьем, и здесь можно было приземлиться, смотреть на слепые стены окружавших двор домов и думать о чем-нибудь, может, даже о том, что раньше здесь была настоящая волшебная страна, описанная Уэллсом в рассказе «Дверь в стене», а потом мир изменился, и соответственно изменились все его волшебные отражения, и маленькая зеленая дверь стала огромными темно-зелеными воротами, прекрасный сад обратился в куцую липовую аллею из трех деревьев, а запах волшебства выветрился вовсе, перебитый запахом гари, уличного смрада и обычного человеческого неверия.

Терехов сидел на раскачивавшейся от малейшего движения скамье и размышлял о том, что станет делать, когда «Вторжение в Элинор» выйдет из печати и придется не только отвечать на недоуменные вопросы знакомых, коллег и прочих поклонников, но еще и писать нечто новое, соответствующее, потому что другими станут не только чужие ожидания, но и его собственные.

Разве он сможет? Нет. Исключено. И не станет ли публикация «Элинора» концом его литературной карьеры?

По вечерам Терехов приезжал к Маргарите, проводил с ней час-другой будто по обязанности, оба тяготились происходившим, понимали, что не осталось между ними ничего, кроме физического желания, простой природной потребности, да и это желание угасало стремительно, сменялось усталостью, и дней через десять после памятного ночного звонка Маргарита сама вдруг заявила, никто ее за язык не тянул, Терехов готов был сохранять натужные эти отношения, ему очень не хотелось именно сейчас что бы то ни было менять в своей жизни:

— Володя, — сказала она, провожая Терехова до двери, — может, ты не будешь больше приходить?

Он остановился на пороге, удивленно поднял брови, в груди заныло от ощущения новых перемен. Да, ему постыла Маргарита, себе он в этом признавался охотно и даже представлял, как скажет ей «прости», но почему-то не мог признать за ней права сказать это «прости» первой.

— Но я… — Терехов не нашелся, что сказать. «Хорошо?» Обидится, это ясно. А возражать не хотелось.

— Не надо, — Маргарита закрыла ему губы ладонью, развернула вокруг оси и вытолкнула на лестничную площадку, хотя — Терехов это почему-то отчетливо чувствовал по движениям ее мягких рук — больше всего ей хотелось совсем противоположного.

Он вернулся домой и ждал звонка, Маргарита не позвонила, и тогда часа в два ночи он позвонил сам, но сразу бросил трубку — возникла вдруг странная мысль о том, что за эти часы она привела к себе кого-нибудь другого, и своим поздним звонком Терехов помешает им быть вместе.

Глупая была мысль и не очень порядочная по отношению к Маргарите, но она почему-то окончательно успокоила Терехова, и несколько следующих дней он ходил по вечерам в гости к знакомым и даже возобновил если не дружбу, то нормальные отношения с дальними родственниками в Черемушках — совсем вроде бы рядом с его домом, но не виделись они уже лет пять после нелепого и давно забытого инцидента. Приняли его хорошо, много было разговоров, и Терехов тоже много рассказывал о своей писательской — богемной, как полагали родственники, — жизни.

На вопросы о том, когда выйдет его новая книга, Терехов отвечал коротко: «Скоро», и нежелание автора говорить о своем неопубликованном романе выглядело нормальной скромностью, а порой даже многозначительным намеком на ожидаемую сенсацию.

Варвара не звонила, и он не звонил в издательство, будто производственный процесс его не интересовал совершенно — да так оно и было на самом деле, в отличие от прежних лет, когда он старался «держать руку на пульсе» и о выходе сигнального экземпляра узнавал за сутки до того, как книга попадала на стол редактора.

* * *

Сухая пора бабьего лета закончилась в тот самый день, когда «Вторжение в Элинор» появилось на прилавках книжных магазинов и на лотках у станций метро. С раннего утра зарядил нудный осенний дождь, тучи висели над крышами, будто придавленные собственной тяжестью, выходить из дома в такую погоду Терехов не собирался, лежал на диване и читал Акунина. Он хорошо относился к этому незаурядному писателю, хотя и считал, что сюжеты тот сочинять не умеет, передирает их из западной детективной классики, но стиль у него неординарный, а эпоха, которую он описывает — во всяком случае, в первых романах о Фандорине, — действительно самая интересная и загадочная в российской истории.

Терехов как раз дошел до момента, когда на преступницу в романе «Левиафан» свалился тяжелый корабельный буфет (Господи, разве должно быть такое в классическом детективе?). Звонок телефона оторвал его от размышлений о недопустимости слепой игры случая в раскрытии литературного преступления, и Терехов потянулся к трубке, сожалея о том, что не может высказать автору свои критические замечания. С Чхартишвили он знаком не был, поскольку, как и автор «Левиафана», не очень-то любил посещать публичные писательские сборища.

— Послушай, Володька, ты гений, понимаешь, это совсем новое у тебя, ну просто класс, — забубнил в трубку голос Алексея Гнедина, бывшего коллеги по институту, где Терехов работал до ухода на вольные писательские хлеба. Гнедин звонил обычно два-три раза в году — в дни, когда выходил очередной тереховский опус. По дороге на работу Алексей покупал книгу в «Библиоглобусе» и час спустя искал приятеля, чтобы поздравить с новым успехом.

— Я на одном дыхании прочитал, — продолжал Гнедин. — Ты слышишь, до сих пор вздохнуть не могу?

— А что, — спросил Терехов, — книга уже в продаже?

Дурацкий вопрос, — подумал он. — Где ее еще мог взять Алексей?

— В продаже, — сообщил Гнедин. — Но наверняка скоро исчезнет. Раскупят. Послушай, а эта Левия — у нее есть реальный прототип? Очень она похожа на Таньку… ну, ты ее должен помнить… Случайно не с нее списывал?

Терехов не помнил никакой Таньки и продолжать разговор не хотел. Книга вышла.

И что теперь?

* * *

Ничего особенного. Позвонила Варвара и сообщила то, что Терехов уже знал. Были и другие звонки, стандартные, как почтовая поздравительная открытка, отвечал Терехов тоже стандартно, не вкладывая эмоций: да, не совсем для меня обычная книга, да, долго думал, конечно, там много фантастики, точнее — фантазии, гротеска, согласен, именно гротеск, преувеличение парадоксальным образом приближают в наши дни литературу к реальности.

Под вечер он неожиданно для себя сочинил замечательную завязку для нового триллера — сыграла какая-то фраза из разговора, он даже не помнил с кем: так с ним часто происходило, что-то цеплялось в мозгу, что-то всплывало, а что-то погружалось. В общем, нормальная игра воображения. Терехов сел к компьютеру и записал пришедшую идею в новый файл. Вот, подумал он, хорошо-то как, утром вышла книга, а к вечеру я уже готов начать следующую, и теперь-то уж, конечно, со мной подобного казуса не случится. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Каждый день буду переносить написанное на дискеты. На две. И хранить в разных коробочках. Каждый день проверять жесткий диск на вирусы — вообще-то поставленная Сергеем новая программа делает это сама при включении компьютера и всякий раз, когда получает электронную почту, но все равно — доверяя, проверяй, электроника уже подвела один раз, теперь он сам будет следить, чтобы ничто не помешало ему работать так, как он может, и писать то, что хочет.

Почему-то захотелось увидеть Маргариту, он знал, что это будет тягостное свидание, но сегодня можно, последний раз, на самом деле последний — он ведь обещал ей еще полгода назад, что она будет первой, кому он подарит свою новую книгу. И напишет романтическое посвящение. Обещания нужно выполнять, даже если изменились обстоятельства.

К тому же, Терехову просто хотелось подержать книгу в руках. Элинор. Почувствовать, как это бывает, когда женщине приносят ребенка, которого она не рожала, и говорят: «Вот ваш сын», и она знает, что другого не будет, так уж произошло, нужно принять случившееся, прижать сыночка к груди… а если он не похож, ну просто ни на кого — чужое существо, как же ей с ним… И не скажешь, не отдашь, даже самым близким придется теперь лгать всю жизнь.

В магазине «Книжный червь» Терехов подошел к полкам с детективами и триллерами, «Вторжение в Элинор» он узнал издалека, хотя не видел даже макета обложки — книга выделялась среди других, вместо грудастых баб с пистолетами или воинственных мужиков с огромными кулаками изображено было на обложке странное лицо, вроде даже не человеческое, но точно женское, узкие глаза, пухлые губы, и взгляд неземной. Книгу брали — на полке стояло всего два экземпляра, хотя обычно выставляли по десять.

Терехов подержал книгу в руках, перелистал, женщина с обложки улыбнулась ему с какой-то наигранной печалью, губы ее чуть раздвинулись, будто она хотела сказать автору что-то одной ей известное, но стеснялась сделать это при всех, кто-то толкнул Терехова в плечо, забрал с полки последний экземпляр книги, и тогда Терехов очнулся, пошел к кассе, кассирша сегодня была новой, молоденькая девушка, чем-то (челкой, наверное) похожа на Варвару, она отбила Терехову чек, даже не подняв на него взгляда, а ведь обычно кассирши в «Черве» его узнавали, улыбались приветливо, поздравляли с новой книгой, а Нина Анатольевна, работавшая в книготорговле лет уже тридцать с хвостиком, непременно сообщала, сколько экземпляров было привезено со склада, сколько выставлено на продажу и сколько осталось — оставалось обычно не много, книги Терехова шли хорошо.

Он вышел на улицу и остановился в задумчивости. Все еще хотелось к Маргарите — вот уже и книга в «дипломате», осталось только написать что-нибудь на память, и все в их отношениях вернется на круги своя, она ведь наверняка маялась от одиночества и ждала, когда Терехов поймет, что прогнала она его, поддавшись минутной хандре, а на самом деле эти три недели и для нее растянулись на целый год жизни, который она сама у себя отняла.

Думая о Маргарите, Терехов, тем не менее, почему-то шел домой, аккуратно обходя лужицы, которых не было всего полчаса назад — неужели, пока он был в магазине, успел пройти короткий осенний ливень?

Телефонный звонок он услышал еще на лестничной площадке. Пока он отпирал дверь, звонок прекратился, но секунд через десять аппарат опять подал голос, и Терехов, не представляя, что будет потом очень долго проклинать эту минуту, поднял трубку.

— Слушаю, — сказал он.

В трубке дышали громко, напряженно и — почему-то Терехов сразу ощутил это — враждебно.

— Я слушаю, — повторил он. — Говорите.

— Ты… — выдохнул тяжелый голос, лишенный всех интонаций, кроме единственной, которую Терехов не сразу определил, потому что не ожидал, не думал, не хотел. — Ты! Ты взял у меня жизнь!

— Что? Не понимаю… — пролепетал Терехов, ощущая себя раздавленным обрушившейся на него глыбой ненависти. Сердце бешено заколотилось между ребрами, и Терехову пришлось сесть.

— Не понимаешь? — голос в трубке не имел материальной составляющей, это была ненависть в чистом виде, направленная мысль, а не сотрясение воздуха или движение электронов по телефонному проводу. — Мне незачем жить! Я писал эту книгу двадцать три года. Элинор. Левия — женщина, которую…

— Но послушайте, — попытался Терехов вклиниться в поток слов, ни одно из которых не имело смысла, — послушайте же…

— И жить ты будешь, потому что умру я, — жестко сказал голос чьей-то ненависти, а затем трубку, должно быть, бросили на стол, судя по сухому стуку, но отбойных гудков, которых ожидал Терехов, не было, и он слышал, как кто-то обо что-то споткнулся, где-то что-то упало, он хотел сказать этому человеку, что ему самому очень неприятно, и с самого начала это все было странно, ужасно и…

Громкий щелчок ударил Терехова по барабанной перепонке, он инстинктивно отодвинул трубку от уха, и потому гудки отбоя показались ему далекими, как пунктир инверсионного следа пролетевшего на большой высоте самолета.

Что это было? Похоже на выстрел. Чепуха. Если даже кто-то стрелял, то наверняка не в себя — иначе кто положил трубку на рычаг?

Почему-то эта мысль — простенькая с точки зрения дедуктивного анализа — полностью овладела сознанием Терехова. Если тот положил трубку, значит, не стрелял, а просто громко хлопнул чем-то обо что-то. Напугать хотел. Значит, все несерьезно. Значит, это чей-то дурацкий, просто совершенно идиотский розыгрыш. Чей-то, кто знал о случившемся с рукописью.

Кто знал-то? Варвара? Хрунов? Сергей? Нет, Сергей знать не мог. Варя хоть и не очень умная девушка, но ведь и глупа не настолько, чтобы в день выхода книги устраивать такое с автором, с которым ей еще работать и работать. А Хрунов вовсе на подобные выходки не способен — как только Терехову в голову пришло: подумать о главреде издательства?

Розыгрыш, — думал он, отмеряя себе на кухне десять капель корвалола: сердце колотилось, будто ему дали пинка, и еще возникла боль, правда не под лопаткой, а почему-то справа, между ребрами.

Розыгрыш, дурацкий розыгрыш, — думал Терехов, лежа на диване и глядя в потолок. Боль прошла, и сердце успокоилось, но все равно он чувствовал себя отвратительно, и к Маргарите идти расхотелось, что он ей скажет, что напишет на книге, какие слова? «Я писал эту книгу двадцать три года»… «Мне незачем жить!»

И точка в конце — громкий стук, будто молоток вбил гвоздь в крышку гроба.

Телефон зазвонил, но Терехов точно знал, что сегодня — а может, вообще никогда больше! — не прикоснется к трубке.

Телефон звонить перестал, но начал наигрывать марш тореадора мобильник, лежавший в кармане куртки. Кто-то упорно добивался разговора, но на мобильнике можно было увидеть номер, откуда сделан звонок…

Звонила Маргарита, и Терехов с облегчением, давно им не испытанным, вернулся к жизни.

— Рита! — закричал он. — Риточка, я как раз к тебе собирался! Я так по тебе соскучился!

— Да? — голос Риты показался Терехову незнакомым, никогда прежде в нем не было такого откровенного равнодушия. — А мне нормально. Я, собственно, почему звоню… Да, а чего это ты на телефон не отвечаешь? Ты не дома?

— Дома я, — пробормотал Терехов, поняв вдруг, что с Маргаритой все действительно кончено.

— Неважно, — продолжала Маргарита. — Я тебе как-то плейер одалживала, ты мне его можешь вернуть, если он тебе не нужен?

— Конечно, — сказал Терехов, — прямо сейчас занесу.

— Нет, — прервала Маргарита. — Заверни в пакет и по почте, хорошо? У тебя почта за углом… Молодец. Спасибо. Пока.

Все.

Теперь действительно все. Терехов швырнул мобильник через всю комнату, но инстинктивно метил правильно, и аппарат попал в подушку дивана, подпрыгнул и упал на пол рядом с книгой «Вторжение в Элинор».

Женщина с обложки смотрела на Терехова с неприкрытой ненавистью, во взгляде ее читалась мысль, которую она не собиралась скрывать: «Убийца! Вор и убийца!»

Терехов подошел и ногой отшвырнул книгу к двери в спальню. Поднял мобильник и набрал номер Пашки Брилева.

— Как-то ты предлагал напиться…

Глава шестая

Наутро он ничего не помнил. Такое с ним случилось впервые в жизни. Было противно. Противно в желудке, где булькало и переливалось что-то тяжелое и совершенно не нужное организму, если судить по тому, с каким упорством эта жидкость, названия которой Терехов не знал, стремилась наружу, причем совершенно все равно в каком направлении. Противно было в голове, где мысли перемешались настолько, что невозможно было обнаружить название книги, из-за которой он пустился в нелепый загул. «Эльсинор»? Почему-то упорно вспоминался замок в Дании, где жил известный принц, которому тоже было определенно плохо, если он кончил тем, что убил собственную мать.

Противно было на улице — когда, с трудом поднявшись, Терехов, пошатываясь, подошел к окну, дождь лил как из ведра, нормальный осенний ливень, которому можно было бы и порадоваться, как он радовался, будучи лет на десять моложе, и даже выскакивал, бывало, во двор, подставлял струям лицо и пил дождевую воду, содержавшую, как говорили, немало полезных для здоровья элементов, но и гадость всякую, в том числе радиоактивную, содержавшую тоже, но на вкус это была чистейшая жидкость, не то что та гадость, которую они с Пашей потребляли вчера, начиная с восьми вечера.

Или — не с Пашей?

Неважно.

Все на свете было противно, но самое противное было то, что Терехов никак не мог вспомнить, из-за чего, собственно, он так налакался. Не из-за того же, что «Вторжение в Элинор» (вот! Вспомнил, именно так называется книга!) появилось в продаже. Терехов привык за последние недели считать этот роман своим, не раз его перечитал и мог на читательской конференции ответить на каверзные вопросы о героях, прототипах, аллюзиях и гротесковом отображении реальности в современной российской прозе. Нет, противно было из-за чего-то другого. Вспомнить Терехов не мог, а было очень важно — вспомнить, потому что иначе загул превращался в обычную пьянку, чего не должно было быть в принципе.

Часа полтора Терехов отмокал в ванной, выпускал остывшую воду и доливал горячую, пытался вспомнить, что же они с Пашей вчера делали и где были, но в памяти сохранилась только перебранка с водителем частной машины (даже марки не запомнил!), который то ли слишком много требовал за ночной извоз, то ли вообще не хотел везти приятелей туда, куда они собирались ехать, а вот куда они все-таки ехать собирались, Терехов вспомнить не мог и в конце концов оставил это занятие, лежал, закрыв глаза, а потом вдруг, будто что-то переключилось в мозгу, поспешно вылез из ванны, обтерся махровым полотенцем и резво побрел в кухню, где сварил себе воистину черный кофе, чернее, чем абиссинский, он же нубийский, он же эфиопский, негр — такой же черный, как его мысли, которые именно потому и были совершенно неотличимы одна от другой, что чернота скрывала их особенности и кажущуюся индивидуальность.

Кофе взбодрил, вторая чашка заставила Терехова отправиться в гостиную и отыскать лежавшую почему-то на полу у дивана книгу со злобной женщиной на обложке. Взглянув ей в глаза, Терехов содрогнулся и вспомнил, наконец, телефонный звонок — странные и страшные слова неизвестного, ставшие причиной и поводом для вчерашнего безумного загула.

Может, Паша помнит хоть что-нибудь из произошедшего?

Звонить Брилеву Терехов не собирался — отчасти потому, что боялся услышать от приятеля такие подробности ночных похождений, о которых лучше бы не вспоминать никогда.

После кофе стало легче, Терехов доплелся до компьютера и заставил себя приступить к обычной утренней работе: сначала проверка почты, потом рассылки, новости. В почте не оказалось ни одного личного письма, а рассылки содержали информацию, которая была ему сейчас настолько безразлична, что он даже названия не прочитывал до конца — сразу отправлял файл в корзину.

Новости…

Обычно Терехова интересовали две вещи: криминальная хроника и терроризм. С терроризмом сегодня все было в порядке — в том смысле, что даже в Израиле не произошло новых инцидентов, — а в криминальном разделе Терехов почти сразу наткнулся на заметку, которая еще вчера вряд ли привлекла бы его внимание. Подумаешь, какой-то невротик свел счеты с жизнью…

«В квартире на Шаболовке покончил с собой Эдуард Ресовцев (43). О происшествии в милицию сообщила соседка, обнаружившая дверь в квартиру Ресовцева открытой. Причина самоубийства неизвестна».

И что?

Ничего, — подумал Терехов. Этот человек звонил вчера. Шептал в трубку: «Ты взял у меня жизнь!.. Жить ты будешь, потому что умру я»…

Невозможно. Если это происходило на самом деле, то похожий на выстрел звук, раздавшийся в конце разговора…

Глупости, — подумал Терехов. Просто упала трубка. Где он мог взять пистолет?

Нет, не может быть. Это другой человек. Почему ты решил, что — тот самый?

Но ведь ни о ком больше не сообщают — кто покончил с собой вчера…

А почему ты думаешь, что тип, звонивший и шептавший, действительно был…

Потому что он написал «Вторжение в Элинор». Он писал роман двадцать три года (значит, ему было двадцать, когда возник замысел?), больше половины жизни…

Почему ты уверен, что это он?

Потому что, — сказал себе Терехов.

Может, Ресовцев — не тот человек, но нужно убедиться. Терехов точно знал, что не сможет существовать в этом мире, пока не выяснит правду.

Ресовцев жил на Шаболовке. Это какое же отделение? Сто семьдесят пятое, кажется… Или шестое? У Терехова, в принципе, были знакомые во многих отделениях милиции — доводилось устраивать презентации, обращаться за консультацией, точнее — делать вид, что обращаешься, все нужные ему сведения Терехов получал, конечно, не от милицейских начальников и, тем более, не от простых оперов, ему достаточно было интернета и того, что можно было вычитать в газетах, но для поднятия собственного реноме и завязывания контактов он все-таки старался милицию не обижать, понимая, что в свое время помощь какого-нибудь милицейского майора может оказаться не бесполезной.

Терехов перелистывал записную книжку. Шестое отделение… Анатолий Ильич Мартынов. Высокий, как дядя Степа, старший лейтенант. Примерно год назад после встречи, которую устроило издательство для работников охраны правопорядка, он подошел, когда Терехов закончил раздавать автографы и торопился к выходу.

— Мартынов моя фамилия, — представился старлей, и Терехову пришлось задрать голову, что видеть лицо собеседника. — Я сидел, слушал и вот что хочу спросить, извините. Не обидитесь?

— Н-нет, — протянул Терехов.

— Вы действительно думаете, что преступление можно раскрыть?

— Но… — растерялся Терехов. — А чем же вы и ваши коллеги…

— Я имею в виду дедукцию, анализ и прочую фигню, — перебил дядя Степа Мартынов. — Вы знаете, наверно: если по свежим следам преступника не поймали, то пиши пропало. Если он не идиот, конечно. А у вас преступники явно не идиоты, почему они так легко дают себя поймать?

— Ничего себе легко, — обиженно сказал Терехов — в его романе «Смерть откуда ни возьмись» частный сыщик Борода три месяца гонялся за матерым бандюгой, получил две пули — одну в бедро, вторую в голень, — но именно дедукция и правильная оценка поведения преступника (Борода, ко всем своим достоинствам, был прекрасным психологом, поскольку окончил еще во времена перестройки соответствующий факультет МГУ) привели героя к победе, а книгу — к благополучной развязке.

— Легко, — отмахнулся Мартынов. — На самом деле в девяти случаях из десяти заказные убийства не раскрываются, в семи случаях из десяти преступник попадается совершенно случайно, а не потому, что его удается вычислить, и в половине случаев убийства вообще не имеют реальных мотивов, а потому вычислить что бы то ни было абсолютно невозможно.

Все это Терехов знал без Мартынова. И дядя Степа, конечно, знал, что Терехов это знает. Но у литературы свои законы, в начале своего выступления Терехов рассказывал о сути и цели криминального романа. О мифологизации преступной идеи, о символическом значении образа частного сыщика и его преимуществе по сравнению со стандартным для советской литературы образом милицейского следователя…

Говорить об этом Терехову не хотелось, он устал, торопился, его ждала Маргарита, но как-то так получилось, что слово за слово, фраза за фразой, и разговор со старшим лейтенантом затянулся, продолжили они в его кабинете, где нашлась бутылка «столичной» («Не подумай чего, на работе не пью, а вот после — это как придется»), странным образом Мартынов оказался весьма сведущ в технологии детектива, знал, чем метод Холмса отличается от метода Вульфа и, тем более, от метода Мейсона, не говоря уж о методе Пуаро, и в тонкостях характеров великих сыщиков разбирался прекрасно — но современную российскую криминальную прозу на дух не переносил и Терехова, кстати говоря, тоже, хотя и признавал, что, в отличие от прочих, в его романах сохранилась прежняя романтика отношений преступника и сыщика, и грань между добром и злом, исчезнувшая в иных нынешних произведениях, у Терехова, к счастью, видна достаточно отчетливо.

В общем, поговорили неплохо. В час ночи Мартынов довез гостя до дома на милицейском «жигуле», и только тогда Терехов вспомнил, что обещал быть у Маргариты в десять, она приготовила цыпленка-табака, и теперь ему неделю придется ползать перед ней на коленях — фигурально, конечно, — чтобы вымолить прощение…

— Майор Мартынов слушает, — степенно проговорил в трубке забытый уже голос бывшего старшего лейтенанта.

— Поздравляю с повышением, — вырвалось у Терехова.

— Спасибо, Владимир Эрнстович, — поблагодарил Мартынов.

— Вы меня узнали? — поразился Терехов.

— С вероятностью процентов девяносто, — сказал майор. — У меня абсолютная память на голоса, как у некоторых — на лица, а у музыкантов — на ноты.

— А я быстро забываю, — признался Терехов, — голоса, лица, особенно фамилии. Правда, сюжеты прочитанных книг помню, даже если читал в глубоком детстве.

— Профессиональное, — сказал Мартынов. — Так я вас слушаю, Владимир Эрнстович. Простите, не могу долго говорить…

— Да-да, — заторопился Терехов. — Я, собственно, по поводу сообщения, только что прочитал в рассылке… Где-то в вашем районе вчера покончил с собой некто Ресовцев.

— Было такое, — согласился майор.

— Он… оставил записку? И… может, это не самоубийство? Откуда у него пистолет?

— Почему вы решили, что он застрелился? — удивленно сказал Мартынов. — Вам что-нибудь известно об этом человеке?

— Абсолютно ничего! Потому и спрашиваю. Не застрелился, вы говорите?

— Повесился на крюке от лампы в кухне. О записке ничего сказать не могу.

— Значит, была?

— Ничего не могу сказать, — повторил майор и, почувствовав на расстоянии огорчение Терехова, добавил: — Я это дело не веду, так что… А вообще — почему Ресовцев вас интересует? Вы сказали, что с ним не знакомы…

— Не знаком. Просто… Странным показалось — человек покончил с собой…

— В Москве, — вздохнул Мартынов, — ежедневно сводят счеты с жизнью от трех до семи человек. Обычно бомжи и юноши, а интеллигентные люди действительно не так уж часто…

— Он был интеллигентным человеком?

— Почему вы спрашиваете? — подозрительность Мартынова взяла верх над вежливостью.

— Пишу роман, — сказал Терехов, понимая, что только такое объяснение может устроить майора. — Героя находят мертвым, пистолет в правой руке, пуля в голове. В записке сказано, что винить, мол, следует такого-то…

— Не тот случай, — с сожалением констатировал Мартынов, но продолжать не стал и на провокацию с запиской не поддался. — Извините, Владимир Эрнстович, я сейчас занят, но с удовольствием поговорю с вами в другой раз. Хорошо?

— Хорошо, — пробормотал Терехов и неожиданно услышал:

— Вашу новую книгу я вчера купил. Кажется, такого вы раньше не писали.

— Не писал, — повторил Терехов.

— Всего хорошего, — сказал Мартынов и положил трубку.

Не тот, — с облегчением подумал Терехов. Наверняка не тот. Звук, похожий на выстрел, Терехов слышал совершенно отчетливо. Майор Мартынов, обладавший абсолютной памятью на звуки, возможно, даже смог бы определить, какого калибра был пистолет и на каком находился расстоянии от телефона. Или сказал бы, что это не выстрел был, а звук падения стула.

Не тот. И не нужно себя изводить. Звонил сумасшедший. Мало ли в Москве психов? Инну Беликову, знакомую журналистку из «Комсомолки», пишущую на криминальные темы, полгода изводил по телефону какой-то идиот, звонивший по ночам и сообщавший о выдуманных им преступлениях, о которых непременно нужно было написать в газете. Инна чуть с ума не сдвинулась, да и любой на ее месте впал бы в депрессию, если бы каждую ночь часа в три или четыре ему сообщали заупокойным голосом о расчлененном трупике младенца, засунутом в мусорный бак на улице Неделина, дом девять…

Значит, сумасшедший, — решил наконец Терехов и сел к компьютеру. Голова была тяжелой, но он заставил себя написать обычную порцию текста — получилось, конечно, плохо, но ведь это смотря по какой шкале оценивать. Для прежнего Терехова — вполне прилично. Для автора «Элинора» — плоско, грубо, вяло, безжизненно.

Господи, как я себя теперь поверять должен? — с ужасом подумал Терехов. Кто я есть теперь и как мне писать дальше?

Глава седьмая

В три часа, плотно пообедав в кафе «курицей жаренной с картофельным гарниром», Терехов медленно шел по правой стороне Шаболовки от станции метро в направлении возвышавшейся чуть в стороне Шуховской телебашни. Желудок у него был полон, а голова пуста. Для чего он сюда приехал, Терехов не мог бы толком объяснить и самому себе, а уж кому-нибудь постороннему — тому же майору Мартынову — подавно. Просто тянуло. Бывают в жизни состояния, когда невозможно объяснить тот или иной поступок логическими причинами. Пришло в голову — и сделал. Почудилось что-то — и полез на рожон. Или того хуже: не понравился поворот головы или взгляд случайного прохожего — подошел и убил. Разве не бывает такого в жизни? Сколько угодно, Терехов знал милицейскую статистику.

Нужно было раз и навсегда избавиться от наваждения. Почему он решил, что звонивший псих не только был истинным автором «Элинора», но еще и носил фамилию Ресовцев?

Терехов вошел в сквер, где на трех скамейках нагло сидели и прохаживались голуби. Несколько пенсионеров стояли поодаль, рядом с газетным киоском — то ли боялись потревожить птиц, то ли сидеть им было холодно, день действительно выдался прохладный, хорошо хоть не дождливый, как давеча.

Медленно проходя мимо, Терехов прислушался к обрывкам разговора, но говорили не о самоубившемся, а о проблемах государственных — о внешнем долге Соединенных Штатов и о том, что американский Сенат выделил сто миллиардов на будущий год с целью подорвать в России устои нормальной человеческой жизни.

— Извините, — сказал Терехов, и взгляды сразу обратились в его сторону. — Вы не могли бы подсказать… Тут неподалеку пару дней назад человек покончил с собой. Ресовцев его фамилия…

Старички переглянулись, но ответа Терехов не услышал. Показалось, или они действительно что-то знали об этом человеке, такое, чем не собирались делиться со случайным прохожим?

— Я почему спрашиваю, — продолжал он. — У меня школьный товарищ был — Ресовцев Эдик, мы в сто тридцать шестой учились. Потом потеряли друг друга, и вот читаю…

Терехов замолчал, чувствуя, что объяснения излишни, его не слушают, никому не интересны его слова, но рассматривали его откровенно, как в зоопарке разглядывают экзотическое животное марабу, которое никогда прежде не видели. Терехов смешался, даже отступил на шаг и оглянулся — ему показалось, что старички смотрели не на него, а на что-то или кого-то позади, но аллея была пуста, только женщина в темно-коричневой кожаной куртке до колен медленно удалялась в сторону перекрестка.

— Так я спрашиваю… — начал он опять, больше всего желая повернуться и бежать отсюда подальше, взгляды выдавливали, толкали, а старичок, рассуждавший о вредоносной сущности американской внешней политики, вдруг сказал:

— Вы лучше у нее спросите, она должна знать, а мы что, мы люди маленькие, а дома тут большие…

— У кого спросить? — растерялся Терехов, и старичок взглядом показал на удалявшуюся фигурку. Женщина шла медленно, будто действительно ожидала, что ее кто-то догонит, пойдет рядом, задаст вопрос… Москвички обычно более торопливы в движениях, Терехов давно это приметил; даже когда они с Маргаритой просто прогуливались по улицам или возвращались из театра, она шла быстро, ему приходилось не то чтобы бежать, но заставлять себя идти быстрее, чем ему хотелось, он как-то сказал ей об этом, и Маргарита удивленно ответила: «Я всегда так хожу, с чего ты взял, что я бегу?»

— Кто это? — вырвалось у Терехова, но старички больше не обращали на него внимания, повернулись к давешнему оратору, и тот продолжил свои разглагольствования с того места, на котором они были прерваны появлением постороннего. Ясное дело, все беды российские — из-за гнусных американцев. Сначала они Советский Союз развалили, а теперь на российскую независимость покушаются. В иное время Терехов непременно остался бы и поспорил, он не любил недоказанных предположений и обычно старался разбить их ясными и точными аргументами, но сейчас его не волновали глупости, он смотрел вслед женщине, дошедшей до конца аллеи и остановившейся на бровке тротуара, видимо, в раздумье — переходить улицу здесь, рискуя попасть под колеса вынырнувшей из-за поворота машины, или идти до светофора, а это довольно далеко, метров двести.

Должно быть, почувствовав на себе чужой взгляд, женщина обернулась на мгновение, но лица ее Терехов разглядеть не успел — она ступила на мостовую и пересекла ее, лавируя в потоке машин.

Терехов пошел вдоль аллеи в сторону шумной улицы. Напрасно он сюда ехал, только зря время потратил. Нет, — подумал он, — не напрасно. Вообще-то он не собирался искать дом Ресовцева, разве что обнаружил бы его по чистой случайности. Ему хотелось увидеть район, где тот жил. Проникнуться аурой, почувствовать что-то, что помогло бы ему понять, на самом ли деле Ресовцев был автором «Элинора». Нет, даже не это главное. Терехов хотел разобраться в самом себе, в изменениях, которые произошли с ним за эти дни.

Странно он вел себя, нелогично. Отдал «Элинор» в издательство, потому что так сложились обстоятельства и иного выхода не было. Но почему за все эти дни ни разу не задумался над тем, что произошло с его собственным романом? Кто-то выкрал у него рукопись, заменил, и что же этот негодяй сделал после подмены? Передал диск с текстом Терехова автору «Элинора»? То есть — Ресовцеву? Но если так, то еще месяц назад Ресовцев знал — или мог догадываться, — у кого находился его роман. Почему не нашел Терехова сразу, не позвонил, не выяснил отношения?

С логикой у меня в последнее время неважно, — подумал Терехов. Если на «Вторжении в Элинор» оказалась моя фамилия, то, получив диск с файлом романа «Смерть, как видимость», Ресовцев мог обнаружить над заголовком собственное имя — и кому тогда он мог предъявить претензии? Оба они оказались в одинаковых обстоятельствах — с той разницей, что Ресовцев, по-видимому, не торопился отдавать рукопись в какое бы то ни было издательство.

И если уж быть до конца логичным, то почему я ищу дом, где жил этот человек, а не издательство, где он мог тусоваться? Наверняка он куда-нибудь обращался если не с этим своим опусом, так с другим, не может быть, чтобы этот человек написал за свою жизнь один-единственный текст, так не бывает, литературный опыт приходит с годами и с публикациями, почему я об этом тоже не подумал, у меня в каждом издательстве знакомые, с которыми говорить проще, чем со старичками у газетного киоска или с милицейским майором, подозрительным уже хотя бы по роду службы…

Наверно, он сюда для того и ехал, чтобы в голову пришла эта очевидная мысль — мысли порой лишь выглядят очевидными, а на самом деле являются в свое время, не раньше и не позже. Как смерть.

Терехов вздрогнул, подумав о смерти, — он дошел до конца аллеи и стоял теперь на том месте, где несколько минут назад видел женщину в коричневой куртке. Нужно было обладать изрядным безрассудством, чтобы перейти улицу именно здесь — машины мчались сплошным потоком, будто камни в быстрой горной реке.

На противоположной стороне улицы незнакомка прислонилась к тыльной стороне киоска и смотрела в сторону Терехова, сложив на груди руки.

Взгляд притягивал, и Терехов бросился вперед, как пловец в бурный океанский прилив. Что-то стало со слухом — он не слышал, как сигналили водители, а ведь они наверняка нажимали на клаксоны и громко выражались в адрес обезумевшего пешехода. Терехов шарахнулся в сторону от внезапно возникшего «КАМАЗа», рванулся вперед и успел выскочить на тротуар за секунду до того, как позади него на большой скорости промчалась легковушка. Почему-то мелькнула мысль: «Как я машину в милиции опишу, если я ее даже не видел?»

Слух вернулся, шум улицы, визг тормозов, но что-то приключилось теперь со зрением: женщины не было не только у киоска, но и вообще в ближайшей окрестности, будто она Терехову всего лишь привиделась, но он точно знал, что это не так — вот здесь она стояла три секунды назад, именно столько времени понадобилось ему, чтобы пересечь улицу.

Он обошел киоск — это оказалась сувенирная лавка, на прилавке стояли матрешки с лицами Путина, Ельцина, Горбачева, Ленина и почему-то Чайковского, который в этой политической компании выглядел так же нелепо, как сам Терехов, стоявший посреди тротуара и не понимавший, куда исчезла коричневая куртка.

Из темноты киоска, будто из недр просыпавшегося вулкана, появился молодой продавец, патлатый парень в джинсовом костюме, и сказал, обращаясь не лично к Терехову, а к воображаемому покупателю, среднестатистической личности, не знающей российской истории:

— Самые лучшие матрешки в Москве! Борис Николаевич, между прочим, совсем как живой, вот даже царапина на носу, это не заводской брак, он действительно поцарапался, когда в девяносто первом на танк влезал.

— Здесь женщина проходила, — выдавил из себя Терехов. — В коричневой куртке до колен…

Он не надеялся на ответ, но получил его сразу, парень даже на секунду не задумался:

— Женщина в коричневой куртке, чтобы вы знали, это Жанна Романовна Синицына, менеджер в фирме, занимающейся распространением представленной на прилавке продукции.

— Ага, — сказал Терехов, не понимая, какое отношение могла иметь стильная и удивительная женщина к этой разноцветной нелепой вампуке. — И она…

Теперь он уже точно ждал продолжения, но именно на этот раз его не последовало, продавец переставлял с места на место матрешки — Ельцина в затылок Ленину, а Путина — лицом к лицу с Чайковским, на Терехова не обращал ни малейшего внимания, будто потерял к нему интерес, поняв, что покупать тот ничего не будет, а за информацией следовало бы обратиться совсем в другое место.

Терехов собрался задать еще один наводящий вопрос (парень наверняка знал, где можно найти Жанну Романовну Синицыну), но слова не пожелали говориться, потому что затылок Терехова неожиданно занемел, как немеет нога от долгой и неудобной неподвижности. Кто-то смотрел ему в затылок, и это ощущение оказалось настолько явственным, что Терехов обернулся не сразу — поднес ладонь к макушке, пощупал, будто место, куда упирался взгляд, могло нагреться от переданной психической энергии.

Женщина в коричневой куртке стояла в шаге от него, посреди тротуара, засунув руки в глубокие карманы, и изучала Терехова, как энтомологи изучают насаженную на иглу и усыпленную эфиром бабочку — внимательно, с любопытством, но и достаточно равнодушно, будто не ожидая ни увидеть, ни узнать, ни понять ничего нового, что не было бы этой женщине о Терехове известно прежде: час, день или жизнь назад.

— Здравствуйте, — сказал Терехов, — я ищу человека, покончившего с собой два дня назад…

Почему он так сказал? Терехов не знал, произнеслось то, что произнеслось — вне его осознанного желания, будто не он участвовал в начавшемся разговоре, а Жанна Романовна Синицына взглядом вытаскивала из него фразы, которые он не собирался произносить, а она хотела услышать.

— Идемте, — сказала женщина и медленно пошла в сторону пешеходного перехода, а Терехов поплелся следом, ничего не понимая, подобно роботу, повинующемуся вербальным командам.

На другую сторону — в сквер, к пенсионерам — Жанна Романовна переходить не стала, метрах в десяти от угла в двухэтажном доме, в створе между двумя магазинами одежды, оказалась дубовая парадная дверь со звонком, и табличка с фамилиями жильцов, которую Терехов не успел прочитать, потому что женщина открыла дверь своим ключом и кивком пригласила войти.

Сделав шаг, Терехов оказался в полной темноте, дверь на улицу захлопнулась позади него с громким щелчком, и он почему-то подумал, что попал в ловушку: Жанна Романовна впустила его, а сама осталась снаружи, и теперь он будет тихо умирать и даже кричать не сможет, потому что здесь нет воздуха — космическая пустота, в которой не распространяются звуки, и где, конечно, невозможно дышать.

Терехов судорожно вздохнул, к ужасу своему действительно убедившись, что дышать нечем, удушье наступило сразу, и он закашлялся, но в это мгновение под потолком вспыхнула тусклая лампочка, и сразу все изменилось — появился воздух, правда, довольно влажный и затхлый, как в погребе, и возникла лестница, ведущая на второй этаж, и беленные стены, где на высоте чуть выше человеческого роста кто-то нацарапал гвоздем: «Маша иди ты в». Слово, указывающее направление, куда должна была идти неизвестная Маша, было старательно замазано белой масляной краской.

Синицына не осталась на улице, она возилась с замком, пока Терехов рассматривал стены, а потом направилась к лестнице, еще одним кивком пригласив Терехова следовать за ней.

И он пошел, хотя больше всего ему сейчас хотелось оказаться в своей квартире, перед компьютером, и не думать не только о предстоявшем разговоре, но и о том, что привело его на Шаболовку.

На втором этаже был короткий коридорчик с тремя в ряд дверями. Синицына открыла среднюю дверь, Терехов вошел следом за ней в комнату с двумя окнами на улицу и увидел все тот же сквер и аллею, по которой шел минуту назад, и старички так же толпились у газетного киоска.

Жанна Романовна задернула длинные темные занавески сначала на одном окне, потом на другом, включила трехрожковую люстру, внешний мир отрезало, они остались вдвоем, и Терехов был почему-то совершенно уверен, что женщина эта живет вовсе не здесь, не могла она здесь жить, не женское это было жилье и даже, возможно, не мужское, а какое-то присутственное, канцелярское, Терехов не сразу и понял, почему такая странная мысль пришла ему в голову. Усевшись — Жанна Романовна кивком показала ему на стул, — Терехов огляделся и увидел большой, черного дерева, старый письменный стол с двумя огромными тумбами и ящиками, наверняка заполненными никому не нужными бумагами. Перед столом стояло кожаное кресло точно такого же цвета, что и куртка на Жанне Романовне — неизвестно, как подбирали цвета: то ли Синицына покупала куртку, помня о кресле, то ли кресло сюда приволокли, когда Жанна Романовна купила новую куртку…

Вдоль всех стен стояли книжные стеллажи — даже вдоль стены, выходившей на улицу, в простенке между окнами тоже были книги, много книг, новые и старые, на русском и на разных других языках. Можно было бы сказать, что это жилище московского интеллектуала начала прошлого века, но жилищем комната быть все-таки не могла, потому что, кроме стола, кресла и двух стульев с высокими спинками, другой мебели здесь не было, как не было и двери в соседнее помещение, которое могло бы оказаться спальней. Это был кабинет, причем заброшенный хозяином, редко посещаемый, судя по слою пыли на поверхности письменного стола. В середине зеленого сукна, впрочем, Терехов увидел яркий, свободный от пыли квадрат — что-то там недавно стояло, а потом эту вещь убрали, скорее всего, унесли совсем, потому что в комнате больше ничего не было — ни на полу, ни на подоконниках, а на полках ничего и поставить было невозможно, все заняли книги от пола до потолка.

Жанна Романовна стянула с себя кожанку и осталась в темном закрытом платье, цвет которого (черный? темно-синий? серый?) определить было невозможно в свете всего лишь одной лампы, остальные две хотя и присутствовали, но, должно быть, перегорели, а заменить их никто не удосужился.

Женщина опустилась в кресло, и в двух шагах от себя Терехов увидел ее ноги в темных туфлях на низком каблуке. Надо было, наверно, что-то сказать, и лучше бы, конечно, начать разговор первым, чтобы перехватить инициативу, безнадежно, казалось бы, утерянную на улице, но слова рождались трудно, Терехов никак не мог сформулировать мысль, чтобы одной фразой и объяснить свое здесь появление, и выразить по этому поводу недоумение, и потребовать объяснений самому.

Жанна Романовна провела ладонями по волосам и сказала низким голосом:

— Из-за вас погиб невинный человек.

Глава восьмая

Он оправдывался, как мальчишка, случайно разбивший мячом оконное стекло. Терехов говорил быстро, глотал слова, на вкус горькие, как недозрелый лимон, а рожденные им фразы получались пресными, как вата, он хотел сказать этой женщине, которая неизвестно кем приходилась погибшему Ресовцеву, что выбора не было, каждый автор, оказавшись в подобном положении, поступил бы так же.

— Но откуда, — воскликнул Терехов, — у грабителя и шантажиста оказался роман вашего… э-э… Ресовцева? И почему там была моя фамилия? Это вы можете объяснить? Значит, они заранее подготовились! Кто-то украл текст у вашего… э-э…

— Эдуард Викторович был моим мужем, — сказала женщина, впервые за последние полчаса прервав молчание. Она слушала сбивчивую речь Терехова внимательно, полузакрыв глаза, Терехов не понимал, чего она от него хотела — признания в непреднамеренном убийстве? Или ждала, чтобы он на ее глазах тоже покончил с собой?

— Мужем, — повторил Терехов. Странно — майор Мартынов не говорил о том, что у покойного была жена. Из разговора скорее можно было заключить (такой вывод Терехов и сделал), что жил Ресовцев бобылем, иначе почему тело обнаружила соседка, а не сын или вернувшаяся с работы супруга? И фамилия у этой женщины другая — Синицына, а не Ресовцева.

— В этом деле много загадочного, — продолжала Жанна Романовна, руки ее лежали на подлокотниках кресла, глаза смотрели поверх головы Терехова, женщина выглядела спокойной, но он неожиданно понял, что на самом деле она находилась на пределе своих сил — физических и душевных. Он увидел, как едва заметно дергался ее подбородок, а пальцы сдавили кожу кресла так, что побелели ногти. Но главное — женщина излучала страх, Терехов не замечал этого раньше, будучи поглощен собственными переживаниями, а теперь вдруг ощутил: воздух в комнате был насыщен стоячими волнами страха, и поза Жанны Романовны была выражением страха, как в одной из книг по психологии поведения, которую он проштудировал года два назад, работая над романом «Смерть, как попытка избавления».

— Вы боитесь меня? — вырвалось у Терехова. Он действительно так подумал: если Синицына считала его косвенным убийцей мужа, значит, по ее мнению, у него был мотив для преступления. Мотив мог сохраниться, и тогда Терехов становился опасен для нее тоже… Она хотела знать и боялась этого знания?

— Вас? — Жанна Романовна широко раскрыла глаза. — Что вы можете мне сделать? И зачем?

— Не знаю… Ничего. Я и вашему мужу ничего не сделал. Тут какое-то…

— Да, это я уже слышала, — Синицына сцепила пальцы рук, послышался хруст, будто ломались кости, Терехов испугался, что именно так и произошло, но Жанна Романовна положила руки на колени, пальцы едва заметно дрожали, выдавая ее волнение. — Что вы называете недоразумением? Эдик писал свой единственный роман всю жизнь. Никому не показывал, кроме меня, и только поэтому я могу сказать точно: «Вторжение в Элинор», написанное Эдуардом Ресовцевым, опубликовано под вашим именем. Это не может быть случайно. Кто-то выкрал у Эдика дискеты с текстом. Кто-то стер с «винчестера» директорию, в которой находился роман. Кто-то заменил фамилию Ресовцева на вашу. Кто-то напал на вас в метро, зная, что в вашем портфеле лежит диск с текстом нового романа. Кто-то подменил диски. Кто-то потребовал с вас выкуп за вашу интеллектуальную собственность. Кто-то произвел хакерскую атаку на ваш компьютер, в результате чего текст вашего собственного романа оказался уничтожен. Вся эта цепь событий могла произойти случайно?

— Нет, конечно! — воскликнул Терехов. — Значит, вы понимаете, что я здесь ни при чем! Я только не понимаю, зачем кому-то понадобилось…

— Ни при чем? — перебила Синицына. — Кто может подтвердить, что происшествие в метро вами не придумано? Кто докажет, что не вы сами заразили вирусом свой компьютер?

— Но я не мог попасть в квартиру Ресовцева, взять диск и стереть файлы с его компьютера! Я даже не знал, где он живет — и сейчас, кстати, не знаю тоже. Это ведь не его квартира, верно?

Жанна Романовна пропустила вопрос мимо ушей.

— И мотив у вас был, — заключила она свое обвинение.

— Мотив? — растерялся Терехов. Вот уж в чем он был совершенно уверен, так это в том, что не было у него причины вмешиваться в жизнь совершенно ему не известного Ресовцева.

— Вы исписались, — убежденно сказала Жанна Романовна. — Каждый ваш следующий роман раз в десять хуже предыдущего. Я прочитала их все за эти два дня. Мне важно было понять — почему вы так возненавидели Эдика, что захотели… Я поняла: это ненависть бездарности к таланту. Вы сумели прочитать «Элинор»…

— Как?! — вырвалось у Терехова.

— Не знаю, — отрезала Синицына. — Это вы мне сами объясните. Вы прочитали «Элинор» и поняли, что получили шанс подняться на новый уровень популярности.

Она сумасшедшая, — подумал Терехов. Конечно, сумасшедшая, как он этого раньше не понял. Странные жесты. Взгляд — то острый, как лезвие, то отсутствующий, будто женщина погружалась в собственное подсознание, а потом на мгновение всплывала для того только, чтобы озвучить очередную порцию обвинений. Конечно, она сошла с ума, когда муж — может, даже на ее глазах… Нужно быть с ней осторожным и главное — не спорить. Нельзя спорить с психически больным человеком.

— Вы противоречите сами себе, — сказал Терехов, высматривая путь к отступлению — до двери было шагов пять, а женщина сидела в глубоком кресле, подняться она не успеет, у него будет фора… если, конечно, Синицына не заперла дверь на ключ. Он не мог вспомнить…

— Зачем мне было красть «Элинор»? Вы считаете, что это гениальный роман? Допустим. Но ведь мне потом пришлось бы писать следующий. Я уже три недели мучаюсь, потому что не знаю, как поступить дальше. «Элинор» — это не мое. Я не могу писать так — не потому, что роман гениален, а потому, что этот стиль мне совершенно чужд. Ну, опубликовал я книгу, потешил публику. А потом? Ведь второго «Элинора» у вашего мужа нет?

— У меня уже нет и мужа, — сказала Синицына. — По вашей вине.

— Зачем?! — вскричал Терехов, не надеясь ничего объяснить и думая только о том, как поскорее выбраться из этого дома. Он больше никогда не появится на Шаболовке, никогда не увидит ни эту женщину, ни эту комнату, где, возможно, Ресовцев работал и печатал на машинке (это от нее, должно быть, остался след на столе). — Зачем мне было убивать вашего мужа, если я украл его роман и, значит, нуждался в том, чтобы он написал для меня следующий?

На этот логичный вопрос Терехов тоже не получил ответа, что лишь подтверждало безумие его собеседницы — она слышала то, что хотела слышать, говорила то, что намерена была сказать, и любые его оправдания имели не больше шансов дойти до ее сознания, чем глас небесный или доносившиеся с улицы громкие голоса.

Жанна Романовна опять хрустнула пальцами (на этот раз звук получился значительно более тихим), протянула к Терехову ладони, коснулась его колен и сказала неожиданно спокойным и даже дружелюбным голосом:

— Вы решили, что я сумасшедшая? Я действительно произвожу такое впечатление?

— Э-э… — Терехов растерялся окончательно. — Совсем нет…

— Да, — улыбнулась Синицына. — Поймите, Владимир Эрнстович, я лишь хочу узнать истину. И кроме вас, помочь мне не может никто.

— Но я никогда в жизни не видел вашего мужа!

Терехов нашел наконец в себе силы подняться и ринулся к двери, будто хотел протаранить ее своим телом. Он ожидал подножки, а может, даже пули в спину — кто знает, не держала ли Жанна Романовна пистолет в кармане платья или в ящике стола? Терехов успел оценить бредовость обеих мыслей — спрятать оружие в узком платье было невозможно, а чтобы дотянуться до ящиков, Синицыной пришлось бы встать и обойти стол. Он рванул дверь на себя, вспомнил, что открывалась она не в комнату, а в коридор, и навалился всем телом.

Дверь распахнулась — она и не была заперта, — и Терехов скатился по лестнице, будто за ним гнались по меньшей мере десять грабителей с ножами.

В себя он пришел на улице перед киоском, на прилавке которого к матрешкам добавились еще и три больших колобка с физиономиями Березовского, Гусинского и Абрамовича — трех евреев, съевших Россию.

— Поговорили? — радостно спросил продавец.

Не ответив, Терехов быстро пошел в сторону подземного перехода, последними словами ругая себя за нелепое желание узнать, кем был самоубийца, по-видимому, действительно написавший «Вторжение в Элинор».

У метро «Шаболовская» Терехов несколько раз огляделся, представив себе, как это выглядело со стороны — способностей к конспирации у него не было, наверняка он производил впечатление человека, скрывающегося от бдительного ока милиции, любой мог подумать, что у него не в порядке документы, и сдать ближайшему постовому.

К черту! — думал Терехов, дожидаясь поезда. — К черту все! Не было никакого «Элинора». Нужно жить, как жил. Забыть, как дурной сон. И голос в трубке, и собственный нездоровый интерес, и женщину эту, и ее нелепое обвинение.

Беда в том, что именно дурные сны Терехову почему-то запоминались надолго, а хорошие он забывал сразу, как только просыпался — оставалось ощущение чего-то приятного, но вспомнить конкретное содержание он не мог никогда, как ни пытался, причем, чем больше прилагал усилий, чтобы вспомнить, тем скорее исчезало хорошее настроение, оставшееся после сна, и возвращалась обычная утренняя тягомотина, будто и не снилось ему ничего возвышенного, бодрящего и вселяющего уверенность в успехе.

Домой возвращаться не хотелось, и Терехов поехал в центр — побродить по Арбату, потолкаться в магазинах, послушать, о чем говорят в народе и, может, услышать собственную фамилию хоть в каком-нибудь, пусть даже отрицательном, контексте.

Мобильник зазвонил, когда Терехов вышел из метро «Арбатская» и направлялся к подземному переходу. Номер, высветившийся на дисплее, был Терехову не знаком, обычно он на такие звонки не отвечал, но сегодня мысли его были в полном раздрае, и палец сам нажал на кнопку включения.

— Владимир Эрнстович, — сказал голос, который Терехов узнал бы теперь среди тысяч или даже миллионов, — мы вообще-то не закончили разговор. Где вы сейчас?

Терехов хотел сказать, что это ее не касается, но ответ сложился сам и произнесся, будто приготовленный заранее:

— На Арбате. Я тут часто обедаю в кафе «Кружевница».

— Приятное место, — согласилась Жанна Романовна. — Если вы закажете мне бутылочку «Фанты» и кофе — можно черный со сливками, — то я присоединюсь к вам через… скажем, через четверть часа.

Можно было отключить связь, не отвечая. Можно было вернуться в метро и поехать домой, а лучше — куда-нибудь за город, чтобы в осеннем влажном лесу проветрить и привести наконец в порядок растрепавшиеся мысли. Можно было, в конце концов, потребовать от госпожи Синицыной, чтобы она оставила его в покое.

— Хорошо, — сказал Терехов. — Обычно я занимаю столик у окна.

Если он действительно собирался продолжить разговор, стоило ли убегать из квартиры на Шаболовке?

Стоило, — подумал Терехов. Там была чужая территория. Там он чувствовал себя, как бактерия под окуляром микроскопа. Здесь — другое дело. При людях. В привычной обстановке. Совсем другой разговор. У него тоже есть вопросы к этой женщине.

Он заказал бутылку «Пльзенского» и сушки, а для Жанны Романовны — «фанту», кофе и плитку шоколада «Вдохновение». Официант принес заказанное, а из-за его спины (откуда она появилась? Терехов не видел, чтобы кто-нибудь входил в зал!) возникла Синицына все в той же коричневой куртке и тихо опустилась на стул напротив Терехова.

— Спасибо, — сказала она, обращаясь не к визави, а к официанту, тот кивнул, поощряюще улыбнулся и исчез, оставив на столе пенящийся бокал пива и дымящуюся чашку кофе.

— Вы ведь на самом деле не жена Ресовцева! — вырвалось у Терехова.

— Нет, — охотно согласилась Синицына. — Формально — нет. Это что-нибудь меняет в наших планах?

— А у нас есть общие планы? — удивился Терехов, чувствуя, как разговор опять уходит из-под его контроля.

— Конечно. — Жанна Романовна сделала несколько глотков из бокала с «фантой», а потом отпила из чашки с кофе. — Я расследую смерть своего… вы не возражаете, если я буду называть Эдика мужем? Так мы с ним начали считать в свое время, а то, что не было штампа в паспорте… Это важно? Я расследую смерть мужа и сейчас провожу допрос главного — и по-видимому, единственного — подозреваемого.

— Допрос?

— Назовите это беседой. Вы, кстати, тоже хотели разговора, когда ехали на Шаболовку. Но говорить по-человечески не захотели. Значит — пусть будет допрос.

— Могу я позвонить своему адвокату? — усмехнулся Терехов. В привычной обстановке он чувствовал себя совершенно иначе, нежели в чужой комнате.

— И первый мой вопрос: опишите, пожалуйста, во всех деталях тот день, когда у вас, как вы утверждаете, украли «дипломат» с дисками, — сказала Жанна Романовна, пропустив вопрос Терехова мимо ушей.

Медленно, глоток за глотком, Терехов выпил пиво. Он никуда не торопился, он мог, в конце концов, позвать официанта, расплатиться и уйти, с этой женщиной он разговаривал только потому, что, как и она, хотел выяснить правду.

Слово за словом, вспоминая мельчайшие и, возможно, совершенно не нужные детали, Терехов рассказал обо всем, что происходило в тот проклятый, гнусный, нелепый, суматошный день. Жанна Романовна слушала внимательно, но Терехову почему-то казалось, что все это ей давно известно, она ждала новой информации, и потому он старался вспомнить даже такие детали, которые ему самому были не интересны и не относились к делу ни в малейшей степени. Например, как радовался Сергей, обнаружив, что тереховский «винчестер» испорчен, по-видимому, окончательно. А ведь сосед действительно радовался — чему, собственно? В тот день Терехов не обратил на это внимания, а сейчас вспомнилось и показалось странным.

Терехов говорил долго, официант принес еще кофе — две чашки, и пива тоже на столе прибавилось. Наконец он дошел в своем рассказе до того момента, когда вынужден был разрешить публикацию не своего романа, потому что сроки поджимали и другого выхода не было. Так ему, во всяком случае, тогда казалось.

— Другого выхода не было, — повторила Жанна Романовна.

— Всегда есть другой выход, — сказала она. — Что же… Я лишь убедилась в том, что все это было подстроено. Здесь не могло быть случайности — слишком мала вероятность совпадений.

— Понимаю… — пробормотал Терехов. — Но зачем? Кому это было нужно?

— Это нам и предстоит выяснить, — сказала Синицына со странным блеском в глазах.

— И почему, — перебил Терехов, — мне подсунули текст именно вашего… э-э… мужа? Откуда у них взялась рукопись? Вы говорите, он дорожил этим текстом…

— Эдик писал роман много лет, — помрачнела Жанна Романовна. — Он даже мне не показывал его целиком. Так… отдельные куски. То, что, как ему казалось, имело отношение к нам двоим.

— Вы… Прототип Левии в романе…

— Не совсем. Многое, конечно, взято и у меня. Не о том сейчас речь, — оборвала себя Синицына. — По вашей версии получается, что некие злоумышленники переписали с компьютера Эдика файл, потом устроили подмену, заразили вирусом ваш компьютер, чтобы лишить вас возможности выбора.

— Так, — кивнул Терехов.

— Нет! — воскликнула Жанна Романовна.

— Нет? — растерялся Терехов.

— Логики нет, — пояснила Синицына. — Получается, что подмена была выгодна третьей стороне, а это полная чепуха. К тому же, Эдик в последние дни болел, не выходил на улицу, и если бы кто-то попытался…

— Информацию с компьютера опытный хакер может…

— Да, конечно! И я опять спрашиваю — зачем? Кому выгодно? Никому — кроме вас.

— А мне-то к чему? — поразился Терехов. — Я понятия не имел о существовании вашего мужа. Я не знал о его романе. Я писал свой — и у меня не было никаких проблем с публикацией.

— Ваш роман… — Синицына пренебрежительно отмахнулась. — Я читала предыдущие… Муть. Китч.

— Читателям нравится…

— Пипл хавает? — презрительно усмехнулась Жанна Романовна. — А «Элинор» — это настоящее. Литература. То, чего у вас не было в помине. Вы узнали об Эдике. О том, что он писал вещь для себя. Подумали, что если подменить, то, кроме самого Эдика, никто не узнает. А Эдик… Что Эдик? Как он сможет доказать? Судиться с вами? Вам это только славы прибавит, а Эдика суд окончательно свел бы с ума. Он и так… Помните историю с Роулинг, автором «Гарри Поттера»? Она украла какие-то эпизоды из романа одной американки. Был суд. И что? Доказать ничего не удалось…

— То эпизоды, а то целый роман, — покачал головой Терехов. — Запросто доказали бы, что я — плагиатор.

— Почему же вы пошли на это? — подняла брови Синицына. — Получили чужую рукопись и понесли ее в издательство, как свою. Вы не могли не понимать — я следую вашей логике, не своей, — что у текста есть автор, и когда книга выйдет, он сможет предъявить претензии и свое авторство доказать в суде. Вы должны были понимать, в какую грязь…

— Нет, не так, — пробормотал Терехов. Все действительно было не так, хотя, если рассуждать определенным образом и знать все, что случилось потом, то интерпретация Жанны Романовны выглядела вполне логичной. — Я не украл текст, мне его навязали.

— Вы опять клоните к тому, что у вас не было выбора, — сказала Синицына. — Опять говорите о ком-то третьем… Отбросьте это звено. Не было его. Это ваша фантазия. Вы все проделали сами.

— Я не знал вашего…

— Вы были у него! Думаете, я этого не знаю? Вы были у него несколько дней назад, накануне выхода романа из печати.

— О чем вы? — удивился Терехов. — Я? Был у вас?

— У Эдика.

— А вы… Если он ваш муж…

— Мы обсуждаем наши отношения?

— Я не знал вашего мужа! Я не был у вас дома! Никогда! — Терехов не заметил, как перешел на крик, официант уже спешил к их столику, а метрдотель, стоя у выхода в кухню, подавал какие-то знаки — видимо, призывал к спокойствию.

В зале прекратился стук вилок и ножей, стих монотонный гул разговоров, и Терехов почувствовал себя будто на лобном месте, голова его лежала на плахе, он не видел палача, но ощущал его присутствие, его тяжелую походку, под ним прогибались доски настила, а холодная сталь меча на мгновение коснулась затылка, будто человек в красном примеривался для точного удара.

Видение было мгновенным и исчезло, когда подошедший к столику официант спросил, все ли в порядке.

— Да-да, — Синицына одарила официанта странной улыбкой, — принесите нам еще по чашечке кофе, пожалуйста.

— Я все надеялась, что в вас заговорит совесть, — сказала она, когда официант отошел, а гул разговоров в зале возобновился. — Я думала, что… Ну хорошо. О вашем посещении я узнала от соседки после того, как… Когда Эдика не стало.

— Я никогда не был… — Терехов не закончил фразу. Он знал, что не был знаком с Ресовцевым, но убежденный блеск в глазах Жанны Романовны свидетельствовал: она верила в то, что сказанное ею — правда. И спорить бессмысленно. Он был у Ресовцева? Пусть она докажет.

— Вас не было дома, когда я… приходил к вашему мужу? — выдавил Терехов.

— К сожалению. У нас с Эдиком были особые отношения, вас они не касаются ни в коей мере, — сказала Синицына, подняв на Терехова тяжелый взгляд. — Меня не было дома весь вечер, и Эдик ничего не сказал о вашем посещении.

— Так почему же вы…

— Когда это произошло… Была милиция, следователь, они опрашивали всех, соседей тоже… Я слышала, как Лидия Марковна… она живет этажом ниже… сказала, что вечером у мужа был посетитель. Милицию это не заинтересовало, они хотели знать, что происходило в день, когда… Я потом зашла к Лидии Марковне, и она мне описала… Это были вы! Среднего роста, лет тридцати пяти, серый костюм — вы и сейчас в нем, — зеленая рубашка в светлую полоску и бежевый галстук — тот, что сейчас на вас. Волосы черные с проседью, зачесаны на косой пробор… Большой нос с горбинкой… Гладко выбрит…

— И все это вам сказала соседка? — иронически поинтересовался Терехов. Конечно, Синицына просто описала то, что видела, правда, рубашка на нем сейчас была бежевая, но зеленая действительно висела на плечиках в шкафу, откуда эта женщина могла знать о ее существовании? Впрочем, даже сказав наобум, она вряд ли ошиблась бы — у всякого мужчины есть в запасе рубашка зеленого, модного нынче цвета.

— Все это мне сказала соседка, — повторила Жанна Романовна. — И еще сказала, что пришли вы примерно в восемь часов, в руке у вас был черный кейс, вы долго звонили в дверь, а Эдик в это время дремал и открыл не сразу. Вы пробыли у него около часа. Ушли в начале десятого.

— Все это время ваша соседка смотрела в дверной глазок? — Терехов пытался свести разговор к шутке, но иронию Жанна Романовна не воспринимала.

— Нет, — сказала она, — Лидия Марковна услышала, как хлопнула дверь, и выглянула посмотреть — из чистого любопытства.

— Господи, — пробормотал Терехов. — Что же это происходит на свете? Все слова… Ваши слова, мои слова…

— А есть еще «Вторжение в Элинор», тираж пятнадцать тысяч, — напомнила Синицына. — И Эдуард Викторович Ресовцев, которого хоронят послезавтра в три часа. Вы придете?

Вопрос оказался для Терехова неожиданным. Он не думал о том, что самоубийцу, возможно, еще не похоронили. Прийти на похороны? Только не это! И вообще нужно заканчивать с этой сюрреалистической ситуацией. Почему он пошел на Шаболовку? Чтобы узнать, кем на самом деле был Ресовцев. Это он теперь знал. И достаточно. Хватит.

Терехов поискал глазами официанта, жестом попросил счет, бросил на принесенную тарелочку сотенную бумажку, поднялся и пошел к выходу, не взглянув на Жанну Романовну, сидевшую неподвижно и будто потерявшую всякий интерес к происходившему.

Он сел в первый же троллейбус, шедший совсем не в ту сторону, куда ему нужно было ехать, забился в угол, закрыл глаза.

Почему она лжет? Что она может сделать ему на самом деле? Мало ли кого видела соседка, если видела вообще? Но Ресовцев звонил в час своей гибели и обвинял Терехова. Рукопись его романа действительно оказалась у Терехова при странных обстоятельствах. Кто требовал выкуп? Кто еще, черт возьми, был причастен к похищению?

Господи, думал Терехов, зачем только я поддался искушению? Объяснил бы Варваре, что рукопись пропала, не убили бы меня! Заставили бы вернуть часть аванса — что еще? Почему я так уверенно говорил этой женщине, что у меня не было иного выхода? Был выход, всегда есть выход, а за неправильные поступки нужно платить, вот я сейчас и плачу.

— Конечная, — объявил водитель. — Просьба освободить салон.

Обращался он лично к Терехову — кроме него, в троллейбусе никого не было.

В район новостроек Юго-Запада Терехов никогда не ездил, он даже не знал, есть ли поблизости метро, вокруг стояли шестнадцатиэтажки, такие же, как на противоположном конце Москвы. А может, троллейбус сделал круг и вернулся туда, откуда выехал?

Терехов заметил отъезжавшее от одного из домов такси и замахал руками. Водитель притормозил, равнодушно подождал, пока Терехов пробирался к машине через завалы стройматериалов.

Почему-то он назвал не домашний адрес, а адрес Маргариты, ему нужно было хотя бы сегодня чье-нибудь живое участие, а Маргарите достаточно того, что он вернулся, она примет, отогреет, накормит — дальше видно будет.

Он позвонил в знакомую дверь, прислушался — обычно Маргарита в кухне или гостиной начинала искать тапочки, она вечно их где-нибудь оставляла, а пол в прихожей был холодным… Терехов услышал странные звуки, будто что-то упало, и разговор какой-то — далеко, не в гостиной, скорее в спальне, хотя с кем Маргарита могла говорить в спальне? У нее и телефон на журнальном столике, есть еще ответвление в кухню, но звук доносился не оттуда. В прихожей послышались наконец быстрые шаги, дверь приоткрылась на цепочку, Маргарита выглянула в наспех наброшенном халате, разгоряченная, с пылающими щеками, Терехов много раз видел ее такой, но было это всегда после… Господи! Тут до него, наконец, дошло, и слова Маргариты он услышал будто через плотный занавес:

— Это ты?.. Извини, я не… Ты не мог бы в другой раз? И вообще, мы вроде…

— Да, конечно, — пробормотал Терехов и побрел к лестнице.

Домой он дошел пешком. У подъезда стояла милицейская машина, водитель то ли дремал, то ли размышлял о чем-то, опустив голову на рулевое колесо, а где были те, кого он привез?

Терехов не стал вызывать лифт, поднялся на третий этаж, ожидая увидеть у своей двери представителей власти. На лестничной площадке никого не было, правда, в темноте (лампочка несколько дней назад перегорела, а новую не вставили) что-то разглядеть было трудно. Показалось, что на фоне окна мелькнула тень, но это была, конечно, игра воображения. Он повернул ключ, вошел в прихожую и затылком ощутил, что кто-то вошел следом. Спина мгновенно похолодела, пальцы задрожали, почему-то Терехов боялся повернуться, нащупал выключатель, свет вспыхнул неярко, как-то даже расслабленно, будто его размазали по стенам, растерли, и голос показался тоже размазанным и растертым, что-то странное творилось у Терехова со слухом и зрением.

— Вы позволите? — спросила Жанна Романовна. Впрочем, на самом деле это был, конечно, не вопрос, а требование, которому Терехов не мог не подчиниться.

Синицына успела переодеться — сейчас на ней был темно-синий махровый свитер и такого же цвета брюки, она стала похожа на юношу, какого-то голливудского персонажа, Терехов даже мог бы вспомнить на кого именно, если бы хоть на секунду был способен расслабить мысленное напряжение. Ему показалось, что у Синицыной в руке пистолет — что-то темное, тяжелое, — он отпрянул, едва не опрокинул вешалку и, вглядевшись, понял, что женщина держала сумочку.

— Чего вы от меня хотите? — воскликнул Терехов.

— Правды, — сказала Жанна Романовна.

Пришла нелепая мысль: если Маргарита решит мириться и явится к нему, как это не раз бывало, то присутствие здесь чужой женщины будет выглядеть совсем неприлично.

Синицына прошла в гостиную, нащупала выключатель и, когда вспыхнула люстра, села именно туда, куда Терехов не стал бы ее сажать — в угол дивана, самое темное место в комнате.

— Почему вы меня преследуете? — спросил он, оставаясь у двери и всем видом показывая, что не намерен вести долгие разговоры и, тем более, оказывать незваной гостье знаки внимания.

— Я думала, что хорошо его знала, — тихо сказала Жанна Романовна из полумрака, — а оказалось… Вы ничего в романе не дописывали, верно? Только взяли диск и передали в издательство?

Терехов молчал, он не очень понимал, отчего Синицына заговорила о романе, а не об авторе.

— Странный у нас был брак, — медленно произнесла Жанна Романовна, будто не с Тереховым разговаривала, а сама с собой. — Мы познакомились с Эдиком… да, в восемьдесят пятом, как раз началась перестройка. В нашей жизни тоже… Я окончила школу, водила компанию со студентами, собиралась учиться дальше, только не знала — чему. И зачем. Родители говорили: «Жанна, без высшего образования человек неполноценный». А мне было достаточно школы… Он меня учил. Всему. Мне не нужны оказались вузы — Эдик знал столько, что хватило бы на десять профессоров и сто доцентов.

— Зачем вы мне это рассказываете? — прервал Терехов монотонный поток слов, пересек гостиную и опустился на противоположный от Жанны Романовны край дивана. Отсюда он хотя бы видел ее лицо и поразился, поняв, что женщина плачет. Голос звучал ровно, а слезы текли сами собой.

— Он уже тогда писал «Элинор», — продолжала Синицына, не обращая ни на самого Терехова, ни на его слова никакого внимания. — «Книгу моей жизни», говорил он. Вы читали роман? Хотя… Почему я спрашиваю? Вы его еще и писали, верно?

— Не надо, — вырвалось у Терехова.

— Помните, как Левия пришла к Ноэлю, а он был погружен в себя, медитировал, она ему помешала, и он непроизвольно…

— Помню, — буркнул Терехов.

— Это действительно было, — сказала Синицына, — я тогда пришла к Эдику не вовремя, он был занят, писал и посмотрел на меня так, что… Мне показалось, что я рассыпаюсь на атомы, пространство вокруг меня плавится, а время исчезает… Вы можете себе вообразить, как исчезает время? Это было. Или не было? Когда нет времени, то ничего не происходит и происходит все — сразу и окончательно. Видишь мир целиком — с собственными идеями, решениями и с их воплощением, с причинами и следствиями, которые лежат друг в друге, как карандаши в пенале… Это ужасно! — вырвалось у нее. — Я думала, что сошла с ума. А теперь прочитала в вашем… в Эдикином романе и поняла, что для него это было обычное состояние: он умел выводить себя из потока времени…

— Это фантастика, — напомнил Терехов. — Это все придумано.

— Для вас — фантастика, — резко сказала Жанна Романовна, — потому что вы через это не прошли, вы — снаружи, а я была внутри. Мы слишком редко виделись с Эдиком…

— Наверно, я чего-то не понимаю, — сказал Терехов, пытаясь перевести разговор на менее опасную, как ему казалось, тему. — Вы были замужем за Ресовцевым. И говорите, что редко виделись. Вы разошлись?

— Нет, — покачала головой Синицына. — Эдик и сейчас мой муж. Но жили мы раздельно. Он — на Шаболовке, а я…

Она запнулась, Терехов подумал, что женщина не хочет называть своего адреса.

— Жанна Романовна, — сказал он, приняв, наконец, решение, самое правильное, как он думал, в сложившейся ситуации, — так уж получилось, что роман вашего мужа оказался издан под моим именем.

— Получилось? — с иронией спросила Жанна Романовна.

— Давайте не будем создавать лишних сложностей. Вы имеете право на гонорар, и я вам отдам все деньги, которые мне за эту книгу положены. Не очень большая по нынешним временам сумма — тысячи полторы. Долларов, конечно, не рублей.

Синицына поднялась с дивана, волосы ее распушились и в свете люстры выглядели золотистым шлемом.

— Вы хотите откупиться? — удивленно спросила она. — Цена чужой жизни…

— Чего вы добиваетесь? — закричал Терехов и тоже вскочил на ноги. — Не знал я вашего мужа, никогда у него не был!

Неожиданная мысль заставила Терехова замолчать. Он вспомнил. Почему он не вспомнил раньше? Невозможное вспомнить нельзя. Невозможное не проникает в память, обтекает сознание, погружается в глубину, чтобы там исчезнуть навсегда.

Он прошел к компьютеру, сел во вращающееся кресло, так ему было спокойнее, здесь он привык думать, а на диване ему нравилось заниматься совсем другими делами — читать книжку или целоваться; правда, целовался он на диване только с Аленой и было это очень давно, но все равно: не думалось ему на диване, никакие мысли в голову не приходили.

— Вам знаком мальчик, — начал Терехов, собирая в памяти мозаику, давно распавшуюся на не связанные друг с другом элементы, — лет двенадцати, худощавый… Нос чуть приплюснутый, на левой щеке родинка в форме капли, чуть ниже уха… Серые глаза, брови густые, темные, а волосы русые… Бежевая тенниска, коричневые брюки… Сейчас такие не носят, они были в моде лет тридцать назад, в середине семидесятых.

Синицына смотрела на Терехова, будто зачарованная принцесса на злого волшебника, читавшего ее мысли.

— Вы должны знать, — требовательно говорил Терехов. — Вы знаете!

— Я-то да, — сказала Жанна Романовна, — а откуда знаете вы?

— Давайте по порядку, — потребовал Терехов. — И сядьте, пожалуйста, в ногах нет правды, а вам она нужна, верно?

Жанна Романовна присела на краешек дивана — похоже было, что Терехов получил в разговоре инициативу, которую следовало развить.

— Вы хорошо описали Эдика, каким он был в детстве. Конечно, я его знала — то есть, не мальчика, естественно, мы познакомились значительно позже, но в семейном архиве есть много фотографий… Родинку на щеке, кстати, Эдик потом свел, остался небольшой шрам, почти незаметный. И рубашка… На одной фотографии Эдик в клетчатой тенниске, но фото не цветное, можно понять только, что рубашка светлая.

— Бежевая, — сказал Терехов и повторил для убедительности: — Бежевая в коричневую клеточку. Этот мальчик стоял на станции метро «Академическая», ждал, чтобы я взял дипломат. А где был ваш муж в тот день? Вы должны знать.

— Дома он был, где еще? — сказала Синицына. — Я звонила ему с работы несколько раз, Эдик злился, я ему мешала, но мне необходимо было слышать его голос, знать, что у него все нормально…

— Именно в тот день?

— Нет, каждый… Я не могла жить, чтобы хотя бы раз в час не услышать его голос. Он принимал это как факт, как данность, хотя и злился, конечно, если работал, сочинял…

— Странно, — сказал Терехов. — Вы не могли и часа без него прожить, а жили раздельно, хотя и называли себя мужем и женой.

— Это имеет отношение к делу о плагиате? — холодно спросила Синицына.

— Нет-нет, — поспешно согласился Терехов. — Но история с мальчиком удивительна.

— А был ли мальчик? Вы все придумали.

— Жанна Романовна, мы хотим докопаться до истины, верно? Давайте хотя бы доверять друг другу.

Мысль о том, чтобы доверять друг другу, видимо, в голову Синицыной не приходила. Подумав, она сказала с видимым сожалением:

— Хорошо. Все так запуталось… Давайте начнем сначала.

Глава девятая

Он рвался проводить гостью, тем более, что часы показывали половину второго, и отпускать женщину одну было не просто неприлично, но возмутительно, преступно и невозможно. Однако Жанна Романовна сказала коротко: «Спасибо, сама», и в ее словах заключалось столько властной энергии, что Терехов не нашелся с ответом, так и стоял посреди гостиной, пока Синицына собиралась — подкрашивала губы (зачем? ночью? по пути домой?), поправляла пряжку на поясе и искала что-то в сумочке.

Подойдя к двери, Жанна Романовна спросила:

— Ваши последние слова можно расценивать, как признание?

И ушла, не дождавшись ответа.

А ведь действительно, по сути, он, Владимир Эрнстович Терехов, будучи в здравом уме и твердой памяти, несколько минут назад признался в том, что отправил на тот свет Эдуарда Викторовича Ресовцева, не будучи с ним знаком и не имея никаких реальных мотивов.

Сначала они, сев друг против друга за обеденным столом, зафиксировали (фиксировал Терехов, а Синицына внимательно следила за тем, чтобы он записывал правильно) надежно установленные (то есть, признанные обоими за истинные) факты. К таковым с обоюдного согласия отнесли:

эпизод в метро номер 1 — похищение атташе-кейса с дисками;

эпизод в метро номер 2 — возвращение атташе-кейса с подмененными дисками мальчишкой лет двенадцати, похожим, как две капли воды, на юного Ресовцева;

эпизод номер 3 (по времени, однако, предшествовавший второму) — переданное Терехову по телефону требование выкупа (символического по сути) за похищенные диски;

эпизод номер 4 — хакерская атака на компьютер Терехова, в результате которой оказались потеряны все написанные им и сохраненные на «винчестере» тексты;

эпизод номер 5 — передача Тереховым для публикации чужого романа, выданного за собственный;

эпизод номер 6 — посещение Ресовцева человеком, похожим (как две капли воды) на Терехова, вечером накануне выхода книги из печати;

эпизод номер 7 — исчезновение с «винчестера» Ресовцева всех файлов, связанных с разработкой и окончательным текстом романа «Вторжение в Элинор»;

эпизод номер 8 — звонок Ресовцева Терехову с обвинением в плагиате, после чего Ресовцев покончил с собой.

Включение в список эпизодов за номерами 1–4 было признано компромиссом со стороны Синицыной, а эпизодов за номерами 6 и 7 — со стороны Терехова. Два эпизода — за номерами 5 и 8 — не вызвали возражений у обеих сторон, и потому только они могли считаться доказанными.

— После этого — не означает «вследствие этого», — заявил Терехов по поводу восьмого пункта.

— Мы так и написали — «после чего», — сухо сказала Жанна Романовна.

Когда согласованный текст был вычитан и перепечатан Тереховым на компьютере (Синицына в это время готовила яичницу из четырех яиц, потому что оба проголодались, ничего более существенного, чем яйца, в холодильнике не обнаружилось, а яиц оказалось всего пять, одно решено было оставить Терехову на завтрак), стороны сели друг перед другом за пластиковым кухонным столиком, впервые за последние часы посмотрели друг другу в глаза и неожиданно почувствовали, что совместная работа и оттачивание приемлемых формулировок создали странный эффект — независимо от их желания возникло взаимное притяжение: притяжение мыслей, взглядов и даже, как ни сопротивлялся этому Терехов, притяжение тел тоже возникло, а может, оно появилось прежде всего, он с удовольствием смотрел на свою гостью — мужским взглядом, оценивающим и оценившим, видел, как под натянутой материей топорщились упругие соски, а в глазах прыгали чертики желания, да, да, прыгали, и пусть эта женщина говорит, что ненавидит его, что он ей противен, потому что погубил ее мужа, но чертики в ее глазах все равно прыгали — даже если он выдавал желаемое за действительное.

Он положил свою ладонь поверх ее руки, когда она потянулась за хлебом, и Жанна Романовна руки не отдернула, даже не попыталась, а потом их пальцы случайно соприкоснулись, когда он передавал ей сахарницу, и еще пару раз возникало нечто неопределимое, без физических прикосновений, но чувственное и влекущее.

Между тем, разговор шел жесткий и совершенно не соответствовал возникавшей близости.

— Почему вы так поспешно отформатировали диск? — спросила Жанна Романовна. — Нужно было выяснить — или хотя бы попытаться это сделать, — с какого компьютера произведена хакерская атака.

— Это невозможно, — заявил Терехов. — То есть, мне было не по силам, Сергей ничего такого не предложил, диск, по его словам, был безнадежно испорчен… Послушайте, может, файлы с компьютера вашего мужа тоже исчезли из-за атаки?

— Чушь, — отрезала Синицына.

— Кому? — воскликнул Терехов. — Кому это было выгодно?

Жанна Романовна промолчала — по ее мнению (не нужны были уши, чтобы это услышать), выгодно все произошедшее было только и исключительно Терехову.

И тогда, отчаявшись найти хоть какую-то логику в цепи бессмысленных событий, Терехов воскликнул (Синицына уже встала из-за стола и искала что-то в косметичке):

— Если бы не этот проклятый роман, ваш муж был бы жив!

Жанна Романовна ничего не ответила и на это восклицание, она не смотрела в сторону Терехова, собиралась быстро, на предложение проводить ответила коротким «Спасибо, сама» и уже около двери сказала:

— Ваши последние слова можно расценивать, как признание?

Оставшись один, Терехов ходил по гостиной из угла в угол и повторял, сначала мысленно, а потом вслух, все громче и громче, так что и соседи, наверно, могли услышать, если не спали, конечно:

— Да, да, да, признаюсь. Я убил этого человека. Я, Господи! Да, да, да…

* * *

К утру Терехов забылся — это даже не сон был, а провал в другую реальность, призрачную, несуществующую, где литературные персонажи вели с ним разговор, о чем-то спрашивали, в чем-то обвиняли, он молча слушал и в то же время прекрасно понимал, что вроде бы дремлет, и, хотя глаза его были закрыты, он почему-то ясно видел, как по ковру на расстоянии вытянутой руки полз большой рыжий таракан, противный и нахальный; нужно было прибить гада, но как сделать это во сне, глядя из призрачного мира в реальный и ощущая, что ничего изменить невозможно?

После ухода этой женщины (Терехов даже мысленно не называл ее ни по имени, ни по фамилии — только «эта женщина»), он снял с полки «Вторжение в Элинор» и, завалившись на диван, — не переодевшись даже, а только скинув свитер, потому что в комнате почему-то стало жарко, хотя все еще не топили, — принялся читать внимательно, строчку за строчкой. Он перечитывал роман не один раз и хорошо его знал, — то есть, ему казалось раньше, что знал. Сейчас он читал книгу будто впервые. Видел текст иными глазами — глазами автора, Эдуарда Ресовцева, и Левию, дочь президента выдуманной страны Элинор, узнал теперь сразу — конечно, это была она, эта женщина: и внешне, насколько автору вообще удавались описания внешности персонажей, и, главное, по характеру, который чувствовался, несмотря на то, что Ресовцев почти не описывал душевные переживания героини — в романе слишком много было, по мнению Терехова, диалогов; действия, впрочем, тоже оказалось более чем достаточно, правда, не такого, к какому привык читатель — без погонь, стрельбы, крови и разборок, это было скорее интеллектуальное действие, переживания персонажей оставались за текстом, их приходилось угадывать; если еще вчера играть в эту игру Терехову не хотелось и больше всего он мечтал избавиться, наконец, от романа — пусть книга выйдет, и все, забыли, — то сегодня он вчитывался в каждое слово и узнавал, узнавал…

Будто, захлебываясь, пил из холодного источника.

Неужели Ресовцев полюбил эту женщину с первого взгляда, увидев ее в компании студентов? Левия (то есть, эта женщина) оказалась в компании случайно… Впрочем, детали на самом деле не имели значения, Ресовцев мог бы и не писать о встрече, она была интересна разве что ему самому и ей, этой женщине, а теперь и Терехову. А интересное началось потом, когда Левии и Ноэлю пришлось все бросить и идти, ехать, мчаться, удирать, догонять…

И была удивительная ночь под чужими звездами, на самом деле чужими, даже не созвездия изменились, как это обычно описывают фантасты, перемещая своих персонажей в другую звездную систему, — изменились именно сами звезды, они не свет в мир посылали, а лучи мыслей, идей, и как же удалось автору словами описать то, что и представить себе почти невозможно?

В ту ночь они были вместе, а потом Ноэль предал Левию, у него была на то уважительная причина, то есть ему казалось, что спасение народа — уважительная причина для того, чтобы бросить женщину на произвол судьбы, не объяснив истинного смысла своего поступка. Так было нужно по сюжету, но ведь сюжет придумал автор, никто его не тянул за фалды, никто не приказывал. И предал Ресовцев эту женщину, похоже, по-настоящему, в реальной жизни, было между ними что-то, — именно этот эпизод, похоже, привел ее в смущение, что-то она здесь поняла такое, чего Терехов понять не мог, потому что все-таки, несмотря на описания, не знал всей подноготной их отношений.

Ноэль становится убийцей — на глазах Левии. Он вынужден убить, но убивает невинного, случайного, и долго потом (три главы, почти сорок страниц текста) доказывает всем — и Левии прежде всего, — что убитый на самом деле был врагом, страшным и беспощадным, но эта женщина думает иначе, для нее убийство есть убийство, смерть есть смерть…

Погружаясь под утро в серую бездну, которая ни сном не была, ни явью, Терехов успел подумать, что теперь смог бы подобрать в разговоре с этой женщиной иные слова. Смог бы, но не станет ее искать, ни за что, никогда. Поговорили — хватит.

Утром долго звонил телефон, Терехов слышал трезвон из своего сумеречного мира, он потянулся даже, чтобы поднять трубку, но в результате только заснул окончательно — провалился из призрачной серости в плотную, беспросветную черноту.

Глава десятая

— Опять «винчестер» полетел? — спросил Сергей, когда Терехов взял его за локоть в подъезде и с просительными интонациями принялся говорить что-то о необходимости и одновременно невозможности получения информации.

— Нет-нет, — сказал Терехов. — С компьютером все о'кей.

— А я читал ваш новый роман, — неожиданно заявил Сергей. — Точнее — пробовал. До двадцатой страницы дошел и потух. Ну, вы совсем… Фэнтези не фэнтези, триллер не триллер, а любовных романов я не читаю — любви мне в жизни хватает.

Терехов с невольным уважением посмотрел на юного знатока и подумал, что сам даже сейчас не смог бы выговорить эти слова с такой же уверенностью.

— Не понравилось, значит? — спросил Терехов, соображая, как вернуть разговор в нужное ему русло.

— Нет, — решительно отрезал Сергей и неожиданно добавил: — А если вы хотите выяснить, кто на ваш комп порчу навел, то можно попробовать. Правда, возни много.

— Это можно? Ведь «винт» отформатирован, я в этом не разбираюсь, но информации там уже нет…

— Обижаете, Владимир Эрнстович, — выпятив губу, сказал Сергей, изображая до глубины души оскорбленное самолюбие. — Конечно, я сохранил что мог. Не так уж много, но почтовые установки уцелели, иначе как бы вы с нового «винта» свою почту читали?

— Черт, — сказал Терехов, — я и не подумал.

— Так чего вы хотите? — деловито продолжал Сергей. — Сыщики идут по следу компьютерных взломщиков?

— Примерно. Ты можешь выяснить, с какого компьютера прошла атака?

У Сергея заблестели глаза — в фигуральном, конечно, смысле, но Терехову показалось, что в полумраке подъезда зрачки у парня действительно сверкнули, будто изнутри вырвался на короткую секунду яркий светлый луч.

— Не сейчас, — с сожалением сказал Сергей. — До вечера занят. Дела.

Сказано это было с таким видом, будто дела у него по меньшей мере были связаны с государственной политикой или принятием основополагающих жизненных решений. Наверное, на свиху торопился — пополнять любовный опыт.

— Девушка? — спросил Терехов, но Сергей не поддался на провокацию.

— Вечером вы дома? — спросил он. — Если я зайду в семь — нормально?

— Нормально, — согласился Терехов.

До семи он успеет сделать еще одно дело. Искать эту женщину Терехов не собирался — дал себе слово, значит, так и будет. Но, может, в интернете что-то есть на Ресовцева, он ведь работал где-то, имел степень — так, во всяком случае, можно было заключить со слов этой женщины, — писал, скорее всего, научные работы…

Поднявшись к себе, Терехов рассовал по полкам холодильника принесенные из магазина продукты, переоделся, просмотрел газеты — обычно он покупал «Независимую» и «Коммерсантъ», а из журналов «Огонек» и «Итоги», но сегодня почему-то выложил тридцатку за журнал фантастики «Если». На обложке был изображен странный инопланетный пейзаж — странность заключалась не в том, что в небе красовались три разноцветных солнца, а в расположении тени: единственной, несмотря на причудливое освещение. Но не этим привлек Терехова журнал — через обложку шла надпись: «Фэнтези — миры, в которых нам привольно». Ресовцеву было привольно в Элиноре. Может, он писал фэнтези?

Перелистав журнал и прочитав оглавление, Терехов решил, что зря выбросил деньги — драконы, принцессы и рыцари его не привлекали, в Элиноре не водилось фантастической живности, Левия ездила на лошади, а дома у нее был сиамский кот, по описанию такой же, как все коты, и такой же драчливый.

«Огонька» Терехову хватило на полчаса, с «Итогами» он покончил минут за десять и подумал, что если бы эта женщина сейчас сидела рядом на диване или хотя бы чуть поодаль на стуле, или в кресле у журнального столика, то он не был бы так раздражен и не ощущал в душе раздвоенности: надо, в конце концов, признаться — он хотел ее видеть, но чтобы она не задавала вопросов, чтобы молча сидела, смотрела на него и ждала его решений, его поступков.

Они могли бы вместе пообедать — Терехов умел готовить стейки, но у этой женщины они получились бы лучше, мягче, воздушнее, и приправу она наверняка смогла бы соорудить для вкуса, а так ему пришлось довольствоваться кетчупом. Он поел, вымыл посуду, представив, как эта женщина могла бы вытирать тарелки. По идее, найти ее — не проблема, достаточно спросить у продавца матрешек. Но зачем ему это?

Сергей явился на полчаса раньше, чем обещал, избавив Терехова от необходимости вышагивать в ожидании из угла в угол, потому что после еды напала на него хандра — он называл ее вечерней депрессией: не в первый раз, просто он чувствовал, когда за окном сгущались тучи и начинал моросить мелкий нудный дождь. Можно даже не выглядывать — наверняка стекла за шторами стали уже мокрыми от стекавших капель.

Любовный опыт Сергея, видимо, не стал за день больше — парень явился в мрачном расположении духа, прошел к компьютеру без лишних слов, на хозяина бросил косой взгляд — не мешайте, мол, — и Терехов отправился в кухню, пил чай с вареньем, прислушивался к тихому ворчанию соседа (тот разговаривал сам с собой или напевал что-то под нос) и ждал, когда его позовут.

Через час Сергей вошел в кухню и спросил:

— А что, у вас только чай?

— Есть водка, — сказал Терехов, удивившись тому, как быстро молодое поколение пристрастилось к алкоголю.

— А пива нет? — поинтересовался Сергей. — «Бочкарев» — правильное пиво.

— Нет, — сказал Терехов.

— Ну и не надо, — легко согласился Сергей. — Я просто так спросил. Сам не люблю, но в компании приходится — чтобы за идиота не приняли.

— За идиота я тебя не приму, — улыбнулся Терехов и спросил: — Удалось что-нибудь выяснить?

— Адресок могу дать, — сказал компьютерный гений. — Пришлось взломать несколько промежуточных серверов, чтобы проследить путь… Славная работа, понравилось. Вот.

Он положил перед Тереховым полоску бумаги, оторванную от газетного листа. Почерк был корявым, но вполне внятным.

— Resovtsev, — прочитал Терехов, — mail.ru. Вот так-так…

— Что? — заинтересованно спросил Сергей. — Фамилия вам знакома? Неужто кто-то из друзей хакнул? За такие вещи вообще-то морду натирают.

— Я бы и натер, да некому, — пробормотал Терехов.

Ресовцев. Странно. Что же, черт побери, получается? Мальчишка в метро похож на маленького Ресовцева. Вирус попал в компьютер с адреса Ресовцева. Если так, то, обвиняя Терехова в смертных грехах, эта женщина лицемерила. Прекрасно знала, что ее благоверный по каким-то лишь ему (а может, и ей тоже?) известным причинам навязал чужому человеку собственный роман, а чтобы тот не смог отвертеться, уничтожил все файлы в его компьютере, после чего…

Господи, глупость какая! Он покончил с собой, этот Ресовцев, он не в игрушки играл — сделал все, чтобы, уйдя, обвинить в своей смерти не знакомого с ним автора.

Сделал все? Если бы Ресовцев хотел сделать именно все, он оставил бы записку, где написал бы ясно: «В моей смерти прошу винить гнусного плагиатора Терехова Владимира Эрнстовича, укравшего мою рукопись, которую я писал всю сознательную жизнь». Тогда действительно было бы не отвертеться — вот текст, опубликован, вышел под его именем, а вот черновики, сохраненные в компьютере Ресовцева и датированные разными годами…

Ничего подобного Ресовцев не сделал.

А мальчишка? Сын? У этой женщины не было от Ресовцева детей — так, во всяком случае, Терехов понял из разговора с нею. Неужели она лгала ему с первой минуты, неужели собственного сына узнала по описанию Терехова? А может, сама послала мальчишку на ту встречу? И деньги забрала?

Глупо. Невозможно такое — эта женщина, получается, знала, что муж покончит с собой, передав роман человеку, которого никогда в жизни не видел? Значит, способствовала? Была соучастницей? И вину свою пыталась скрыть, обвиняя Терехова в том, что совершила сама? И приход Терехова к Ресовцеву придумала тоже — если она виновна в смерти мужа, то понятно, почему приплела соседку.

Глупо. Соседку можно спросить, и она признается, что весь вечер носа за дверь не высовывала или вообще спала, а может, ее и дома в тот день не было. Это легко проверить, если… Кто проверять-то станет? Милиция, скорее всего, закрыла дело — самоубийства там расследовать не любят, особенно, когда нет записок, а картина ясна: влез человек на табурет, накинул петлю, и был он дома один, никто его сводить счеты с жизнью не понуждал, сейчас многие уходят, время такое, не выдерживают люди, и если каждым случаем заниматься серьезно, то не хватит сотрудников, чтобы искать настоящих преступников…

О милиции нужно забыть. Значит, самому отыскать, наконец, дом, где жил Ресовцев, поговорить с соседкой… И что? Допустим, она скажет, что ничего не знает, ничего не видела, уйдите, не хочу вас знать. Неужели после этого он найдет эту женщину и бросит ей в лицо обвинение точно так, как она бросила обвинение в лицо ему?

— Владимир Эрнстович, — тихо произнес Сергей, — что-нибудь случилось? Что с вами?

— А? — Терехов вернулся из маленькой комнатки в собственном сознании, где он сидел на полу, поджав ноги, наедине с мыслями, которых не должно было быть. — Нет, Сережа, ничего, просто задумался… Послушай, — Терехову пришла в голову неожиданная мысль, и он поспешил поделиться ею прежде, чем успел оценить и понять, насколько она опасна. — Вот ты узнал адрес, верно? Значит, если хакер с того адреса пролез в мой компьютер и сотворил пакость, то ты можешь пойти в обратном направлении и узнать хотя бы — не говорю уничтожить, а всего лишь узнать, — какая информация записана у него на «винчестере»? Например, есть ли там файлы с определенными названиями или содержанием. А?

— Ну вы даете, — искренне изумился Сергей. — С чего вы взяли, что кто-то взламывал ваш комп?

— Как? — удивился Терехов. — Ты сам говорил…

— Ну да, я так думал сначала. Но я же дал вам электронный адрес, а не номер компа, правильно?

— Я в этом не разбираюсь, — пробормотал Терехов, — какая, собственно, разница?

— То-то и видно, что не разбираетесь, — вздохнул Сергей и, поудобнее устроившись на стуле, приготовился просветить Терехова в технике компьютерных убийств. — Хакер что делает? Он ищет нужный компьютер по его номеру, взламывает коды, если они есть, а у вас их и не было, влезает в операционную систему и делает что захочет — может сразу вам «винт» отформатировать, а вы будете в это время на экран смотреть и не врубаться, отчего изображение вдруг исчезает… А к вам никто не влезал, понимаете? Вы почту в тот момент получали, правильно? А антивирус у вас был старый, еще с прошлого года, я вам новый поставил, буду его сам обновлять… Так я о чем? Вам пришло письмо с автоматически активируемым вирусом. Есть несколько видов вирусов, которые приходят с почтой. Один начинает действовать, когда вы вскрываете приложенный к письму файл. Другой — когда начинаете читать письмо. А третий — сразу, как только почта оказывается у вас на диске. Такой вирус вы и получили. Это не червь, черви сразу рассылают себя по всем адресам из вашей адресной книги. Никто из ваших знакомых не пожаловался, что получил от вас бяку?

— Нет, — помотал головой Терехов.

— Значит, не червь. Но сильный вирус, вроде Чернобыля. Он вам сразу снес половину исполняемых файлов, чтобы вы ничего предпринять не успели, а потом принялся методически уничтожать остальное. Если бы вы меня вовремя не позвали…

— Он просто послал письмо… — проговорил Терехов, пытаясь сопоставить новую информацию с тем, что знал раньше.

— Через бесплатный почтовый сервер, — кивнул Сергей.

— Значит, — сделал вывод Терехов, — ты не можешь найти тот компьютер, влезть в него и посмотреть…

Сергей тихо засопел, предложение его, похоже, заинтересовало, ему было интересно, ничего подобного он прежде не делал. Почему нет?

— Почему нет? — сказал Сергей, глядя в пол. — Можно, наверно… Определить по электронному адресу… Гм… Надо провайдера взламывать. Вы понимаете, что это значит?

— Нет, — признался Терехов. — Какой еще провайдер?

— Тот компьютер, где у вашего Ресовцева хранится почта.

— А разве не на его собственном…

Сергей только рукой махнул и усмехнулся достаточно презрительно, чтобы Терехов ощутил свою полную компьютерную безграмотность, но все же и снисходительно, чтобы сосед не обиделся.

— Ну хорошо. Провайдер так провайдер.

— Сложно и опасно, — сообщил Сергей. — Там наверняка защита. И вообще это подсудное дело.

— Понятно, — сказал Терехов. — Не можешь, значит.

— Почему не могу? В принципе…

— Или не хочешь.

— Подумаю, — сказал Сергей, поднимаясь. — Это может занять не один час, а мне еще на завтра математику делать. И вообще…

Сделав неопределенный жест, который можно было истолковать и как отказ, и как согласие, Сергей пошел к выходу, так и не взглянув Терехову в глаза. Будто сообщник по грязному делу, подумал Терехов. Будто я предложил ему ограбить банк, а он и отказать не хочет, и пойти не решается.

— Спокойной ночи, — сказал Терехов.

Глава одиннадцатая

Терехову казалось, что уличные торговцы открывают свои лавки ни свет, ни заря. Сам он обычно не выходил из дома раньше десяти, но, здраво рассуждая, предполагал, что лучшие часы для уличной торговли — пиковые, когда народ валит к метро и, хочешь-не хочешь, проходит мимо торговой точки. Здравый смысл, однако, имел, похоже, различное содержание для него и для продавцов нехитрым товаром — во всяком случае, в половине одиннадцатого, когда Терехов пересек улицу Шаболовка и обогнул знакомый киоск, фанерные щиты оказались опущены, а большой амбарный замок лучше всякой надписи «Закрыто» свидетельствовал о том, что дожидаться продавца матрешек придется неизвестно сколько времени. А вдруг тот вообще взял выходной?

Поодаль — метрах в двадцати — открыт оказался газетный киоск, в глубине которого, прикрывшись от покупателей журналом «XXL», сидело существо, с первого взгляда похожее на мужчину, а со второго оказавшееся солидной дамой лет пятидесяти, остриженной наголо и с длинной сигареткой в желтых зубах.

На вопрос о том, не знает ли уважаемая, когда откроются матрешки, дама повела плечами, будто выступала на сцене в цыганском театре, аккуратно положила журнал поверх прочих выставленных на продажу печатных изданий (на развороте полуголая девица лет семнадцати демонстрировала свои еще не вполне сформировавшиеся прелести) и въедливо сказала:

— На хрена тебе матрешки? Деньги, что ли, девать некуда?

— Матрешки мне ни к чему, — сообщил Терехов. — Продавца жду. Как его…

— Витьку, что ли?

— Витьку, — согласился Терехов и понял, что сморозил глупость. Лысая красавица бросила в его сторону презрительный взгляд и отгородилась журналом — на этот раз вполне пристойным «Огоньком», наугад взятым с прилавка.

— Нет, — Терехов постарался исправить допущенную оплошность, — у меня с ним ничего… Я только узнать хотел… Может, вы скажете, так я Виктора и дожидаться не стану. Мне, собственно, нужна Жанна Синицына, которая этих матрешек привозит. Вы ее должны были видеть…

— Никому я ничего не должна, — сказала лысая красавица, опустив журнал, и посмотрела на Терехова более внимательно. — Тебе — подавно.

— Много вам удается продать, если вы со всеми покупателями так разговариваете? — поморщился Терехов.

— А ты покупатель, что ли? — поинтересовалась красавица. — Ага, поняла, покупаешь информацию. Стольник — и я тебе все сообщу о Жанночке. Что знаю, конечно.

Чертыхнувшись про себя, Терехов полез в кошелек, стараясь не показывать, что лежит там у него не единственная сотня — кто знает, сколько она еще запросит, увидев деньги? Взяв сотенную и быстро проведя по ней фломастером, старая красотка сказала, будто читала по-писанному:

— Жанна Романовна работает с этим киоском с прошлого года. Она старший менеджер в фирме «Москворецкие игрушки». Приходит сюда каждый день — во-он в том доме у ее мужа кабинет был. Сегодня, правда, его милиция опечатала. Он, бедняга, третьего дня в ящик сам с собой сыграл.

— Сам с собой?

— Сам с собой — самоубился, значит. Повесился.

— Бедняга, — сказал Терехов. — А Жанна Романовна здесь уже была сегодня?

— Была, с милицией приезжала.

— Как мне ее найти?

— Не знаю. Наверняка придет к вечеру — часов в шесть, поглядеть, сколько Виктор наторговал.

— Так его же нет, Виктора…

— Появится, — уверенно сказала красотка. — Тут раньше обеда все равно никакой торговли. В час появится — точно.

— Спасибо, — сказал Терехов и посмотрел на часы. До появления Виктора оставалось больше двух часов, а до приезда этой женщины — почти весь долгий день, ждать Терехов не хотел, побрел в сторону перехода и неожиданно для себя (сознание в принятии решения вроде бы не участвовало) вошел в знакомый подъезд (дверь оказалась не только не заперта, но распахнута настежь), поднялся на второй этаж по выщербленной лестнице и оказался в коридоре с тремя дверями, на одну из которых действительно была налеплена длинная полоса бумаги с подписями и большой круглой печатью, смазанной настолько, что подделать ее смог бы дворовый умелец с трехклассным образованием.

Терехов остановился перед дверью, не очень понимая, пришел ли он сюда, чтобы скоротать время, или для того, чтобы получить какую-нибудь информацию. Одна дверь слева, другая справа от опечатанной квартиры — за ними ведь кто-то живет…

На левой двери висела табличка: «И. П. Пращур», на правой таблички не оказалось, но светло-зеленым мелом было аккуратно выведено нецензурное слово.

Помедлив, Терехов позвонил в левую дверь. Послышались тяжелые шаги, мерные, будто шаги командора, зазвенела цепочка, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы стало видно лицо. Это был мужчина лет шестидесяти с коротко стриженными усами и шкиперской бородкой. Аккуратная лысина, будто бухточка, окруженная покрытым густой травой берегом, тускло блеснула в солнечном луче — в комнате было невидимое Терехову окно.

— Слушаю вас, — сиплым басом сказал мужчина, глядя не в лицо Терехову, а на его туфли.

— Я, собственно, к вашему соседу, — объяснил Терехов. — Смотрю: опечатано. Вот и хотел узнать…

Дверь захлопнулась, но тут же распахнулась настежь.

— Входите, — предложил шкипер.

Лицо его показалось Терехову смутно знакомым — вряд ли они встречались прежде, но видел его Терехов, точно видел, только где и когда?

Он вошел в большую комнату с тремя окнами.

— Сюда, — сказал хозяин, подталкивая гостя в спину и не давая толком осмотреться. Диван, на который Терехов опустился, пропах кошками, но животных в комнате не было — разве что кошачье семейство попряталось по углам. Или гуляло на улице.

Шкипер поставил перед диваном стул, прочно уселся, загородив интерьер своей широкой фигурой. К тому же, солнце из окон светило Терехову в глаза, и он видел только силуэт. Это было неприятно, но не он диктовал правила игры, пришел незваным, так задавай вопрос и уходи.

— Вам сам Эдуард нужен или его супруга? — спросил силуэт.

— Оба, — сказал Терехов, надеясь, что не совершил ошибки.

— Невозможно, — сообщил шкипер. — Эдуард покончил с собой семнадцатого числа в пять тридцать вечера. Похороны состоятся сегодня в три часа на Калитниковском. Я бы пошел, но не думаю, что покойный рад будет видеть меня на своих похоронах — по его мнению, с такой сволочью, как я, лучше не иметь никаких дел, даже на том свете.

Удивительная откровенность этого человека повергла Терехова сначала в состояние шока, но сразу же наступил момент узнавания — конечно, как он сразу не понял: перед ним был один из персонажей «Вторжения в Элинор», враг Левии, не раз пытавшийся ее убить, но убитый в конце концов сам после того, как Ноэль, распутав странное преступление, связанное с похищением статуэтки древнего божества, вышел, наконец, на главного злодея — для читателя решение детективной загадки было неожиданным, человек этот меньше всего вызывал подозрений, как и положено… Вэндок его звали.

— Вэндок, — повторил Терехов вслух.

— Что? — не понял шкипер. — Меня Иваном Петровичем зовут, а вас?

Вопрос был задан требовательным тоном, и Терехов ответил автоматически:

— Владимир Эрнстович.

— Очень приятно, — сказал Иван Петрович и пожал Терехову обе руки. Тяжелое было пожатие, не крепкое, а именно тяжелое, прижимавшее к земле, будто Терехову повесили гири на обе ладони. Он поспешил отдернуть руки.

— А Жанна Романовна? — спросил он. — Как мне ее найти?

Судя по звуку, И. П. Пращур пожевал губами, громко сглотнул, но происходило ли это на самом деле, Терехов не знал. Он попытался подвинуться, но тень следовала за ним, и Терехову казалось, что это была не чужая тень, а его собственная, почему-то оказавшаяся не там, где положено находиться добропорядочной тени.

— А чего ее искать? — сухо сказал Иван Петрович. — Она каждый день приезжает, товар привозит. Не одобряю. Матрешки — китч. Зачем ей это? И Эдику не нравилось.

— Эдик… Я слышал, Эдуард Викторович был интересным человеком.

— Не то слово! Сюда он приходил работать. Комната ему осталась от родителей, он здесь родился, а лет пятнадцать назад купил кооператив неподалеку…

— Где? — встрял с вопросом Терехов.

— Где-где, — силуэт дернулся, и луч солнца пронзил Терехова, будто лезвием полоснули по глазам, он отгородился ладонью, и Пращур, видимо, понял, наконец, что гостю — пусть даже его никто не звал — все же неудобно. Силуэт хозяина прошествовал к окну, задернул шторы, и в комнате возник блаженный полумрак, Иван Петрович сразу стал нормальным человеком в полинялой домашней пижаме.

Пращур уселся на стул и заговорил все тем же неприязненным тоном, но теперь его речь воспринималась совершенно иначе — нормальный разговор:

— Он меня на свою квартиру не приглашал.

— Я слышал, что Эдуард Викторович писал книгу. Роман…

— Эдик? — искренне удивился Иван Петрович и хлопнул себя ладонями по коленям. — Роман? Один у него в жизни был роман — с Жанной. Она его и сгубила.

Поворот был неожиданным.

— Вы хотите сказать… — медленно заговорил Терехов. — Вы утверждаете…

— Ничего я не утверждаю, — отрезал Пращур. — Но Эдик повесился — это факт. Из-за чего? На работе — порядок, он недавно получил повышение.

— Где он работал? — быстро вставил Терехов.

— В научном институте, — сообщил Пращур.

Названия он, похоже, или не помнил, или не хотел называть, не допустив еще гостя в круг посвященных, которым можно доверять.

— В физическом? — спросил Терехов. — Химическом? Может, он биологией занимался?

— Биологией — точно нет. В биологии он не больше моего понимал, а я ее на дух не переношу. Химия? Может быть. Скорее физика.

— А когда вы видели Эдуарда Викторовича в последний раз? — Терехов решил перевести разговор.

— В последний раз я его еще не видел, — мрачно сказал Иван Петрович. — В последний раз я его увижу завтра в три часа на кладбище. Правда, я пока не решил — может, не поеду.

— Я имею в виду, — терпеливо объяснил Терехов, — когда Эдуард Викторович сюда в последний раз приходил? Вы о чем-нибудь говорили? Он что-нибудь рассказывал?

— А вам зачем это знать? — насупился Пращур. — Вы, собственно, кто? Я тут перед вами… А вы, может…

— Я писатель, — сказал Терехов. — Собираю материал для книги.

Иван Петрович тяжело вздохнул, так же тяжело поднялся, по всему было видно, что каждое движение давалось ему с трудом, даже взгляд его стал тяжелым, как кувалда, и тапочки, надетые на его большие ноги, тоже стали тяжелыми, норовили упасть, и потому каждый шаг Пращура со стороны выглядел, будто па странного танца.

Он дотопал до двери, приоткрыл ее ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек, и тяжело проговорил, заглатывая половину букв:

— Вым… тайс… отсю…

Терехов сам не заметил, как оказался в коридоре — будто жаркий воздушный поток проволок его мимо опечатанной двери, спустил по лестнице (он едва не упал, споткнувшись на одной из ступенек) и вышвырнул на улицу.

Киоск с матрешками был все еще закрыт, закрылся уже и газетный. Сердце у Терехова колотилось, как потерявший представление о времени метроном, перед глазами плыли оранжевые круги, а ноги разъезжались, будто после хорошей пьянки.

А ведь ничего такого не было, — изумленно подумал Терехов. Просто поговорили. Или не просто? Этот человек — Пращур, вот странная фамилия! — очень уж смахивал внешне, да и поведением, на Вэндока из «Вторжения в Элинор». Может, он и был литературным персонажем, привидевшимся Терехову и на самом деле в реальной жизни не существовавшему?

Мысль была нелепой, но Терехов решил проверить ее с помощью простого эксперимента. Он вошел в подъезд и поднялся по знакомой выщербленной лестнице. Двадцать две ступени, второй этаж, коридор направо, первая дверь с неприличной надписью, вторая — опечатанная, третья… Третьей двери в коридоре не было — сплошная стена, где на уровне глаз осталось светлое пятно от висевшей картины.

— Куда она… — растерянно произнес вслух Терехов и провел рукой по стене, где несколько минут назад, без сомнения, была дверь с табличкой «И. П. Пращур». Под пальцами ощущалась неровность, будто здесь действительно что-то когда-то было, а потом оказалось замурованным, заштукатуренным, замазанным и закрашенным. Терехову даже почудилось (конечно, почудилось, как могло быть иначе?), что стена в этом месте чуть теплее.

Сколько времени Терехов стоял в полной прострации, он потом не мог вспомнить. Возможно, час. Или больше. Он спустился на первый этаж, вышел на улицу и посмотрел на окна второго этажа. Вот окно комнаты Ресовцева, можно даже узнать шторы, вот — слева — окно в комнате с запертой дверью, на которой было выведено нецензурное слово, вот окно на лестничной площадке, а справа, где должны были находиться три запомнившихся окна квартиры Пращура…

Стена до самого угла. Белый крашеный кирпич.

Забыть, подумал Терехов. Нужно обо всем этом забыть. Никого не искать. Ни о чем не спрашивать. И книгу эту — «Вторжение в Элинор» — поставить на самую дальнюю полку. Ни презентаций, ни интервью, ни встреч с читателями. Не было такой книги в его творческой биографии. Не было. Не было.

Мысль вертелась в голове и постепенно заполняла всю область сознательного, ни о чем другом Терехов думать не мог. Дома он оказался часа два спустя и не помнил, каким путем добирался. Не было этой книги, и все тут. И комнаты на втором этаже не было. И Пращура Ивана Петровича. Откуда ему взяться, если не существовало двери с табличкой? И эту женщину тоже надо забыть — тем более, что неизвестно, где она живет, что делает и кем ей на самом деле приходился покойный Ресовцев.

Терехов переоделся и пошел в ванную — смывать воспоминания. Смытое закрепил коньяком и заснул в кресле перед включенным телевизором.

Глава двенадцатая

Утром, естественно, голова раскалывалась, работать Терехов не мог, сидел на кухне, пил чашку за чашкой крепкий кофе, к головной боли добавилась боль в левой стороне груди, перед глазами плыли розовые круги, превращавшиеся в матрешек с лицами Путина, Брежнева и этой женщины, а из угла комнаты выглядывал, потирая щеки, Иван Петрович Пращур.

Зазвонил телефон, и приятный женский голос, представившись Анной Трофимовной Селезневой, руководителем художественного отдела Дворца культуры «Сокольники», спросил, не согласится ли уважаемый автор замечательного романа «Вторжение в Элинор» устроить в их зале презентацию. Все будет организовано. Продажа книг, в частности. Об оплате договоримся…

Началось, подумал Терехов. А Варвара хороша — наверняка это она телефон сообщила.

— Извините, — сказал он. — Не могу. Занят. Пишу новую книгу. Не могу оторваться. Но обязательно позвоню, когда освобожусь. Оставьте ваш телефон, хорошо?

Номер он записал на оторванном клочке газеты и, скомкав, бросил на пол. Телефон зазвонил опять.

— Если вы насчет презентации… — начал Терехов в ответ на чье-то «Здравствуйте, Владимир Эрнстович» и осекся: голос показался знакомым.

— Я не насчет презентации, — сказала эта женщина. — Я насчет того, что сегодня похороны. Вы придете?

— Спасибо, Жанна Романовна, — сказал он. — Я не буду на похоронах, извините. Выражаю вам свое соболезнование…

— Оставьте соболезнование при себе, — угрожающим тоном сказала эта женщина. — На похоронах вы будете. В три. Калитниковское. У главного входа.

И положила трубку.

* * *

К полудню зарядил нудный дождик, такой мелкий, будто с неба не капли падали, а текла тонкой струкой холодная водица из прохудившегося крана. В такую погоду даже близкие друзья покойного, скорее всего, останутся дома. А уж Терехов точно никуда ехать не собирался, он постоял у окна, пытаясь разглядеть сквозь морось новую рекламу, появившуюся на крыше дома на противоположной стороне улицы. Буквы расплылись, а рисунок издалека напоминал слившиеся в объятиях небоскребы-близнецы.

Он сделал себе яичницу с ветчиной, возиться с полуфабрикатами не хотелось, а выбегать в кафе — подавно. Обедал на кухне, занавесив окна тяжелой шторой и включив свет — создавал для себя ощущение оторванности от мира. Положив опустошенную тарелку в раковину, Терехов достал из шкафа в прихожей осеннюю куртку и зонт, повесил на вешалку, вернулся в кабинет, постоял у окна и пошел одеваться.

Что я делаю? — спросил он себя, выходя из квартиры. — Зачем мне это нужно? В такую погоду…

Почему-то именно погода представлялась ему самым существенным аргументом против поездки на противоположный край Москвы.

А ведь хоронить его должны из квартиры, мелькнула запоздалая мысль. Туда и нужно было бы ехать, увидеть, наконец, где он живет. И людей, его окружавших — в квартиру они почти наверняка придут, а на кладбище не поедут. Почему я не спросил у этой женщины? Сказала: на кладбище, и у меня будто ступор случился. А нужно было про квартиру спросить — адрес, как проехать…

Почему, подумал Терехов, ее голос вызывает у меня торможение рассудка? Почему нужные вопросы приходят потом? Почему нужные ответы не возникают вовсе? Почему я делаю все так, как хочет она, а не так, как нужно мне?

От остановки автобуса до ворот кладбища Терехов бежал, прикрываясь зонтом. Он замочил брюки, в туфлях хлюпало, лицо было мокрым, будто от слез, но когда Терехов вошел в ворота, ливень прекратился, последняя капля — тяжелая, как камень, — ударила его по носу и упала на подбородок. В тучах появились просветы — полыньи в серых ледяных торосах.

Небольшая группа собралась в новой части кладбища, гроба из-за спин не было видно. Эта женщина стояла в стороне, будто не имела к покойному никакого отношения, присутствовавшие не обращали на нее внимания.

Терехов отошел за высокий памятник, похожий на самолетное крыло — может, здесь и впрямь был похоронен разбившийся летчик, а может, мечтатель, которому так и не довелось подняться в небо.

— Спасибо, — произнес тихий голос. Терехов обернулся — эта женщина стояла за его спиной и смотрела на него печальным взглядом, от которого хотелось взвыть, взять ее руки в свои, говорить слова утешения, бесполезные, но необходимые… Терехов так и сделал, не узнавая себя и не понимая, что с ним происходит. Ладони у этой женщины были холодными и влажными, она тихо повторяла «Спасибо, спасибо», а он растирал ей пальцы и неожиданно прижал их к своим щекам. За что она благодарила? За то, что пришел? Она больше не считает его виновным в смерти мужа?

— Пойдемте отсюда, — сказала Жанна Романовна, отняла у Терехова руки и пошла в глубь кладбища, где еще и могил не было, а только загодя приготовленные к захоронению участки. Терехов оглянулся — все, кто пришел проводить Ресовцева, шли по аллее к выходу, никто не смотрел на Синицыну, она была здесь такой же чужой, как Терехов.

— Почему они… — начал он и замолчал, не зная, как закончить фразу.

— Потому что никогда не понимали нас с Эдиком, — сказала эта женщина. — Они и Эдика не понимали, а меня подавно.

— Понятно, — согласился Терехов, ничего в этой фразе не поняв.

Они дошли до забора, где обнаружилась крашенная коричневой краской железная дверь, эта женщина потянула за висевшую на честном слове ручку, и они вышли на улицу, где Терехов никогда не был — ему показалось на мгновение, что улица расположена не в Москве, а в другом городе, тихом, провинциальном, — Вологде или Воронеже, здесь стояли двухэтажные дома с наличниками и двускатными крышами, росли плакучие ивы, а тишина стояла такая, будто не улица это была, а трехмерная фотография.

Синицына направилась к старенькому «жигуленку», села за руль, открыла для Терехова дверцу рядом с собой. В машине пахло смесью бензина и французских духов — тошнотворный запах, почему-то вызвавший у Терехова ассоциацию с могилой.

— Это ваша? — спросил Терехов. — Я думал…

— Нет, — сказала эта женщина, включила двигатель, но с места не трогалась, ждала, видимо, пока прогреется мотор. — Мы с Эдиком так и не накопили. Машина от фирмы, я на ней по объектам езжу…

Терехов сидел, ощущая себя рыбой в аквариуме, хотелось снять туфли, ноги у него были мокрыми, и, конечно, простуды не избежать, надо бы поскорее оказаться дома, залезть под горячий душ, и чтобы рюмка коньяка, и кофе…

И эта женщина рядом.

Там или здесь? В реальности или в его неожиданно возникшей фантазии?

— А Иван Петрович не пришел? — спросил Терехов.

— Иван Петрович? — непонимающе повторила Синицына. — О ком вы?

— Пращур, — пояснил Терехов.

— Чей?

— Но… — растерялся Терехов. — Сосед… По той квартире…

— Не знаю, о ком вы, — упрямо сказала Синицына, держа руки на рулевом колесе и глядя перед собой на пустынную улицу.

— Послушайте, — рассердился Терехов, — что бы вы обо мне не думали, это еще не дает вам права надо мной издеваться! Пращур его фамилия. Иван Петрович. Его квартира в том доме, где кабинет вашего мужа. Опечатанный.

— Вы что-то путаете, — спокойно сказала Синицына, не поворачивая в сторону Терехова головы. — В доме, где был кабинет мужа, коммерческая фирма устроила склад своей продукции.

— На первом этаже, — согласился Терехов, вспомнив темные пыльные окна, — а на втором, рядом с комнатой…

— Там нет других комнат. Коридор слишком короткий.

Терехову расхотелось спорить. Он вспомнил сплошную стену и подумал, что эта женщина, должно быть, обладала какой-то властью над пространством. Нелепая была мысль, Терехову совершенно не свойственная, он не верил в мистические объяснения реальных явлений, а пребывание его в комнате Ивана Петровича Пращура было явлением реальным, он и сейчас ощущал запах старого крепкого табака и видел цветастый диван, на который его усадил (бросил — вот более точное слово) хозяин, да и сам Пращур был не призраком, а живым человеком.

— Владимир Эрнстович, — сказала эта женщина. — Знаете, я должна дойти до конца. Понять.

— Я тоже хочу понять! — вырвалось у Терехова. — А вы… Вы только запутываете! Почему вы…

Он запнулся. Он не мог повторить вслух слово, оно было неправильным, Терехов боялся его, как боятся приговора невинно осужденные, понимая, что все кончено, не в их власти изменить страшный результат расследования, с самого начала шедшего в неправильном, невозможном направлении.

Эта женщина, похоже, расслышала все, о чем думал Терехов — она коротко вздохнула и сказала:

— Но вы действительно виновны в смерти моего мужа.

Она повернула, наконец, голову и посмотрела Терехову в глаза.

— Вы приходили к Эдику вечером перед его… Вас опознала Лидия Марковна.

— Слышал я уже эту басню! Не был! Не приходил! Где ваша соседка? Она была на похоронах?

— Конечно. И узнала вас, как только вы вошли в ворота. «Этот человек приходил к Эдуарду Викторовичу, — сказала она мне. — Тогда он был без куртки».

— Чего вы от меня хотите? — после недолгого тоскливого молчания спросил Терехов. — Чтобы я заявил на себя в милицию?

— Я знать хочу, как все было на самом деле, — усталым голосом произнесла Синицына. — Я устала от загадок.

— Да уж, конечно, — с горечью сказал Терехов. — Даже мистика какая-то. Исчезающая комната. Пращур этот, которого вы, оказывается, знать не знаете.

— Поехали, — сказала она и тронулась, наконец, с места.

— Куда? — насторожился Терехов.

Машина свернула за угол и к удивлению Терехова выехала на знакомую улицу, он не сразу вспомнил название, мысли путались, но увидел табличку на углу одного из домов: «ул. Ботаническая», и воспоминания сразу выстроились. Он бывал здесь несколько раз; в шестом доме — да вот же он, справа, — жил писатель Орестов, ничтожная личность, склочная и бездарная, знакомство с ним у Терехова было шапочное, но раза три пришлось посетить его по случаю выхода из печати очередного бессмертного опуса. Орестов обычно приглашал всех детективщиков независимо от того, в каких был с ними личных отношениях. Сейчас появится площадь со странной абстрактной скульптурой… Все точно. Но Ботаническая, по идее, совсем в другом районе Москвы, не там, где кладбище?

— Хочу, — сказала эта женщина, отвечая, наконец, на вопрос, — убедить вас в том, что у вас слишком богатая фантазия.

Машина свернула в переулок, а потом направо, в узкую улицу с односторонним движением, и Терехов опять потерял ориентацию, но после очередного поворота появилось, наконец, знакомое двухэтажное строение, перед которым стояли два киоска — газетный и с матрешками. Газетный был закрыт, а во втором знакомый уже Терехову продавец выкладывал после дождя свой товар. Матрешки стояли ровными рядами, как солдаты на плацу.

Синицына заглушила двигатель, вышла из машины, захлопнула дверцу, на Терехова не смотрела, и ему ничего не оставалось, как выбраться следом.

— Здравствуйте, Жанна Романовна! — приветствовал ее продавец. — Рановато вы сегодня, мне еще часа два торговать.

— Я не по твою душу, Витя, — сказала Синицына. — С тобой потом.

Она вошла в подъезд, Терехов последовал за ней, ощущая пустоту в душе, он поднимался по лестнице, как робот, получивший команду, под потолком коридора горела тусклая лампочка, а единственная дверь оказалась не опечатанной, а всего лишь закрытой на ключ. Терехов наклонился и вгляделся в шершавую крашенную древесину — здесь вчера была наклеена бумага, на которой стояла печать и чья-то подпись шариковой ручкой. Ни малейших следов.

Дверь раскрылась перед его носом, и Терехов переступил порог, ожидая увидеть… Он не знал, что именно ожидал увидеть — не адское же пламя, на самом деле, и не Ресовцева в виде черта. Комната оказалась в точности такой, какой была в прошлый раз.

— Ну? — сказала Синицына. — Убедились? Комната только кажется небольшой, на самом деле стеллажи стоят в несколько рядов, можете посмотреть, здесь около десяти тысяч томов, большая библиотека, Эдик очень гордился своими книгами.

Она повернулась и вышла в коридор, ждала в полумраке, когда Терехову надоест стоять столбом и глазеть по сторонам. Он прошел вдоль стеллажей, они стояли поперек комнаты, как в библиотечном хранилище, в прошлый раз он действительно не обратил на это внимание, а теперь понял, что на самом деле комната была огромной, не меньше сотни квадратных метров. Понятно почему в коридоре больше не было — и не могло быть — дверей.

— Вы идете? — спросила эта женщина.

— Да… — пробормотал Терехов, стеллажи почему-то начали выгибаться, а стена стала податливой, как воск, ладони погружались в камень, прилипали, комната протянулась в бесконечность, и в дальнем конце появился странный мерцающий огонь, разгоравшийся, расползавшийся, приближавшийся с гулом, будто пожар, стало жарко, и ладони, прилепившиеся к стене, невозможно было отодрать, а потом на Терехова обрушился потолок, и ему пришлось закрыть глаза, чтобы ничего не видеть, и обрубить себе руки, чтобы ничего не ощущать, и от слуха тоже отказаться, чтобы ужасные звуки пожара не пожирали сознание.

Стало темно, тихо и хорошо.

Глава тринадцатая

Терехов просыпался медленно, поднимаясь на поверхность со дна спокойного водоема. Внизу ощущалось шевеление бесформенных теней, глухие звуки достигали сознания и застревали в нем острыми щепками, наверху оказалось светлее, откуда-то проникали длинные и тонкие, как соломинки, солнечные лучи, но все равно ничего не было видно, да и слышно стало хуже. Он всплыл, наконец, на поверхность и оказался посреди оранжевого круга, а сверху плыл в небе и расплывался еще один круг — желтый, Терехов подумал, что это очень похоже на круги перед глазами, если плотно прижать веки ладонью. Мгновение спустя он понял, что так оно и есть на самом деле.

Тогда он открыл глаза и увидел беленный потолок со знакомой германской люстрой, лампы в которой горели вполнакала. Люстру покупала Алена лет десять назад, и Терехов давно собирался поменять это старье на что-нибудь более современное — большую лампу под матовой полусферой, например, — да все руки не доходили.

Он повернул голову и увидел эту женщину — она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, за его журнальным столиком, и лениво перелистывала журнал «Огонек».

Не отрывая взгляда от картинок, она спросила:

— Вы как? Нормально? Вообще-то странно, здоровый вроде мужчина… Раньше с вами такое случалось?

Терехов приподнялся на локте, ожидая, что тело отзовется болью, но не боль даже, а тяжелая стылая темная жидкость сохранилась только в голове, скопилась ниже затылка и, когда Терехов начал подниматься, перелилась в позвоночник, как в водосточную трубу, и начала медленно опускаться вниз, к бедрам.

Терехов сел, обнаружив, что остался без туфель, а в носках было холодно, не догадалась эта женщина нацепить ему на ноги тапочки, когда… Когда что?

Она его домой на себе тащила? И как вошла?

С логикой у меня сейчас нелады, — подумал Терехов. — Ключ был в кармане куртки, нетрудно найти.

Он вспомнил все, что происходило на кладбище и потом, вспомнил комнату со стеллажами, уходившими вдаль, бесконечную комнату, которая была длиннее любого коридора, и свою неожиданную слабость вспомнил тоже, а вспомнив, рассердился на себя за эту слабость.

— Извините, — пробормотал Терехов. — Раньше со мной действительно ничего подобного…

— Я так и думала, — равнодушно отозвалась эта женщина, перевернув страницу.

— Спасибо, что… — начал было Терехов и осекся. За что, собственно, он собирался благодарить?

— Пожалуйста, — сказала она и положила, наконец, журнал на столик. — Мы вроде бы не закончили наши дела. И если вы в состоянии рассуждать, давайте продолжим.

Терехов прошел мимо этой женщины в прихожую, надел тапочки и через другую дверь направился в кухню, поставил на плиту кофейник, достал из шкафчика две сервизные чашки, он делал все медленно, торопиться ему было некуда, разве что на тот свет, но оттуда он, как ему казалось, лишь недавно вернулся и повторять опыт не собирался ни под каким видом.

Пока закипала вода, и пока Терехов разливал кофе по чашкам, и пока насыпал в сахарницу сахар, и пока раскладывал — ровными рядами, чтобы было красиво, — печенье в фигурной хрустальной посудине, которую достал из самого нижнего, редко открываемого ящика кухонного шкафа, он думал о том, какую фразу произнесет, вернувшись в гостиную. Фраза должна быть хлесткой, повелительной, должна показать этой женщине, кто здесь хозяин и чьи желания должны выполняться в первую очередь.

Он взял поднос и направился к двери, решив, что скажет так: «Говорить нам не о чем. Будем пить кофе и молчать. А потом вы уйдете».

Войдя в гостиную, он обнаружил кресло у журнального столика пустым, «Огонек» валялся на полу, раскрытый на странице с большой фотографией Путина. Президент смотрел в сторону кабинета — Терехов проследил за взглядом и понял, что Путин следил за этой женщиной: она удобно устроилась у компьютера и щелкала мышкой, Терехов не видел экрана из гостиной, но почему-то сразу проникся уверенностью, что эта женщина влезла в его почту и прощелкивала письмо за письмом в поисках послания от собственного мужа. Собственного покойного мужа.

Поставив поднос на столик, Терехов, громко шлепая тапочками, направился в кабинет. Эта женщина действительно читала письмо от какого-то любителя, благодарившего уважаемого автора за удовольствие, доставленное романом «Смерть, как избавление».

— Что вы де… — начал было Терехов решительным голосом, но она прервала его словами:

— Садитесь. Возьмите стул и садитесь. Не понимаю, почему вы не стираете эту дрянь сразу? Или вам нравится читательское панибратство?

— Нет, — буркнул Терехов, придвинул к компьютеру стул и опустился на него, оказавшись в полуметре от этой женщины, он ощутил ее запах, ее привлекательность, ее тепло, ее нетерпение он ощутил тоже, но не смог понять, к чему оно относилось.

— Вообще-то, — сказал он, — неприлично читать чужие письма.

— Совершенно верно, — согласилась эта женщина. — Еще более неприлично присваивать чужие романы.

Она закрыла почтовую программу и повернулась к Терехову. Ее лицо было совсем рядом, глаза в глаза, он видел, как на ее переносице пульсировала тоненькая голубая жилка — раз, раз, раз, — а взгляд был не суровым и не нейтральным даже, взгляд был участливым и осуждавшим одновременно.

— Почта у вас только за последние два месяца, — сказала она. — Диск действительно форматировали.

— Вы думали, я лгу? — попытался возмутиться Терехов, но слова получились не те, он хотел сказать совсем другое, более решительное и непримиримое.

— Нет, я и раньше знала, что вы говорите правду, — сказала эта женщина.

— Тогда что же вы…

— Хотела понять.

— Поняли?

— Да. Похоже, что… Да.

— Тогда и мне объясните, — потребовал Терехов. — Хотя бы этот Пращур. Он был, и комната его была.

— Наверно, — пожала плечами Синицына. — Если вы в этом уверены, запишем как улику. Пригодится.

— Пожалуйста, — взмолился Терехов, придвинувшись еще ближе к ее лицу, чтобы видеть не только жилку на переносице, но и малейшие движения черных огромных зрачков, — пожалуйста, скажите мне, что я в своем уме. Это для меня очень важно.

— Конечно, вы в своем уме, — она усмехнулась одними глазами, но для Терехова, погрузившегося в ее взгляд, как в глубокий и холодный колодец, усмешка оказалась подобна струе теплого воздуха, направленного в лицо, он вдохнул тепло и понял, что напрасно боялся, эта женщина не желала ему ничего плохого, напротив, она добивалась знания, нужного не только ей, но и ему, причем ему, возможно, в большей степени.

— Тогда скажите мне все, — попросил Терехов.

— Все, что мне точно известно, или все, каким я его себе представляю, или все, каким оно может быть на самом деле?

Вопрос был сейчас слишком сложным для Терехова.

— Все, — повторил он.

Жанна Романовна кивнула, взгляд ее уплыл в сторону, лицо отодвинулось, волшебство рассеялось, эта женщина поднялась и пересела к письменному столу, но что-то между ними все равно сохранилось, — нить, протянувшаяся от одного подсознания к другому. Терехов не стал пересаживаться ближе, боялся, что от малейшего его движения нить разорвется, и все нужно будет начинать с начала.

— Вы вроде бы приготовили кофе, — улыбнулась эта женщина и, сдвинув в сторону лежавшие на столе бумаги, освободила место, но Терехов был не в состоянии двигаться, и она сама принесла из гостиной поднос, поставила чашку на письменный стол, а вторую на компьютерный столик.

Он отпил глоток и не узнал давно знакомого вкуса. Таким замечательным кофе не был никогда. Что она добавила в чашку по пути из гостиной? Не яд, конечно. Наоборот — что-то целительное, придавшее простому кофе аромат…

Аромат Элинора, — подумал Терехов, и эта мысль не показалась ему бредовой.

— Значит, все, — сказала эта женщина. Свою чашку она держала двумя пальцами и отпивала маленькими глотками. — Хорошо. Только не перебивайте.

Глава четырнадцатая

Конечно, вы виновны, Владимир Эрнстович, и не нужно спорить с очевидностью. Незнание закона, как известно, не освобождает от ответственности. Непонимание собственных поступков или даже отсутствие памяти о них не освобождает никого от необходимости отвечать за сделанное. Согласны?

Кстати, я тоже не понимаю, какая роль отведена мне, но играю эту роль и буду играть, пока жива. Может, со временем я смогу понять, какие силы и по какой причине мне эту роль определили.

Так я живу много лет, и, как видите, еще не сошла с ума. Теперь и вам придется жить так же, но о своем душевном здоровье позаботьтесь, пожалуйста, сами.

С чего же начать…

Вы написали роман, продолжение своей тягучей эпопеи о серийном убийце. Роман называется «Смерть, как видимость». Претенциозное название, ну да ладно. Само произведение тоже, скорее всего, не было шедевром. Я не хочу вас обидеть, просто констатирую факт, с которым вы, скорее всего, согласитесь. Да? Вот видите. А название… Вы литератор, Владимир Эрнстович, разве вы не понимаете: смерть не может быть видимостью, потому что для того, кто умирает, все в этот момент прекращается…

Я вижу, вам неприятно, вернусь к началу и постараюсь не сбиваться на частности.

Вы написали роман. Практически одновременно — день в день — мой муж Эдуард Ресовцев тоже закончил работу над романом, который назвал «Вторжение в Элинор». В отличие от вас, над своим произведением муж трудился больше двадцати лет, то есть, по сути, всю сознательную жизнь.

Я познакомилась с Эдиком, когда он работал в институте теоретических проблем. Я влюбилась сразу. Он тоже, хотя для того, чтобы понять это, Эдику понадобилось несколько дней. Понимание всегда запаздывает за чувством. Бывает так, что чувство уже исчезло, исчерпало себя, а понимание того, что оно было необходимо, что оно присутствовало в жизни, как зеленый луч при закате, только возникает, и это самое горькое, что может быть в отношениях между людьми. Впрочем, ко мне с Эдиком это не относится…

Вы смотрели фильм «Все остается людям», Владимир Эрнстович? Если помните, там есть персонаж — молодой ученый, совершенно не приспособленный к жизни, его нельзя было обидеть, потому что любую обиду он воспринимал, как личную катастрофу. Девушка отказала ему во взаимности, и он потерял почву под ногами… в буквальном смысле. Выбежал на улицу без очков и погиб под колесами автомобиля.

Таким был Эдик. И я тоже была такой — только не обладала его талантом. Я всего на свете боялась — мужчин, преподавателей, незнакомых людей обоего пола, боялась ночи, потому что ночью темно, и яркого света, потому что он слепил глаза, я боялась полюбить, потому что боялась, что не полюбят меня, и боялась не полюбить, потому что боялась остаться старой девой… В общем, комок комплексов — наверное, я не одна была такая, но других я не замечала, а в Эдике сразу признала родственную душу. Наши страхи оказались, как мелодии, сыгранные в унисон.

Я услышала свою мелодию сразу, как только увидела Эдика в студенческой компании, и он тоже услышал, иначе вообще не обратил бы на меня внимания, услышал, но не понял, с музыкальным слухом у него всегда были сложности, а слух душевный проистекает из музыкального — вы не обращали на это внимания? Человек, которому медведь наступил на ухо, в обыденной жизни бывает не очень чуток к другим, он может оказаться добрейшей душой, замечательным мужем, но ему всегда нужно объяснять, что именно происходит, иначе он поймет или слишком поздно, или неправильно, или не поймет вовсе…

Несколько месяцев мы с Эдиком ходили друг около друга кругами, я понимала, что эта сила притяжения, которая вывела нас на орбиту, никуда уже не денется, и нельзя торопить события, а он еще не знал, что ему без меня не жить.

И еще я поняла тогда, что один из нас должен измениться, иначе сила притяжения сменится силой отталкивания — так всегда бывает: два одноименных заряда могут некоторое время приближаться друг к другу, но, сблизившись на предельное расстояние, неизбежно разлетаются, это закон природы.

Эдик измениться не мог — я и не хотела, чтобы он менялся. Я любила его таким, каким он был. А он должен был полюбить меня такой, какой мне еще предстояло стать.

Несколько месяцев, что мы ходили друг вокруг друга по отдаленной орбите, стали для меня… Кошмаром? Нет, не то слово. Я каждый день отщипывала от себя кусочки собственной сути — если вы понимаете, что я хочу сказать. Выдавливала из себя если не раба — рабского во мне отродясь не было, — то те качества, которые я определила, как мешавшие нашему с Эдиком счастью.

Когда он созрел для того, чтобы понять, что с ним происходит, я уже имела над ним власть, которой он не мог сопротивляться. И не стал бы.

Он до последних своих дней был уверен в том, что его жена — самая энергичная, самая раскрепощенная, самая разумная женщина в мире. Он чувствовал, конечно, что когда-то я была иной, но ни разу не дал мне понять, что он это чувствует. Я оценила его отношение ко мне много позже, когда в один прекрасный… нет, скорее, в один несчастный день взяла в руки книгу со знакомым названием «Вторжение в Элинор» и совершенно мне не знакомым именем автора на обложке.

Когда мы поженились… Кстати, это я сделала Эдику предложение, все житейские инициативы в нашей жизни исходили от меня, и это было нормально для нас обоих. «Давай будем считать себя женой и мужем», — сказала я. «Ты хочешь, чтобы мы расписались?» — спросил он. «Нет, — сказала я. — Достаточно того, что мы с тобой запишем это в своей памяти». «Записано», — сказал Эдик, и мы стали женой и мужем. Так вот, когда мы наконец поженились, я сказала: «Жить будем отдельно. Недалеко друг от друга, чтобы за три-четыре минуты можно было пешком дойти от одной квартиры до другой, но все-таки в разных домах». Он поднял на меня удивленный взгляд, но по части понимания внутренней логики фразы Эдику не было равных — разумеется, ему был ясен ход моих мыслей. Удивление в его взгляде сменилось согласием, он кивнул и коротко ответил: «Да». Он никогда не говорил слов больше, чем это было необходимо.

Эдик был великим ученым. Это истина, и не нужно с ней спорить даже взглядом. Я знаю, что он был великим, так же точно, как физик знает, что все тела притягиваются друг к другу, а сила тока в проводнике зависит от сопротивления. Эдик занимался наукой, в которой я ничего не понимала. Я не понимала частностей, но знала главное — Эдик мне рассказывал, а я слушала, как слушает тихое озеро, к которому приходит отшельник, чтобы бросить в темную воду камешки своих мыслей. Я даже могу при случае повторить многое из того, что рассказывал мне Эдик, только не нужно требовать от меня объяснений, если какая-нибудь фраза покажется вам лишенной смысла.

Эдик занимался природой времени, написал на эту тему десяток научных статей, вы их можете найти, если хотите — они опубликованы в Трудах института, а одна даже в «Вестнике Академии Наук». Это была его официальная тема, на самом деле Эдика интересовало не столько время само по себе, сколько иные уровни мироздания, более глубокие, чем наш, более сложно устроенные. Он много мне об этом рассказывал, я слушала и почти ничего не понимала, но было так захватывающе интересно… Неважно. Работа мужа вряд ли связана с литературой. И с его смертью.

Из своего романа Эдик никогда не читал мне ничего, не показывал написанного и не обсуждал. Как одна из комнат в замке Синей бороды, это была запретная для меня часть его жизни.

Ваш удивленный взгляд спрашивает: как же я, в таком случае, узнала страну моего мужа в опубликованном вами романе?

Все просто. Вы прекрасно знаете, как отнеслась к приказу мужа одна из жен — последняя — Синей Бороды. Для нее не было притягательнее объекта, чем запертая дверь запретной комнаты.

Конечно, мой муж не был Синей Бородой, и кроме меня, в его жизни не было ни одной женщины — это я знаю точно, несмотря на странные, по мнению разумной части общества, наши супружеские отношения. Иногда я оставалась у него ночевать, а в другие ночи он мог водить к себе кого угодно, и я не стала бы учинять ни дознаний, ни разборок. Это было не нужно, я всегда знала, чем он занят в каждый момент времени. А он знал, чем занималась я. Называйте это телепатией, интуицией, сродством характеров — как угодно, но это была истинная правда, мы даже устраивали эксперименты: проводили друг без друга несколько дней, и каждый из нас вел дневник — не за себя, а за другого. Я знала, когда Эдик вставал — обычно он просыпался в шесть, но бывало, если не нужно было присутствовать в институте, валялся в постели до восьми или девяти и думал над чем-нибудь. Я знала, когда он садился за стол, когда ехал на работу, с кем из коллег разговаривал — не знала о чем, но это для меня не имело никакого значения.

Мы никогда не обманывали друг друга, и я понимала, что в ту секунду, когда я открою запретную дверь и войду в потайную комнату, Эдик об этом узнает. Почувствует, поймет.

Я и не пыталась.

Но так получилось случайно. Я пришла домой — мы называли с ним домом обе наши квартиры, мою и его — и увидела рукопись, лежавшую на столе. Это было… сейчас вспомню точно… полтора года назад, весной, двадцатого или двадцать первого марта, в тот день в Латинской Америке — то ли в Колумбии, то ли в Парагвае — произошел переворот, об этом говорили по телевидению, Эдик всегда забывал выключал телевизор, и я, войдя в квартиру, увидела, как бесновалась ночная взбаламученная толпа. Хотела выключить, но увидела на столе раскрытую папку. Я подумала, что муж специально ее оставил, чтобы я могла прочитать, не отягощая себя мыслями о том, что вторгаюсь в запретную зону. Потом оказалось, что это не так, он просто забыл спрятать рукопись, когда взглянул на часы, понял, что опаздывает на работу, и заторопился… Обычно с Эдиком такого не случалось, и потому, вместо того, чтобы пройти мимо и заняться обычными делами, я вошла в оставленную открытой дверь запрещенной комнаты… склонилась над текстом, прочитала одно предложение, другое, пальцы сами начали перелистывать страницы, а взгляд перебегал от строчки к строчке.

Я знала, что у мужа есть литературный талант, но не представляла, что Эдик способен с такой точностью и вниманием к деталям воспроизвести наш роман, наши отношения — не в физическом мире, если вы понимаете, что я хочу сказать, а в мире духа, в мире человеческих связей. Элинор меньше всего похож на Москву — кому это знать, как не вам. Элинор выдуман, но люди, населяющие его, реальны более, чем любой из ваших прежних героев, которые ходят по московским улицам с узнаваемыми названиями, носят русские имена, но поступают не так, как поступал бы на их месте любой живой человек с нормальной, а не воображаемой психикой.

Я читала, и многое в наших отношениях становилось прозрачнее. И еще что-то я начала тогда понимать, смутно, вне сознания, проявилось это только сейчас, когда Эдика не стало… Я читала, впитывала — так же, как Эрнестина, вошедшая в запретную комнату Синей Бороды, и, так же, как ее, меня, естественно, застал за этим занятием муж.

Я так увлеклась, что не слышала, как он вошел, хотя и знала, что Эдик вот-вот вернется, ощущала его неожиданную тревогу и его желание от чего-то меня избавить.

Он не сказал ни слова, закрыл папку, спрятал в ящик, обнял меня и сказал: «Больше никогда так не делай». Я ответила: «Больше и ты не забывай это на столе».

Мы не вспоминали об инциденте довольно долго, но однажды — месяца через три — я спросила, потому что почувствовала настроение Эдика и знала, что он непременно ответит на мой вопрос: «Что ты станешь делать с рукописью, когда закончишь?» Я представляла, конечно, каким будет ответ, и потому слова Эдика не были для меня неожиданными. «Когда я ее закончу, — сказал он, — меня не станет. Это живет вместе со мной, и когда я дойду до последней страницы рукописи, закончится и моя жизнь».

Я восприняла его слова, как метафору, и спросила только: «А я? Если я умру раньше тебя, ты опишешь мои похороны на далекой планете?» Он посмотрел мне в глаза, помолчал и ответил: «Конечно. Но будет не так. Я уйду первым».

Эти его слова я тоже посчитала метафорой, и больше мы к этой теме не возвращались.

А потом… В один из вечеров я, как обычно, пришла к мужу после работы, собиралась остаться на ночь, мы об этом уже договорились, он сидел за компьютером, а я готовила ужин — как сейчас помню, нарезала огурцы для салата. И вдруг услышала голос Эдика, он говорил тихо и будто сам с собой. А может, даже не говорил — думал, и я слышала его мысли?

«Это невозможно… никакие постоянные… определенно… закончил… совершенно… последняя точка… уходить»…

Я выложила овощи на тарелку и пошла в комнату. Эдик сидел за компьютером, положив руки на колени.

«Ты закончил роман?» — спросила я.

Эдик опустил голову, я видела его заросший затылок, пальцы, по-моему, чуть дрожали…

«Нет», — ответил он наконец, и я поняла, что он впервые в жизни сказал мне неправду.

«Давай ужинать», — сказала я, и дальше все пошло, как обычно, но все было не так, потому что обычное шло внешним фоном, а внутри каждый из нас рассуждал о своем, две жизни — внешняя и внутренняя — шли параллельно, мне было очень неприятно, и, когда муж уснул, был уже второй час ночи, я дождалась, пока сон его станет таким глубоким, чтобы он не проснулся от любого моего движения, встала, прошла в кабинет, достала ключ из кармана Эдикиного пиджака, висевшего на вешалке в шкафу (я сама его туда и повесила вечером), открыла ящик стола, в котором, как я точно знала, муж хранил рукопись романа…

Там ничего не оказалось, ни единого листа бумаги. Лежал компьютерный диск — один.

Я поняла — Эдик поставил точку.

Мне стало беспокойно. Нет, беспокойно — не то слово. Страшно? Нет, и не страшно тоже. Я слишком хорошо знала мужа. Если он сказал, что его не станет, когда роман будет закончен, значит, так и случится. Но я также понимала, что он не наложит на себя руки. Это противоречило его жизненной философии. Такого не могло произойти — не может солнце однажды утром появиться вместо востока на западе, это исключено, вы меня понимаете?

Но роман был закончен. И что теперь?

К утру у меня поднялась температура — я чувствовала себя отвратительно, отменила все встречи, на развозку не поехала, самым большим моим желанием было улучить момент, добраться до компьютера, найти файл и прочитать… Не весь роман, а только последний абзац. Что написал Эдик, на чем поставил точку?

Он уехал на работу, я осталась одна.

Компьютер у Эдика всегда был включен, какие-то программы вечно что-то рассчитывали, я не стала разбираться в иконках, меня интересовал только файл с романом, и я задала поиск. Элинор. Левия. Ноэль. На жестком диске не оказалось файлов с такими названиями. Не было ничего.

Ничего. И жизни у Эдика не осталось тоже…

Глава пятнадцатая

Жанна Романовна держала обеими руками уже давно остывшую и наполовину пустую чашку с кофе. Терехов почему-то подумал, что теперь не женщина грелась от тепла, запасенного в напитке, а наоборот, хотела передать часть собственного тепла чему-нибудь, пусть хоть чашке или просто воздуху в комнате, потому что скрытая в этой женщине энергия требовала выхода.

— Вот видите, — убежденно сказал Терехов. — Вы сами во всем виноваты. Если бы вы жили с мужем, как все нормальные семьи, то лучше знали бы его, и в тот день… Что с вами?

Терехов успел подхватить женщину прежде, чем она повалилась на пол. Все получилось неожиданно, Терехов сначала и не понял, что именно в ответ на его слова Синицына размахнулась, запустила чашкой в стену, а потом потянулась к Терехову всем телом, и руки в его сторону протянула, будто хотела зажать ему рот, но энергия ее иссякла, и она покачнулась, стул начал падать в одну сторону, женщина — в другую…

Он сидел на полу в нелепой позе, держал на коленях голову этой женщины, глаза ее были закрыты — неужели она потеряла сознание только из-за того, что он нащупал слабое звено в ее обвинении?

Нужно было, наверно, дать ей воды, но для этого Терехов должен был встать, а как? Опустить эту женщину на пол? Перетащить на диван? Как глупо это будет выглядеть — придется волочить ее за руки, а может, поднять и понести, но Терехов чувствовал, что у него не хватит сил. Он наконец догадался прислонить эту женщину к ножке стола, поднялся на ноги и пошел в кухню, чтобы налить в стакан воды, но голос Жанны Романовны заставил его обернуться — она смотрела на него широко раскрытыми глазами и, похоже, сама не понимала, отчего вдруг, будто какая-то нимфетка, хлопнулась в обморок.

— Помогите мне встать, — сказала она и, не дожидаясь Терехова, поднялась самостоятельно, постояла, держась обеими руками за край стола, подняла упавший стул, но садиться не стала, прошла, пошатываясь, к дивану и опустилась на самый край, как гостья, зашедшая на минуту только для того, чтобы сообщить хозяину важную для него новость и сразу уйти, не дожидаясь приглашения остаться на чай.

— Извините, если я… — пробормотал Терехов.

— Это вы меня извините, — сухо сказала Синицына. — Я сейчас все вытру, дайте мне, пожалуйста, тряпку.

Терехов увидел расплывшееся по стене темное пятно — чашка, брошенная этой женщиной, разбилась, два больших осколка лежали у кухонной двери, а более мелкие разлетелись, видимо, по комнате.

— Потом, — сказал Терехов. — Потом я сам… Я… сильно вас обидел?

— А я — вас? — улыбнулась Жанна Романовна, улыбка ее была такой же неожиданной, как яркий метеор, пролетевший темной летней ночью и разорвавший небо на две половинки.

— Почему ваш муж хотел, чтобы я опубликовал его роман под моим именем? — спросил Терехов, подумав, что сейчас уже можно задать этот вопрос.

— С чего вы решили, что он этого хотел? — вскипела Синицына.

— Хотел, — уверенно сказал Терехов, — и я не знаю — почему. Оставим пока в стороне мотив. Чтобы украсть мой роман, некто должен был знать, что именно в это время я повезу диски в издательство. Некто должен был знать, что я не отправлю текст по электронной почте. И некто должен был взять у вашего мужа текст романа, чтобы совершить подмену. Мог некто это сделать без его ведома? Нет — вы сами говорили, что к роману своему ваш муж относился очень трепетно. Значит, сам передал? Кому? Мальчишке, похожему на него? Сыну? Хорошо, не сын, пусть родственник, но человек достаточно близкий, и тогда получается, что вся эта история была вашим мужем спланирована, я оказался ее жертвой, потерпевшей стороной, а вовсе не нападавшим, согласитесь, в этом есть логика, значит, вашему мужу нужно было, чтобы я непременно отнес в издательство именно его рукопись, для этого он — вы не станете этого отрицать! — заразил мой компьютер вирусом, чтобы уничтожить все и чтобы у меня не осталось иного выхода… Он это сделал, а потом ждал, пока роман выйдет — он знал и номер моего телефона, и электронный адрес, мог связаться со мной и объяснить или самому потребовать объяснений, но нет — он выжидал, и когда увидел книгу на прилавке, то…

— Позвонил вам, наконец, — продолжила мысль Жанна Романовна, — назвал вас убийцей и повесился. В этом, по-вашему, больше логики?

— Логики в этом нет вообще, — буркнул Терехов. — Трясина какая-то. Кто приходил к вашему мужу, если мне точно известно, что это был не я?

— Вы, — устало сказала Синицына. — Конечно, вы.

— Я уже говорил…

— Неважно, — прервала его эта женщина. — Совершенно неважно, кто что говорил или делал — события развивались так, как им было предписано.

— Что значит — предписано?

— Я… Извините, Владимир Эрнстович, я не закончила рассказывать… Налейте мне еще кофе, и я продолжу, хорошо? Обещаю держать себя в руках и больше посудой не бросаться.

Эта женщина все еще сидела на краешке дивана, но поза ее странным образом переменилась, это была расслабленная поза человека, отдыхавшего не от дневной сумятицы, но от самой жизни.

Терехов поднялся и пошел в прихожую. Взял в туалете тряпку, молча, не обращая внимания на гостью, собрал осколки чашки, вытер лужицы, присмотрелся к пятну на стене — просто подтереть не получится, придется закрашивать, — и направился в кухню. Закрыл за собой дверь, выбросил осколки в мусорное ведро, тряпку кинул в угол и без сил опустился на стоявший у кухонного стола табурет.

Не буду возвращаться в комнату. Не буду — и все. А потом загляну и никого не застану. Эта женщина уйдет. А может, ее не существует, и все, что сейчас произошло, мне почудилось, как и лысый Пращур, и комната его, и киоск с матрешками?

И смерть Ресовцева?

И его роман — мой роман — роман, опубликованный под моим именем?

Из комнаты не доносилось ни звука — возможно, там действительно никого не было.

Терехов включил газ под чайником и достал из подвесного шкафчика новую чашку.

Когда минут через пять он вошел в гостиную, увиденная картина поразила его не столько неожиданностью, сколько странной обыденностью, будто все уже было, более того — было всегда, каждый день и много лет, память отозвалась привычно, она всегда так отзывалась, когда он открывал книжный шкаф в углу и доставал толстый том Энциклопедического словаря — он делал это по десять раз на дню, он к этому привык, память привыкла тоже…

Жанна Романовна Синицына спала на диване, свернувшись калачиком и укрывшись по самую шею пледом, который она сняла с кресла. Без пледа кресло выглядело, как голый ребенок, выставленный на мороз, — скелетик да и только.

Эта женщина тихонько посапывала во сне, впечатление было таким, будто спала она не две-три минуты, а очень давно, может даже со вчерашнего вечера.

Неужели со вчерашнего вечера? Терехов ни в чем сейчас не был уверен. Он поставил на стол чашки, подошел к дивану, опустился перед этой женщиной на колени и неожиданно для себя поцеловал ее в лоб — будто принц, целующий спящую царевну и ожидающий, что она проснется, увидит своего спасителя и тут же выйдет за него замуж.

Потом Терехов включил компьютер и до поздней ночи писал — пальцы бежали по клавишам, как приученные к виртуозной игре долгими тренировками пальцы музыканта. Странное было ощущение: текст рождался сам по себе, и Терехов был лишь транслятором, он даже не успевал прочитывать написанное, а осознавать его, понимать и следить за логикой событий не успевал и подавно, и, по мере рождения текста из хаотического нагромождения букв и знаков препинания, Терехов ощущал все больший страх, которому он не знал названия — боялся, что не сможет остановиться и будет стучать час, другой, третий, день, неделю и всю оставшуюся жизнь, а потом его сморщенное мертвое тело обнаружит Сергей, когда зайдет поинтересоваться, что, в конце концов, происходит с соседом.

Остановился Терехов на совершенно нейтральной фразе — понял неожиданно, что больше не может написать ни строчки. Пальцы застыли над клавиатурой, у Терехова даже не оставалось сил, чтобы вернуть текст к началу и прочитать то, что получилось.

Он поплелся в спальню, отметив краем глаза, что эта женщина плотнее укуталась в плед и повернулась лицом к стене, на затылке ее едва держалась заколка в виде бабочки, надо бы снять, подумал Терехов, наверно, это неудобно, тянет и мешает спать, но он не сделал и шага в сторону дивана, а в спальне не стал снимать с кровати покрывало, повалился в одежде и заснул сразу, или ему лишь показалось, что заснул, а на самом деле вернулся в кабинет и все-таки прочитал написанный его пальцами текст.

Иначе как могло случиться, что утром, еще не вполне продрав глаза, он помнил все им написанное от слова до слова?

* * *

Они сидели у кухонного стола, будто муж и жена, прожившие вместе лет десять или больше — все движения казались привычными, все слова сказанными, молчание представлялось таким же естественным, как тихий свист чайника на плите, а тонко нарезанные Жанной Романовной хлебцы Терехов, как ему чудилось, ел каждый день, и это был такой же привычный для него завтрак, как бутерброды с колбасой, которые он готовил по утрам с тех пор, как ушел от Алены.

Жанна Романовна все еще куталась в плед, он свисал с ее плеч, как старый плащ, ела она медленно, чай пила мелкими глотками, Терехов успел наесться и напиться, он отодвинул табурет от стола, привалился спиной к дверце кухонного шкафа и смотрел на гостью, думая не о ней, а о планете Элинор, на которой побывал вчера вечером и о которой вспомнил утром.

— Я начал новый роман, — сказал Терехов, когда Жанна Романовна поставила на стол пустую чашку и вытерла пальцы салфеткой.

— Да? — сказала она равнодушно. Отнесла грязную посуду в мойку, пустила воду и принялась методично перемывать чашки, блюдца и ложечки, будто делала это всегда, много лет, которые они были вместе.

— Роман об Элиноре, — сообщил Терехов, следя за движениями рук этой женщины и ощущая потребность подняться, подойти к ней сзади, обнять так, чтобы ладонями ощутить ее мягкие груди, и вдыхать запах ее волос, прижавшись к затылку, и что-то еще делать, такое, что всегда делают с женщинами, руки у которых заняты мытьем посуды.

— Да? — повторила Жанна Романовна, не оборачиваясь. — Я сейчас, — сказала она, — домою посуду и уйду. Не понимаю, что со мной случилось и почему я заснула на вашем диване. Боюсь, что вы неправильно поняли… Я пойду, и вы продолжите писать роман. Если вы на это вообще способны.

— Гос-с-споди… — прошипел Терехов, и очарование мгновенно исчезло, руки этой женщины выглядели подобно крабьим клешням, а спина была напряжена, будто Жанна Романовна боялась, что он подойдет и ударит ее сзади чем-нибудь тяжелым. Она поставила в сушилку чистую чашку, вытерла руки висевшим на крючке вафельным полотенцем и пошла из кухни, на ходу бросив:

— Подумайте над тем, что я вчера сказала, сопоставьте с тем, что вы потом написали, и мы продолжим расследование.

— Расследование? — переспросил Терехов, бросаясь вслед за этой женщиной в прихожую.

— Вы думаете, что все закончилось? — спросила Жанна Романовна.

Она захлопнула за собой дверь, оставив Терехова в полумраке прихожей, будто в тамбуре космической станции, из которого было два выхода: в открытый космос или в реакторное отделение. Куда бы он ни направился, его ждала смерть.

Ощущение было странным и быстро прошло, Терехов закрыл дверь на ключ и вернулся в гостиную, где было, конечно, безопасно и никакое радиоактивное топливо не угрожало его драгоценному здоровью.

Терехов положил на кресло плед, еще хранивший тепло этой женщины. Темное пятно на стене напомнило ему о том, что вспышка гнева этой женщины ему не почудилась. Вздохнув, Терехов направился к компьютеру, чтобы перечитать написанное и, как сказала Синицына, сопоставить со вчерашним незаконченным разговором.

На второй странице — через три абзаца после начала главы — некий Арсман Логермак, прижав к груди ладони, чтобы унять сердцебиение, признавался Левии в том, что убил ее мужа Ноэля, поскольку лишил его своим поступком смысла жизни.

— Гос-с-споди, — прошипел Терехов. Он не помнил, чтобы писал этот текст, ни в чем он признаваться не собирался, ни наяву, ни — тем более — на страницах собственного литературного произведения. Он выделил абзац и отправил его в корзину, но дальше по тексту Левия говорила, что признание еще не означает доказательства вины, и доказательство им предстоит найти вдвоем.

— Да? — сказал Терехов, отправляя в корзину и эту фразу.

Похоже, подсознание играло с ним в очень неприятную игру, и весь вчера написанный текст надо бы уничтожить, не читая, чтобы не подвергать нервную систему лишнему стрессу. Терехов так и сделал.

Потом пошел в кухню, чтобы налить себе кофе. Чайник еще не успел остыть, и Терехов налил полную чашку, положил две ложки растворимого кофе и три — сахара, размешал, бросил ложечку в раковину, вернулся к компьютеру и обнаружил на экране текст, начинавшийся с абзаца, в котором некий Арсман Логермак, прижав к груди ладони, чтобы унять сердцебиение, признавался Левии в том, что убил ее мужа, поскольку лишил его своим поступком смысла жизни.

— Но я же… — пробормотал Терехов, впервые в жизни ощутив справедливость любимой фразы графоманов: «волосы у него встали дыбом».

Почему бы им действительно не встать дыбом, если воздух над его головой, казалось, наэлектризовался, и по комнате ощутимо поплыли невидимые облачка напряжения?

Терехов прокрутил текст от начала до конца, обнаружил, что к написанному вчера добавились за эти минуты еще два абзаца, которых точно не было. Он хорошо помнил, на чем обрывалась незаконченная глава, и, закрыв глаза, сказал себе: «Все. Забудь. Показалось». Думал Терехов на самом деле о том, что ничего ему, конечно, не могло показаться, и голова у него в порядке, и текст ему не померещился, и значит, всему происходящему нужно прямо сейчас отыскать простое материалистическое объяснение.

Простое. Материалистическое. Наверняка все очень просто и объяснимо. Так он писал всегда во всех своих детективах. Так должно быть. Сейчас он придет в себя и все объяснит. Сначала себе, а потом этой женщине.

Терехов не сразу расслышал трель звонка. Кто-то пришел, кто-то вот уже несколько минут упорно звонил в дверь.

Глава шестнадцатая

— Здравствуйте, — вежливо сказал человек, державший палец на кнопке звонка. — Меня зовут Олег Леонидович Лисовский. Можно войти?

На вид Лисовскому было лет тридцать. Он был высок, широкоскул, чуть раскосые глаза выдавали в нем уроженца Дальнего Востока, но кто-то из родителей наверняка происходил из Средней полосы России — что-то было в его лице от крестьянина из Вологодской области. Во всяком случае, на интеллигента Лисовский был похож не больше, чем Ирина Хакамада — на гейшу. На нем была потертая джинсовая куртка, в левой руке он держал атташе-кейс, не новый, такие были в моде лет тридцать назад, в середине семидесятых. Держался он скромно, но уверенно, и на искателя автографов, как и на графомана, явившегося, чтобы почитать свой эпохальный роман, не походил — скорее на служащего из ЖЭУ, пришедшего поинтересоваться, почему жилец не платит за квартиру, и не пора ли принимать по отношению к нему меры административного воздействия.

— Э… — протянул Терехов. — Вообще-то я занят. А вы, собственно, кто будете?

— Буду? — улыбнулся Лисовский. — Надеюсь, что буду следователем по особо важным делам, а потом, возможно, дослужусь до министра внутренних дел. На сегодняшний день — старший следователь милиции. Так вы позволите мне войти или будем разговаривать через порог? Это не очень удобно. Правда, — добавил он, увидев выражение замешательства на лице Терехова, — если вы вообще не хотите разговаривать, я уйду, поскольку не имею полномочий вторгаться в квартиру без разрешения.

Господи, — подумал Терехов, — в первый раз вижу следователя, который изъясняется, будто Свидригайлов или Плевако.

Только следователя мне не хватало для полного счастья, — такой была вторая мысль, вытеснившая первую и заставившая Терехова отступить в глубину прихожей. Лисовский воспринял это бегство, как приглашение, и переступил порог. Теперь прогонять посетителя и вовсе не имело смысла, Терехов пробормотал «Проходите, пожалуйста» и шаркающими шагами, будто с его ног падали тапочки, вернулся в гостиную.

Не дожидаясь приглашения, старший следователь Лисовский придвинул к столу кресло и плотно уселся, поставив рядом с собой на пол атташе-кейс.

— Чем могу быть полезен? — спросил Терехов, оставшись стоять и всем видом показывая, что решительно не понимает, чем он действительно может оказаться полезен представителю органов охраны правопорядка.

— Вы Терехов Владимир Эрнстович? — спросил Лисовский. — Писатель, автор криминальных романов, член Союза писателей Москвы?

— А кого вы еще ожидали встретить в моей квартире? — спросил Терехов.

— Я должен убедиться, — строго сказал Лисовский.

— Предъявить документ?

— Не обязательно, — серьезно проговорил следователь и, положив свой кейс на колени, раскрыл его и принялся что-то искать в невидимых Терехову внутренностях. Достал большой блокнот и маленький японский диктофон, положил перед собой на стол и продолжил:

— У меня к вам несколько вопросов, Владимир Эрнстович. Извините, я не читал ваших произведений и потому по ходу дела буду спрашивать… Не обидитесь?

Терехов помотал головой. На языке вертелась фраза о том, что если уж пришел интервьюировать, то должен был ознакомиться с текстами, это просто неприлично, какие нынче журналисты пошли необразованные и наглые. Но ведь Лисовский не журналистом был, а следователем, если, конечно…

— Скажите, — со стеснением проговорил Терехов, — а вы не могли бы показать свои документы? Не подумайте, что… С журналистами я, к примеру, не люблю общаться…

— Понимаю, — улыбнулся Лисовский и сунул под нос Терехову красную книжечку, раскрыв ее так, чтобы была видна фотография и надпись «Министерство внутренних дел РФ. Управление внутренних дел, г. Москва». Подержав книжку раскрытой ровно столько, чтобы Терехов успел бросить один взгляд, но не успел бросить второй, Лисовский спрятал документ и продолжил:

— Я веду дело о самоубийстве Ресовцева Эдуарда Викторовича, если вам что-то говорит эта фамилия.

Терехов кивнул прежде, чем успел подумать о том, что надо бы все отрицать: ничего не знаю, не понимаю о чем вы говорите.

— Отлично! — обрадовался Лисовский. — Давно вы знакомы?

— Мы вообще не знакомы, — медленно проговорил Терехов, стараясь тщательно подбирать каждое слово, чтобы не наговорить лишнего.

— Но вы сказали…

— Я ничего не сказал! О смерти Ресовцева была информация в интернете, естественно, я запомнил фамилию.

— Информация в интернете, — повторил Лисовский и нажал на клавишу диктофона, видимо, решив, что именно с этого момента показания Терехова следует протоколировать. — В таком случае как вы объясните, что в день смерти — возможно, за час или меньше до того, как покончить жизнь самоубийством, — Ресовцев звонил вам по вашему домашнему телефону?

— Звонил… — мысли в голове шевелились, как бревна в тесном речном заливчике, наползали одна на другую, разделить их было трудно, и под пристальным взглядом следователя Терехов не мог решить, какой линии поведения ему придерживаться. Все рассказать, как на духу? Что значит «все»? Историю с подмененной рукописью тоже? Или ограничиться простыми «да, звонил» и ждать, как отреагирует Лисовский?

— Я не знаю, что вы имеете в виду, — сказал Терехов хмуро. — Мне многие звонят. В тот день наверняка тоже звонили. Кстати, я точно не помню, когда это произошло — в понедельник, кажется?

— Во вторник, — поправил следователь. — Семнадцатого. Он звонил вам в пятнадцать часов двадцать три минуты, это зафиксировано в компьютере телефонной станции.

— В половине четвертого, — протянул Терехов. — Извините, не помню. Прошло несколько дней…

— Не помните? Обычно вам звонят люди знакомые, верно? А это был звонок от незнакомого человека — вы ведь сказали, что не были с Ресовцевым знакомы…

— Незнакомые тоже звонят, — поправил Терехов. — Любители. Как-то узнают номер…

— Кто-нибудь звонил в тот день?

— Не помню, — сказал Терехов. — Если бы я запоминал каждый такой звонок… Я не понимаю, чего вы, собственно, от меня хотите! Звонил — не звонил. Что там такое с этим Ресовцевым? Я-то при чем?

— Видите ли, — Лисовский поднял на Терехова открытый взгляд, — вы звонили в отделение, говорили с майором Мартыновым, это мой непосредственный начальник… Сначала дело о смерти Ресовцева представлялось ясным — в том, что он повесился сам, у экспертов не было ни малейших сомнений. Классический случай. Майор не собирался вникать в это дело, а у меня подавно не было причины углубляться… Но после вашего звонка мне было дано поручение копнуть — если писатель интересуется, может, действительно случай не совсем обычный, у него, мол, чутье, он сам детективы пишет… Я копнул. И оказалось: покойный именно вам звонил перед смертью, не кому-нибудь. Видите, я с вами предельно откровенен, Владимир Эрнстович. Я собирался закрыть дело, но нужно поставить точку. Почему он вам звонил? Вы не можете этого не знать — иначе не стали бы интересоваться у майора…

Голос следователя был монотонным, как рокот пылесоса, и гипнотизировал, как установки Кашпировского. У них в милиции нынче такие методы воздействия на подсознание подозреваемых? Почему — подозреваемых? В чем? Мне нечего скрывать, подумал Терехов. Почему не рассказать, как все было на самом деле? Сбросить тяжесть со своих плеч и переложить на другие. Пусть милиция ищет. Квартиру на Шаболовке, исчезнувшую комнату, Пращура этого…

И Жанну — к ней следователь непременно пристанет с вопросами. Почему-то Терехову этого хотелось меньше всего.

И еще — соседка Ресовцева. Ее тоже начнут спрашивать, она скажет, что Терехов был у покойного за день до трагедии…

А он утверждает, что они не знакомы.

— Да, — подтвердил Терехов то, что следователю и так было известно, — я звонил майору, верно. Прочитал в интернете о смерти Ресовцева, заинтересовался, а с Мартыновым мы давно знакомы, и отделение ваше в том районе, где жил покойный… Я литератор, как вы правильно отметили. Интересуюсь такими случаями.

— Конечно, — прервал Терехова Лисовский. — Ничего предосудительного. Но почему Ресовцев все-таки звонил вам незадолго до смерти?

— Откуда я знаю? — воскликнул Терехов. — Странный был звонок…

— Вспомнили, значит?

— Я не уверен, что звонил именно Ресовцев, — пояснил Терехов. — В тот день многие звонили, запомнился один звонок, да, дело было днем, точное время не помню.

— Что же он сказал?

— Учтите, я не уверен, что звонивший был именно Ресовцевым…

— Да, это фиксируется, — нетерпеливо сказал Лисовский.

— Ну… Он сказал что-то вроде…

Терехов запнулся, сделал вид, что мучительно вспоминает. Нужно было сочинить нейтральную фразу, за которую невозможно было бы зацепиться. Но как трудно придумать слова, когда стоят над душой! Это не роман сочинять, где фраза за фразой льются из подсознания, будто масло из полного сосуда…

— «Что это такое делается»… И еще: «Как ужасно»… И все, по-моему. Повесил трубку. Честно говоря, я не понял, что это было и кто… Часто люди ошибаются номером, я это так и воспринял.

— Так и восприняли, — повторил Лисовский. — Вы уверены, что услышали именно эти слова? Подумайте, это важно.

— Важно? Почему важно?

— Я должен разобраться в причине самоубийства Ресовцева, — терпеливо объяснил Лисовский. — Последний его звонок был к вам. Слова, которые он сказал, могли иметь непосредственное отношение к тому, что случилось потом.

— Видите ли, у меня не было причин запоминать… Что-то вроде «Как ужасно»… Да, и еще: «Что же это получается»…

— «Получается» или «делается»?

— Какая разница? — вспылил Терехов. Он чувствовал, что теряет почву под ногами, глупо он поступил, когда позвонил майору, но разве тогда ему могло прийти в голову чем все обернется, а сейчас он, естественно, не мог помнить точно, произнес Ресовцев то слово или другое…

— Так «получается» или «делается»? — спросил Лисовский.

— Вы можете записать, что я не помню точно?

— Конечно, — пожал плечами следователь.

— Тогда так и запишите.

— Хорошо. Он сказал что-нибудь еще?

— Нет. Положил трубку. Я еще удивился… Нет, больше ничего.

— У вас есть какие-нибудь предположения о том, почему Ресовцев звонил именно вам?

— Какие предположения? — Терехов поймал себя на том, что повышает голос. — Мало ли кто звонит! Каждый день кто-нибудь!

— Успокойтесь, Владимир Эрнстович, — примирительно произнес Лисовский. — Почему вы так нервничаете?

— Я не… Просто вы три раза задаете один и тот же вопрос.

— Я хочу убедиться, что все зафиксировал верно. Итак, с Ресовцевым вы знакомы не были, телефонный звонок оказался для вас неожиданностью, слов вы точно не запомнили, и никаких предположений, почему Ресовцев звонил именно вам, у вас нет.

— Совершенно верно, — с облегчением сказал Терехов.

— Майору Мартынову вы звонили, потому что прочитали в интернете сообщение о самоубийстве, и со странным звонком вы это сообщение не связали.

— Совершенно верно, — повторил Терехов.

— Спасибо, — с некоторой неуверенностью в голосе сказал следователь, захлопнул блокнот, остановил запись в диктофоне, аккуратно спрятал прибор в кармашек одного из отделений атташе-кейса и поднялся.

— Спасибо, — повторил он, бегло, будто случайным взглядом, оглядывая комнату. — И до свидания. Не буду вас больше задерживать.

— Вы меня не задерживаете, — пробормотал Терехов, приободрившись. Он хотел добавить: «Как вы можете меня задерживать, я ведь у себя дома», но промолчал, резонно рассудив, что в любом случае, а тем более в этом, лучше чего-то не договорить, чем сказать лишнее.

Он проводил Лисовского до двери, они обменялись рукопожатиями, и, уже выйдя на лестничную площадку, следователь сказал:

— Мы не успели поговорить о Жанне Романовне Синицыной, но это как-нибудь в другой раз.

Ошеломленный Терехов не успел ответить, да и не нашелся бы, что сказать на это неожиданное заявление — Лисовский не стал дожидаться лифта и бодро сбежал по ступенькам. Стук его каблуков еще минуту отдавался у Терехова в ушах.

Вернувшись в квартиру, он бесцельно ходил по комнатам, ощущая себя загнанным в ловушку зверем. Сам полез, — думал он. Сам позвонил старлею, успевшему стать майором. И на Шаболовку сам поперся. И эту женщину выследил. И к Пращуру — существует он или нет на самом деле — ввалился по неизвестной причине. Сам нарывался.

А прежде того опубликовал под своим именем чужой роман.

И за каким-то чертом приходил к Ресовцеву вечером накануне его трагической кончины.

Ерунда, подумал Терехов. Я даже адреса до сих пор не знаю. Как, интересно, я мог явиться к этому человеку, если не знаю, где он жил?

А если…

Мысль, пришедшая ему в голову, была бы естественна на странице фантастического триллера, фантастику Терехов не любил и в свои тексты не допускал, хотя многие нынешние авторы обожали сцены и ситуации, находившиеся либо на грани фантастических допущений, либо даже за гранью. Нет, он себе этого не позволял…

А «Вторжение в Элинор»? Если это не фантастика, то что?

Но ведь это не я! — крикнул Терехов сам себе и сам над собой рассмеялся. Не я? Вот книжка на столе, вот фамилия на обложке.

Значит, это не фантастика. Все это было. И на самом деле он знал и сейчас знает адрес Ресовцева, где-то в подсознании адрес записан, и если, как утверждает соседка, он приходил к Ресовцеву в тот вечер, то почему не пойти опять? Отдаться интуиции и идти куда глаза глядят. В прошлый раз он искал дом Ресовцева целенаправленно, зная, что ищет и по каким конкретным критериям. Сознание подвело, сознание и должно было подвести. А если…

Господи, как все это глупо.

Глава семнадцатая

Терехов шел быстро, не глядя по сторонам, думал только о том, какой сегодня хороший день, солнце жарит, будто в августе, на небе ни облачка, и даже уличные кошки почему-то не такие облезлые, как обычно, а на деревьях появились желтые листья, скоро золотая осень, лучшее время года, Алена обожала собирать опавшие листья, выбирала самые большие, и квартира становилась похожа на бульвар — листья валялись где попало, на полу, на столах, на полках, на диване и даже на кровати, а один-два самых красивых листа Алена обычно клала себе под подушку, говорила, что, если спать на листьях, то снятся замечательные осенние сны, добрые и с хорошим концом.

Задумавшись, Терехов шел и шел, и остановился, наконец, когда уперся в закрытую дверь — типичную дверь старого московского дома, крашенную и перекрашенную, с многочисленными старыми и свежими царапинами, разбитым замком и большой, вроде бы золоченной, а на самом деле, конечно, медной ручкой.

Очнувшись от мыслей об Алене (почему он подумал о бывшей жене, а не о Маргарите, если на то пошло?), Терехов огляделся и не узнал улицы. Похоже, он никогда здесь не был. А может, наоборот, бывал неоднократно, старые московские районы выглядели одновременно разными и одинаковыми, с первого взгляда и не определишь, если нет опорных вешек — таблички с названием улицы, например.

Терехов оглядел фасад четырехэтажного дома — над дверью был обозначен на синем квадратике номер «23», а таблички с названием улицы не оказалось, вместо нее пустел темный прямоугольник.

Улица была не широкой и не узкой — двустороннее движение, высаженные в вырезах асфальта деревья.

Терехов шел от метро «Шаболовская» и понимал, что уйти очень уж далеко не мог — максимум кварталов десять-двенадцать, если, конечно, ощущение времени ему не изменило.

Никаких гарантий того, что он пришел по нужному адресу. Вполне вероятно — даже почти наверняка — интуиция сыграла с ним если не злую, то бессмысленную шутку, и сейчас он в этом убедится.

Терехов постоял минуты две, не решаясь ни войти, ни отправиться восвояси. Послышались быстрые шаги; прежде чем Терехов успел отойти в сторону, дверь распахнулась, и он оказался лицом к лицу с женщиной лет шестидесяти, одетой в добротное, но не по современной моде, темно-коричневое пальто. На голове у женщины была шляпка, похожая на спикировавшую летающую тарелку, даже усики антенн торчали в разные стороны, или это были перья?

— Да? — сказала женщина, глядя Терехову в глаза и не отводя взгляда. — Вы? А Жанны нету, она сегодня не приходила.

— Н-нет, — пробормотал Терехов, — мне не Жанна… Вы — соседка Эдуарда Викторовича?

— Извините, — сказала женщина, — вообще-то я тороплюсь… Вы хотели что-то спросить? У меня?

— У вас, — Терехов не предполагал, что разговор, которого он искал, будет происходит на улице, он настроил себя, что, если повезет и он действительно найдет дом, где жил Ресовцев, то и с соседкой беседовать будет у нее в квартире — в гостиной или на кухне или, может, на лестничной площадке, если она не захочет впустить его к себе.

— У вас, — повторил он. — Вы меня узнали?

— Конечно, — сказала женщина, и взгляд ее стал подозрительным, как у постового милиционера, увидевшего нарушителя, перешедшего улицу в неположенном месте.

— И имя мое знаете?

— Откуда мне его знать, — враждебно произнесла женщина, отступая от Терехова на шаг. Воспользовавшись ее замешательством, Терехов вступил в полумрак небольшого холла, где почему-то стоял старый выцветший и наверняка продавленный диван, а у ступенек лестницы, поднимавшейся на верхние этажи, лежала аккуратная мокрая тряпка, о которую, по-видимому, все приходившие в этот дом должны были вытирать ноги.

— Вы не представились, — говорила между тем женщина, и взгляд ее Терехов не мог теперь различить, он хотел видеть ее глаза, чтобы судить о правдивости; конечно, взглядом можно солгать тоже, но голосом сделать это куда проще, Терехов знал по себе, он всегда предпочитал выяснять отношения с Аленой, когда, погасив свет, они собирались ложиться в постель или уже лежали на супружеском ложе, и взгляд невозможно было различить, если не прижаться друг к другу — лицо к лицу, взгляд во взгляд. — Меня Лидией Марковной зовут. Шестьдесят пять лет уже.

Невысказанный вопрос «А вас?» повис в тягучем воздухе, будто надутый шарик, но Терехов предпочел не отвечать, а уцепиться за неточность.

— Не могу поверить, — сказал он, улыбаясь, в надежде, что его улыбка будет Лидией Марковной услышана и, главное, правильно понята. — Вы прекрасно выглядите! Ведь если вас уже шестьдесят пять лет называют по имени-отчеству, то сколько…

— Ох! — воскликнула женщина, поняв, какую глупость сморозила. Она рассмеялась, и Терехов понял, что лед сломан и теперь все пойдет так, как он хотел, хотя если бы ему задали сейчас вопрос, чего же он хотел от Лидии Марковны, ответить Терехов затруднился бы.

— Как вы это заметили? — смеялась она. — Мне даже в голову не пришло, вот что значит писатель…

— Так вы знаете, что я писатель, — ухватился Терехов за оговорку.

— Конечно, мне Жанночка сказала, что вы пишете книги, правда, я ни одной не читала, не люблю детективов, там обязательно кто-то кого-то убивает.

— Но ведь это в книгах… — попытался Терехов вставить слово.

— Да какая разница? — Лидия Марковна всплеснула руками, заслонив на мгновение свет, проникавший из единственного узкого окна в пролете между первым и вторым этажом, и только тогда Терехов понял, что парадная дверь захлопнулась, путь на улицу отрезан, и теперь ему только одна дорога: в дом, в квартиру — к Лидии Марковне или, если повезет, туда, где жил Ресовцев. — В книгах сейчас все, как в жизни, вы меня понимаете?

— Конечно, — сказал Терехов, хотя смысл сказанной ею фразы не дошел до его сознания. — Но если вы знаете, какие я пишу книги, то почему вам не известно мое имя?

— Да вот как-то, — Лидия Марковна почему-то смутилась, и выразилось это смущение в том, что она сделала еще два шага назад и стояла теперь на мокрой тряпке, о которую, видимо, нужно было вытирать ноги. — Жанночка сказала, что вы писатель, а имя не назвала, и я не спросила…

Терехов, в свою очередь, шагнул вперед, тусклый свет из окна упал на его лицо, а женщина оказалась в тени и выглядела большим тяжелым мешком, который трудно будет сдвинуть с места и, тем более, поднять на второй этаж или даже на третий.

Зачем мне ее поднимать? — удивился Терехов пришедшей в голову мысли. А если она не захочет возвращаться? — подумал он. Не разговаривать же здесь, в темноте и затхлости, будто нас обоих положили в гроб, накрыли крышкой для большей интимности и оставили выяснять отношения.

— Знаете, Лидия Марковна, — сказал он, — я действительно пишу книги, но ничего страшного вы в них не найдете, Жанна Романовна немного преувеличила… Зовут меня Владимиром Эрнстовичем, а лет двадцать назад звали Володей, да меня и сейчас многие так зовут, нынче принято по имени…

— Это вы правы, конечно, — немедленно поддалась на уловку Лидия Марковна. — Меня даже собственный зять по имени норовил, пока я ему прямо не сказала: молодой, мол, чтобы так к теще обращаться.

— Конечно, — согласился Терехов. — Знаете, Лидия Марковна, я вообще-то хотел бы видеть Жанну Романовну, но, вы говорите, ее нет…

— Не приходила сегодня, — сказала соседка. — Наверно, на кладбище. Там нужно насчет заборчика, а то совсем открытое место… Господи, несчастье какое, — Лидия Марковна вспомнила вдруг, что соседа посетила та самая смерть, о которой она не любила читать в книгах, где, по ее мнению, все было как в жизни. — Бедная Жанночка, она так…

Прервав на полуслове начатую фразу, Лидия Марковна начала подниматься по лестнице, то ли забыв, что ей нужно было куда-то по делам, то ли решив отложить дела на потом, раз случай послал ей собеседника, тем более писателя. Терехов шел следом, стараясь не споткнуться — между этажами тьма оказалась хоть глаз выколи, Терехов нащупал поворот ступенек, а Лидия Марковна пыхтела где-то далеко наверху, ей эта темнота была привычна, и Терехов подумал: как же она меня видела, когда я от Ресовцева выходил, если на лестнице ни зги не видно? А если все-таки есть электрическое освещение (должно быть, невозможно, чтобы не было!), то почему не горят лампочки, почему нужно подниматься с риском покатиться вниз и стать тем самым трупом, которых так боялась Лидия Марковна?

Поднявшись на какой-то этаж — возможно, это был уже третий, но, скорее всего, второй, Терехов не считал поворотов, внимание было полностью сосредоточено на том, чтобы не споткнуться на очередной ступеньке, — он натолкнулся на стоявший посреди площадки мешок и лишь в следующую секунду догадался, что уперся носом в спину Лидии Марковны, чем-то звеневшей и что-то тихо бормотавшей под нос, ее голос смешивался со звоном, создавая острый салат звуков, будто вареная картошка перемешалась с болгарским перцем, почему-то именно такая ассоциация возникла у Терехова в голове, он хотел извиниться — наткнувшись на женщину, едва не свалил ее с ног, — но возня Лидии Марковны с ключом завершилась, наконец, успехом, она вошла в прихожую, и сразу стало светло — ярко, ослепительно, обжигающе: запылала двухсотсвечовая лампа над дверью и неоновая в прихожей, и еще бра у вешалки, располагавшейся напротив двери. Терехов на мгновение зажмурил глаза.

— Заходите! — позвала из глубины квартиры Лидия Марковна, и он вошел, ему казалось, что темнота и свет равно болезненны для его зрения, но нервы успокоились, когда он оказался в прихожей, вытер ноги о половик, причесался перед зеркалом и услышал голос, звавший его:

— Владимир Эрнстович, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома, друзья Эдика — мои друзья, можете в кресло или на диван, как хотите…

Терехов вошел в гостиную, где старой мебели было столько, что комната больше походила на склад в магазине, торговавшем подержанными вещами. Между креслом, куда Терехов был приглашен садиться, и диваном, где уже сидела и глядела на него враждебным взглядом большая серая кошка, было ровно столько места, чтобы поставить ногу. Терехов выбрал кресло, полагая, что там нет никакой живности, которую пришлось бы потревожить, и, конечно, ошибся: опустившись на огромную плоскую подушку, он услышал страшный взвизг и вскочил с колотившимся сердцем и мыслью о том, что раздавил котенка.

— Не обращайте внимания! — крикнула откуда-то хозяйка. — Это пружина. Я все забываю позвать мастера. Нет, не забываю, я зову, а он не приходит, вот как!

— Понимаю, — пробормотал Терехов, не надеясь, что его услышат. Второй раз он садился осторожно, нащупывая собственным задом укрывшуюся под подушкой пружину, и вроде бы ему почудилось какое-то напряжение, сдавленный вздох, будто не пружина это была, а кто-то живой (неужели действительно котенок?). Устроившись в кресле, Терехов осмотрелся и понял, что жить в такой обстановке не смог бы, мебель — старый сервант, старое трехстворчатое трюмо с потемневшими зеркалами, старый книжный шкаф со старыми, времен первой оттепели, судя по корешкам, книгами — давила на его сознание, мешала думать, ему хотелось задать Лидии Марковне два-три вопроса, получить честные ответы и уйти отсюда, не дожидаясь Жанны Романовны, не хотел Терехов ее дожидаться, здесь была ее территория, а он предпочитал быть на своей.

Лидия Марковна вплыла в комнату с подносом, на котором стояли, как башни-близнецы, два высоких стакана с темным соком. Стаканы тоже были, конечно, старыми — Терехов в детстве видел такие у кого-то из своих школьных приятелей: на стекле были изображены яркими красками сцены из диснеевских мультиков, от времени рисунки почти стерлись, и сейчас трудно было сказать — то ли это гномы из «Белоснежки», то ли мышиное войско из «Щелкунчика».

— Морс, — сообщила Лидия Марковна, когда Терехов взял холодный стакан. — Клюква. Сама делала. Попробуйте, очень вкусно.

Пришлось отхлебнуть, хотя Терехов терпеть не мог клюкву — ни обычную, ни развесистую. Напиток оказался таким, каким и должен был — терпким и противным.

— Извините, я ненадолго, — сказал Терехов, когда хозяйка квартиры устроилась перед ним на диване, положив кошку, как муфту, к себе на колени. Сняв пальто, Лидия Марковна осталась в платье, сшитом, видимо, в середине семидесятых — длинном, широком, с вытачками и рюшками, которые всегда представлялись Терехову верхом безвкусицы. — Не хочу отнимать у вас время…

— У меня много времени, — задумчиво сказала Лидия Марковна. — И я люблю, когда у меня его отнимают. Тоскливо одной. Дочь с зятем в свою квартиру переселились, а внуки… Что внуки — у них другая жизнь.

Было это признание искренним или сделано специально для того, чтобы гость проникся к хозяйке жалостью и сказал то, что, возможно, не хотел говорить? Терехову показалось, что теперь, после ее слов, он понял, почему Лидия Марковна часами стоит у двери, глядя в глазок, смотрит на всех, кто приходит к соседям, — так вот постоишь, и фантазия начинает показывать картины, не происходящие в реальности. Будто кто-то приходил к Ресовцеву, а потом ушел…

— Вы сказали Жанне Романовне, — начал Терехов, — что вечером шестнадцатого сентября видели, как я входил к Эдуарду Викторовичу и как выходил…

— Не видела, — твердо сказала Лидия Марковна, и Терехов запнулся, удивился и обрадовался одновременно: значит, она на самом-то деле ничего не видела? Очень интересно!

— Я не видела, как вы входили к Эдику и как выходили, он ведь живет… извините, жил, это так странно говорить о нем в прошедшем… да… этажом выше. Конечно, не видела. Но вы проходили мимо моей двери, когда поднимались наверх и когда спускались, и еще я слышала, как Эдик открыл вам дверь и как вы потом уходили, и как вы прощались с ним слышала, в подъезде очень звонкая акустика…

— А дверь вы открыли, чтобы лучше слышать? — с неожиданно нахлынувшей злостью сказал Терехов.

— Конечно, — Лидия Марковна не думала смущаться.

— И вы точно уверены, что это был именно я?

— Сейчас, когда мне посчастливилось с вами познакомиться лично, я не сомневаюсь — конечно, это вы были, разве сами вы этого не помните? Вы ведь трезвые были, это сразу видно.

— Ага, — сказал Терехов. — И как я был одет, помните?

— О, на одежду у меня абсолютная память, — оживилась Лидия Марковна. — Я и лица хорошо запоминаю, а одежду — конечно, какой разговор! На вас был светло-серый костюм, скорее всего, чешский, я знаю такой покрой (Действительно, чешский, подумал Терехов, на Новом Арбате покупал год назад), и темно-зеленая рубашка в светлую полоску с отложным воротником (Черт, подумал Терехов, это невозможно, зеленую рубашку в тот вечер я еще не получил из прачечной!), бежевый галстук, черные туфли, итальянские, не те, что сейчас на вас, а более легкие (Я их с июня не надевал, подумал Терехов, там подметка начала отклеиваться, все никак в обувную не соберусь). Ну и… Да, кепочка такая, вроде панамы, аккуратная, темного цвета, почти черная, но скорее темно-коричневая…

— Ну и память у вас! — Терехов не сумел сдержать возгласа восхищения.

— Не жалуюсь, — довольно сказала Лидия Марковна. — Что, все правильно описала? Вы в этом и были у Эдика?

— Все правильно, — повторил Терехов и закончил твердо, будто гвозди в крышку гроба вколачивал: — Только чешский свой костюм я не надевал с весны, хожу в этом, французском, рубашка в тот вечер была в стирке, туфли итальянские с весны валяются в обувном ящике, а кепка… Да, кепку я носил, но не был я у Эдуарда Викторовича ни в тот вечер, ни в какой другой! Я даже не знаю, где он живет, понимаете?

— Да? — удивилась Лидия Марковна. — Как же не знаете, если сами сюда пришли?

Терехов только рукой махнул. Как он мог объяснить, что к дому Ресовцева его привела интуиция или, возможно, ощущение, заставлявшее птиц лететь туда, где ждало их теплое зимовье. Терехов читал, что птицы чувствуют напряжения магнитных полей и летят вдоль силовых линий так же, как опытный водитель ведет машину по едва заметной колее. Может, сегодня и он, как птица, почувствовал напряжение поля, связавшего его невидимыми силовыми линиями с этим человеком, Ресовцевым, и со всем, что его окружало при жизни, со всем, что ему принадлежало, и что, оставшись бесхозным после его смерти, теперь по наследству перешло к Терехову?

Роман, например.

— Кто его обнаружил? — хриплым, будто севшим голосом задал Терехов неожиданный даже для себя вопрос.

— Его? — переспросила Лидия Марковна, хотя прекрасно поняла, о ком шла речь. — Ах, вы о… Я. Это было ужасно, но Эдуарда Викторовича именно я… Мне соль была нужна, кончилась вдруг, я поднялась на этаж, позвонила, никто не открывал, но я точно знала, что Эдуард Викторович дома, он спускался утром за газетами, а потом больше не выходил… Почему вы спрашиваете? — неожиданно поинтересовалась Лидия Марковна, прервав эмоциональный рассказ.

— Кто-то должен был его обнаружить, верно? — объяснение выглядело глупым, но Лидию Марковну эта сентенция вполне устроила, она кивнула, подняла взгляд к потолку, будто хотела разглядеть там картину, виденную недавно и запечатленную в памяти, как на видеопленке, которую теперь приходилось ради гостя прокручивать в ускоренном режиме.

— Самое ужасное, — сказала она, — я точно знала: что-то случилось, а мне не верили, даже Жанночка, представляете?

— Н-нет, — признался Терехов. — Вы вошли в квартиру? Как? Дверь была открыта?

— Я о том и говорю! — воскликнула Лидия Марковна. — Как я могла войти? Конечно, было заперто. И на звонки Эдуард Викторович не отвечал. Я сразу позвонила Жанночке, сказала: что-то с Эдиком, приходите! А она: «Что вы, Лида, он работает, не хочет, чтобы мешали». Работает! Он тогда уже час мертвый был — это мне потом врач из милиции сказал, представляете?

— Но вы же не могли знать… — пробормотал Терехов.

— Я чувствовала! У Иры, это соседка снизу, милая женщина, только, извините, редкая дура, у нее весной случился сердечный приступ, она даже «скорую» вызвать не могла, так ее, бедную, прихватило. И знаете? Я тут сидела, телевизор смотрела, и вдруг чувствую — что-то не то, плохо кому-то, очень плохо, и пошла по этажам спрашивать. Всех на ноги подняла — хорошо, Ира свою дверь на ключ никогда не запирает, правильно делает, ворам у нее красть нечего, а соседи при случае, вот как тогда…

— Да-да, — прервал Терехов разговорившуюся женщину. — Вы почувствовали. Почему? Была причина? Он что-нибудь вам говорил? В тот день или раньше?

— О чем вы? — с недоумением спросила Лидия Марковна. — Если бы была причина, разве я что-нибудь почувствовала бы?

— Резонно, — Терехову показалось, что он произнес слово вслух, но на самом деле он лишь подумал, что это действительно резонное замечание, несмотря на парадоксальность: если бы у Лидии Марковны была какая-то реальная причина подозревать, что сосед совершит над собой ужасное, то ее попытка проникнуть в его квартиру была бы не чувствами и ощущениями вызвана, а логическими аргументами, совсем другая история…

— Жанна приехала через полчаса, вошла и как закричит! Я сразу поняла…

— Как вы могли понять? Вы вошли с Жанной Романовной?

— Вызвала «скорую», — продолжала Лидия Марковна, игнорируя вопрос Терехова, — а врачи милицию позвали. Ко мне потом следователь зашел, позже к вечеру, я ему все рассказала, кроме…

Она многозначительно посмотрела на Терехова, давая понять, что главное осталось между ними.

— Кроме чего? — не нужно было это спрашивать, но Терехов хотел выяснить, наконец, все до конца.

— Следователь, — сказала Лидия Марковна, — интересовался, не приходил ли кто-нибудь к Эдуарду Викторовичу. Может, скандал случился или даже драка… Я сказала: нет, никого.

Она опять опустила на Терехова многозначительный взгляд, и он вынужден был задать напрашивавшийся вопрос:

— Значит, никто к Эдуарду Викторовичу не приходил? Зачем же вы тогда…

— Я только Жанночке сказала, — прервала его Лидия Марковна. — Знаете почему? Не понравился мне следователь. Ничего он в Эдике не понимал и понять не мог. И не интересно ему было. Выполнял работу — надо спросить, он и спрашивал. Чем я Эдику помогла бы, если бы рассказала? Ничем, только лишнее волнение. А Жанночка — другое дело.

Сумасшедший дом, — подумал Терехов. Лишнее волнение для покойника — если милиция будет расследовать его смерть. Похоже, что у Лидии Марковны не все дома, а может, он просто не понимал ее женской логики? В конце концов, она уважала соседа, может, даже любила по-своему, и Жанна Романовна любила своего мужа, а следователь не любил, значит, и вмешиваться в жизнь и смерть Эдуарда Ресовцева было ему запрещено — так могла рассуждать Лидия Марковна, или, точнее, не рассуждать, конечно, а чувствовать. Ощущать.

Странно, подумал Терехов. При ее удивительной наблюдательности Лидия Марковна могла стать прекрасным детективом, будь в ее мозгах хотя бы на грамм логического мышления, а не ощущения, которые одни и решали, какой информацией можно поделиться, а какую лучше оставить при себе или забыть до надлежащего случая.

Похоже, Лидия Марковна не чувствовала к Терехову неприязни, не ощущала враждебности, и Ресовцева она уважала, может, любила даже, и, значит, ей можно довериться, надо же перед кем-нибудь выговориться, невозможно носить это в себе, а Жанна Романовна — это другое, она враг его, обвинитель…

И Терехов заговорил — быстро, захлебываясь словами, не заканчивая предложений, ему важно было донести мысль, ощущение свое, чувствование, он, должно быть, и руками размахивал, сам того не замечая, потому что, когда слов у него больше не осталось, Терехов обнаружил, что стоявшая на столе фарфоровая статуэтка, изображавшая молодого Пушкина (классическое произведение советского ширпотребного реализма), лежит на ковре, разбитая на три неравные части. Лидия Марковна смотрела на гостя широко раскрытыми глазами, плотно сжав губы, будто ей очень хотелось что-то сказать и она из последних сил сдерживалась, чтобы не прервать тереховский монолог.

— Извините, — он опустился на колени, подобрал останки великого русского поэта, принялся выковыривать мелкие осколки из ворсистого ковра, но Лидия Марковна обрела, наконец, голос и способность выражать свои чувства и ощущения.

— Да оставьте вы эту гадость, в конце концов! — воскликнула она, и Терехов уронил собранные осколки.

— Я потом все соберу, — более спокойным голосом сказала Лидия Марковна.

— Весь день пропал, — продолжала она, будто говорила с собой, — теперь уже никуда не успею.

— Я не хотел… — виновато произнес Терехов.

— Не хотели! Вы хоть сами понимаете, что все это означает? То, что вы были здесь, и то, что вас здесь не было, и то, что Эдик написал роман, а автором оказались вы, и то, что мальчик в метро так похож на Эдика, хотя Эдик давно вырос из коротких штанишек.

— Вы хотите сказать, что мальчик…

— А вы так ничего и не поняли? — завершила Лидия Марковна свою длинную фразу.

— Нет, — отрезал Терехов.

— И Жанночка вам ничего не сказала?

— Она сказала только, что я виноват в смерти ее мужа, но это…

— Жанночка никогда не ошибается, — твердо произнесла Лидия Марковна. — Конечно, вы виноваты. Но это нужно почувствовать, а вы не чувствуете, вы — не вы лично, а мужчины вообще — живете вашей мужской логикой, как это глупо…

— Послушайте, Лидия Марковна, — взмолился Терехов. — Вы знаете, что я не мог убить вашего соседа, меня здесь в помине не было!

— Конечно, вы его не убивали, как можно об этом подумать!

— Господи! Вы! Только что! Сказали! Что я!

— Не нужно кричать, — поморщилась Лидия Марковна и неожиданно, вытянув шею, прислушалась к щелкающим звукам, доносившимся со стороны двери. — Жанночка пришла, — сказала она. — Я ей скажу, что вы здесь, она будет рада.

Лидия Марковна поднялась с дивана, издавшего вздох облегчения, и засеменила в прихожую. Щелкнул дверной замок, Терехов услышал приглушенные голоса, и ему захотелось исчезнуть, оказаться в своей комнате перед компьютером, прийти в себя и попытаться понять хоть что-нибудь; здесь — он знал точно — понимания не дождаться, все только еще больше запутается с их женской логикой и способностью выворачивать события наизнанку.

Следом за Лидией Марковной в комнату вошла эта женщина, кивнула Терехову, будто рассталась с ним минуту назад, и сказала, скинув с плеч на диванный валик легкую курточку:

— Лида, вы даже не напоили гостя чаем, это на вас не похоже.

— Мы разговаривали! — объявила Лидия Марковна.

— Тогда я…

— Еще чего! Садись и разбирайся. Я сейчас.

Хозяйка скрылась за дверью, которая, видимо, вела в кухню, а Жанна Романовна опустилась на диван и произнесла тихо, Терехову пришлось напрячь слух, чтобы расслышать хотя бы слово:

— Господи, я хочу умереть, помоги мне, Господи, воля твоя…

* * *

— Извини, Жанночка, — сказала Лидия Марковна, насыпав себе в чашку четыре ложки сахара и взяв огромный кусок магазинного пражского торта, от одного вида которого Терехову стало дурно: крема в этом изделии было больше, чем теста, а теста больше, чем смысла. — Извини, надо бы нам помянуть Эдика, но у меня нет спиртного, ты же знаешь…

— О чем вы говорите, Лида, — Жанна Романовна на глазах у Терехова совершила подвиг, откусив от торта кусочек.

— Владимир… э-э… Эрнстович, — продолжала Лидия Марковна проникновенным тоном, — вы знаете, Эдик был человеком не от мира сего. О нем нельзя сказать слов, которые подошли бы для кого-нибудь другого. Таких людей…

— Не надо, Лида, — сказала Жанна Романовна, поморщившись. — Эдик был обыкновенным человеком. И не заслужил такой смерти.

Лидия Марковна осуждающе покачала головой, она была с Жанной Романовной не согласна, Терехов только не мог понять — в чем именно: в том, что Ресовцев был таким, как все, ии в том, что не заслужил смерти, но, во всяком случае, не согласиться она могла лишь с одним из утверждений, поскольку, по мнению Терехова, они противоречили друг другу.

— Пожалуй, — сказал он, — я лучше пойду…

— Нет-нет, — быстро проговорила Лидия Марковна, — не обижайтесь. Вы ничего не понимаете, а Жанна боится вам рассказать. Я вижу — боится, хотя и не подает вида.

— Что я всегда ненавидел в плохих романах, — сказал Терехов, — так это хождение вокруг да около. Один из персонажей знает тайну и не может найти время или силы, или желание рассказать обо всем главному герою или хотя бы автору. Какие-то намеки, иносказания, а главный герой мучается, и в последней главе все равно ему рассказывают то, что могли сказать в первой. Я могу понять, хотя мне это и не нравится, когда читателя триста страниц водят за нос. Но в жизни… Я не понимаю, что происходит, а Жанна Романовна понимает, и вы, кажется, тоже. Так почему бы вам… И покончить с этим… Это так просто — сказать… С начала до конца… Неужели нужно издеваться над… И еще обвинять… В чем?.. Я ведь ничего не… как вы этого не видите…

Слыша себя будто со стороны, Терехов с ужасом понимал, насколько бессвязной становилась его речь, и надеялся, что обе женщины пожалеют и скажут, и все это кончится, кончится, кончится наконец…

— Хватит, — сухо сказала Жанна Романовна, будто выстрелила из пистолета. Терехов замолчал.

— Я знаю столько же, сколько и вы, — продолжала эта женщина. Лидия Марковна встрепенулась, и Жанна Романовна немедленно поправилась: — Чуть больше, конечно. Пожалуй, вам нужно прочитать статью «О пространственно-временных проявлениях внематериальных состояний». Эту статью Эдик не любил, но на нее, во всяком случае, было меньше всего отрицательных отзывов. Ее вроде бы даже собирались публиковать в «Трудах ИФВЭ» — это Институт Физики Высоких Энергий, если вы не знаете… В Протвино, Эдик там вел совместную работу, не по своей теме, естественно… Вы слушаете меня?

— Д-да, — выдавил Терехов. — Вы знаете, что ко мне приходил следователь из милиции?

— Я не… — прикрыв ладонью рот, сказала Жанна Романовна.

— Адвоката у меня нет. Защищаться я должен сам. От обвинения в плагиате тоже, кстати говоря. Так что давайте эту статью, если она имеет хоть какое-то отношение…

— Насчет следователя — это ужасно, — тихо проговорила Жанна Романовна. — Я совсем не хотела… Лида, вы говорили кому-нибудь, что видели Владимира Эрнстовича тем вечером?

— Нет, конечно! Мы же договорились! — возмущенно заявила Лидия Марковна.

— Откуда тогда…

— Я сам виноват, — поморщился Терехов. Относительно кратко и, наверно, очень сумбурно он рассказал о том, как звонил майору, как тот сложил два и два и прислал следователя разбираться.

— Понятно, — сказала Жанна Романовна. — Вы подниметесь со мной или подождете здесь, пока я принесу…

— Возьми молодого человека с собой, — сказала Лидия Марковна. — Я с вами и так уйму времени потеряла — Владимир Эрнстович меня у выхода поймал, я шла в магазин, пришлось вернуться…

Глава восемнадцатая

Жанна Романовна долго ковырялась в замке сначала одним ключом, потом другим, и Терехов подумал, что милиция закрыла квартиру, пока не кончатся следственные действия. Бумажной полоски поперек двери не было, но мало ли способов…

— Входите, — пригласила Жанна Романовна, распахнула перед Тереховым дверь и, войдя первой, включила в прихожей свет.

Терехов осторожно, будто в холодную воду на осеннем пляже, ступил в квартиру, где несколько дней назад жил человек, написавший лучший тереховский роман и наложивший на себя руки, узнав, что роман этот вышел, наконец, в свет.

Терехов думал, что ощутит трепет — он искал эту квартиру несколько дней, исходил десятки улиц, обнаружил кабинет на Шаболовке, и сюда его привела интуиция, которой он не мог и даже не пытался найти объяснения.

Он не почувствовал ничего. Довольно захламленная прихожая, лыжи почему-то стояли, прислоненные к вешалке, будто сейчас не начало осени, а середина зимы. Сразу видно, что женщина здесь появлялась не часто, а когда появлялась, руки у нее доходили не до всего.

Он прошел следом за Жанной Романовной в гостиную, которая, похоже, была одновременно и кабинетом, и спальней: вдоль стен стояли книжные стеллажи, как в кабинете на Шаболовке, и книги, похоже, на стеллажах стояли те же самые, если, конечно, память Терехова не подводила; посреди комнаты мастодонтом распялил мощные ноги круглый обеденный стол — небольшой по размерам, но выглядевший огромным, в промежутках между стеллажами стояли компьютер на аккуратном письменном столике и диван, почему-то покрытый поверх чехла белой накрахмаленной простыней, будто в приемном покое сельской больницы.

На улицу выходили два узких окна с опущенными шторами — такими же, как в комнате на Шаболовке: тяжелыми и темными.

Понятно, почему эта женщина не хотела здесь жить.

Должно быть, он высказал мысль вслух, потому что Жанна Романовна удивленно на него посмотрела и ехидно сказала:

— С чего вы взяли?

Больше она ничего объяснять не стала, включила компьютер и принтер, прикрыла дверь в кухню, сняла с дивана простыню, аккуратно сложила и спрятала в не замеченный прежде Тереховым стенной платяной шкаф: на дверцах висели книжные полки, такого Терехов нигде не видел, но оценил — никакое пространство не было потеряно для книг.

— Садитесь на диван, — бросила Синицына.

Терехов сел. Жанна Романовна вывела на экран текст, принтер, помигав зеленым глазом, выдавил из себя один за другим несколько листов.

«Жизнь, как искажение силовых линий», — прочитал Терехов. Это была не та статья, о которой говорила Жанна Романовна, но она кивнула ему — читайте, мол, — и вышла в кухню. Дверь за ней бесшумно закрылась.

Комната обступила Терехова со всех сторон, смотрела на него во все глаза, читала через его плечо и вообще была живым существом, будто душа хозяина равномерно распределилась и затаилась в вещах, книгах, шкафах и даже в самом воздухе, которым Терехов сейчас дышал, впитывая эманации, оставшиеся от Ресовцева, и проникавшие в легкие, сердце и кровь.

«Жизнь, как искажение силовых линий», — повторил Терехов. Странно, как все совпадает. Или наоборот — отрицает друг друга. «Смерть, как продолжение жизни»… Я писал о смерти, а Ресовцев…

Он погрузился в чтение.

* * *

«Ты помнишь, как мы встретились на вечеринке, когда Арнольд Бирман праздновал два года своей супружеской жизни? Ты пришла с приятелем, который не был мне знаком, и я подумал, что это твой любовник, причем не первый, потому что не могло быть, чтобы у такой эффектной девушки оказался единственный партнер. Когда тебя знакомили с хозяином квартиры, ты спросила: „Почему вы празднуете день свадьбы, если с женой уже развелись?“ „А почему нет? — удивился Арик. — Это был замечательный день, я его запомнил на всю жизнь. Какая разница, чем наш брак закончился? Мы празднуем событие, а не процесс. Отмечаем причину, а не следствие“.

Арик объяснял, а ты смотрела на меня. У тебя был удивленный взгляд, ты не понимала, что я делал в этой компании, а я смотрел не на тебя, а мимо, но так, чтобы видеть твой силуэт. Мне казалось неприличным смотреть чужой женщине в глаза, это могло быть расценено, как вызов или приглашение, которое я хотел, конечно, сделать, но понимал, что не сделаю никогда в жизни.

„О, — сказала ты, — теперь я понимаю, почему до сих пор празднуют день седьмого ноября. Это было так здорово — отобрать власть. И неважно, чем все потом закончилось“.

Ты повернулась к Арику спиной и мимо своего приятеля, имени которого я уже не помню, подошла ко мне.

„Вы не могли бы сказать, как вас зовут?“ — спросила ты.

Я назвал свое имя и больше не помню ничего из того вечера, посвященного юбилею распавшегося брака моего приятеля. Ты, наверно, думаешь, что я был весь поглощен тобой и не видел ничего вокруг. Хочу сказать — не обижайся, но это так, — что не думал о тебе в тот вечер ни единой минуты. Я не помню, что происходило между нами и почему мы отправились в ночь, ни с кем не попрощавшись, — не потому, что был увлечен твоей внешностью и твоими разговорами. Дело в том, что в тот момент, когда ты спросила мое имя, я решил, наконец, проблему, над которой размышлял весь предшествовавший год.

Нет, решил — это слишком сильно. Не решил, конечно. Я и сейчас далек от решения. Но мне стало понятно, какая идея станет основой нового подхода к мирозданию. Передо мной стояла самая удивительная девушка, какую я видел в жизни, но думал я не о том, как привлечь твое внимание, а совсем о другом: если пространство и время — формы существования материи, то почему мы считаем, что эти формы — единственные?

Я не сумел бы произвести на тебя впечатление, если бы находился в тот вечер в здравом рассудке, правильно осознавал бы окружающее и адекватно реагировал на твои вопросы. Я бы смущался, искал бы умные ответы и в результате порол бы чушь, я не пошел бы с тобой в ночь и даже не намекнул бы тебе на такую возможность, потому что в здравом уме мне бы и в голову не пришло, что можно открыто отнять тебя у мужчины, с которым ты пришла.

Ты вышла замуж вовсе не за того человека, каким я был на самом деле. Надеюсь, что ты этого не поняла до сих пор.

Я вернулся к себе и не спал всю ночь. Только расставшись с тобой, я начал думать о тебе и о том, как было бы замечательно, если бы я поднялся с тобой в твою квартиру, и ты постелила бы свежую простыню на свою постель, и пошла бы в ванную, сказав мне: „Раздевайся и ложись!“, и я бы лег, аккуратно повесив одежду на спинку стула, а ты бы вернулась через четверть часа, пахнущая, как весенний сад, и забралась ко мне под одеяло, и я бы обнял тебя, и твои груди расплющились бы о мою грудь, и мы оба молчали бы, потому что слова уводят ощущения с правильного пути, и нам было бы хорошо, нам было бы так хорошо, как не может быть хорошо никому, и мы не хотели бы возвращаться в этот мир из того, куда погрузились…

Представляешь, я всю ночь думал об этом, но не мог вспомнить твоего лица, я ведь ни разу не посмотрел тебе в глаза!

Я думал о тебе, а решение, пришедшее мне в голову, переместилось в подсознание и утром всплыло в измененном виде, мне оставалось только записать, что я и сделал на листе бумаги, и пошел на работу, будучи вдвойне счастлив: я знал теперь, как устроен мир, и знал, что нам с тобой суждено прожить вместе немало лет. Я знал это точно, потому что формулировка закона всемирного тяготения включала в себя нематериальную составляющую наших с тобой зародившихся отношений. Не только наших, конечно, но и наших тоже, а для двух тел, чьи силовые линии неизбежно пересеклись при взаимном сближении, это взаимное притяжение становится, конечно, самой важной силой.

В то утро я сумел сформулировать закон тяготения — первый закон природы в описании истинной Вселенной. Спасибо тебе — если бы не твое появление у Арика Бирмана, я, скорее всего, до правильного понимания устройства мироздания еще долго не додумался бы. Может, не додумался бы до сих пор».

* * *

Жанна Романовна тихо отворила дверь из кухни, внесла в комнату большое блюдо, на котором лежали бутерброды с колбасой, тонко нарезанными помидорами и огурцами — красные и зеленые дольки выглядывали между сложенных кусков хлеба, как интимные части женского туалета, не предназначенные для нескромного взгляда, но именно поэтому особенно соблазнительные. Эта женщина не смотрела на Терехова, не хотела ему мешать, поставила блюдо на стол и повернулась, чтобы удалиться на кухню.

— Извините, — произнес Терехов, оторвавшись от текста и посмотрев на Синицыну взглядом человека, соприкоснувшегося с чужой тайной, — это ведь вам написано, верно? Лично. И неудобно с моей стороны…

— Читайте, — покачала головой Жанна Романовна. — Это действительно написано мне. Писал Эдик для меня, но не только. Для себя тоже. Значит — и для вас.

— Для меня? — недоверчиво проговорил Терехов.

— Вы прочитали только первые страницы? — перебила Жанна Романовна. — Вы так медленно читаете?

— Не медленно, я… — Терехов бросил взгляд на часы и понял недоумение этой женщины: прошло сорок минут — сорок! — а он и страницы еще не осилил, что же он делал столько времени? Читал, причем внимательно и быстро, перебегая от строчки к строчке, и неужели над каждым словом он на самом деле раздумывал не меньше минуты?

Он поднял взгляд на эту женщину, и она кивнула, улыбнулась уголками губ, сказала:

— Видите, вы начинаете понимать. Или — чувствовать… Я сейчас принесу чаю.

Она вышла на кухню и закрыла за собой дверь, а Терехов взял с тарелки бутерброд, откусил, сразу вспомнил, что голоден, и откусил еще, колбаса оказалась очень вкусной, а помидорный сок смочил язык и почему-то собрал разбежавшиеся мысли. «Чего я тут не понял? — подумал Терехов. — Все совершенно четко изложено!»

Они не могли жить вместе — Эдик и Жанна. Просто физически у них ничего бы не получилось. Потому что силы притяжения усиливаются обратно пропорционально квадрату расстояния, и если расстояние очень мало, то притяжение стремится к бесконечности. А они хотели жить, и умирать от счастья вовсе не собирались.

Это так очевидно…

Глава девятнадцатая

«Тема моей кандидатской диссертации была „Физические свойства вакуума в условиях открытой нестационарной модели Вселенной на стадии постсингулярности“. В этом названии нет ни одного лишнего слова, и ни одно слово сюда не может быть добавлено для того, чтобы прояснить непосвященному смысл моей работы.

Ты была непосвященной, но, когда спросила меня, чем я занимаюсь в своем институте, я скороговоркой назвал именно эту тему, и ты сказала „Очень, очень интересно!“ Ты ничего не поняла, но тебе было очень, очень интересно, и для меня — для нас обоих — это оказалось самым главным.

Помнишь, в тот вечер, когда мы встретились у памятника Гоголю и отправились по тесным арбатским улочкам в новое тогда кафе „Черемша“, я тебе рассказывал о том, что такое настоящие, а не усеченные материальным познанием, законы природы? Тебе все было понятно, иначе ты, естественно, оставила бы меня на первом повороте — ты никогда не делала того, что было тебе не интересно или неприятно, или, тем более, просто противно твоему естеству.

Но почему тебе были интересны мои сугубо теоретические соображения об устройстве истинного мироздания? В тот вечер я не задал себе этого вопроса. Я подумал об этом позднее, когда мы уже были женаты. Спросил я не себя, а тебя (помнишь?), и ты спокойно ответила, что слушать меня так же приятно, как ловить щекой легкий утренний ветерок, неизвестно откуда прилетевший и неизвестно куда направлявшийся.

Тогда этот ответ показался мне очень достойным, потом я подумал, что ты всего лишь ушла от разговора.

Мне кажется, что сегодня я понял, что происходило с тобой на самом деле.

И это понимание позволило мне правильно сформулировать закон сохранения полного импульса замкнутой бесконечномерной системы. Но добавило печали и даже горя, потому что из мною же сформулированного закона следовало, что твой выбор не был свободным. Нам суждено было быть вместе, но не мы выбирали. Выбирали нас.

Ты помнишь песенку из старого телевизионного фильма „Большая перемена“? Впрочем, почему я спрашиваю — конечно, помнишь. Однажды я застал тебя сидевшей перед телевизором и плакавшей от того, что Кононов (я помню фамилию артиста, но забыл, как звали персонажа, которого он изображал) встретился, наконец, со своей бывшей невестой.

Мы выбираем, нас выбирают,

Как это часто не совпадает…

В отличие от автора стихов, я понимал, что означали эти слова. Автор иногда не осознает, какой смысл будет обнаружен читателем в его тексте, рожденном интуицией. Как-то попалась мне на глаза статья израильского критика (или лучше сказать — критикессы? Противное слово…) Майи Каганской о множестве смыслов в булгаковском „Собачьем сердце“. Я готов был согласиться с каждой предложенной интерпретацией, но оставался при этом уверен, что ни о чем подобном Булгаков не думал, когда выстукивал на машинке (или он писал от руки?) свои тексты.

Мы выбираем себе женщину, религию, дорогу, но в то же время слепые законы природы, о которых мы, оказывается, по сути ровно ничего не знаем, выбирают нас для того, чтобы мы смогли сделать свой выбор. То, что мы с тобой встретились, означало на самом деле, что в формулировке нематериальной части закона всемирного тяготения существовала формальная константа, заставившая именно нас с тобой найти друг друга в бесконечномерном пространстве-времени и прилепиться друг к другу, как цепляется за землю выросшее на ней дерево. Нам повезло — наши скорости движения по жизни оказались меньше скорости убегания, иначе мы описали бы в тот вечер многомерную параболу и удалились друг от друга навечно — и возможно, вспоминали потом эту встречу со странной тоской, смысла которой не понимали бы, потому что ни я, ни, тем более, ты не знали в то время о существовании иных формулировок природных законов, кроме тех, которые были выучены в школе и, скорее всего, забыты в суете буден»…

* * *

Терехов отложил рукопись, пил мелкими глотками темный и ароматный чай, эта женщина заварила его, смешав несколько сортов, и Терехов мог даже угадать два из них — байховый индийский со слониками и английский «Earl gray». Было и еще что-то, придававшее чаю неуловимый привкус, который Терехов не мог определить, хотя почему-то хотелось. Определенности хотелось, даже в таком не важном вроде бы деле, как чаепитие.

Эта женщина сидела у журнального столика на низком пуховике, положив ногу на ногу, обеими руками сжала колено, едва заметно раскачивалась взад-вперед, и Терехову казалось, что комната плыла в «неосязаемую даль», началась легкая килевая качка, но скоро заштормит основательно, и тогда у него случится приступ морской болезни — плавать Терехов не умел, а путешествовать по морю не любил и сделал это с вредом для организма лишь раз в жизни, о чем предпочитал не вспоминать.

— Я прочитала это вчера, нашла в компьютере, это было легко, у файла мое имя, — говорила между тем Жанна Романовна, будто произносила вслух нерифмованные и даже не ритмические стихи. — Я многого не поняла, но все узнала.

— Не поняли — что? И что узнали?

— Об Эдике. О себе. О нас. О нас двоих и о нас, таких, какие мы на самом деле. О нас в мире и о мире в нас. В общем, обо всем.

— Извините, — произнес Терехов, допивая чай, — я не…

— Ничего, — улыбнулась эта женщина, — в вашем подсознании это еще не отложилось. Но работает.

— Что работает? — Терехов думал, что кричит, напрасно он кричал на женщину, нужно задавать ей прямые вопросы, а не выслушивать ничего не объясняющие речи.

— Скажите, — неожиданно спросила Синицына, — вы говорили о мужчине… как вы назвали… Пращур, да. Вы можете его описать? На кого он был похож, по-вашему?

— Коренастый, — начал описывать Терехов свои впечатления, — жилистый такой, лицо красноватое, будто от прилива крови, подбородок…

Терехов осекся — только теперь, подробно описывая вслух внешность этого человека, он действительно вспомнил, на кого казался ему похожим Пращур Иван Петрович. Таким — в точности, если учесть возрастные изменения — стал бы в старости доживший до седых волос и лысины Эдуард Викторович Ресовцев. Мужчина, портрет которого висел в кабинете на Шаболовке. Человек, которого Терехов видел вчера в гробу.

— Что делал ваш муж? — спросил он. — Чем занимался? Это все происходило по его вине? И закончилось так, а не иначе, тоже по его воле? Да? Я вас спрашиваю! Мне надоела неопределенность! Игры странные! Я не хотел в этом участвовать! Я не знал! Я не был у вашего мужа в тот вечер! Как он оказался в метро, когда его там не было? Для чего он подсунул мне свой роман и обвинил в том, что я… Какой смысл? Какая цель? Почему этот старик, который тоже… И вы! Чего вы хотите от меня, если знаете, что я не знаю и не могу знать, а вы знаете, но почему-то утверждаете, что я погубил вашего мужа, хотя знаете, что я даже не знал…

Жанна Романовна медленно поднялась, потянулась через журнальный столик, размахнулась правой рукой и изо всей силы влепила Терехову такую пощечину, что у него загорелась левая половина лица, а в мозгу что-то сдвинулось, вспыхнуло и тут же погасло, он тоже поднялся, теперь они стояли друг перед другом, смотрели друг на друга, а потом эта женщина молча, не сводя взгляда с Терехова, обошла журнальный столик, придвинулась вплотную, провела рукой по его щеке, багровой от удара, и будто вобрала боль в себя, а он прижал ее ладонь, видел перед собой ее глаза и читал в них так же ясно, как только что читал текст на бумаге: «Если бы не ты, Эдик был бы жив, — говорила эта женщина, — но то, что было сделано, не могло быть сделано иначе, Эдик захотел этого, потому что понимал, что это необходимо, и когда ты тоже поймешь, будет смысл с тобой говорить»…

— Скажи, — пробормотал Терехов, — ты его очень любила…

— Очень, — кивнула Синицына.

— Значит, меня ты должна ненавидеть…

— Тебя я должна любить, как его, потому что…

— Да? Ну, говори… Потому что… Я понимаю, что ты можешь сказать, но все равно скажи…

— Потому что он ушел, а ты остался. А я…

— А ты…

— Я пришла для него. Значит, для тебя.

— Скажи еще раз: «Он ушел по твоей вине», и я поверю окончательно, и пойду признаваться, но сначала…

— Тебе не нужно никому признаваться. Признаваться в правде — все равно что приравнивать ее ко лжи.

— Чего же ты тогда хочешь?

— А ты?

— Я… Я люблю тебя. Я так давно не говорил эти слова, что они стали как неживые. Как пластырь на губах, который приходится отдирать, чтобы сказать, а губам больно, слова протискиваются между ними, и с них сходит кожа… И с губ, и со слов, и вот они будто обнаженные, ты понимаешь, что я хочу сказать…

Терехов с ужасом подумал, что говорит слишком много, слова действительно были обнажены, губы тоже, и прикрыть наготу можно было только одним способом — Терехов так и поступил: прижался к губам этой женщины, приподнял ее лицо, на правом веке едва заметно пульсировала тоненькая синяя жилка, и он зажмурился, он жмурился все сильнее, а потом перестал ощущать, вообще перестал. Будто его заморозили, остановили жизненные процессы, погрузили в темноту и тишину отделенной от мира камеры — и нужно было ждать, когда все вернется. Когда вернется он сам.

Глава двадцатая

Темнота и тишина были лишь частью мира. Когда он привык к ним — заняло это мгновение или долгие годы? — то понял, что глаза и уши мешали ему, всегда мешали. Зрение и слух, как плотный, расписанный картинками и шуршавший всеми мыслимыми звуками занавес, отделяли его от той сцены, на которой разыгрывались события настоящей жизни.

Занавес раздвинулся, и он ощутил себя таким, каким был всегда. Он еще не понял, каким он был. Нужно было освоиться с новыми органами чувств, новыми способами восприятия. Попытаться вместить открывшийся ему бесконечномерный мир в образы и понятия, к которым привык его ограниченный трехмерием мозг.

Он знал, к примеру, — со знанием было проще, знание содержалось в его структуре, — что примерно три миллиарда лет назад (если отмерять сроки земными годами, на самом деле это не имело значения, но ему было удобнее думать в привычных категориях времени) именно его продуманные и активные действия привели к рождению скопления галактик, занесенного ныне в каталоги под названием Abell 2199.

Он никогда не видел этого каталога — как он мог его видеть, если не интересовался астрономической литературой? — но точно помнил и номер, и страницу, где этот номер был напечатан, и руки оператора, набиравшего символы на компьютере, и шепот корректора, вычитывавшего не вполне понятный ему текст, и бодрое пение одного из авторов каталога, молодого астронома по имени Дима, наблюдавшего скопление в телескоп имени Шайна на Крымской обсерватории и обработавшего кадр, полученный с помощью ПЗС-матрицы каким-то новым для него способом, могло не получиться, и он запорол бы изображение, коту под хвост пошла бы ночь наблюдений, но он все сделал правильно, и на экране компьютера проявились, будто вирусы под микроскопом, четкие спиральки и эллипсы, и протянувшиеся между ними черные на светлом (негатив) ниточки звездных полей, и он ощутил свою причастность к этому огромному, немыслимому в земных масштабах, скоплению галактик, каждая из которых была в несколько, а то и в десятки раз больше Млечного Пути и уж точно раза в два его старше, он не понимал, каким образом мог быть причастен к рождению того, что не могло родиться, как не мог никогда родиться луч света, пересекший Вселенную из конца в конец и умерший в его зрачке тусклой точкой.

Он не стал понимать того, чего понимать не хотелось. Он собрал себя — не всего, конечно, об этом не могло быть и речи, он не знал еще, как собрать себя в бесконечности измерений, и нужно ли это, и возможно ли в принципе, — и ощутил собственную глубинную суть, и сказал себе: «Я сделал», и не возрадовался тому, что сделал, потому что забыл, что такое радость, не было такого измерения именно сейчас и именно в том, что он хотел ощутить. Он повторил: «Я сделал» и знал уже, что сделал далеко не все из того, что мог.

Радости не было, но появилось ощущение стремления, полета, падения, пропасти без дна и горы со склонами, поднимавшимися в невидимую высь, было стремление подняться и опуститься, и стать всем, кем он был в действительности, но не мог этого почувствовать, пока не мог, потому стал собой впервые, а раньше жил по частям, фрагментарно и независимо от самого себя, истинного. Он пытался собрать свои части, он даже понял, чего ему недоставало, чтобы найти себя всего, он находился перед плотной преградой, отделявшей его от самого себя, и держал себя за руки, и говорил себе «люблю», но смысл слова ускользал, он не понимал причины, и это мешало ему, разрывало сознание…

…Господи, я больше не могу…

…мой хороший, мой родной, вот так, так…

…где я? где все?..

…поплыли…

* * *

— Сейчас может прийти Лида, — сказала Жанна. Медленно, с долгими интервалами между словами. — Она очень любопытна.

— Я это заметил, — пробормотал Терехов, приподнявшись на локте. Жанна прикрыла наготу покрывалом, изображавшим древнюю карту с нарисованными городами-башнями, горными цепями, похожими на скрученные синусоиды, и надписями на непонятном языке — возможно, элинорском, — пересекавшими горы и пустыни. Город лежал на холме правой груди Жанны, а левая рука удерживала гору, на склоне которой паслись маленькие стилизованные овечки. Странное покрывало казалось ему символом: Жанна стала планетой, живой, естественной, единственным разумным миром во всем его бессмысленном окружении.

— Как ты думаешь, — сказал Терехов, пытаясь найти одежду и обнаружив лишь носки, брошенные почему-то на полку с книгами, — Лидия Марковна очень меня не любит?

Жанна плотнее завернулась в покрывало, натянув до подбородка желтую пустыню с волнистыми мелкими барханами. Она лежала, закрыв глаза, и жилка на ее веке все так же пульсировала, Терехову захотелось прижать ее пальцами, утихомирить, как непокорную змейку.

— Почему ты решил… — сказала Жанна. — Лида очень добрая, Эдика она обожала… Теперь и ты для нее стал близким человеком.

— Да? — усмехнулся Терехов. — Если она скажет в милиции, что видела меня тем вечером…

Жанна открыла глаза, посмотрела на Терехова изучающим взглядом, будто не было только что жарких, изнуряющих минут, и сказала:

— Володенька, родной мой, когда же ты, наконец, поверишь, что все это было на самом деле — или роман об Элиноре тоже плод чьей-то фантазии, а не книга, которую ты можешь подержать в руках?

— Роман… Роман — да.

— И все остальное тоже, — убежденно сказала Жанна. — Все.

— Так не бывает, — вздохнул Терехов.

— Так было.

— Я приходил к твоему мужу?

— Конечно.

— И в метро…

— Это был Эдик. Как он выглядел? Лет на двенадцать?

— Так не могло быть!

— Было.

— И Пращур…

— Это ведь тоже был Эдик? Постаревший лет на двадцать?

— Откуда ты знаешь? Я не говорил, что…

— Господи, Володя, у тебя все на лице написано. Ты его узнал?

— Да, в конце концов. Но это… Невозможно! Так не бывает!

— Не кричи, пожалуйста, — сказала Жанна, — и отвернись, я хочу одеться. Сейчас действительно может прийти Лида, и не нужно, чтобы она…

— Вот что, — сказал Терехов, сидя на краю дивана с закрытыми глазами и слыша, как над его головой шуршала одежда и щелкали застежки, — если ты все знаешь, Жанна, то просвети меня, пожалуйста. Я прочитал этот текст…

— Ничего ты еще не прочитал, — перебила Жанна. — Точнее, ты видел текст, но не воспринял его, потому что существуешь все еще в нашем простом мире, ты писатель, и значит, у тебя должно быть богатое воображение, а на самом деле воображения у тебя нет вообще. Можешь смотреть, я готова…

Господи, как она была красива! Терехов открыл глаза и тут же зажмурился — Жанна надела оранжевое платье, подчеркивавшее фигуру, лицо будто помолодело лет на десять, сейчас этой женщине можно было дать не больше двадцати пяти, взгляд притягивал и завораживал, и если она всегда смотрела с таким обожанием на своего Эдика, то Терехов мог себе представить, что чувствовал, что ощущал, чего желал этот человек…

— Господи, — сказал Терехов, — какая ты красивая!

— Ты с какого возраста себя помнишь? — задала Жанна неожиданный вопрос, и Терехов не сразу нашелся что ответить.

С какого возраста? Он помнил, как в два года прятался от маминого гнева под юбкой у бабушки, юбка была огромная, с многочисленными оборками, там было тепло, темно, там были какие-то запутанные ходы, будто в матерчатом складном лабиринте. На вопрос матери бабушка отвечала: «Володя? Нет, не входил, а что парень натворил?» Он не знал на самом деле, сколько ему было тогда лет, бабушка сказала это много позже, когда он, будучи уже взрослым юношей, вспомнил детское приключение. «Два года тебе было, — сказала бабушка, — и ты ничего, кроме юбок и шуршания материи, конечно, не запомнил?» А что он должен был запомнить?

И еще Терехов помнил, как в детском саду во время дневного сна занимался сексом с девочкой по имени Клара. Они сдвигали свои раскладушки, накрывались одеялом, наивно полагая, что никто их не увидит, и в душной темноте трогали друг друга между ног, испытывая при этом не сексуальные, неведомые им еще удовольствия, а лишь удивление тем фактом, что девочки и мальчики устроены таким странным образом.

— С двух, — сказал он. — А какое это имеет значение?

— Обычно дети помнят себя с двух-трех лет, это нормально… А я помню себя с восьми, представляешь? Знаю, что было раньше, мне рассказывали приемные родители — как они пришли в детский дом, потому что хотели усыновить ребенка, своих детей у них не было… Мне было семь лет, в детдоме я жила три года, нашли меня на улице, а может, и не на улице, я всегда боялась спрашивать, совершенно не помнила те годы, будто их не было… Первое мое детское воспоминание — день рождения. Мне исполнилось восемь, я училась во втором классе, меня считали умницей и даже всезнайкой… Папа с мамой подарили мне огромного белого плюшевого медведя с красным бантом на шее, и это стало первым моим воспоминанием в жизни.

— Детская амнезия… — пробормотал Терехов.

— Глупости, — отрезала Жанна, — нет такой болезни. Я тебе больше скажу. Не помню, что было со мной до восьми лет, но все, что происходило потом, после дня рождения, помню отчетливо — каждый день, по числам, у меня не будет проблем с мемуарами, если когда-нибудь доведется… Но только с восьми лет, ни днем раньше.

— Странно, — сказал Терехов, чтобы что-то сказать.

— Более того, я уже тогда точно знала, что, когда вырасту, то встречу мужчину, за которого выйду замуж — он будет чуть выше среднего роста, коренастый, с пышной шевелюрой, смуглым лицом, большими голубыми глазами… Когда много лет спустя на вечеринке я увидела Эдика… Я не почувствовала удивления, жара в груди… Просто подумала: «Он». Будто так и должно было случиться. И наверно, действительно должно было.

— Ты веришь в судьбу? В предназначение? В карму и переселение душ?

— Нет, — сказала Жанна. — Не верю и никогда не верила. Я очень рациональный человек, Володя.

— Да? — саркастически произнес Терехов. — А мальчишка в метро? Пращур, который был и которого не было? И то, что я приходил к твоему мужу? Что тут рационального? Все это чушь, а ты в это веришь…

— Верить, — тихо проговорила Жанна, — можно в то, чего на самом деле не существует. А если что-то случилось и если то, что случилось, доказано, при чем здесь вера? Я знаю, что ты приходил к Эдику, и что мальчик, у которого ты не спросил имени, тоже был Эдиком, и что, если бы не ты, Эдик был бы жив, и еще я знаю, что Эдик знал, что делал, — мне не говорил, но сам знал точно. Знал, что произойдет с романом, и знал, что, когда роман выйдет в свет…

Жанна запнулась и, опустив голову на ладони, тихо заплакала, как плачут дети. Но ребенка можно утешить, погладить по голове, пообещать игрушку, посадить на колени и шептать слова утешения, а что сказать взрослой женщине, умной, сильной и знающей то, чего Терехов не мог понять, как ни старался сложить разрозненные элементы немыслимой мозаики?

— Жанна, — пробормотал Терехов странно скрипучим голосом, — Жанночка…

Она плакала, а может, уже и перестала, просто сидела, прикрыв ладонями глаза, Терехов боялся сказать лишнее и еще больше боялся не сказать что-то необходимое.

— Жанна, Жанночка…

В звуках имени содержалось больше смысла, чем в длинной фразе утешения, которая уж точно никаким смыслом не обладала. Но еще и еще произносить имя тоже было бессмысленно, и Терехов замолчал: пусть выплачется, если ей это нужно, или пусть посидит в тишине, если ей этого недостает.

Он взял в руки стопку листов и, стараясь не смотреть в сторону Женны, не слышать ее мыслей, поднес к глазам очередную страницу.

Глава двадцать первая

«Я знаю, что ты не веришь в Бога. Ты и не могла в него верить, иначе у нас с тобой ничего не получилось бы. Ты поймешь меня — а верующий не понял бы и не принял моих аргументов, потому для верующего человека нематериальное — это духовное, нечто высшее по отношению к косной материи, приближенное к Творцу. Когда я говорю о нематериальном мироздании, верующий человек сразу представляет себе ушедшие из мира души, рай и ад, ангелов и демонов, а в крайнем случае чистого рационализма — мир платоновских идей, которые, в принципе, от душ отличаются лишь отсутствием оболочки, окружающей мысль, но, по сути, все это одно и то же и все это не имеет отношения к тому нематериальному мирозданию, которое существует вокруг нас, вне нас и в нас самих, поскольку и мы, и оно являемся частью единой природы.

Так устроен мир. Я это не то чтобы понял вдруг, я с этим ощущением жил всегда. Видимо, с этим ощущением нужно родиться, видимо, это было записано в моих генах, иначе я не могу объяснить, почему, когда мне было десять или одиннадцать лет, я вдруг подумал: „Хорошо, есть этот мир, в котором мы живем, и есть тот мир, в который мы приходим, когда умираем. И это все? Если есть мир, состоящий из материи, и мир души, то где находится мир, в котором нет ни того, ни другого? Ведь если есть плюс, и если есть минус, то должен существовать ноль! Не тот ноль, который на границе миров, а тот, который — ничто“.

Тебе может показаться удивительным, как мне, десятилетнему, могла прийти в голову такая сложная мысль. Мне это удивительным не показалось. Естественная мысль, я начал думать над ней и даже, помнится, задавал вопросы нашему учителю физики Вазгену Ервандовичу. „Ничто — это ничто, — сказал он, — а души вообще нет, это поповские выдумки. Душа — то, о чем ты думаешь. Твои мысли. Твои желания. А что такое твои мысли? Движение тока между нервными клетками. Что такое твои желания? Тоже движение тока между клетками, и ничего больше“.

Я знал, что это не так, но на какое-то время перестал приставать к взрослым с вопросами, на которые, как я понял, ни у кого не было ответов.

На выпускном экзамене по физике мне попался билет „Закон Бойля-Мариотта“. Нужно было сказать формулировку (я ее знал, конечно), описать простенький опыт по расширению газов и получить пятерку, которую я безусловно заслуживал. Черт меня дернул заявить Вазгену Ервандовичу в присутствии членов комиссии из РОНО: „Физика еще не знает точной формулировки ни этого закона, и никакого другого“. „В каком смысле? — выразительно нахмурив брови, спросил Вазген. — Физика не знает или ты?“ „Я знаю то, что написано в учебнике“, — объяснил я. „Так скажи, — поспешно сказал Вазген, — и иди домой“. Я сказал и добавил: „Но это лишь часть формулировки. На самом деле закон Бойля-Мариотта содержит еще что-то, чего никто пока не знает“. „Да? — заинтересованно спросил один из членов комиссии. — Кто не знает: ты или физика?“ „Физика, — отрезал я. — Бойль с Мариоттом наблюдали то, что происходит с газами в материальном мире, а то, что с ними происходит в мире, где материи нет, осталось непонятным“. „Эдик, — строго сказал Вазген Ервандович, — ты хорошо ответил, не нужно портить впечатление. Иди. Я бы поставил тебе пять, но… Твердая четверка, все согласны?“ Все были согласны, хотя, как я видел, одному старичку-методисту очень хотелось меня осадить, привести цитату из учебника диалектического материализма, но Вазген быстро меня спровадил, и дискуссии не получилось.

Кстати, у меня была бы золотая медаль, если бы не инцидент на экзамене.

Я всегда знал, что существует нематериальный мир, такой же реальный, как наш. Если сказать точнее, я всегда знал, что существует единое мироздание, в котором материальное и нематериальное абсолютно равноправны и естественны в своих проявлениях. Нет раздельных миров — материального и нематериального. Мир един, и каждая суть в нем, каждое явление имеют материальную и нематериальную составляющие.

И Бог здесь ни при чем. Дух, душа — тоже. Дух, кстати, — сущность вполне материальная, это проявление нашего сознания или подсознания, те самые связи между нейронами, о которых говорят биологи-материалисты. Душа, покидающая тело в опытах Моуди, так же материальна, как всякое другое электромагнитное поле, ибо ничем иным она и не является.

Природа бесконечна, — говорят физики и тут же ее ограничивают: четырьмя измерениями, материальностью. На самом деле природа действительно бесконечна, и каждый в ней предмет, каждое существо, мы с тобой в том числе, имеют бесчисленное количество измерений в мире — измерений материальных (длина, ширина, высота, время) и нематериальных (я не мог дать им названия, поскольку, чтобы дать определение явлению, нужно это явление изучить, а я понимал то, что понимал, на уровне интуиции, озарения, генетической памяти).

Я точно знал, что в мире не существует смерти, и с этой мыслью жил, не особенно заботясь о том, что могло случиться с моим бренным, как говорят литераторы, телом. Я боялся боли, увечий, болезней — тебе это хорошо известно, и ты хочешь сейчас поймать меня на противоречии, — но боль, увечье, болезнь — это неприятно, противно, а я избегал того, что мне было неприятно, что мешало жить, и разве это не естественно? А самой смерти, ухода трехмерного тела из мира четырех измерений, я не боялся никогда, сколько себя помнил, потому что знал: „Нет, весь я не умру“… Конечно, Александр Сергеевич не многомерную свою суть имел в виду, о ней он и не подозревал вовсе, он о „заветной лире“ писал, но все равно оказался прав. Человек не может умереть весь — во всех бесконечных своих измерениях. Он и родиться не может целиком и сразу — ибо личность его всегда существовала в бесконечном числе измерений, из которых три наших — такая мелочь, о которой в рамках цельного мироздания и цельного существования личности и упоминать не стоит.

Тело умрет, его похоронят, оно станет прахом, „затычкою в щели“, но разумное существо, частью которого это тело являлось, не перестанет быть и, возможно, даже не обратит внимания на потерю части собственной бесконечной сути.

Но пока сознание теплится именно в этом трехмерном теле, хочется, чтобы жизнь его была насыщена и безболезненна. „Если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой“… Это тоже сказано о многомерной жизни, и, как обычно, поэтический образ оказался более правильным, чем его стандартное понимание…

В институте я много раз пытался заговаривать о своих идеях с однокурсниками, преподавателями, а как-то встрял в философский спор с приезжим профессором, большим, говорили, специалистом по теории познания. Результат ты вполне можешь представить — к середине третьего курса я прослыл среди приятелей чокнутым девственником, среди преподавателей — блаженным идеалистом, а приезжий профессор, нервно проведя со мной два академических часа, сказал потом декану (донесла мне об этом секретарша Лика, существо злобное и передававшее только гадости — от студентов начальству и от начальства студентам): „Этот ваш, как его, Ресовцев — психически больной, его лечить надо. Но чего у него не отнимешь — логика железная в рамках собственной совершенно идиотской парадигмы. Типично шизофренический бред. Шизофреники, знаете, очень умный народ, когда не говорят чепухи“…

С кличкой „шизофреник“, я и окончил институт. И с красным дипломом, который ничего мне не принес в жизни — ни аспирантуры, ни хорошей зарплаты, ни приличного места.

Я бы и этого диплома лишился, как в свое время золотой медали, но с возрастом стал умнее — мысли свои и идеи излагал в приватной компании и на факультативных семинарах, а на экзаменах и зачетах говорил только то, что написано в учебниках.

Впрочем, все это тебе, конечно, известно, имей терпение, пишу я не только для тебя и даже не столько для тебя, сколько для другого человека, которого ни ты не знаешь, ни я, но человек этот сыграет в нашей общей судьбе ту же роль, какую в свое время ты сыграла в моей.

Не знаю, когда он вторгнется в нашу с тобой жизнь. Это не может произойти завтра или через несколько месяцев по той простой причине, что я еще не закончил „Элинор“, но когда в романе будет поставлена точка, человек этот может явиться в любую минуту. И я должен быть готов. Ты — нет. То есть ты, конечно, тоже должна быть готова, но я не знаю сейчас, что именно тебе надлежит делать. Ты поймешь это сама, подсказать я не в силах. Могу только предупредить.

Я знаю, что ты будешь со мной до конца. Точнее, до конца моего трехмерного тела, которое — можешь мне поверить — такая малость в естественном существовании, что жалеть о его потере мне уже и сейчас совершенно не приходит в голову.

О таких, как я, говорят обычно: „безумные и бесстрашные фанатики“. Я не фанатик — ты знаешь меня, ты меня очень хорошо знаешь, разве я когда-нибудь вел себя с тобой так, как ведут себя люди, ни в грош не ставящие свою и чужую жизни? Я люблю жизнь моего тела, я люблю тебя и знаю, что тебе будет безумно жаль меня, когда это тело перестанет существовать. Но ты ведь понимаешь — надеюсь, что я сумел убедить тебя за годы нашей совместной жизни: мы были с тобой вместе всегда, даже когда еще не подозревали об этом, и мы будем вместе — не в иной жизни, ибо иной жизни не существует в природе, — просто мы останемся вместе и будем счастливы, как были счастливы раньше. И даже более счастливы, потому что истинное счастье — в понимании себя, друг друга и мира вокруг нас.

Ради этого я и делаю то, что делаю.

Тот, кто убьет меня, — это я.

Тот, кто придет после меня, — это мы с тобой.

Я не прощаюсь, потому что мы не расстаемся. Мы не можем расстаться, ведь мы — одно».

* * *

— Это и есть его предсмертное письмо? То, что не нашла милиция? — сказал Терехов, перевернув последнюю страницу. — Ты — это я, я — это он, и кто тогда мы с тобой? Типичный шизофренический бред, извини, Жанна.

Терехову было приятно произносить ее имя. Он уже не думал о ней — «эта женщина». Жанна, — думал он, — Жанночка, Дженни, лучше всего Дженни, так ей больше подходит. Не знаю почему, но она, конечно же, Дженни, и никак иначе.

— Дженни, — произнес Терехов, глядя ей в глаза, и она взрогнула, поднесла ко рту кулак и впилась зубами в костяшки пальцев, так что они побелели. Терехов испуганно потянулся к ней через стол, но Жанна отпрянула, стул, на котором она сидела, опасно наклонился, «Что ты!» — вскричал Терехов, и Жанна с трудом восстановила равновесие, ладони опустила на стол, на фалангах пальцев остались следы зубов.

— Ты что? — сказал Терехов. — Что с тобой?

— Ты назвал меня… — пробормотала Жанна. — Как ты меня назвал?

— Дженни, — повторил Терехов. — Очень тебе подходит. Можно, я буду так тебя называть?

— Это… Это было наше имя — Эдик так называл меня, только он, никому больше и в голову не… Почему… Значит, он прав, и ты — тот, кто… Конечно, он прав, он всегда был прав, я не понимала, хотя и чувствовала…

— Успокойся, пожалуйста, — сказал Терехов. — Все будет хорошо.

В дверь позвонили.

— Дженни, — тихо произнес Терехов. — Дженни…

Глава двадцать вторая

Лидия Марковна сходила в магазин и закончила другие свои дела, о которых с порога принялась рассказывать Жанне, а та внимательно слушала, вставляла реплики, радовалась успехам неизвестного Терехову Димочки и огорчилась тому, что Лидии Марковне пришлось переплатить сотню за оранжевый пуловер, но раз уж обещала, пришлось выложить деньги…

Пока женщины разговаривали, Терехов размышлял о том, каким образом Дженни оказалась втянутой в бизнес — продажу деревянных вождей, вложенных друг в друга, она ведь такая… не от мира сего, она не была — или не выглядела — бизнесвумен, как сейчас говорят, да и Ресовцев, судя по всему, вряд ли был доволен, что жена его — жена ученого, творца новых идей — торговала товарами ширпотреба. То, что Жанна занималась менеджментом, не могло изменить его отношения.

Чем лучше он узнавал Жанну (познавал — может, так точнее?), тем меньше понимал ее, тем больше от нее отдалялся. И тем больше хотел быть ближе — не для того, чтобы понять, а просто сидеть рядом, держать за руку, наклониться к ее шее и вдыхать запах духов, но женщины разговаривали, не обращая на него внимания, и он, походив по комнате, опустился на круглый табурет перед стоявшим в простенке между книжными стеллажами компьютером (неудобное сидение, неужели именно на этой вращающейся штуке сидел Ресовцев? Терехов и слова не смог бы сочинить, не будь у него удобного, с подлокотниками и подголовником, кресла).

С этого компьютера пришел вирус, — подумал Терехов.

Он задал поиск файлов, в которых встречалось бы слово «Элинор». В глубине экрана возникло пульсирующее свечение, из центра во все стороны поползли маленькие и большие окружности, разноцветные пятна, какие возникают, когда закрываешь глаза при ярком свете. Терехов действительно закрыл глаза, он знал, что закрыл, ощущал, как плотно сжаты веки, он даже сделал усилие, чтобы закрыть их еще крепче, но все равно продолжал видеть — и теперь уже не только пятна и окружности, но и то, что возникало за ними, то, что манило к себе и понесло в глубину пятен, сквозь окружности и — самое странное — сквозь чьи-то мысли, которые Терехов ощущал, а потом стал не только ощущать, но и думать эти мысли, это были его собственные мысли, хотя совсем недавно казались чужими.

Он мчался, миновав переплетение окружностей, как акробат в цирке пролетает сквозь поставленные друг за другом обручи, и хаос цветных пятен тоже остался далеко позади, а мир, открывшийся ему, был знаком, хотя описать его Терехов не взялся бы — это нельзя было описать, можно было только почувствовать.

Терехов стал, наконец, собой.

Того себя, что сидел в безмолвном напряжении перед гипнотизирующим взглядом экрана, Терехов ощущал, как ощущают направленный вверх палец — можно им пошевелить, почувствовать, что палец живой, но разве придет в голову, что палец способен еще и думать, соображать, даже желать и стремиться к желаемому?

Терехов пошевелил собой-пальцем, и его тело, сидевшее перед экраном, переменило позу, расслабилось, теперь можно было о том-себе не думать, никуда палец не денется, и Терехов перестал обращать на него-себя внимание…

У него были и другие пальцы. Он мог шевелить ими, мог сжать в кулак ладонь, и были у него, конечно, другие части тела, которые он пока смутно себе представлял. Он не мог вообразить — все еще не мог, — как выглядел на самом деле, хотя и понимал, что слово это — «выглядит» — не подходило к его состоянию, к нему-истинному, он мог осознавать себя, но не мог никак выглядеть со стороны, потому что…

Он понял. Потому что он, тот, каким был на самом деле, существовал не в одном — и тем более не четырехмерном — пространстве-времени, а в бесконечно большом числе измерений, и потому ошибался, пытаясь вообразить себя пусть очень сложным, но все-таки существом, состоящим из ног-рук, туловища, головы и внутренних органов.

Один из его пальцев был астероидом в звездной системе, где светила яркая голубая звезда, и этим пальцем Терехов не мог пошевелить по собственному желанию, палец будто прилип к орбите, мчался по ней, и ничего с этим нельзя было сделать…

…еще один палец оказался дикой в своем кажущемся безумии идеей уничтожения трехсот карликовых галактик в одном из многочисленных скоплений, расположившихся между двумя длинными и кривыми провалами в пространственно-временной ткани — провалы вели в прошлое, в начало времен, и расширялись вместе с материей Вселенной, как расширялся когда-то Атлантический океан по мере удаления друг от друга материков Америки и Европы…

…не стал задумываться над справедливостью решения, но палец свой — рефлекторно? были ли у него какие-то врожденные рефлексы? — рассеял в пространстве идей, удивившись одновременно их многочисленности и плоскости самого пространства, в котором пустые идеи шевелились и наползали друг на друга, как дождевые черви…

…и увидел одним из своих многочисленных глаз, как на фоне заходившего зеленого солнца, ослепительного в своей красоте, а вовсе не в реальной силе посылаемого в пространство света, возникла знакомая тень, придвинулась и вошла в его, Терехова, существо, слилась с ним и подумала, и давление мысли заставило Терехова сжать пальцы в кулаки — газовый смерч достиг-таки карликовых галактик и начал сдувать звезды с орбит, будто пылинки с гладкой поверхности полированного стола:

— Уходи!

Куда? От кого? Зачем?

Пальцы разжались, тень выскользнула из глубины, чернота сжалась в точку, а свет разлился, затопил лощины, лагуны, поляны, овраги, поднялся в небо непрочным столбом и уперся в твердь, пробил ее, и твердь взорвалась, пролилась градом камней, сгоравших в атмосфере и казавшихся злым дождем, раздиравшим тело сознания; возникла боль, ощущение, которого быть не могло, потому что Терехов не хотел его и, следовательно, не позволял быть, но боль все равно явилась, и он спрятался в себе, в собственных мыслях, как карлик в дремучем и непроходимом лесу, а лес загудел, разлившийся свет потоком сметал вековые деревья, выглядевшие почему-то столбами без веток, без корней, без мыслей, унесенных светом, растворившихся в свете…

— Нет! — закричал Терехов и утонул в ослепившем его мире. Белизна выжгла сетчатку, и он больше не видел. Белизна ошпарила мозг, и он перестал понимать. Белизна заполнила все, и ничего не осталось, чтобы…

«Левия… Левия…»

Имя летело сигналом в бесконечной белизне, и не было больше ничего, кроме имени. Имя стало Богом, и имя было Бог, а суть Бога была — Она.

«Левия…»

* * *

— Левия… — повторил Терехов.

Он лежал на диване, рубашка на груди была расстегнута, майка подвернута до шеи, теплая ладонь Жанны лежала там, где сердце, а сердце — так показалось Терехову — не билось, он не чувствовал его ударов, он вроде бы даже и не дышал, во всяком случае, не ощущал такой потребности.

Страха не было тоже — он знал, что умер, но удивлялся только тому, что видел окружающее собственными глазами, а не откуда-то сверху, как описывали свидетели, побывавшие в состоянии клинической смерти.

— Левия, — повторил он и понял, что слова звучали в его мозгу, вслух он не мог сказать ничего. Терехов напряг мышцы груди и заставил воздух, сохранившийся в легких, протиснуться сквозь трахею и гортань, из горла вырвался хрип, и это было пока все, на что он оказался способен.

Но это движение запустило жизненные процессы в организме, и он почувствовал, как сердце с усилием, будто тяжелый состав, тронувшийся с места, тихо расширилось и сжалось, и опять расширилось, и снова сжалось, первый удар, второй, и еще, на лице Жанны появилось счастливое выражение, она закусила губу, а потом упала Терехову на грудь и разрыдалась так громко, что, казалось, звуки заполнили комнату без остатка, и весь мир, и воздух плакал тоже, потому что на лице Терехов ощутил неизвестно откуда взявшуюся влагу — может, это было его собственные слезы, может, и он тоже плакал, потому что понял: совсем недавно был мертвым, а теперь опять живой.

— Левия, — произнес он.

Имя действительно прозвучало, а не только подумалось, Жанна услышала, она обнимала Терехова, гладила его щеки, трогала его волосы, будто не могла поверить, что он вернулся.

— Ты ее видел? — спросила Жанна, Терехов задумался и ответил честно:

— Нет, но я теперь знаю…

Он замолчал и задумался над тем, какое знание вынес из мира, где побывал и где был собой, таким, каков он на самом деле.

— Холодно, — сказал он, и Жанна принялась застегивать рубашку на его груди, но холодно ему было вовсе не поэтому, холод пространства и звездный жар еще не перемешались в его сознании и существовали отдельно, холод был внизу, в ногах, а жар вверху, в голове.

— Жарко, — сказал он.

Он попытался подняться, но Жанна сказала «лежи, пожалуйста, лежи, не двигайся», и Терехов послушно опустился на подушку. Все прошло, он чувствовал себя нормально, и воспоминания о собственной смерти быстро стерлись, как стирается из памяти дурной сон, стоит лишь проснуться и увидеть потолок над головой, и солнечный луч, прорезавший воздух от окна к дивану.

Терехов понял, что сейчас — через минуту, а то и раньше, — он забудет все, что видел, узнал и понял, он уже забыл имя, которое только что произнес. Кого он звал сейчас?

— Жанна, — позвал он, — Жанночка, что со мной было?

— Лежи, — повторила Жанна, — сейчас приедет «скорая», Лида ждет на улице, чтобы не искали.

— Не нужно «скорую», я прекрасно себя чувствую, — сказал Терехов и сел. — Честно, — сказал он, — со мной все нормально. Я должен записать, иначе забуду.

Он забыл. Что-то случилось с ним, что-то очень необычное, он побывал… где? Терехов не помнил. Потерял сознание — да. Очнулся на диване, увидел над собой лицо Жанны. Что происходило между этими моментами?

— Долго я… — спросил он, — долго меня не было?

— У тебя ничего не болит? — спрашивала Жанна. — Сердце? В груди? Голова?

— Ничего, — нетерпеливо сказал он.

В прихожую кто-то вломился без звонка, вошла Лидия Марковна, за ней двое в белых халатах, у одного в руке был чемоданчик, а второй — врач — подошел к Терехову и, властно уложив его на спину, внимательно вгляделся в лицо, ткнул холодное дуло стетоскопа под сосок. Терехов не знал, что сказала врачу Лидия Марковна, но ожидал он, похоже, увидеть труп.

— Ритм нормальный, — недовольно сообщил врач, — и наполнение вполне приличное. Сделаем кардиограмму, на всякий случай, лично я не думаю, что это так уж необходимо.

Минуты через три, сворачивая провода, он похлопал Терехова по груди и сказал:

— Жить будете. Может быть, даже долго. И вообще, скажите мне, пожалуйста, почему народ в последнее время пошел такой пуганый? Чуть что — скорую. Перед вами вызов был — мужик с табурета сверзился и решил, что сломал ногу. На самом деле даже растяжения не оказалось — просто испугался.

— Человек был совсем без сознания! — воскликнула Лидия Марковна. — О чем вы говорите? Сердце не билось, и не дышал он!

— Да? — нарочито удивился врач и сделал санитару знак — сматывайся, мол, а я сейчас, только бумагу заполню. Он присел за стол, быстро вписал в бланк какие-то термины, потребовал паспорт, у Терехова паспорта не оказалось, и Жанна достала свой.

— А ваш-то мне зачем? — удивился врач и вписал тереховские данные с его слов. Оставил бумагу на столе и исчез, бормоча под нос ругательства, а может, напевая песенку, без которой дежурство казалось ему пресным, как вода в стоячем болоте.

Терехов встал и со стеснением (кого он, собственно, стеснялся? Лидии Марковны? Она на него не смотрела, внимательно изучала оставленный врачом эпикриз) заправил в брюки рубашку.

— Дженни, — сказал он, опустившись перед ней на колени, — пожалуйста, не нужно плакать. Ничего не случилось. Пожалуйста…

— Да-да, — сказала она. — Просто… Такое уже было дважды. С Эдиком.

— Вот как? — сказал Терехов. — Давно?

— Нет… Зимой… И недели три назад. А сколько раз в мое отсутствие — не знаю. Сидел, как ты сейчас, перед компьютером, и вдруг…

Терехов вспомнил: да, он смотрел на экран, вызвал какую-то программу, а дальше… Провал.

— Пойду, — сказала Лидия Марковна. — Жанночка, ты гостя не отпускай. Тут написано, что он здоров, но так не бывает, чтобы только что был мертвый, а через минуту выздоровел. Владимиру Эрнстовичу полежать надо.

* * *

— А теперь рассказывай, — сказала Жанна, когда за Лидией Марковной закрылась дверь. — Что ты чувствовал?

— Не помню, — с досадой проговорил Терехов. — Когда пришел в себя, помнил. И забыл. Как сон. Я всегда помню сны, когда просыпаюсь. И всегда забываю через минуту.

— Даже ощущения?

— Ощущения… Ты сказала, что с твоим мужем это случалось дважды. Может, он что-то запомнил? Это его программа, он должен был знать…

— Да, — сказала Жанна. — Эдик помнил все. Так он говорил. Но не рассказывал, что именно он помнил.

— У меня двойственное ощущение, — медленно произнес Терехов. — Одно — будто это действительно был сон, яркий, но обычный, когда знаешь, что происходящее нереально, и понимаешь, что проснешься и все исчезнет… И другое — будто произошло самое важное в жизни. Мир изменился, понимаешь? Ты читала «Розу мира» Андреева?

— Да, — сказала Жанна. — Никакого впечатления. И Эдик тоже от «Розы мира» не тащился.

— Дженни, я не о том, что в книге написано, а о том, какое впечатление увиденное произвело на автора! Перерождение, понимаешь?

Жанна обошла стол, встала у Терехова за спиной, положила ладони ему на затылок, начала медленно массировать большими пальцами затылочные доли, и Терехов успокоился, его перестала бить дрожь, глаза сами собой закрылись, он застыл, отдавшись ощущению покоя.

— Мир, — пробормотал Терехов. — Не другой мир. Просто мир. Настоящий…

Настоящий, — подумала Жанна, и он услышал ее мысль, она передалась ему через пальцы, лежавшие на затылке, и еще ему передалось, что Ресовцев, конечно, знал что делал, и не собирался он умирать, не уходил из жизни, а возвращался в нее, не покидал мир, а оставался в мире. Нужно это понять — не обыденной логикой, а истинной, той, что позволяет вернуться в прошлое, оставаясь в настоящем, и узнать будущее, перебросив его в далекое забытое прошлое…

* * *

— Я ищу его в себе, — сказал Терехов, — и не нахожу.

— Не старайся, — сказала Жанна. — Все в подсознании. Придет само.

— Или не придет… — пробормотал Терехов. — И как тогда жить?

— А как я жила с Эдиком последние годы? Он понимал, я — нет.

— Хочу попробовать еще раз. Увидеть. Почувствовать. Это программа так влияет — на зрение, слух, да?

— Володя, при чем здесь программа? Просто спусковой крючок. Эдику она стала не нужна, когда он открыл общий закон сохранения и понял, как им пользоваться.

— Господи! — сказал Терехов. — Мне кажется, я вспомнил. Сейчас…

— Не нужно вслух, — попросила Жанна. — Я вижу, что ты думаешь. Просто вспоминай, хорошо?

— Да. Да…

Глава двадцать третья

В тот вечер он выпивал с Пашкой Брилевым в ресторанчике со странным названием «Толстяк». Уютное заведеньице, открытое совсем недавно и, видимо, претендовавшее на особую клиентуру — людей, желавших сбросить лишний вес и потому соблюдавших крутые диеты, которыми повара в «Толстяке» могли их обеспечить. Терехов толстым себя не считал, хотя за последние недели поправился килограммов на пять, а Пашка и вовсе был худ, как жердь. В отличие от Терехова, он любил хорошо поесть, а в «Толстяке», как он слышал, готовили удивительно вкусные овощные тефтели — для похудания, конечно, но ведь с одного раза не похудеешь.

Они сидели у окна, глядели на десятки солнц, отражавшихся в окнах дома напротив, удивлялись тому, какие все солнца разные — в одном окне отражение было ярко-оранжевым, в другом — зеленоватым, будто из бутылочного стекла, в третьем — бледно-желтым, как свежий яичный желток, а в крайнем окне справа солнце отразилось длинной узкой белой полосой и вдруг исчезло, испустив на прощание угасающий вопль в виде короткой неяркой вспышки.

О чем говорили? О литературе, естественно. О чем еще они могли говорить? Брилев, как и Терехов, ждал выхода в свет своей книги и порывался пересказать ее содержание, а Терехов этого терпеть не мог.

— Ты не слушаешь, — обиделся, наконец, Пашка. — Ты хоть понимаешь, что еще через пару лет пересказывать сюжеты никто не будет по той простой причине, что не останется ни сюжетов, ни фабулы? Исчезнут, растворятся в тексте.

— Да ну, — отмахнулся Терехов. — Не преувеличивай. Если десяток графоманов решили обойтись без сюжета ради собственного самовыражения, из этого еще не следует, что все бросятся писать бессюжетные вещи. Чушь какая! Триллер без сюжета — нонсенс! А нынешняя литература без триллера — нонсенс в квадрате!

— А что? — оживился Брилев. — Хорошая идея. Именно триллер без сюжета. Да что я говорю… Можно подумать, в нынешних триллерах есть сюжет! Беготня, стрельба, драки, свой или чужой — не разберешь, финал отменили, как буржуазию после Октябрьской революции. Все открыто для следующей серии…

— В моих триллерах, — гордо сказал Терехов, — сюжет есть. На днях у меня выйдет книга…

Он осекся. Мог ли он пересказать сюжет «Элинора»? Был ли вообще сюжет в этой книге? Читалась она на одном дыхании, но это не было дыханием сюжета. Это было чужое угрожающее дыхание в затылок, когда хочется быстрее бежать, чтобы преодолеть, закончить, закрыть и… забыть?

— Ну, — сказал Семин, разливая по рюмкам остатки водки из графинчика, — не нужно сюжет, скажи хоть, как называется. Наверно, что-нибудь вроде «О смерти не говори — о ней все сказано»?

— Нет, — протянул Терехов. Может, он слишком много выпил, но что-то изменилось в его сознании, в ощущениях, воздух потерял прозрачность, мельчайшие мошки влетели в зал и мельтешили перед глазами, застилая обзор, а может, это не мошки были вовсе, откуда в Москве столько мошек, и никто ведь, кроме Терехова, их не видел, никто не размахивал руками перед лицом, разгоняя мелюзгу, и Паша тоже смотрел спокойно, даже вальяжно, если можно говорить о вальяжности взгляда, с каким-то превосходством; конечно, Брилев всегда считал себя писателем повыше рангом, чем Терехов, он, видите ли, о жизни писал, о любви и дружбе поколений, а Терехов о преступлениях, нет, мошек Пашка не видел, это точно, и значит, не мошки это вовсе, а — Терехов вдруг понял совершенно отчетливо, — молекулы воздуха, те самые, которые видеть человеку не дано…

Мошки-молекулы устремились к выходу, возник ветер, ураган, давление которого ощущал лишь Терехов. Брилев, сидя напротив, что-то говорил, но звуки до Терехова не доносились и не могли доноситься — звуки не распространяются в безвоздушном пространстве, а воздуха в «Толстяке» не осталось, воздух вместе с мошками (или мошки вместе с воздухом?) устремился на улицу, Терехову пришлось встать и бочком, чтобы не задеть, не потревожить живую воздушную массу, шаг за шагом перемещаться к двери, а потом через холл на улицу, он еще успел подумать, что надо бы заплатить за обед, не сваливать же все на Пашку, тот ему в жизни не простит, и в это время рядом возник официант и говорил что-то; Терехов, не глядя, сунул в протянутую руку ассигнацию, возможно, сотенную, а может, более крупную, официант отстал, растворился в мерцавшем воздухе, Терехов рванул на себя дверь, тяжелую, как танк, вывалился на улицу…

И все прошло. Сразу. Какие мошки? Чистый вечерний воздух, пропахший сложной смесью скошенной травы, бальзамов и — как же без него! — бензина. А еще был запах домашнего пирога и жаренного мяса, и теплых детских пеленок и еще чего-то, что следовало вдохнуть полной грудью и принять в себя…

Запах вел Терехова, будто охотничьего пса, взявшего след лисицы. Терехов быстро шел по бульвару, а потом по узкой и длинной улице, названия которой не знал, а смотреть на таблички не мог, потому что все ощущения сосредоточились в обонянии. Он шел, даже бежал где-то, сворачивал влево, вправо, мыслей не осталось, одно лишь желание — дойти, не потерять след.

Перед ним возникла темная дверь с золоченной ручкой, слегка облезлой, как и положено дверной ручке, к которой каждый день прикладывались десятки ладоней, оставляя свои следы и снимая — молекулу за молекулой — бронзовую тонкую позолоту.

Он вошел, оказался перед лестницей и начал по ней подниматься — уверенно, будто к себе домой, хотя никогда не был здесь прежде и не знал, зачем пришел и к кому.

На втором этаже, когда Терехов проходил мимо квартиры с номером «3», дверь слегка приоткрылась, и из темной узкой щели на него посмотрел глаз — внимательный, как объектив фотоаппарата.

— Здравствуйте, — пробормотал Терехов.

На третьем этаже дверь пятой квартиры оказалась открытой, и он вошел, понимая, что его ждут, но не понимая, как он понимает то, чего понимать не может.

Вошел, закрыл за собой дверь, включил в прихожей свет — выключатель слева, инстинктивное движение, — прошел в гостиную и увидел, наконец, хозяина: мужчину лет сорока в домашнем халате и выглядывавших из-под халата шлепанцах на босу ногу. Мужчина был коренаст, с длинными руками, торчавшими из рукавов халата, будто рачьи клешни, шея выглядела прочной, как тумба, и Терехов почему-то подумал, что за такую шею человека очень трудно повесить, он даже представил себе на мгновение эту картинку — веревка, свисавшая с потолка, раскачивавшееся маятником тело, видение исчезло, а лицо у хозяина оказалось очень даже приятным: улыбчивый взгляд ярко-синих глаз, густые брови и шевелюра, рассыпанная в художественном беспорядке.

— Вот, значит, как, — произнес хозяин странную фразу и кивком предложил Терехову сесть в кресло у журнального столика.

— По-моему, мы с вами где-то встречались, — сообщил Терехов, усаживаясь. Ему действительно так показалось, он видел это лицо, точно видел, только не мог вспомнить где и когда — при важных для него обстоятельствах, это точно, но больше в голову ничего не приходило, а хозяин помочь не захотел, ходил по комнате, то и дело наступая на полы халата, механическим движением подергивая их и выставляя босые пятки.

— Вы быстро нашли? — спросил он.

— Я вообще не нашел, — сказал Терехов, и это была истинная правда.

— Очень хорошо, — оживился хозяин. — Вы уже бывали в Элиноре?

Вопрос прозвучал неожиданно, и Терехов честно ответил:

— Нет.

— Ага, ага… — забормотал хозяин. — Значит, вы еще не… Плохо, как же это плохо… Я не готов. Рано. Наверно, рано еще…

— Нет, — заявил Терехов. — Не рано. Самое время.

— Вы думаете… — хозяин бормотал, не слушая гостя и не глядя на него, но Терехов все равно чувствовал, что его пристально изучали, и не только искоса, не только взглядом, но и мыслью, будто третьим глазом. — Вы думаете… Мне казалось, я должен знать это сам…

— Вы просто боитесь поверить, — жестко сказал Терехов.

— Боюсь, — согласился хозяин, кивнув и наконец-то повернувшись к гостю всем телом, лицом, взглядом. — Я все знаю, все понимаю, но есть вещи выше знания и понимания — простые человеческие инстинкты. Инстинкт самосохранения. Тело не хочет, сопротивляется…

— Но я же остаюсь, — перебил Терехов. — Что меняется?

— Да, конечно… Вы. А значит, и я. И Жанночка. И еще кто-то, кого я не знаю… Это плохо, что я не знаю — кто. Жанночка очень ко мне привязана. Очень. Как она без меня — с вами? Сможет ли?

— Сможет, — уверенно произнес Терехов.

— Вы думаете? — похоже, хозяина устроил бы иной ответ.

— Да, — твердо сказал Терехов.

— А книга? — хозяин отступил, но продолжал цепляться за последнюю надежду. — Вы сдали ее в издательство, но прошло слишком мало времени… Так быстро книги не…

— Сейчас книги делают очень быстро, — снисходительно объяснил Терехов. — Две недели — и тираж готов. Со дня на день книга выйдет. Может, даже завтра.

— Моя книга, — прошептал хозяин.

— Ваша, — согласился Терехов. — Но теперь моя.

Он хотел спросить о чем-то, вопрос вертелся на языке, но, не будучи прояснен в сознании, не мог стать звуком, Терехов ощущал неудобство, нервическое беспокойное состояние, не позволявшее ему стоять на месте и, тем более, сидеть в предложенном ему кресле. Терехов ходил по комнате, и хозяин ходил встречным курсом, задевая за углы стола, тумбочки, подставки для телевизора, дивана, книжного шкафа.

— Что-нибудь случится, — сказал хозяин. — Книга не выйдет.

— Раньше нужно было думать, — сказал Терехов.

— Я думал.

— Мало.

— Наверно. Что вы знаете об этом? Что вы знаете о себе — там?

— В Элиноре?

— Элинор — слово. Там. Вы понимаете, что я хочу сказать.

Терехов подумал и сказал:

— Ничего. Но это не имеет значения. Я пойду. Рад был вас увидеть. Встретимся.

— Боюсь, что… Погодите, — хозяин схватил Терехова за рукав, повернул лицом к себе, впился глазами, будто запоминал, чтобы потом, когда-нибудь, узнать, не ошибиться. — Странно, — сказал он, — странно видеть себя таким, и странно желать самому себе того, что я желаю сейчас вам.

Терехов высвободил рукав и пошел к выходу. Когда он спускался по лестнице, ему показалось, что дверь в соседскую квартиру чуть приоткрылась, и чей-то внимательный глаз посмотрел на него из темноты.

На улице было уже темно, и Терехов не имел ни малейшего представления о том, куда идти. Закрыв глаза и ощущая себя в темной комнате, выход из которой можно найти лишь случайным интуитивным порывом, Терехов повернулся вокруг оси и пошел куда-то, остро ощущая неизвестность и ожидая, что сейчас он на что-нибудь наткнется, может, на что-то острое, упадет и не сможет открыть глаза, и мир исчезнет, мир уже исчез для него, он шел, и ему казалось, что ноги потеряли опору, он перебирал ими в пустоте, летел, ни на что не натыкаясь, Терехов забыл, что можно открыть глаза, зрение было ему не нужно, он плыл и летел, и полз, и совершал еще какие-то движения, а потом понял, что находится дома, в собственной постели, и ему снится странный, дикий, непонятный и неприятный сон о том, что…

О чем?

Ни о чем вроде бы… Сон — и все.

Терехов повернулся на другой бок и натянул до шеи одеяло.

* * *

— Вот, значит, как было на самом деле, — сказала Жанна. — Ты не оставил Эдику шанса. Никакого!

— Я лишь сказал, что книга вот-вот выйдет…

— Ты сказал, что настало время.

— Я не понимал, что говорил.

— Сейчас понимаешь?

— И сейчас не понимаю, — сердито сказал Терехов.

— Не понимаешь… — повторила Жанна. Она следила за Тереховым внимательно и в то же время рассеянно, расслабленно: была с ним и одновременно где-то далеко. Она сочувствовала ему и обвиняла. Была защитником и судьей.

А он? Кем был он?

Убийцей?

Жертвой?

Следователем?

— Может быть… — неуверенно произнес Терехов. — Может быть, я понимаю. Но если понимаю, то почему не могу описать словами?

— Как-то, — сказала Жанна, — Эдик заставил меня сесть, как я сижу сейчас, и начал читать вслух. Книга индусского мыслителя. Гуру, как их называют. О том, что знание может быть абсолютно правильным и при этом абсолютно невыразимым. Человек способен познать истину — допустим, о том, как устроена душа и бессмертна ли она на самом деле, — но не может описать эту истину словами. Нет таких слов. Нет — потому что ответ на много порядков более глубок, чем вопрос. Если познание происходит постепенно, шаг за шагом, открытие за открытием, то термины, определения, законы, смыслы вырабатываются, шлифуются и могут быть озвучены. А если истина неожиданно предстает перед неподготовленным человеком — какими словами он ее опишет? Как поймет?

— Что-то в этом есть, — пробормотал Терехов. Он сел рядом с Жанной, взял ее за руку, ладонь оказалась горячей и сухой, он согревал ее, и ему не казалось странным, что его холодная ладонь грела сейчас ее, горячую, он просто знал, что происходило именно так, и это доставляло ему удовольствие, которое тоже перетекало из руки в руку и тоже согревало, и возникшая общность теперь, — в этом Терехов был почему-то безнадежно уверен, — не исчезнет никогда.

— Что-то в этом есть, — повторил он. — Когда мне было лет двадцать — сейчас кажется, что так давно, — попался на глаза старый сборник фантастики с повестью «Черное облако». Хойл, кажется. В Солнечную систему прилетело космическое облако. Огромное, плотное… И разумное. Но дело не в том, что облако обладало разумом. Поразило то, что главный герой… не помню, как его звали… вступил с Черным облаком в контакт, и оно сообщило ему истину, нечто совершенно новое о мироздании, о Вселенной, может быть, даже о человеке. И он сошел с ума. Он пытался понять то, что узнал. Пытался описать словами — для тех, кто участвовал в опыте. Не смог сделать ни того, ни другого. Но истину он уже знал, она была у него в мозгу. И если бы он принял ее как данность, как восход солнца, на который бросаешь взгляд и отворачиваешься, чтобы заняться своими делами… Если бы он поступил так, то выжил бы… Но он захотел понять и сообщить понятое людям. А этого сознание выдержать не могло. Он сошел с ума и, кажется, умер. Да, умер…

— Что могло сообщить человеку какое-то облако? — сказала Жанна. — Закон природы, до которого физика дошла бы самостоятельно лет через триста? Я читала эту повесть — там совсем не о том речь. Облако внушило Патрику — так его звали, я хорошо помню, — сведения о природе, противоречившие привычной для него картине мира. Он погиб не потому, что познал истину и не был способен понять и описать познанное. Он погиб оттого, что картина мироздания, нарисованная Черным облаком, вошла в противоречие с привычными схемами. Психологическая инерция, понимаешь? Патрик Грай оказался не способен свернуть с избранного пути. Слабак. Я говорю не об этих частных истинах и законах, а об ответах на самые сокровенные вопросы. Существует ли бессмертная душа? Как живет человек после смерти тела? Что такое зло?

— Нет-нет, — Терехов замотал головой, Жанна не о том говорила, и он говорил не о том, слова были приблизительны, скрывали смысл, а не выявляли его. Почему-то это было больно — не в голове, а в пальцах, тех, что сжимали ладонь Жанны, будто судорога возникла в теле, и Терехов попытался расслабиться. Он продолжал говорить, но голос — так ему казалось, — стал другим, в воздухе, переносившем звуки, тоже возникла судорога, растягивавшая слова, превращавшая их в мычание, стон. — Н-нет… Ты тоже не о том. Разве трудно ответить на вопрос: есть ли бессмертная душа? Всего-то два слова: да или нет.

— Это не ответ, — сказала Жанна, — и это не истина. Эдик погиб по твоей вине — это истина или нет?

— Истина, — сказал Терехов. — И ложь.

— Но ты уже понимаешь, что произошло на самом деле.

— Понимаю, — сказал Терехов. — Но не могу…

— Описать.

— Нет, не описать даже… Понять не могу.

— Ты сам только что сказал: «понимаю».

— Как тебе объяснить, Дженни… Я чувствую, что понимаю все это. Но когда пытаюсь понять, что именно понимаю… Ничего. А описать это словами — невозможно.

— Теперь ты представляешь состояние того индуса, чью книгу читал Эдик? Человек понял истину внутри себя, знал, что он истину понимает, но не мог ни себе самому сформулировать, ни описать словами для своих читателей…

— Дженни, — сказал Терехов, — мы с тобой должны понять и описать — хотя бы друг другу. Как иначе мы будем жить? Из-за меня умер Эдуард Викторович или нет? Он написал книгу или не писал ее вовсе? Он умел становиться мальчишкой и возвращаться в прошлое? И в собственное будущее он тоже мог уходить и возвращаться? А я каким-то образом раздвоился и был одновременно здесь, в гостях у твоего мужа, и в своей постели? Это ведь не такие истины, чтобы не уметь выразить их словами! Это вообще не истины, потому что истина возникает, как прояснение великой тайны в мире. А то, что я хочу узнать — детективные загадки, и решение их может быть только простым.

— Как по-твоему, — сказала Жанна. — В каком мире мы живем? В мире великих тайн или в мире простых загадок?

— Господи! Есть и то, и другое, и все перемешано, и порой не отличишь, принимая за тайну то, что даже загадкой не является…

— Любовь — тайна?

— Ты хочешь, чтобы я сказал — да?

— Я хочу, чтобы ты сказал.

— Не знаю, Дженни. Если подумать… Я не любил никогда. То, что было… Влюбленность, желание женщины, страсть, может быть. Женитьба, а потом понимаешь, что нет у тебя с этой женщиной ничего общего, кроме постели и ребенка. И другая женщина — уже потом, когда развелся. Любовь? Нет, иначе я бы ради нее… Не знаю. Мы и расстались как-то странно — и, между прочим, твой муж в этом сыграл определенную роль.

— Вот как? Они были знакомы?

— Нет, конечно. Просто в тот день, когда он… когда вышла книга и это случилось, я понял, что между мной и той женщиной…

— У нее есть имя? — прервала Терехова Жанна.

— Конечно. Ее зовут Рита. Маргарита. Она хорошая, но это не любовь, это было просто…

— Как у нас с тобой.

— Что?

Терехов посмотрел Жанне в глаза и увидел в них слезы. Жанна плакала, и слезы стекали по щекам, Терехов никогда прежде не видел, чтобы женщина плакала так тихо, буднично и откровенно.

Он не хотел говорить того, что сказал, но сказал, не думая:

— Я люблю тебя. Я не могу без тебя.

Жанна улыбнулась сквозь слезы, губы ее дрожали, говорить она не могла и сделала единственное, чем могла ответить — прижала голову Терехова к груди, и оба застыли, он слышал, как билось ее сердце, и свое слышал тоже, это был ритм мироздания, двойной перестук, постепенно сливавшийся в один.

Когда сердечные ритмы синхронизовались, Терехов пришел, наконец, в себя и медленно высвободился.

— Я не обидел тебя? — проговорил он.

— Все в порядке, — сказала Жанна.

Терехов почувствовал, как в воздухе будто возник невидимый поршень, несильно, но чувствительно подталкивавший его к двери: комната выдавливала его, лишнего, покусившегося, не своего.

Терехов сопротивлялся, как сопротивляются сильному ветру, он не хотел уходить, но чувствовал, что оставаться здесь ему тоже не нужно, нельзя, кощунственно, хотя что говорить об этом сейчас, когда все уже произошло, и плохое, и хорошее, и если он раньше не сопротивлялся несшему его потоку событий, то почему нужно сопротивляться теперь, когда тайна, о которой говорила Жанна, начала понемногу приоткрываться?

Начала ли?

Напор ветра усиливался, Терехову пришлось ухватиться рукой за спинку стула, но стул начал падать, Терехов вцепился в ручку кухонной двери и удивился тому, что на остальные предметы в комнате ураган не действовал — занавески на окне не шевелились, стул не упал, скатерть неподвижно свисала со стола.

Нет никакого ветра, подумал Терехов. Что за чушь, откуда ветер в закрытой комнате? Это внутреннее ощущение, сила, которая гнала его прочь, совесть, наверное, хотя он никогда не слышал, чтобы совесть мучила таким странным образом.

И Терехов ушел. Когда он проходил мимо двери Лидии Марковны, ему показалось, что кто-то смотрел в глазок. Терехов вышел на улицу и быстро зашагал к перекрестку. Теперь он мог найти дом Ресовцева с закрытыми глазами.

На углу был книжный магазин — не из больших, Терехов увидел свою книгу на стеллаже, взял в руки, подержал, глядя, как солнце на обложке опускается к горизонту — похоже, что оно опустилось ниже, чем на обложке той книги, что стояла дома у него на полке. Почему бы и нет — неправильно приклеили форму на картон, вот и все. Или…

Он открыл книгу, поискал момент, когда Ноэль и Левия отправились в столицу, чтобы найти то, что принадлежало только им двоим. В обычном мире это называлось любовью, а в мире Элинора это был сосуд, который двое должны найти и открыть, чтобы стать счастливыми.

Двести одиннадцатая страница — он точно помнил.

На двести одиннадцатой Карл, брат Левии, вызывал на поединок Трегга и прокалывал ему череп злой, острой и коварной мыслью.

Какой мыслью? Как можно мыслью проколоть человеку череп? Он не писал этого…

А остальное — писал?

Терехов перевернул несколько страниц. Текст был знаком и не знаком. Это была его книга и не его в то же время. Он посмотрел на обложку — солнце, похоже, еще ниже опустилось к отдалившемуся горизонту, — увидел свою фамилию и знакомое название, поставил книгу на место, и, выходя из магазина, подумал о том, что мыслью действительно можно убить. Острой мыслью, способной проколоть череп.

Так со мной и поступил Ресовцев, — подумал Терехов, и мысль не показалась ему странной.

Когда он вернулся домой, телефон в гостиной трезвонил, не переставая. Терехов не стал поднимать трубку. Он хотел, чтобы звонила Жанна, но не хотел с ней разговаривать. Подошел к полке, на которой стояло «Вторжение в Элинор», и открыл книгу на двести одиннадцатой странице. Все правильно — Ноэль и Левия в столице, ищут свой сосуд Счастья…

Нужно было спросить у продавца, почему поменяли текст в книге, которую обязаны продавать так, как она отпечатана в типографии.

Терехов поставил книгу на полку — мысль, пришедшая в голову, не показалась ему нелепой, — и, снимая с себя на ходу рубашку, направился в ванную.

Глава двадцать четвертая

Ночью он наконец встретился с Ресовцевым. Проспал недолго — может быть, несколько минут. Проснулся будто от удара током — много лет назад, когда Терехов служил в армии и был салагой, среди ночи тело пронзило шпагой, на самом деле его всего лишь испытывали — не в первый раз и не в последний, — подвели к пятке оголенный провод, а другой провод к торчавшей из-под одеяла правой руке. Когда все объяснилось, на Терехова накатил ужас понимания — он мог умереть, как убийца на электрическом стуле: изверги, не знавшие или не помнившие школьной физики, пропустили через него ток от распределительного щита, это была очень большая мощность, и то, что Терехов отделался тогда контузией — несколько часов мог лишь мычать, язык не поворачивался, ноги сводило судорогой, — ему просто повезло.

Сейчас он опять испытал это ощущение тока, пропущенного через все тело, и вернулся ужас, будто не прошло двадцати лет и будто он сам не видел — месяца через три после злосчастной ночи, — как старшину, любившего испытывать новобранцев током, уносили с плаца в бессознательном состоянии; он упал, карабкаясь на макет стены, сломал себе шею и умер по дороге в больницу. Все тогда были уверены (а Терехов знал точно), что сержант упал не случайно, его столкнули, а кто — обнаружить оказалось невозможно, слишком много солдат одновременно карабкалось по стене, выполняя приказ о «взятии штурмом дома, в котором засели вражеские снайперы».

Терехов видел, как все произошло, мог назвать имя парнишки, толкнувшего старшину в бок, ему казалось, что и другие видели, но все молчали, он молчал тоже и не чувствовал угрызений совести, знал, что все правильно, и все это знали, и потому даже дознание проведено не было — беглый опрос, «видел-не видел», протокол, похороны…

И новый старшина, оказавшийся не лучше прежнего.

Терехов не сразу понял, что удар током не вернул его в молодость, и находился он не в казарме, а в своей квартире…

Нет, не в квартире. То есть, и в квартире, конечно, тоже, но большей своей частью, той, что думала и принимала решения, а не той, что эти решения выполняла, он стоял на сырой земле, покрытой очень жесткой короткой травой, рыжей, будто сгоревшей. Воздух заговорил с ним тонкими струйками зеленоватого дымка, складывавшегося в мысли, проникавшие в тело сквозь кожу, а некоторые из самых вертких сумели попасть в рот и жгли язык. Терехов разжевал эти мысли, проглотил и обернулся, но никого рядом не было.

«Вот мы и встретились», — эту мысль Терехов проглотил только что, теперь это была его собственная мысль, спорить с которой было бессмысленно.

Он хотел спросить — где он, куда попал, но понял, что глупых вопросов задавать не следует, глупые вопросы подобны бумерангу, они вернутся, и отвечать придется самому, а он не знал ответа и потому спрашивать тоже не имело смысла.

«Встретились, — согласился он. — Здесь неуютно, ты не находишь?»

«Здесь нормально, — не согласился Ресовцев. — Ничто не отвлекает от разговора».

Терехов не мог согласиться, но и спорить не стал. Его отвлекало многое: светло-серое, будто крашенное серебристой краской, небо висело куполом и казалось тусклым старым вогнутым зеркалом — если протереть тряпочкой, то можно увидеть искаженные отражения всех тварей земных и всех растений, но на самом деле не было ни растений, ни тварей, только рыжая короткая жесткая трава, и может, потому небо ничего не отражало, нечего было отражать, но ровный стальной блеск отвлекал внимание, раздражал, Терехов поднял руку и провел по небу ладонью от края до края, ладонь стала влажной, а небесная поверхность почернела, раздражавшая серость исчезла, черный цвет он любил, в темноте ему хорошо думалось, он так и оставил, а Ресовцеву было, похоже, все равно, возражать он не стал, хотя теперь его мысли — змейки, носившиеся в воздухе, — перестали быть видны и ощущались, попадая на язык или в ушные раковины, или оседая на коже, особенно на ладонях.

«Ты быстро освоился», — с уважением произнес Ресовцев.

«Это Элинор? — подумал Терехов. — Не похоже».

«Нет, — ответил Ресовцев. — Конечно, нет. Неужели ты не понимаешь разницу между выдуманным и реальным?»

«Ты хотел сказать — не видишь?»

«Я хотел сказать то, что сказал, — неужели не понимаешь? Разглядеть отличие придуманного мира от реального можно далеко не всегда, и ты скоро в этом убедишься. Но понимать, что разница существует, совершенно необходимо».

«Вероятно, — сказал Терехов, подняв руку и ощутив пальцами прикосновение шуршащей, пупырчатой, чуть влажной и почему-то немного липкой поверхности неба, — вероятно, этот виртуальный мир ты сам и придумал незадолго до смерти?».

Интересно, подумал Терехов, как отреагирует на эту информацию программа, оставленная Ресовцевым? В том, что он попал в виртуальный мир, у Терехова не было сомнений. Мир был создан Ресовцевым, и сам создатель существовал в этом мире своими мыслями, струившимися из каждого облачка, каждой виртуальной молекулы. На сообщение о смерти демиург не мог не ответить — Терехов, будь он на месте этого закукленного существа, непременно растерялся бы, как растерялся однажды в реальной жизни, встретив на улице приятеля, с которым не виделся лет семь или восемь, и тот, состроив удивленно-радостную мину, воскликнул, прижимая Терехова к груди: «Живой, зараза! Как же так, мне еще в прошлом году говорили, что ты умер от рака! На кладбище приглашали, на Ильинское, памятник, мол, будут открывать известному писателю!»

Он стоял тогда, пришибленный, и не знал, что ответить. То ли то была глупая шутка, а на глупые шутки не обижаются, то ли нелепая ошибка, и тогда, тем более, обижаться не имело смысла, но приятель мог говорить серьезно, и Терехову на краткий миг показалось, что он действительно умер, и так ему стало неспокойно на душе, мутно и безрадостно, что он вырвался из приятельских объятий и быстро пошел, чуть ли не бегом, совсем не в том направлении, куда собирался, и слышал вслед: «Володя, да ты что, я совсем… я вовсе…»

Больше он с тем приятелем не разговаривал и, можно сказать, даже не виделся, потому что каждый раз успевал переходить на другую сторону улицы. Терехов и имя его забыл, не то чтобы заставил себя, памяти не прикажешь, но получилось само собой — имя выветрилось, и значит, так было нужно для организма.

Терехов провел по небу пальцем и нарисовал лампочку — кривую, с окружностями у него всегда были проблемы, но с цоколем и даже с куском провода. Лампочка вспыхнула, ничего, впрочем не осветив, лишь ослепив Терехова на мгновение, а потом свет растекся по поднебесному пространству, быстро в нем растворился, раствор света оказался слишком слабым, и опять стало темно, чуть светлее, чем раньше.

Ресовцев подал, наконец, голос — возможно, он и раньше говорил, но мысли-змейки не задевали Терехова, не воспринимались, не усваивались.

«Ты меня озадачил, — сказал Ресовцев, — Я решил было, что ты знаешь больше меня. Прошло три дня после моей смерти. Я не ошибаюсь? Приходится пересчитывать интервалы»…

«Ты знаешь, что умер?» — удивился Терехов.

«А ты точно знаешь, что жив?» — вопросом на вопрос ответил Ресовцев и повел в счете в этом диалоге, потому что если Терехову не удалось ни удивить, ни сбить с толка компьютерную программу, то Ресовцеву — или его виртуальной записи — удалось Терехова поразить и больше того: заставить ужаснуться мысли, прежде не приходившей ему в голову.

«Я… — пробормотал он. — Конечно. Жив».

«Не противоречь себе, — сказал Ресовцев. — Если ты находишься в виртуальном мире компьютера, то откуда тебе знать, что случилось с прототипом? Если я — программа, то и ты тоже».

Терехов укусил себя за палец, не ощутил боли и не смог сдержать крика отчаяния.

«Ну-ну, — сказал Ресовцев. — Не надо так бурно… Первое — я знаю, что умер. Второе — ты жив, и не нужно в этом сомневаться. Третье — виртуальная реальность не имеет к нам обоим ни малейшего отношения».

Терехов хотел было подумать, что слова эти внутренне противоречивы, но мысль, не родившись, угасла в подсознании, Ресовцев то ли перехватил ее, то ли перебил собственной мыслью — как бы то ни было, Терехов отчетливо понял, что Ресовцев прав. И был прав всегда — даже тогда, когда уходил из жизни, хотя на самом деле не уходил вовсе.

«Ну вот, — сказал Ресовцев, а на самом деле Терехов сказал это самому себе и сам себе улыбнулся, будто глядя в старое поцарапанное зеркало. — Вот ты и понял».

Терехов провел ладонью по глазам, и привычное ощущение сухой кожи, острых коротких ресниц и трепещущих тонких век, вернуло ему себя, он лежал на чем-то мягком, и что-то мягкое лежало на нем, и первое мягкое было постелью, а второе — легким одеялом, которое Терехов сбросил и ощутил холод.

Странный был сон…

Терехов включил ночник на тумбочке и посмотрел на часы: без десяти два.

Он прошел босиком в кабинет, будто по горячему песку, хотя знал, что пол холодный, компьютер включать не стал, но экран вспыхнул, когда Терехов бросил на него мимолетный взгляд, изображение было не плоским, но и объемным оно тоже не было — просто существовало в пространстве и времени, но не в пространстве комнаты и не во времени, которое Терехов считал своим.

Это было воспоминание — морской пляж, песчаные барханы, как зыбкие мелкие застывшие волны, пальцы ног зарываются в песок, как катер, режущий волну, а плечам холодно, потому что с моря дует прохладный вечерний ветерок, и нужно что-нибудь на себя набросить, но вещи остались в раздевалке, идти назад через весь пляж не хочется, да и не нужно.

Терехов протянул руку, и ветер вложил ему в ладонь белую майку с изображением парусника.

Он натянул майку и подумал, что память его обманывает. На самом деле он тогда побежал и ворвался в раздевалку как раз тогда, когда его Элла целовалась с его же Маратом, Элла была любимой девушкой, а Марат — единственным другом. Володя перешел в десятый класс, на каникулы они втроем отправились к дедушке Марата, жившему в Баку, и все дни проводили на пляжах, каждый раз выбирая новый — Шихово, Бузовны, Пиршаги, Мардакяны, названия звучали, как имена далеких планет, все для них было новым, и они любили друг друга, то есть не так, конечно, как любят мужчины и женщины, а так, как в юности, когда не знаешь истинного значения слова, а только его видимость; почему же он на мгновение потерял сознание — и власть над собой, — застав Марата и Эллу целовавшимися в раздевалке?

Он никогда не дрался, и удар получился бессмысленным, пальцы будто ошпарило кипятком, а Марат посмотрел на Володю ошарашено и непонимающе…

Это был конец. Конец детства.

С пляжа он вернулся один — деньги остались у Марата, и Володя, забившись в угол скамьи в дребезжавшем вагоне электрички, боялся контролера, но, к счастью, обошлось без проверок, а потом был разговор с дедушкой Марата, не понимавшим, почему дорогой гость хочет уехать…

Терехов натянул майку и оглянулся на далекую раздевалку. Бежать не имело смысла, да и зачем? Ему — в этой его второй жизни — не было холодно. И он — в этой второй жизни — заранее знал, что увидит, так зачем же…

Он подошел к кромке воды, на мелководье плавали темные водоросли и белая картонная коробка. В первой жизни ее не было, а может, он не обратил внимания, но память сохранила эту коробку и сейчас показала ему, потому что он поступил не так, как в действительности.

Глупости, подумал Терехов. Что значит — не так, как в действительности? Действительность — это то, что происходит, а не то, что происходило, потому что происходящее ощутимо, а произошедшее лишь представляется, оно не в реальности, а в мыслях, и значит, если сейчас ты видишь коробку, застрявшую в песке и подталкиваемую к берегу набегающими волнами, то, значит, так оно и есть на самом деле.

Он вошел в теплую воду, поднял коробку, из которой полились тонкие протяжные струйки, и опустился на песок.

Ему показалось, что он слышит из раздевалки смех Марата и шепот Эллы, это была игра фантазии, смеялся и шептал над ухом легкий вечерний ветер, и дул он с моря, а не с берега.

Терехов снял с коробки крышку и обнаружил то, что ожидал: собственную книгу, первую свою книгу, сделавшую его имя известным, книга была сухой, пахла свежей типографской краской, и этого не могло быть, если она хотя бы минуту пролежала в воде.

Если бы было так, подумал Терехов, если бы я не вбежал в раздевалку, если ничего бы не узнал об Элле и Марате, моя первая книга вышла бы много раньше, поцелуй в раздевалке выбил меня из жизни на годы…

Годы, которых не было.

Годы, которые, конечно же, были, куда они могли деться, если сохранились в памяти? Разрыв, возвращение в Ленинград, учеба в Технологичке — просто для того, чтобы быть от Эллы подальше, женитьба на Алене и развод…

Когда же, черт возьми, вышла его первая книга? В восемьдесят восьмом, как указано на обложке? Или в девяносто четвертом, как он помнил?

Терехов бросил влажную еще коробку в мусорное ведерко, баскетбольную корзинку, стоявшую у компьютерного столика, прошлепал мокрыми ногами по холодному паркету и снял с полки свою первую книгу. Положил обе книги на журнальный столик — одинаковые книги, и дата на них была одна и та же: восемьдесят восьмой год.

Я изменил собственное прошлое, подумал Терехов. Не в памяти, а на самом деле. Это невозможно, но я сделал. Мне всегда хотелось, чтобы было так, и стало так. Поздно, но стало. Стало, и совсем не поздно, потому что если уж стало, то, значит, и было, и, значит, не поздно, потому что поздно — это когда ничего невозможно изменить, а если изменил, то…

Он погладил ладонью обе обложки — одна, старая, что с полки, была шероховатой, и краски выглядели чуть пожухлыми, а страницы, если книгу перелистать, просеивались, как старая мука, долго пролежавшая в сыром мешке, — прилипая к пальцам и медленно падая. А другая книга была совсем новой, гладкой, от нее пахло типографской краской, особенно почему-то от первых нескольких листиков, будто их специально опустили в сильно пахнувший раствор.

Терехов наугад открыл старую книгу — восьмидесятая страница, шестая глава, место, где Аллен, главный герой его первого романа, задуманный как супермен, а на самом деле попросту рубаха-парень, способный на многое, даже на предательство, бросился в драку, получил по зубам и упал, ударившись головой, и «перед его глазами закрутились оранжевые круги, и виски обожгло острой, как игла, болью».

Ах, какая нехорошая фраза, сейчас я бы так не написал, подумал Терехов, и если бы моя первая книга выходила сегодня, я не оставил бы ни оранжевых кругов, ни боли, похожей на иглу.

Он открыл другую книгу на той же восьмидесятой странице и прочитал ту же фразу… почти ту же: «перед его глазами закрутились оранжевые колеса его судьбы, а в затылок впилась острая, как познанная истина, боль».

Господи…

Терехов хорошо помнил то время — первая его книга выходила трудно, редактор оказался человеком жестким и правил нещадно, у него, возможно, остались какие-то неизжитые с детства комплексы, родители воспитывали его нотациями и оставляли надолго одного в запертой комнате. Только этим Терехов мог объяснить, почему у такого мягкого на вид, молодого мужчины такая застарелая, проникшая в поры души, ненависть к слову. Не редактором ему нужно было быть, а расстрельщиком, палачом, подносителем чаши с цикутой…

«Острая, как познанная истина, боль? — издевательски ухмыляясь, цитировал он Терехову фразу из рукописи. — Здесь что ни слово, то ошибка. Во-первых, истина не есть нечто материальное, она не может быть острой или тупой, это сравнение не подходит, неужели вы не чувствуете? И почему — познанная? Или вы полагаете, что непознанная истина — более тупая? Смешно, согласитесь, и это мы уберем — только, пожалуйста, без возражений, не будем спорить, я хочу, чтобы ваша рукопись стала лучше, и потому „колеса судьбы“ уберем тоже, что это еще за велеречивость в простой фразе о том, как персонажу заехали кулаком в переносицу? Не колеса крутятся перед глазами, вы сами это прекрасно знаете, а круги, в любой книге это можно прочитать, если, конечно, читать книги, а не смотреть американские фильмы, там действительно и колеса судьбы, и острые истины, и елки-моталки»…

Книга была первой, и Терехов не спорил. То есть, попытался однажды, но вместо ожидаемого результата получил противоположный — редактор уперся, и заменить пришлось не одно слово, а всю фразу, потому что…

Да нипочему. Теперь Терехов точно знал — нипочему. Как звали редактора? Михаил… Было еще отчество, которого Терехов не мог вспомнить, и фамилия… Можно посмотреть в выходные данные, но что, если фамилия там окажется совсем другая?

Если фраза осталась такой, как ее написал Терехов, то, может, и редактировал его первую книгу не Михаил… да, Алексин… а, например… были там и другие редакторы, Оля Семина, например, она бросала на Терехова жалостливые взгляды, когда он приходил и ждал Михаила, сидя на краешке стула у его заваленного рукописями стола. Оля не стала бы его третировать, и если посмотреть на последнюю страницу, то, может быть…

Терехов перелистал книгу, на последней странице выходных данных не оказалось, и он вернулся к началу. Фамилию редактора он обнаружил там, где была помещена издательская аннотация, утверждавшая, что первое произведение молодого автора обязательно полюбится читателям, потому что…

О. В. Семина — черным по белому.

Пальцы мелко задрожали, Терехов провел ими по странице, будто слепой, читавший не то, что видно глазу, а то, что выдавлено невидимым текстом, и на этой невидимой странице он увидел, как было на самом деле: Оля — для многих она была Ольгой Тихоновной, а ему она сразу сказала «Зовите меня Олей, нам ведь работать вместе», — читала его текст пристально, но доброжелательно, и замечания делала только тогда, когда Терехов, разогнавшись в каком-нибудь предложении или фразе, игнорировал правила русской грамматики, а порой даже и здравого смысла. Тогда Оля брала мягкий простой карандаш, ставила на полях едва заметную закорючку и просительно говорила: «Ну, Володя, давайте мы это изменим, „лупоухий, как капуста“, ну это совсем… да и слова в русском языке такого нет — лупоухий. Лупо бывает глазый, вы со мной согласны?»

Терехов хотел соглашаться с Олей во всем, но возражал просто из принципа, ему казалось, что он нравится этой девушке, незамужней — он это выяснил в первый же день — и, возможно, готовой на приключения, возможно, даже ожидавшей их, но у Терехова в то время была жена, которую…

Была?

Терехов перелистывал страницы, и на память приходили эпизоды из жизни, которые он почему-то раньше не помнил. Прогулки с Олей по Ильинскому лесу — разве это было? Память подсказывала — да, и он даже как-то чуть не сверзился с довольно крутого обрыва, Оля вовремя подхватила его под локоть, и глаза их оказались так близко друг к другу, что…

Что?

Кажется, ничего — домой он, во всяком случае, вернулся в дурном настроении и весь вечер дулся на жену, будто она была виновата в том…

На жену?

Но ведь он ушел от Алены, когда написал свой первый рассказ. Сыну тогда и года не исполнилось.

Сыну? У него с Аленой был сын? Как же его звали?

Господи, ты что, совсем этого не помнишь? Ты же так страдал, когда твой… твой… как же его…

Не было у него и Алены детей — они прожили шесть лет, разругались вдрызг, он собрал вещи и ушел, тогда он еще курил, а потом бросил…

Да не курил я никогда!

Терехов почувствовал, как по спине между лопатками стекает липкий и теплый пот, будто смола больного дерева. Ему не было страшно, но странная раздвоенность — он держал в левой руке одну книгу, в правой другую — рассекала не только память, не только сознание, но весь реальный мир, и комнату рассекала тоже, двоилось в глазах и в мыслях, в сознании и где-то глубже, там, где формировались его личность и его рефлексы.

Неужели, если меняешь собственное прошлое, то непременно возникают такие неприятные ощущения?

А как иначе? Меняя прошлое, меняешь не только память, меняешь физиологию, мир, в котором живешь, и других людей, потому что твое прошлое — это и их прошлое тоже. Единственный способ не сойти с ума — поднять телефонную трубку и…

В такую рань? Четвертый час ночи.

Терехов придвинул к себе телефон и положил палец на кнопку.

Кому?

Собственно, это было очевидно. Но номера телефона Жанны Терехов не знал. Может, не помнил. Сообщала она ему свой номер? Было ли это? В какой жизни?

Терехов похолодел, и пот, стекавший по спине, стал ледяным, будто к позвоночнику приложили мокрую лепешку. Что если в новой его жизни не было Жанны? И значит, Ресовцева не было тоже? Если первую свою книгу Терехов опубликовал на восемь лет раньше, чем…

Нужно вернуться.

В то настоящее, которое было его настоящим, которое стало прошлым, но которое…

Черт, черт, черт, — обругал себя Терехов, — я даже в мыслях стал косноязычным. А как сказать правильно? Как подумать?

В прихожей нерешительно звякнул звонок — Терехову показалось даже, что никакого звонка не было, просто в голове, в расхристанных его мыслях что-то зазвенело, но в это время звонок, набравшись, видимо, сил и уверенности, загремел школьным набатом, не переставая, — так вопил, наполненный восторгом собственной значимости, звонок в его детстве, требовавший, чтобы учащиеся прекращали свои не обозначенные в расписании занятия и немедленно бежали в классы, срочно, немедленно, иначе наказание, запись в дневнике…

Хватит!

Обе книги упали на пол, и телефон Терехов тоже уронил, когда неуклюжим движением ставил аппарат на стол. Поспешил в прихожую, мысленно умоляя звонок умолкнуть, иначе соседи проснутся, и что они могут подумать, ведь четвертый час ночи, самое тревожное время…

Он распахнул дверь, и звонок смолк в то же мгновение, а из темноты лестничной площадки на грудь Терехову упала Жанна, обхватила его холодными руками, глаза ее оказались совсем рядом, даже не рядом, а в нем самом, в его мыслях, будто он сам видел ее глазами — себя, ошалевшего от изумления, в светлом проеме двери, а за его спиной свет ночника был подобен яркой звезде, единственной на сером фоне неба.

Запер ли он дверь, когда впустил Жанну в квартиру? Возможно. А может, и нет. Терехов подумал об этом — такой была первая его связная мысль, — когда несколько минут спустя стоял у кухонного стола и прижимал холодные ладони к уже горячему боку чайника, бодро запевавшего единственную знакомую ему песню.

Терехов оглянулся — Жанна сидела на табурете, на ней не было ничего, кроме тонкого халатика, наброшенного на ночную рубашку, волосы были распущены и падали на плечи путанными волнами, и, что поразило Терехова больше всего, когда это обстоятельство дошло наконец до его сознания: Жанна была босой и пыталась прикрыть ноги халатом, неужели она так и шла босиком через пол-Москвы, это же нелепо, это невозможно и глупо, этого не было, потому что не могло быть, и значит, Жанна не шла по улице…

— Не смотри на меня так, — улыбнувшись, сказала Жанна. — И поскорее налей чаю. Уже закипел — видишь?

— Как… — Терехов хотел отыскать подходящие слова, но спросил самым банальным образом: — Как ты здесь оказалась? Шла пешком через…

— Весь город? — подхватила Жанна. — Не знаю. Может, и шла.

Терехов ждал другого ответа — чего-нибудь вроде «была дома и вдруг оказалась здесь», он готов был поверить, даже ждал, что она скажет именно так, и неопределенность взволновала его больше, чем ожидаемое чудо.

— Но как же… — пробормотал он, представляя, какое глупое у него сейчас выражение лица.

— Склейка, — задумчиво произнесла Жанна. — Видимо, склейка произошла, когда я спала… Эдик мне объяснял свои теории, но я слушала вполуха… Вроде того, что пространство расплывается, время тоже, все становится неопределенным, а потом устанавливается новое равновесие… Ты бы поговорил с ним об этом!

Терехов налил в чашки кипяток, опустил пакетики из коробки «Липтона», сахар класть не стал, он знал, что Жанна любит не сладкий, хотя и не знал, откуда он это знает. Передал ей чашку на блюдце, и Жанна сразу отпила, а потом отхлебнула еще и блаженно засмеялась, быстро выпила всю чашку, пока Терехов смотрел на нее, и сказала:

— Хочу еще.

— Я принесу тебе тапочки, — предложил он.

— Не нужно, — сказала Жанна. — Дома я хожу босиком, это укрепляет, я потому и не простужаюсь.

— Так то дома, — пробормотал Терехов, и Жанна сказала удивленно:

— А разве я не дома?

— Ты…

Что-то происходило с ее памятью — Терехов видел это, даже ощущал: она не помнила о том, как звонила в дверь и как шла — или не шла? — по ночным улицам. Неужели ей казалось, что она все время находилась в этой квартире и…

Но Жанна действительно все время здесь находилась!

Терехов удивился собственной забывчивости — что-то происходило с его памятью, вроде бы он совсем недавно удивлялся тому, как Жанна появилась в прихожей, будто не сам он привез ее вчера сюда после разговора в квартире Ресовцева, вел ее за собой, как собачку на поводке, и положил спать в гостиной на диване, она уснула сразу, как только опустила голову на подушку, а он долго сидел, смотрел… И высмотрел: она проснулась, пробормотала «ты…» и притянула его к себе, и потом он уже сам не помнил, хотя нет, помнил, конечно, но не памятью мозга, а памятью тела, каждой его клеточки, они были вместе, именно так — вместе, одним существом, не только ночью, но и днем тоже, хотя как это могло происходить, Терехов не понимал, а сейчас, как оказалось, и не помнил.

— Во мне будто два человека, — сказал он, опустившись перед Жанной на колени и взяв в ладони ее холодные подошвы. Ей стало щекотно, она засмеялась и отдернула ноги, Терехов едва не упал, но удержался и продолжал, боясь упустить мысль: — Во мне будто двое, и один помнит, как привез тебя сюда, а другой — как ушел после разговора в квартире, где ты жила с Эдиком, там еще соседка Лидия Марковна…

— Да-да, — сказала Жанна, будто застеснялась того, что интимное, пережитое, будет сказано вслух, ведь если все сказать, то и вспоминать потом будет нечего, — я тоже какая-то двойная… И то помню, и это… Но так всегда бывает после склейки, память — это мне Эдик говорил — вещь инерционная, гораздо более инерционная, чем сознание. Ты уже изменился, ты в новой реальности и принял ее, а память еще старая, замещается медленно, клетка за клеткой, эпизод за эпизодом… Ты лучше об этом у Эдика спроси — он объяснит точнее.

— У Эдика, — пробормотал Терехов. — Он умер.

— А разве ты не говорил с ним после… Мне казалось, то есть, я точно помню… Он сказал, что поговорит с тобой, а меня он никогда не обманывал.

— Кажется… — медленно произнес Терехов. — Кажется, да, что-то такое происходило. Где-то. Может, во сне. Я был в странном мире, и там был твой муж, и разговор, тоже странный… Но это я помню плохо… А потом, когда я вернулся, оказалось, что все совсем не так, как было прежде. Я точно знаю… знал… когда вышла моя первая книга, и обложку помнил, мы ее в редакции с художником обсуждали, серийное, конечно, оформление… Это я помнил, но книга стояла на полке, и там было… Она вышла на восемь лет раньше!

— Ну да, — мягко сказала Жанна, положила ладонь ему на голову, разворошила волосы. — Склейка. Нужно принимать все, как есть, и учиться жить. Сначала я тоже пугалась, но со временем привыкаешь… Даже к самой себе, а это труднее всего. Для мужчины это, может, и не имеет значения, для Эдика точно не имело, ему вообще было все равно, в каком мире жить… А я ужасно пугалась лишней морщинки у глаз или, наоборот, исчезнувшей родинки.

— О чем ты говоришь! — воскликнул Терехов.

— Эдик ничего не сказал тебе о склейках? — удивилась Жанна, продолжая ерошить Терехову волосы, отчего — он ощущал это, — между пальцами проскакивали мелкие, но острые искры.

Терехов вообще не помнил, о чем они с Ресовцевым говорили в том мире, которого существовать не могло. Он не помнил сейчас и о том, что, собственно, его так смущало минуту назад.

Терехов встал и направился к стеллажу, снял с полки ту, первую книгу, чуть потрепанную — он не давал ее читать никому, это был его личный, можно сказать, интимный, экземпляр, с которым он обращался, как в детстве с любимой игрушкой, но за десяток лет корешок все же потерся, и на титульном листе сидело пятно от малинового варенья, Терехов помнил, как посадил пятно, перечитывая первую главу на кухне в одиночестве после очередной ссоры с Маргаритой.

Жанна подошла и стала рядом, положила ладонь ему на плечо и смотрела, как он перелистывал книгу.

— Надень тапочки, Дженни, — попросил Терехов, — мне становится холодно, когда я вижу, как ты ходишь босиком. Каждый раз тебя прошу…

Он осекся, слова показались ему чужими, разве он когда-нибудь уже просил Жанну не ходить босиком?

Что-то определенно происходило с его памятью, хотя ужаса перед раздвоенностью больше не было, скорее любопытство, но с примесью страха, вспоминать хотелось и не хотелось одновременно.

— Это пройдет, — сказала Жанна. — Ты все-таки спроси у Эдика, я ведь сама понимаю не больше кролика.

— Хорошо, спрошу у твоего Эдика. Ты больше не обвиняешь меня в том, что…

Голова Жанны уткнулась ему в грудь, руки сомкнулись за его спиной, а мысли каким-то образом перетекли в него и закачались в его сознании, как легкий плоскодонный кораблик на зыбкой короткой волне. Я всегда тебя любила, а слова — грубые, несправедливые, — которые говорила, я должна была сказать, это были не мои слова, а наши общие, ты не понимаешь, я не понимала тоже, но это мы — ты, я, — части, которые и понимать, возможно, ничего не должны, разве понимает рука, протянутая навстречу удару, почему она сделала именно такое движение? Ты, я, Эдик и еще кто-то, а, возможно, что-то еще… Это мы, то есть я, то есть я и ты тоже, не могу объяснить, и не смотри на меня так, не смотри на меня вообще, ты все равно не меня видишь, а женщину, которую знаешь несколько дней и с которой уже успел переспать, потому что только так мы с тобой могли стать хотя бы на время тем, что мы есть на самом деле и чего все равно не понимаем, когда мы вдвоем, без Эдика…

— Остановись, — прошептал Терехов. — Пожалуйста. Мысли твои скачут, как зайцы на траве.

Жанна послушалась, и мысли ее застыли. Терехов не представлял себе, как это возможно, но он действительно видел ее застывшие мысли, как нарисованные акварелью картины без рам, висевшие на стенах в длинных комнатах, расположенных анфиладой, освещения не было, и картины освещали сами себя, а вдали сверкал ослепительный огонь, яркая звезда, коловшая глаза острым тонким лучом.

Терехов сжимал в ладонях щеки Жанны, влажные, будто она только что плакала, а потом успокоилась. Терехов провел под ее глазами большими пальцами и стер следы слез.

— Все, — сказал он.

— Все? — спросила она. — Ты хочешь сказать, что понял, наконец?

— А ты? — спросил Терехов. — Если бы ты понимала хотя бы часть того, что тебе пытался втолковать твой муж, то, наверно, и мне смогла бы объяснить долю того, что поняла сама. А у тебя все на эмоциях, на чувствах…

— Я женщина, — улыбнулась Жанна.

— И потому обвинила меня Бог знает в чем, — буркнул Терехов. — Не убивал я твоего мужа, и он тоже себя не убивал. Проблема в том, как это доказать.

— Я не…

— Ты и твоя Лидия. Почему она сказала, что я был у вас тем вечером?

— Но ты был… А потом произошла склейка…

— Что произошло?

— Мы сейчас на другой ветви.

— Ветви чего? — тупо переспросил Терехов.

— Ты сказал, что твоя первая книга… Когда она вышла?

— Вот оно что, — сказал Терехов и пошел бродить по квартире. Он знал, что Жанна шла следом, но не оборачивался, Жанна ступала бесшумно, босые ноги, даже попадая на прогнившие плитки паркета, не производили звука, это раздражало Терехова, ему казалось, что в затылок ему дышала бестелесная тень.

Не могло быть, чтобы существовали два прошлых. Первая его книга вышла в девяносто четвертом в издательстве, которого в восемьдесят восьмом еще в помине не было.

Что было в его жизни реально, в конце-то концов?

Стол в гостиной, например. Чего, собственно, он хотел от стола, дерево есть дерево, купил он эту дубовую гадину, тяжелую, как крест Иисусов, после того, как ушел от Алены и снял квартиру, из принципа купил, потому что Алена любила легкую мебель, и потому Терехов пошел в мебельный и взял тяжеленную байду. И сейчас, естественно, стол никуда не делся, из-под скатерти торчали толстые, будто слоновьи, ноги, темно-коричневые, как спина зулуса.

Терехов обернулся, хотел взять Жанну за руку, и рука его повисла, а взгляд сделался рассеянным — не было никого у него за спиной, никто за ним не шел неслышной босой походкой.

— Дженни! — крикнул Терехов и бросился в спальню, а оттуда в кухню, повторяя в обратном порядке свои движения, будто охотник, потерявший собственный след. Жанны не было нигде, а в кухне на столе не было даже чашки, из которой она пила совсем недавно (десять минут назад!).

Чашку Терехов нашел на обычном месте в шкафу — судя по тому, как она стояла, перевернутая, прилипшая кромкой к блюдцу, никто ею не пользовался, уж сегодня наверняка. А другая чашка, из которой Терехов пил сам, стояла на столике, жидкости в ней было на самом дне, и Терехов одним глотком допил холодный чай, ощущая себя потерянным и никому не нужным. Пальцы дрожали.

— Дженни, — тихо позвал он, не надеясь услышать ответ, и не услышал, конечно, только показалось, что в прихожей скрипнула дверь…

Терехов помыл чашку, поставил ее, перевернутую, на блюдце, а блюдце — на полку, рядом с другой чашкой, из которой пила Жанна, если верить собственной памяти, или не пила, если верить материальному единству мира.

Он опустился на стул, прикрыл глаза ладонью, сказал себе: «Успокойся, ты устал, вчера был сложный день, успокойся и все вспомнишь».

Он успокоился и заснул — голова свесилась на грудь, правая рука лежала на столе, левая болталась плетью, как неживая, поза была очень неудобной, и, проснувшись несколько часов спустя, Терехов удивился, как ему удалось не свалиться со стула, он ведь всегда ворочался во сне, искал лучшую позу, а тут просидел столько времени неподвижно, и даже ноги не затекли, вот странно-то…

Глава двадцать пятая

Следователь явился в неурочное время — Терехов только вышел из ванной, голова была мокрой, на тело наброшен непритязательный серый, в черную полоску, халат, обычно Терехов топал в халате до платяного шкафа, где искал — и порой находил — более приемлемую одежду, а халат падал на пол и лежал, пока о нем не вспоминали. Для приема посетителей халат не предназначался, но звонок был таким требовательным, что Терехов поспешил открыть — к тому же, он не Лисовского ждал, а Жанну; все утро, проснувшись в неудобной позе на кухонном стуле, он думал о том, куда она делась и главное, каким образом, если дверь была заперта изнутри. Он пытался ей звонить, но телефон не отвечал, у Лидии же Марковны все время было занято, Терехов собрался поехать на Шаболовку, но предварительно решил привести в порядок мысли — то есть, постоять под душем.

— У меня к вам всего два вопроса, — сказал Лисовский, не обращая внимания на халат и на разбросанные по квартире вещи, и на самого хозяина тоже не обращая внимания: следователь устремился в гостиную, разложил на столе папку, нашел чистый лист и, что-то сверху написав быстрым милицейским почерком, задал свои вопросы, будто опасался, что хозяин либо вышвырнет визитера в окно, либо сиганет туда сам, лишь бы не иметь дела с расследованием тяжкого уголовного преступления:

— Первый: почему вы скрыли свое посещение Ресовцева? Второй: почему вы скрыли, что Ресовцев в последнем телефонном звонке прямо обвинил вас в убийстве?

— Почему я… — потянул Терехов время, соображая. Он сам только вчера вечером вспомнил, что действительно посещал Ресовцева. Так и сказать? Не поверит. Терехов на месте следователя тоже не поверил бы, решил бы, что его водят за нос.

— Я ничего не скрывал, — сказал Терехов. — Для чего мне было скрывать, если я же и позвонил вашему начальнику? Милиция хотела закрыть дело, а я сказал, что…

Терехов замолчал, потому что в памяти у него происходили мелкие подвижки — одни события с легким щелчком перемещались в тень, во мрак, в небытие, а другие появлялись на свет, как голуби из шляпы факира, и в этом перемещении затерялось имя милицейского майора, он хорошо помнил это имя, иначе и звонить бы не стал. Действительно, не стал бы. А разве звонил?

— Да-да, говорите, — приветливо закивал Лисовский, подгоняя заблудившуюся память. — Когда это вы звонили моему начальнику? Я не к тому, что этого не было, но странно, что майор Збруев ничего о вашем звонке не знает. Знал бы — сказал бы мне, это очевидно.

— Збруев? — Терехов попробовал фамилию на вкус памяти и не узнал ее, не Збруеву он звонил, если звонил вообще.

— Збруев, Збруев, — ворчливо проговорил Лисовский. — Не знаете такого? Если не знаете, то кому звонили?

Он круто повернулся на стуле, посмотрел в лицо Терехову пристальным следовательским взглядом, и Терехов обратил внимание на то, что у Лисовского глаза другого цвета — вчера были темно-карие с зеленоватым отливом, а сейчас — черные, и вовсе не изменение внешнего освещения было тому причиной. Даже выражение лица у следователя изменилось, от цвета глаз зависит многое, Терехов прекрасно это знал; можно не обратить внимания на цвет роговички, но на выражении лица цвет глаз отражается, как отражается в зеркале вода пруда — мутная или чистая, с примесями или мелкой, невидимой взгляду, живностью.

— Простите, — сказал Терехов. — Вчера… Вроде бы мы с вами вчера уже разговаривали, верно?

— И вчера, и позавчера, — охотно подтвердил Лисовский, не пряча своего изменившегося взгляда, а даже напротив, устремив на Терехова два острия, прокалывавших его сознание, будто две черные пики. — И каждый раз вы придумывали что-нибудь новое, я уверен был, что сейчас вы мне опять начнете лепить…

— Лепить… — повторил Терехов.

— Значит, два вопроса я задал, а теперь еще третий, в свете вновь открывшихся обстоятельств: когда это вы звонили по поводу дела Ресовцева моему начальнику, майору Збруеву?

— Не Збруеву, — пробормотал Терехов. — Не знаю я никакого Збруева…

— А у меня нет другого начальства, кроме майора, я имею в виду непосредственное начальство, или вы не в отделение звонили, а выше? Уж не на Петровку ли?

— Не звонил я никуда, — сказал Терехов, пытаясь вспомнить, действительно ли именно это его заявление соответствует реальности. — Извините, я… Мало спал ночью, голова пустая…

— Выпить хочется? — с понятием спросил следователь и поискал вокруг своими черными глазами заначенную бутылку водки — писательская богема наверняка имела чем опохмелиться утром, но не надо потворствовать, выпьет — вообще отключится, считай, что зря приходил.

— Выпить? — Терехов спросил себя, дал себе отрицательный ответ и покачал головой. — С Ресовцевым мы говорили о единстве мироздания. Это я только что вспомнил, потому раньше не мог… А в убийстве меня Ресовцев не обвинял, как он мог обвинить меня в убийстве, если был еще жив?

— Действительно, — с показным добродушием сказал Лисовский. — Он был еще жив, но через пять минут после разговора с вами оказался мертв. А в разговоре сказал: «Что ты делаешь со мной? Убийца!»

— С чего вы взяли? — воскликнул Терехов. — Не говорил он так! Кто вам сказал, что он… Вы же не слышали!..

За последнюю фразу Лисовский ухватился мгновенно, будто за веревку, брошенную очень удачно и вовремя.

— Техника, — сказал он, — в наши дни позволяет…

Следователь наклонился над портфелем, лежавшим у его левой ноги, как верная собачонка, покопался внутри и достал диктофон, нажал на клавишу, положил аппарат на стол рядом с уже наполовину исписанным листом бумаги, диктофон зло зашипел, что-то в нем — или в записи — звякнуло, треснуло, будто разорвали перед микрофоном кусок полотна, а потом послышался долгий гудок, еще один, трубку наконец сняли, и Терехов услышал незнакомый голос, сказавший «Алло! Я слушаю!» Голос он не узнал, но догадался, что это был, видимо, его собственный голос, себя никогда не узнаешь в записи, особенно, когда все шипит, будто шкварки на сковородке.

— Это я? — спросил Терехов, и Лисовский, не отвечая, поднял вверх палец: молчи, мол, и слушай дальше.

А дальше голос Ресовцева — его-то Терехов узнал, поскольку уже слышал, и не только по телефону — произнес, задыхаясь от возмущения: «Что же ты со мной делаешь? Ты же убиваешь меня, понимаешь ты это? Убийца!»

А дальше пошел хрип, будто глушилка работала по вражьему зарубежному голосу — Терехов таких глушилок не застал, но отец рассказывал, и сравнение именно сейчас показалось особенно уместным.

— Вот, — Лисовский поморщился и выключил диктофон. — Аппаратура современная, а телефонные сети — старье, вот и… Кстати, чтобы вы не тратили лишнюю энергию — эксперты дали заключение о том, что это голос Ресовцева. Запись его голоса мне предоставила вдова, он какую-то классику вслух читал… Так что не сомневайтесь.

Терехов и не сомневался. Он точно помнил тот разговор, если единственную длинную и безответную фразу можно назвать разговором. «Ты взял у меня жизнь! Я писал эту книгу двадцать три года. Элинор. Левия — женщина, которую… И жить ты будешь, потому что умру я»…

Вот так. Слово в слово.

— Ну что? — спокойно спросил Лисовский.

— Откуда у вас эта запись? — задал Терехов глупый риторический вопрос. — Вчера еще…

— Вопросы позвольте задавать мне, — покачал головой следователь. — Три вопроса. Вы дадите ответы на каждый? Давайте со второго: так почему Ресовцев обвинил вас в убийстве?

— Не знаю, — пожал плечами Терехов. — Вы сами записали разговор… Может, это актеры какие-то… Хорошо, я не настаиваю… Но если мы с ним говорили по телефону, а через несколько минут… это случилось… То у меня алиби, разве нет?

— Нет, — покачал головой Лисовский. — Голос Ресовцева опознан экспертами, это именно он. Ваш голос опознать не удалось — или мало текста, или… это были не вы. Звонок, однако, был произведен по вашему номеру, и Ресовцев был уверен, что говорил именно с вами. То, что хотел сказать, он сказал. Ваше алиби этот разговор не подтверждает. К сожалению. И вы были у Ресовцева накануне вечером, тогда, видимо, между вами и произошло то, что на другой день привело его к гибели и к обвинению вас в убийстве. Логично? Тем более, что разговор вы от меня скрыли. Вот я и спрашиваю: что между вами произошло?

— Мы говорили… То есть, он говорил, а я слушал. И ничего не понимал. Тогда — ничего. Я и сейчас не очень, но тогда точно ничего.

— Вы могли бы изъясняться понятнее? — недовольно проговорил Лисовский.

— Понятнее для кого? — обозлился Терехов. — Я сам пытаюсь понять. Для вас это банальный случай то ли убийства, то ли самоубийства. А для меня… Мир меняется, вы понимаете? Все, что я представлял…

— А конкретнее?

— Он говорил о том, что мироздание гораздо более бесконечно, если можно так выразиться, чем мы его представляем.

— Гораздо более — что? — не понял Лисовский.

— Бесконечно, — сказал Терехов.

— Ну и… дальше? — подбодрил его Лисовский.

— Мироздание бесконечно, — с удовольствием продолжил Терехов. Слова принадлежали не ему, но из подсознания всплывали, будто готовые пельмени на кипящую поверхность воды, вкусные, только в рот клади. — Мы знаем материальное мироздание, но, кроме материи, в мире есть еще и то, что материей не является. Реальное не меньше, чем Солнце, автомобиль или заяц в лесу. Но — не материальное. И не дух, кстати говоря. Дух — это тоже материя, иное ее состояние, производное сознания, движение элементарных частиц.

— Стоп, — Лисовский надавил на клавишу, остановил запись и внимательно посмотрел на Терехова. — Что вы мне рассказываете? Курс философии естествознания?

— Нет такого в философии естествознания, — возразил Терехов, раздосадованный тем, что его прервали. Пельмени перестали всплывать, возникло странное давление в затылке, будто прикрыли крышку кастрюли, и нужно было выпустить пар, иначе станет больно, и в конце концов крышку сорвет, и окажется Терехов, в психушке, где и даст, наконец, этому следователю признательные показания.

— Вы хотите меня уверить, что с Ресовцевым в тот вечер обсуждали исключительно научные темы? Между вами не произошло ссоры? Скажем, на бытовой почве? Или из-за вашей книги, которая как раз вышла из печати?

— Нет, — твердо сказал Терехов. — Никакой ссоры.

— Почему же вы скрыли этот разговор от следствия?

— Я о нем не помнил!

— Вам не кажется это… странным?

— Кажется! Мне все кажется странным в этом деле! Все! Например, когда вы в первый раз ко мне пришли, у вас были темно-зеленые глаза, а сейчас черные, и это я тоже вижу совершенно отчетливо.

— Ну и что? — пожал плечами следователь. — Мне это все говорят — с детства еще. При одном освещении у меня роговичка зеленая с примесью темно-синего, а при другом — почти черная. Что тут странного?

— Вот как… — Терехов растерялся. Действительно, все просто. Почему он не подумал? Может, и остальные странности тоже…

— Сейчас, — сказал он и пошел из гостиной. Лисовский последовал за ним, Терехов не мог представить, что могло прийти следователю в голову. Может, он решил, что подозреваемый, оказавшись вне его поля зрения, накинет себе на шею петлю? В кабинете Терехов подошел к полке, снял книгу и протянул следователю со словами:

— Какого года издание?

— Восемьдесят восьмого, — прочитал Лисовский. — И что? Я знаю, что первая ваша книга вышла в восемьдесят восьмом.

— В девяносто четвертом! До прошлой ночи я был уверен… то есть, что значит уверен, я знал точно, потому что так и было всегда, как могло быть иначе, если все это случилось в моей жизни, и я помнил каждое мгновение, это невозможно забыть, когда на прилавке появляется твоя первая книга, как ребенок, Алена тогда… нет, Алена ни при чем, но это было в девяносто четвертом!

— Не кричите, — морщась, сказал Лисовский. — Вот книга, и вот дата. А на мои вопросы вы отвечать отказываетесь, верно я понимаю?

Он вернулся в гостиную, спрятал диктофон, поставил подпись внизу страницы протокола, пододвинул лист Терехову и протянул ручку. Терехов покачал головой, не то чтобы он отказывался подписать, но прежде хотел прочитать написанное, а буквы прыгали перед глазами, текст выглядел арабской вязью. На каком языке писал Лисовский? Пусть сначала переведет и растолкует, тогда и подписать можно…

— Как хотите, — следователь не стал настаивать, положил лист между другими такими же.

— Да, — сказал он, уже подойдя к двери, открыв ее и выглянув на лестничную площадку. — Не уезжайте из города, хорошо? Я не беру с вас подписки о невыезде, просто прошу. Надеюсь, что все разъяснится, хотя вы и не даете повода так думать.

— Я никуда и не собирался, — пробормотал Терехов.

— В следующий раз я вас вызову к себе, — сообщил Лисовский. — Хотел, чтобы дружески, дома… Не получается. В отделении, может, пойдет иной разговор. А?

И ушел, не став дожидаться лифта.

* * *

Просьбу следователя Терехов перевыполнил — он не только из Москвы не уехал, но даже из квартиры не выходил. Бродил по комнатам, звонил время от времени Жанне по всем ее телефонам, ответа не получал, садился к компьютеру, включал его, но, дождавшись полной загрузки, немедленно выключал — боялся то ли изображений на экране, то ли собственного подсознания, способного опять сыграть с ним жестокую шутку. Еще одного путешествия в мир, созданный воображением, он бы не выдержал.

Терехов почти не ел, из еды в доме остались только сыр ярославский, нарезанный тонкими ломтиками, колбаса полтавская, одним куском, початая банка сметаны, неизвестно как оказавшаяся в холодильнике, потому что Терехов точно помнил, что сметаны не покупал, он вообще ее не любил, тем более на розлив, а еще в морозилке была пачка украинских пельменей, и он отколупывал от слипшегося куска по две-три штуки, бросал в кипевшую на плите воду и съедал, как только белые поплавки всплывали из глубины на поверхность.

Должно быть, все это время он размышлял, сопоставлял, пытался прийти к логическому заключению. Может быть. Но ничего не запомнилось. Время просочилось сквозь пальцы и растаяло, и он не знал даже, сколько его было — часы, дни, недели, годы…

Спать не хотелось, и он не спал. За окном все время было светло, но, возможно, он просто забывал о тех часах, когда наступала ночь и он задергивал шторы, чтобы не действовала на нервы мигавшая реклама на крыше дома напротив. Может, он даже спал, но, проснувшись, забывал об этом. Он обнаруживал постель разобранной, простыни — смятыми, и хотел навести в спальне порядок, но тут же забывал и потому, обратив через какое-то время внимание на скомканное одеяло, спрашивал себя: неужели я только что проснулся?

Ответа он не помнил, ответ был вне его восприятия действительности, а действительность странным образом располагалась вне его понимания.

Иногда звонил телефон, и Терехов поднимал трубку, будучи уверен, что звонит Жанна. Но это был кто-нибудь из приятелей, предлагавший прошвырнуться и покорно принимавший очередной отказ. В конце концов Терехов перестал подходить к телефону — он почему-то уверил себя, что звонить Жанна не станет, придет сама и войдет, открыв дверь своим ключом. Даже то обстоятельство, что оба ключа от квартиры Терехов обнаружил висевшими на крючке в прихожей, не заставило его согласиться с очевидным заключением, что сама открыть дверь Жанна не сможет, и значит, начнет звонить, а на звонки он отвечать не собирается, даже если это звонки в дверь — тем более, если это звонки в дверь, потому что, кроме Жанны, прийти мог только следователь, а видеть его Терехов не то чтобы не хотел, но не считал возможным для своего измученного организма.

Он пил много воды, из крана на кухне постоянно текла струйка, чтобы вода все время оставалась холодной. Как-то он не обнаружил в холодильнике ни сыра, ни колбасы, ни даже пельменей — вообще ничего, только сморщенное красное яблоко почему-то оказалось на нижней полке, и Терехов удивился тому, что не видел яблока раньше. Он съел яблоко, выплюнул косточки в ладонь, и почему-то именно это прикосновение теплых, маленьких, зеленоватых, покрытых тончайшей, почти невидимой кожурой яблочных семян, из которых, если их правильно посадить, могли вырасти другие деревья, привело Терехова если не в сознание, то в состояние относительного жизненного соответствия.

Он стоял посреди кухни, держал на раскрытой ладони пять яблочных косточек и чувствовал себя очень плохо: ноги подкашивались, в затылке стучали молоточки, во рту было сухо, как в пересохшем арыке, и перед глазами расплывались желтые полупрозрачные круги, мешавшие видеть.

Терехов опустился на стул и впервые неизвестно за какой срок осознанным взглядом посмотрел на часы. Желтые круги появлялись и исчезали, стрелки выглядели не прямыми, а изогнутыми, но время все же показывали — двадцать минут шестого. То ли утра, то ли вечера. И неизвестно какого дня.

«Черт возьми, — подумал Терехов, — должно быть, я сошел с ума».

«Нет, — сказал он себе другой мыслью, независимой от первой, совершенно самостоятельной и подтверждавшей очевидную раздвоенность его сознания, — с ума ты не сошел, нечего тебе интерпретировать очевидные вещи из одной плоскости восприятия совершенно очевидными вещами из другой плоскости».

«Но если это не шизофрения, — спросил он себя первой своей мыслью, продолжавшей в его мозгу самостоятельное существование, — то что это такое?»

«А ты найди свою первую книгу на полке, — ответил себе Терехов второй мыслью, — и перестанешь сомневаться в том, что здоров».

Терехов нашел книгу — там, куда ее поставил после ухода следователя, — и прежде всего посмотрел на год издания. 1988. Но и другая его книга, которая тоже была первой, но вышла восемь лет спустя, стояла рядом, будто насмехаясь над памятью, логикой и здравым смыслом. Не выпуская из рук первой книги (чего он боялся? что она неожиданно исчезнет?), Терехов снял с полки вторую, раскрыл и убедился в том, что память его пока не подводит: в аннотации сказано было черным по белому, что издательство «предлагает любителям крутого детектива первую книгу молодого российского автора Владимира Терехова»…

Он держал в руках — одну в правой, другую в левой — две свои первые книги и ощущал не раздвоение сознания, а напротив, чувство, как говаривал незабвенный генсек, глубокого удовлетворения, радости от того, что ему, как никому из ныне живущих, так много дано — только он и никто больше мог сказать о себе, что выпустил две первые в жизни книги.

Это просто замечательно.

И последних книг у него тоже было две, если разобраться. Одну он написал сам, но до читателя она не дошла, а вторая не только дошла, но стала в некотором роде бестселлером, хотя Терехов ее не писал, он получил ее от человека, который…

«Стоп, — сказала первая мысль, — не нужно делать неправильных выводов из того, что ты уже знаешь, что ты уже прочувствовал и что ты можешь сам вернуть, нужно только посмотреть на вещи под правильным углом зрения».

Терехов положил книги на стол, провел ладонями по их корешкам, удивился тому, как ему удалось соединить в один два собственных мира. Видимо, ему очень этого хотелось. Терехов подумал о том, что наверняка должен существовать и тот его мир, в котором книга была одна, но сюжет ее и герои стали сочетанием обоих сюжетов. В том мире не возник бы нынешний парадокс. Почему бы не возник, — подсказала вторая мысль, высунувшись кончиком из подсознания, — это не парадокс даже, не нужно подменивать понятия, нужно только научиться ощущать и тот мир, и этот. И вообще не называй единственный мир, в котором ты живешь, разными названиями или номерами, не путай сам себя.

Я не путаю, я просто привыкаю, — сказал себе Терехов первой мыслью, и вторая, согласившись, спряталась, но не совсем, Терехов ощущал ее, будто торчавшую в мозгу занозу — не больно, но мешает.

Он поднял взгляд на часы — время сдвинулось, теперь часы показывали пять восемнадцать, и что-то Терехову показалось не вполне естественным, хотя что ж тут могло быть неестественного, времени положено двигаться, и пока он стоял тут, взвешивая книги на ладонях, прошли две минуты…

Назад.

Было пять двадцать — он это точно помнил, — а стало на две минуты меньше.

Как-то задний ход дали кварцевые часы, висевшие в столовой у Меерсонов, дорогие часы с десятком приколов — там и мелодии каждый час были разными, и циферблат разделялся на две части, расходившиеся друг от друга, когда из глубины механизма вылезали, будто гады из морских глубин, противные золотистые твари, обозначавшие четверть часа или половину, хорошие были часы, Роберт Меерсон, с которым Терехов знаком был по Дому литераторов, где они иногда вместе пили по поводу случайной встречи, привез часы из зарубежной поездки — то ли читал лекции в Колумбийском университете (как рассказывал знакомым), то ли ездил в гости к пригласившему его другу детства, богатому стоматологу (как рассказывали знакомые), — и демонстрировал гостям удивительный западный механизм, и вдруг в присутствии Терехова часы пошли задним ходом, это показалось всем так удивительно, что эффект обратного времени хозяин квартиры заснял на видеопленку, справедливо опасаясь, что чудо прекратится и своенравная электроника (не на потусторонние же силы возлагать ответственность!) переменит полярность и время опять пойдет в том направлении, в каком ему предписано идти законами природы.

Но то было чудо электроники, не чудо даже, а просто случайность с перепутанными батарейками, здесь же и сейчас Терехов с очевидной ясностью понимал, что не часы пошли в обратную сторону, а время сдвинулось на несколько минут назад — секундная стрелка, между прочим, привычными скачками перемещалась в том направлении, в каком и положено, а вовсе не наоборот, как у Меерсонов.

Две минуты назад, — мелькнуло в голове у Терехова, он так и не понял, какая из его двух независимых мыслей подала на этот раз свой голос, — я стоял у книжной полки и держал в руках две книги, и значит, если я сейчас обернусь, то увижу самого себя и книг станет четыре, поскольку две — вот они, я как держал их в руках, так и держу, и если обернуться…

Он не мог заставить себя сделать это простое движение. Стоял, подняв взгляд, как тяжелую штангу, и смотрел на циферблат, будто выдерживал взятый вес до тех пор, пока судьи не дадут отмашку — зафиксировано, мол, рекорд твой.

Когда минутная стрелка достигла цифры 4 — пять часов двадцать минут, как и было, — Терехова будто отпустило, а на самом деле он сам психологически расслабился и медленно обернулся к книжным полкам. Естественно, не было там второго Терехова и быть не могло, глупость какая.

Но время, — подумал он, — откуда-то взялись две лишние минуты жизни, и я их прожил.

Он действительно был уверен в том, что в его жизни возникли из ничего две лишние минуты, как подарок судьбы, небольшой, практически незаметный, но все-таки чудесный по своим свойствам и, возможно, неповторимый.

Он поставил на полку книги и пошел к компьютеру. «Вторжение в Элинор» должно было лежать на столике рядом с мышкой, так он, во всяком случае, помнил. Там книга и лежала, только обложка показалась Терехову другой: другая картинка, другое серийное оформление, не изменилась лишь фамилия автора, крупными буквами было написано: «Эдуард Ресовцев».

Эдуард. Ресовцев.

Что-то было все-таки не в порядке с фамилией, но что именно, Терехов понять не мог — может, шрифт стал другим, раньше был «петербург», а сейчас напечатано «прагматикой».

Нет, не в шрифте дело.

Терехов сел в кресло, «Элинор» положил на колени, руки расположил на подлокотниках, будто ожидал, что навалится тяжесть и он в течение некоторого времени не сможет двинуть даже пальцем, и голову откинул назад, упершись затылком в жесткую спинку. Надо бы компьютер включить, — подумал он первой своей мыслью и вспомнил старый анекдот о грузине, который ругал Бога за то, что тот не помог выиграть миллион в лотерею, на что Всевышний справедливо заметил: ты сначала билет купи…

Но шевелиться не хотелось, и Терехов подождал, когда компьютер включится сам. Вообще-то, — сказала вторая его мысль, на мгновение выглянув из подсознания, — компьютер мне не очень-то нужен, я все прекрасно могу и без компьютера. Все? Что все?

Все — значит все.

О чем это я? — подумал Терехов. Ему было неприятно думать о себе чужой — вроде бы — мыслью, а принять мысль, как собственную, что-то пока мешало, но обдумать случившееся он не успел: компьютер включился, экран вспыхнул, появилась заставка «WINDOWS 2000», белые облачка застыли на голубом компьютерном небе, потом картинка сменилась на привычную — для экранного фона Терехов давно выбрал изображение морского прибоя, это успокаивало, он любил море, особенно когда не нужно было бросаться грудью вперед в высокие волны, отбрасывавшие его на берег. Фон был привычным, и Терехова не обеспокоило то обстоятельство, что на Земле такого прибоя быть не могло — волны будто притягивались висевшей в небесах ущербной луной и стояли торчком, как неприглаженная прическа. Вторая луна только что поднялась над горизонтом и потому казалась больше первой — на самом деле у обеих лун по воле случая были практически одинаковые угловые размеры, и когда первая затмевала вторую — примерно раз в полтора года, — то можно было наблюдать — в телескопы, конечно, — удивительное зрелище: за более близкими горными хребтами Ингры просматривались по краю диска далекие горы Вассады, продолжалось это недолго, секунды, но ради этих секунд люди отправлялись в далекие путешествия, порой опасные, но ведь и вся жизнь на Элиноре благостностью не отличалась…

Ах, Элинор, — подумал Терехов и бросился в воды Ранвенского моря, как когда-то в юности — в вяло-спокойную прибрежную глубину Каспия на одном из пляжей Апшерона.

Волна, застывшая, как памятник, приняла его в себя, и Терехов то ли поплыл, то ли пошел по дну, то ли вовсе повис в зеленом мутно-прозрачном пространстве. Мимолетно удивившись тому, что вода не намочила его рубахи и даже тапочки остались сухими, Терехов тут же забыл об этом странном обстоятельстве — куда больше взволновало его воспоминание о том, что именно здесь, на Элиноре, он впервые познакомился с Жанной, женщиной, которую всегда любил, даже тогда, когда еще не родился на свет, любил в своих прежних жизнях, которых у него было столько, что он не помнил ни одной.

Терехов поднял руки и оттолкнулся пятками от чего-то, что не могло быть дном, но и водой тоже быть не могло — голова его оказалась над поверхностью моря, голубовато-зеленого, плоского, спокойного, будто это был тихий, покрытый ряской, пруд, берега он не увидел, а в небе две луны стояли напротив друг друга — обе полные, как лицо Ольги в пушкинском «Онегине».

Терехов стоял, наполовину погруженный в жидкость, которая, возможно, даже и водой не была, он провел ладонью по гладкой поверхности моря и поднес к лицу сухую руку. Пощупал сухой рукой сухой воротник рубашки и услышал в самом себе легкий смешок.

А вернуться отсюда я смогу? — спросил он себя, точно зная, что получит ответ, и, конечно, услышал: «Можно подумать, что нужно куда-то возвращаться. Ты всегда здесь был».

Не помню, сказал Терехов.

Помнишь, сказал он.

Возможно, согласился Терехов. И еще я вспомнил нашу первую брачную ночь с Жанной, когда мы лежали рядом и смотрели друг на друга, просто лежали и просто смотрели, и это было так замечательно, как никогда не было потом.

Ах, сказал он себе, действительно… Если бы не та первая ночь, я никогда не закончил бы «Элинор», потому что не было бы у меня романтической сосредоточенности, когда видишь не только то, что видят глаза, и не только что, что видит тело, и не только то, что видит мысль, но и то, что видит и понимает та основа сознания, которая никогда не воспринимается человеком, основа, которая и является разумом, но мы об этом не подозреваем.

Перестань, сказал он себе, не нужно банальностей. Ты еще не пришел в себя после того, как сделал то, о чем я тебя просил.

После того, как я тебя убил, уточнил Терехов.

Надеюсь, ты уже понял, почему это было нужно, сказал он себе.

Нет, не понял, а ты не даешь себе труд объяснить по-человечески! — возмутился Терехов и хлопнул ладонью по воде — по той жидкости, которая выглядела водой, — будто по твердой столешнице.

Вернись, сказал он себе, и я все объясню, если ты до сих пор не хочешь понять сам себя.

Я понимаю себя, возразил Терехов, но что-то произошло с миром, в котором я живу. С книгами, которые я пишу.

Ничего с ними не произошло, с досадой сказал он себе.

Терехов уперся обеими ладонями в гладкую поверхность моря, потащил себя из глубины, вылез, улегся лицом к небу и лежал, переводя взгляд с одной луны на другую, и, конечно, получил то, чего хотел — он сидел перед компьютером, упершись ладонями в подлокотники кресла, и тупо таращился на экран, на привычные лохматые облака с набросанными поверх иконками программ.

— Черт! — сказал Терехов вслух. — Черт, черт, черт!

Он чувствовал себя прекрасно. Свежесть во всем теле. Будто после сна без сновидений. Ясные мысли. Короткие, но ясные. Сесть и писать. Так он всегда делал. Новую вещь. Совершенно новую. Не художественное произведение. Не научно-популярную книгу. Не статью. Эссе? Может быть. Я так и должен был поступить, когда писал «Элинор». Все понимаешь слишком поздно. Почему слишком? Почему поздно? Все понимаешь вовремя. Ни мгновением раньше.

Если бы я понял это раньше, то остался бы жив.

А разве я мертв?

Разве смерть вообще существует?

Об этом я и напишу. Не напишу — не найду нужных слов, чтобы выразить мысль. Создам. Как демиург. Из того отсутствия, которое называют небытием. Это ясно.

Когда я был один, мне было трудно и далеко не все понятно. Потому я написал «Элинор» и нашел себя, чтобы мы вместе сделали то, чего я не мог сделать сам. Это ясно тоже.

Я и сейчас один, но сейчас я знаю, кто я. Значит, на этот раз смогу объяснить.

Правильнее всего сказать, что я — человек мира. Это точное определение, но меня не поймут, потому что человеком мира называют личность вне национальности, и это лишь малая часть того, что я собой представляю.

Кстати, кто был по национальности Ресовцев? И Жанна? О себе-то я знаю — отец мой русский, мать армянка, и это была, как говорили родственники, гремучая смесь. Семья матери жила в Баку, я бывал там в юности и друзей привозил, до сих пор помню жаркую сухость песчаных апшеронских пляжей и тонкие мазутные узоры на гребешках мелких волн, упорно грызших гранит набережной — я смотрел на них сверху, у меня кружилась голова, у меня почему-то часто кружилась голова, когда я бывал в Баку: что-то происходило давлением, а мне казалось, что голова кружилась от впечатлений.

В восемьдесят восьмом — уже вышла моя первая книга? — все в Баку изменилось, я больше туда не приезжал, мамины родичи писали, что город стал чужим, враждебным, следовало бы уехать, но они не торопились, какой бакинец, родившийся в этом городе, серьезно думал об отъезде, они не собирались тоже, и потому, когда пришлось, бежали буквально без ничего, контейнер с вещами, простыми, как их жизнь, как все их рабочее прошлое, сожгли во дворе дома, и соседи, с которыми мой дядя каждый вечер играл в нарды, смотрели со своих узких балконов и молчали, и только потом, когда все уже сгорело и дядя копался в ошметках, пытаясь найти хотя бы кляссер с марками, которые он собирал всю жизнь, соседи по одному спустились в их маленький, пропахший пожаром и ненавистью двор, и подошли к дяде, но он остановил их жестом, и они стояли в отдалении, а потом дядя Давид и тетя Офелия, и их сын, мой кузен Роберт, и их дочь, моя кузина Аида собрали небольшую котомку — мешок, в который прежде складывали на зиму картошку, — и отправились пешком на морской вокзал, откуда, как говорили, Народный фронт отправлял армян за Каспий, нужно было только предъявить паспорт, и это оставалось единственным местом в городе, где пока еще можно было без опасений показать паспорт с записью «армянин».

Они уехали в Красноводск, и с тех пор я их не видел. Дядя Давид умер той же весной от рака мозга, унесшего его из жизни, будто сорвавшийся со старта автомобиль, а тетя Офелия не хотела приезжать в Москву, хотя я и звал ее — писал, звонил, без толку, она не оставила могилу мужа, купила себе место рядом с ним, каждый день приходила на кладбище и сидела там, и накликала себе это тихое пристанище — я так и не смог дознаться толком, какая болезнь ее в конце концов свалила. Похоже — никакая. Похоже, она просто ушла за мужем. Если можно уйти в пустыню и жить там среди барханов, как это делали отшельники, то почему нельзя уйти в другую пустыню и остаться там — не среди холодных и чужих барханов, а среди своих, уже ушедших и ожидающих?

Я всегда был уверен, что дядя Давид и тетя Офелия встретились и жили где-то счастливо, потому что это была самая счастливая семья, какую я знал. А дети их…

Я не хотел сказать ничего дурного ни о Роберте, ни об Аиде, но это были уже люди другой, как принято говорить, формации. Новые русские. И совершенно не обязательно, чтобы новый русский был русским по национальности. Я знал татар, евреев и даже китайцев, которые были новыми русскими в гораздо большей степени, чем мой сосед Иван Данилович, сунувшийся было в начале девяностых в калашный ряд со своим товаром — он пытался наладить производство и продажу домашних пончиков, вкусных и недорогих, — и погоревший, причем так сильно, что даже головешек не осталось.

Почему мне вспомнился Иван Данилович, уже лет семь лежавший на Востряковском, и почему вспомнились тетя с дядей?

Потому, подумал Терехов, что я их недавно видел, я об этом забыл, но в памяти встреча сохранилась, когда-нибудь я вспомню, как все происходило.

Нужно писать, пока есть желание.

Он провел пальцами над клавиатурой, но клавишей касаться не стал. Провел указательным пальцем правой руки по холодному стеклу экрана и оставил след — будто яркая электрически заряженная полоса пересекла экран из угла в угол, и он стер ее взглядом. Не так нужно было писать эссе, совсем не так.

Терехов встал и принялся ходить по квартире, взглядом заставив экран компьютера погаснуть, чтобы заставка не мешала думать, а пройдя мимо незастланной кровати, поправил свисавшее до пола одеяло и, только оказавшись в кухне, подумал, что для этого не понадобилось никаких — даже мысленных — усилий.

Приняв, наконец, решение, Терехов подошел к окну в кабинете, выходившему на шумную улицу Вавилова. Окно это было всегда закрыто и даже заклеено. Тишина в кабинете нужна была Терехову больше, чем свежий уличный воздух, и окно отделяло кабинет от мира — все видно, но ничего не потрогаешь. Как в книгах, которые он писал.

Терехов притащил из кухни табуретку, взял острый нож, которым обычно чистил картошку. Поднялся на табурет и, уже протянув руку с ножом, чтобы разрезать бумагу, подумал, как все-таки нелепо и нелогично его сознание. Нож? Табурет? Глупость какая.

Он отнес табурет на кухню, нож прятать не стал, оставил на столе, не стал и возвращаться к окну — знал, что бумаги уже нет, она превратилась в пыль, рассеялась по комнатам, он ощущал эту бумажную пыль, запах ее оказался специфическим, запах слежавшейся, заплесневевшей бумаги, и еще он почувствовал, что воздух стал теплее; так, наверно, и должно было быть, но могло быть и не так, в конце концов, энергия могла рассеяться и в другой, совершенно непредставимой форме.

В раскрытое окно ворвались шумы, каких эта комната не слышала уже много лет, и звуки будто преобразили квартиру. На самом деле — Терехов понимал это, конечно, но думать хотел иначе, и думал именно так, как хотел — квартиру преобразили не звуки, а его новое представление о сути вещей.

Он заглянул в холодильник, не нашел ничего на полках и отправился в ближайший гастроном, хотя и не ощущал голода — ему нужно было совершать какие-то, все равно какие, механические действия, чтобы привести в порядок мысли, а поход в гастроном не предвещал неожиданностей и освобождал для раздумий не только сознание, но и все то, что, как представлялось Терехову, располагалось в той части его «я», которая до недавних пор оставалась полностью закрытой.

Он не стал запирать дверь — зачем? Он скоро вернется.

Глава двадцать шестая

— Я заканчиваю это дело, — сказал, смущенно улыбаясь, следователь Лисовский, ручку он держал вертикально, будто собирался ставить на лист бумаги одни лишь твердые точки, в глаза Жанне Романовне не смотрел, это ему было не нужно, точнее, он просто стеснялся, ему казалось, что в борьбе взглядов с Синицыной он постоянно терпел поражение, зачем же самому подставляться, когда все ясно и разложено по полочкам, осталось только поставить точки над i и предъявить обвинение. Или не предъявить. Можно и не предъявлять, вот в чем проблема. Решать ему — и сейчас он, наконец, сообразит…

— Я заканчиваю, — повторил он. — И у меня к вам последний вопрос. Я хотел бы, чтобы вы ответили точно и коротко, хорошо?

— Хорошо, — сказала Жанна. Она не пригласила следователя в гостиную, провела его в кухню и сесть тоже не предложила, он уселся сам. Лисовский чувствовал себя в квартире Эдика, как дома, и Жанну это раздражало; правда, муж убедил ее, что со следователем нужно вести себя откровенно и не скрывать ни одной мелочи, потому что…

Почему — она, честно говоря, не поняла; в последнее время, после того, как Эдик умер, она вообще стала плохо его понимать, а когда в ее жизни появился Володя, Эдик и вовсе перестал быть для нее светом в окошке — нет, если быть совершенно откровенной, то именно светом в окошке он и стал, всего лишь огоньком, на который она летела, когда ей становилось плохо в этом мире. Раньше Эдик был для нее всем, но тогда он был жив и подавлял ее сущность, в том числе и женскую, до которой, как ей иногда казалось, ему, вообще-то, не было никакого дела.

— Вопрос вот какой, — сказал Лисовский, подняв взгляд и посмотрев Жанне в глаза — установил контакт, теперь, если не поддаваться ее гипнотическому обаянию, он все-таки сумеет отличить ложь от правды. — Веревка, на которой повесился ваш муж… Извините, понимаю, что вам неприятно, но я должен… Этот моток вы приобрели в хозяйственном магазине напротив вашего дома ровно за сутки до… э-э… трагедии. Верно?

— Если вы спрашиваете… — Жанна и сама только что вспомнила: да, заходила в магазин, длинный и узкий, очень неприятный во всех отношениях, потому что там был постоянный полумрак, и в торговых залах покупатели терлись друг о друга боками, особенно когда было много народа, и, может быть, именно из-за тесноты продавцы тоже не отличались вежливостью. Веревку ей продала Соня, толстуха лет пятидесяти, мрачная, как Достоевский на известной картине, Жанна еще спросила, нет ли какого-нибудь пакета, ей не хотелось нести моток в руке, а сумки с собой она не захватила, так уж получилось, вышла из дома, перешла улицу… «Нет ничего, — буркнула Соня, отталкивая от себя веревку на противоположный конец прилавка. — Так донесете. Не белье, чай, вешать».

Почему она так сказала? Что имела в виду? Не могла ведь Сонька предвидеть, что произойдет на следующий день. Не могла, конечно, Жанне и самой это в голову прийти не могло, ничто не указывало на трагедию.

Почему она купила веревку и понесла домой, к Эдику?

— Вы что-то сказали? — переспросила Жанна.

— Я спрашиваю, — терпеливо повторил следователь, — для чего вы купили веревку?

— Какую веревку? — Жанна опустила взгляд, Эдик не хотел, чтобы она говорила о веревке, ему это было неприятно, и, к тому же, откуда следователь мог знать, что моток принесла в дом именно она? Его ведь при этом не было? — Не понимаю, о чем вы говорите.

— Жанна Романовна, мы договорились, что вы коротко и честно ответите на вопрос, и я поставлю точку в этом деле. Если хотите подробности… Меня заинтересовало, почему у вашего… у Ресовцева оказался непочатый моток веревки, который он использовал для… Там даже бирка упаковщика осталась, она упала на пол, когда он разматывал моток, наши эксперты эту бумажку нашли и приобщили… А дальше просто, сами понимаете. Рядом с домом, где жил Ресовцев, хозяйственных магазинов нет, рядом с его институтом есть, но там Ресовцева никто не видел, а если видели, то не запомнили. Напротив вашего дома расположен хозяйственный магазин, и я спросил там… Продавщица Примакова Софья Игоревна вас прекрасно запомнила, Жанна Романовна. Она — по ее словам — ненавидит такой тип женщин…

— Это каких? — ошеломленно спросила Жанна.

— Самостоятельных, уверенных в себе, внутренне талантливых, в общем, самодостаточных.

— Она так вам и сказала?

— Нет, конечно. Боюсь, Примакова таких слов не знает, но смысл выразила вполне отчетливо. Вы купили у нее моток веревки в одиннадцать часов семнадцать минут шестнадцатого числа, то есть за сутки до трагедии…

— А такая точность откуда?

— По копии чека, Жанна Романовна, в кассовом аппарате сохраняются копии, вы должны знать, сами в этой области работаете, верно?

— Допустим, — сказала Жанна, припоминая новые подробности. Когда она выходила из отдела — чтобы выйти на улицу, нужно было миновать секцию электротоваров, — продавщица вслед ей сказала: «По тебе эта веревка и плачет». Она обернулась, но толстая Сонька уже обслуживала другого покупателя, в сторону Жанны не смотрела. Неужели послышалось? Так явственно…

— Допустим, — повторила Жанна. — Ну и что? Я совершенно забыла… Сейчас вы напомнили, и я вспомнила. И продавщицу вспомнила, неприятная женщина, у нее, должно быть, какие-то сексуальные проблемы, она на всех мужчин смотрит взглядом голодного удава.

— Правильно! — воскликнул Лисовский. — Вы это точно определили. Но на мой вопрос все-таки не ответили: зачем вам понадобилась веревка?

— Наверно, белье вешать, — сказала Жанна. Ответ сформировался в ее сознании, но говорить вслух то, что ей сейчас подсказывал Эдик, было бессмысленно. Совершенно не нужно. И глупо, ко всему прочему. — Зачем еще нужна веревка?

— Мало ли… — протянул Лисовский. — Вы же знаете, для чего ее применил Ресовцев. А если бы веревки в доме не оказалось…

— Вот оно что! — догадалась наконец Жанна, уловив ход мысли следователя. — Значит, я специально купила этот моток, принесла, оставила на видном месте, чтобы… Откуда я могла знать, что Эдик… что он…

— Сейчас! — оживился Лисовский, ему хотелось продемонстрировать, как он хорошо поработал с уликами и показаниями. — Это я вам сейчас объясню, а вы меня поправьте, если что. Владимир Терехов был у вашего мужа в тот же вечер, провел с Ресовцевым час, они спорили и, возможно, даже произошло рукоприкладство. Во всяком случае — это я вам так, для сведения, — на запястье вашего мужа эксперты обнаружили кровоподтек, будто руку кто-то очень крепко сжал. Вряд ли он стал бы сам… А вы, Жанна Романовна, встречались с Тереховым — у меня нет сведений, происходили ли такие встречи раньше, я просто не успел еще опросить, это отнимает время… Но после гибели вашего мужа вы с Тереховым точно встречались.

— Господи, — ошарашено сказала Жанна, — вы следили за мной?

— Почему следили? Есть люди, у людей есть глаза, а мы задаем вопросы.

— Не пойму, к чему вы ведете.

— Вот к чему. Ресовцев по телефону обвинил Терехова в убийстве, а потом взял и повесился. А у Терехова в тот день книга вышла, которую написал на самом деле ваш муж. Откуда мог Терехов получить рукопись? Эксперты говорят: из компьютера Ресовцева. Ваш муж ее сам и переслал. Он был психически болен? Нет, у меня справка из поликлиники. Совершенно здоровый человек, обращался несколько раз по поводу острого респираторного заболевания… Вы улавливаете? Не мог ваш муж переслать файл Терехову, а вы могли, вы тоже — и только вы — бывали в этой квартире, в том числе в отсутствие мужа.

— Глупости, — сказала Жанна.

— А раньше вы встречались с Тереховым? — продолжал Лисовский. — Когда, собственно, вы с ним познакомились?

— После… Я позвонила ему и сказала, что он убийца.

— А раньше вы…

— Раньше я понятия не имела о существовании этого человека.

— Почему же вы решили, что он — убийца?

Жанна молчала. Это вопрос ей много раз задавал Володя, и всякий раз ее ответы немного отличались друг от друга. Что-то менялось в ней самой, в ее отношении к мужу, к Володе, к самой себе, к вещам, к миру. Слова, сказанные Эдиком год или даже три года назад вдруг приобретали неожиданное и истинное значение, но истинное — не всегда означало правильное в какой-то конкретной жизненной ситуации. Или наоборот — истинное в жизни, если судить по делам, по объективным уликам, по логике, наконец, не всегда правильно по сути, а суть не сразу становится понятной, и этот молодой следователь тоже поймет в конце концов, что он уже не тот, каким был в начале расследования, и выводы его отличаются от тех, какие он мог сделать несколько дней назад, и говорить с ним нет никакого смысла, нужно просто ждать…

Жанна молчала, изучала взглядом пуговицу на рубашке Лисовского. Пуговица почти оторвалась, держалась на честном слове, видимо, у Лисовского не было женщины, которая ему пришивала бы пуговицы. И маленькое зеленоватое пятнышко на рукаве, у манжета, скорее всего, от какого-то фрукта, от яблока, наверно, стиральная машина такие пятна не берет, а руками ему никто не стирает.

— Почему вы решили…

Ничего я не решала, — подумала Жанна, — неужели непонятно, что слова, как и все в этом мире, имеют несколько измерений? Слово обозначает то, что записано в словаре, но то же слово обладает эмоциональным смыслом, в словаре не записанным, и смыслом энергетическим, влияющим, смыслом удара, который может изменить человека. И есть еще иной смысл — как у энергии, как у движения, как у всего на свете, что мы считаем материальным и что на самом деле…

— Господи, — сказала она вслух. — Эдик, не надо так. Я повторяю за тобой, зачем…

— Что? — не понял Лисовский, и брови его изогнулись, будто два турецких ятагана, готовых отсечь голову неверному.

— Я не вам, — быстро сказала Жанна. — Просто с собой…

С собой? Не с собой она разговаривала — то есть, именно с собой и ни с кем больше, но тогда и со следователем ей нужно быть откровенной, потому что…

— Я спрашиваю вас, — терпение у Лисовского начало иссякать, ему не нравилось допрашивать женщин, они обычно даже на самые логичные доказательства реагируют странно, не так, как мужчины. Там, где мужчина под давлением улик давно признался бы, женщины как ни в чем не бывало выдумывают новую фантастическую историю и не смущаются от того, что с логикой в их версии событий не все в порядке. Жанна Романовна сначала показалась Лисовскому женщиной иной формации — самодостаточная, типичная современная бизнес-леди, с такими он тоже имел дело, логика у них странная, но все-таки приближенная к мужской — профессия заставляет меняться. Похоже, что жена Ресовцева сыграла главную роль в его странной гибели — не без помощи Терехова, конечно, но решала, по-видимому, она, а не этот тюфяк, готовый пользоваться результатами чужих трудов, но вряд ли способный что-то создать сам — будь то приличный роман или любовная связь, или, тем более, убийство мужа любовницы, представленное как самоубийство.

— Я спрашиваю вас, — повторил Лисовский и замолчал, потому что неожиданно подумал: надо было поменять рубашку, я ведь хотел, в шкафу висела сиреневая, а я все-таки надел эту, у нее вторая пуговица сверху болтается, как голова повешенного. Надо было еще вчера пришить, но вчера я вернулся домой поздно, и все оказалось так неудачно, то есть сначала было хорошо — Ольга, машинистка из общего отдела, на меня давно посматривала, не скажу, что особенно нравилась, но, в конце концов, если женщина сама хочет… Господи, каким она оказалась ничтожеством, слова связного не сказала, «ой» и «ай», и по глазам было видно, что не разговоры ее занимали, а то, что, по ее мнению, определенно последовало бы после сытного ужина с вином и танцами — и сколько мужчин она уже так… А ведь мы с ней одинаковы, с Ольгой этой, — думал Лисовский, приглаживая указательным пальцем почти оторвавшуюся пуговицу, — ищем оба, ищем как можем, и при иных обстоятельствах, конечно, я повел бы ее к себе и уложил в постель, и все было бы замечательно, потому что я это умею, да и она, судя по всему, тоже, но какая была бы тоска потом, сегодня поутру, когда понимаешь, что дальше ничего не будет, и она это понимает, но не хочет принять, потому что сама навязалась и все просчитала — все, кроме моего, не в ее сторону направленного одиночества…

А в чью?

Лисовский с корнем вырвал пуговицу и положил на стол рядом с блокнотом. Жанна улыбнулась и, протянув руку, взяла пуговицу, подержала между пальцами, сжала большим и указательным, ни о чем она при этом не думала, разве только о том, что сейчас может произойти нечто.

Пуговица, будто скользкий обмылок, протекла между пальцами, упала на стол, покатилась колесиком до края и исчезла.

— Извините, — сказала Жанна. — Я потом достану.

— Ничего, — механически отозвался Лисовский. — Я сам.

Он наклонился, но под столом пуговицы не оказалось, должно быть, укатилась под диван или журнальный столик, ну и ладно, хотя не следовало допускать, чтобы Синицына… Лисовский увидел ее тесно прижатые друг к дружке ноги без чулок, в темно-серых туфельках на низкой подошве, острое чувство кольнуло его — совершенно неопределенное и неопределимое, — и он выпрямился с осознанием того, что расследование пошло прахом: Синицына ни в чем не сознается, а улики — ему и раньше было это понятно — исключительно косвенные, доказать он ничего не сможет, и не нужно было вообще браться за это безнадежное дело.

— Жанна Романовна, — сказал он, — вам, скорее всего, удастся выйти из этой грязной воды сухой и, возможно, даже без единого пятнышка. Но ведь это вы с Тереховым довели вашего мужа до самоубийства, это так же очевидно, как то, что…

— Вы хотели задать вопрос, — перебила Жанна. — Передумали?

— Нет, — покачал головой Лисовский. — Просто понял, что правдивого ответа не услышу.

— Тогда, — сказала Жанна, — я задам вопрос сама и сама отвечу. Правда, это будет не тот вопрос, что хотели задать вы. Сколько нас в этом мире? Эдик думал — трое, но, скорее всего, четверо. Вы — четвертый. Это очень редко бывает. Может, это вообще единственный случай в природе. Обычно все иначе. Эдик мне рассказывал, как получается по его расчетам, но я воспринимала на эмоциях и сразу забывала, слишком это было для меня сложно… Может, он и с собой покончил именно потому, чтобы вы это следствие повели, вы, а не кто-то другой. Если бы другой, он бы поступил иначе…

— О чем вы говорите? — ошеломленно спросил Лисовский. Синицына была не в своем уме — вот почему отрицала очевидное, это же надо: Ресовцев повесился, потому что знал, что он, Лисовский, поведет его дело! Да она просто…

— Разве вы не понимаете? — сказала Жанна. — Он вас чувствовал, я теперь понимаю… Нет, знаю. Вы тоже поймете. Послушайте… Олег…

— Леонидович, — подсказал Лисовский, вспомнив отца, которого терпеть не мог, и не только потому, что тот бросил их с матерью, а потому еще, что все время что-то жевал, с утра до ночи, а может, и по ночам тоже, челюсти его постоянно были в движении, как у хомяка, и Олега это выводило из себя; мама говорила, что папа голоден, потому что у него язва желудка, и есть ему нужно мало, но часто, а получалось — очень мало и постоянно, и, Господи, почему это так раздражало?

— Олег Леонидович, — сказала Жанна, — сколько преступлений вы раскрыли?

— Не знаю, не считал.

— Ни одного, — сказала Жанна.

— Почему ни одного? — обиделся Лисовский. — По результатам проведенных мной расследований состоялось… сколько же?.. да, пять судебных решений, и все положительные.

— То есть, пять человек по вашей милости угодили в тюрьму, — сказала Жанна.

— Больше. По делу об ограблении ларька в Теплом Стане на зону отправили четверых, а по делу о драке на рынке — трех человек, так что если говорить об общем счете…

— Вы их любили, этих людей? — задала Жанна неожиданный вопрос, и Лисовский ответил резко, не задумываясь:

— Давайте вернемся к допросу, хорошо? Я спрашиваю, вы отвечаете. И по делу о смерти вашего мужа.

Все. Хватит. Расслабился, как овечка на пастбище. С чего бы? Интересно, куда делась пуговица? Почему-то Лисовский был уверен в том, что ее нет не только под столом (в чем он успел убедиться), но и под диваном, и под журнальным столиком, и вообще…

— Хорошо, — кивнула Жанна.

Лисовский нервным движением придвинул к себе блокнот и спросил наконец то, что хотел узнать с самого начала и в чем до последнего мгновения не отдавал себе отчета:

— Какая из работ вашего мужа стала причиной всех последовавших событий? «Вторжение в Элинор» — следствие. А причина? «Непредставимый Мир»? Или «Нематериальное»? Или… Что?

— Вы все это читали? — удивленно сказала Жанна.

— Нет, не читал. То есть, просматривал, конечно, чтобы понять… Так какая работа стала причиной?

Жанна покачала головой, вспоминая.

— Он не опубликовал… Статья есть только в компьютере, файл называется «universe», Вселенная. Читали?

— Нет. Надо будет…

— Прочитайте, — решительно сказала Жанна и поднялась, отчего Лисовский показался ей при взгляде сверху пришибленным и замученным. Что-то у него шевелилось в сознании, это ясно, о чем-то он думал, пытался понять — не в преступлении, которое анализировал совершенно неправильно, а в самом себе.

Пришло это к нему неожиданно, беспричинный недуг, когда думаешь о чем-то, не понимая, и не представляешь, почему предметы, всегда занимавшие положенные им места, исчезают, а в неположенных местах появляются предметы, которых там не было и быть не могло. Пуговица, три дня висевшая на ниточке… Он специально не надевал эту рубашку, все забывал пришить злосчастную пуговицу.

О чем я, подумал Лисовский, почему эти мысли, перемешиваясь, как овощи в салате, лезут в голову, и все путается? Жанна Романовна Синицына смотрела на него сверху вниз, и он не только не мог сказать ни слова, но даже не мог сдержать и направить в какое-нибудь русло запутавшиеся мысли, среди которых неожиданно, будто вспыхнувший в ночи фонарик, появилась одна и смела остальные. О чем он думал минуту назад? О том, что Ресовцев был, несомненно, человеком особенным, и если сейчас найти файл с названием universe и прочитать статью, случится то, что представит все это дело в ином, правильном свете…

— Ну, — нетерпеливо сказала Жанна и пошла к компьютеру, стоявшему в бывшей комнате-кабинете мужа. Компьютер был выключен из сети, а энергетический кабель Лисовский вчера еще изъял, чтобы никто до окончания экспертизы компьютером пользоваться не мог и информацию не повредил. Сначала Лисовский не собирался изымать информацию — ему была не интересна научная хренотень, которой пичкал свои мозги погибший Ресовцев, теоретическая физика не имела к факту самоубийства никакого отношения, а обнаруженная интимная связь вдовы и писателя лишь укрепила следователя в сделанном выводе. Глупом выводе, ошибочном. Изъять кабель он решил на всякий случай — возможно, на жестком диске была информация, объяснявшая отношения Ресовцева с его женой, странные отношения, но, видимо, достаточно распространенные в нынешней научной среде — что он о ней знал, о среде этой, в конце-то концов?

Лисовский пошел следом за Жанной, голова у него раскалывалась, точнее, уже раскололась, и обе половинки воспринимали мир независимо друг от друга, левым глазом смотрело правое полушарие, правым — левое, и думали они тоже отдельно.

Если верить левому глазу, вдова Ресовцева направилась к аппарату, стоявшему напротив окна в кабинете, села в крутящееся кресло и обернулась, чтобы посмотреть — идет ли он следом.

А правый глаз показывал левому полушарию мозга, что Жанна Романовна вместо того, чтобы сесть за компьютер, опустилась на колени, выдвинула из ниши под столом металлическую коробку, не нашла энергетического кабеля и подняла на Лисовского вопросительный взгляд.

Что это? — подумал следователь. Одна женщина сидела в кресле и смотрела на него, будто не она, а он был подозреваемым в деле о гибели человека, а другая женщина — черт, почему другая, та же самая, конечно, хотя этого быть не могло! — стояла на коленях и смотрела, будто… Да точно так же и смотрела — будто она была следователем, а он подозреваемым.

— Провод, — сказали обе женщины. — Вы его забрали.

— Э… Да, — согласился Лисовский.

— Неважно, — сказали Жанны. — Это совершенно неважно.

Они поднялись с колен и с кресла, вошли друг в друга, будто им было не привыкать поступать так со своими телами, и, оглядевшись вокруг (Лисовский уже не мог воспринимать Жанну Романовну, как одно существо женского пола, теперь, что бы она ни делала, он видел в ней двух женщин, временно слившихся воедино, но обычно — наверно, тогда, когда никто не мог за ними следить, — существовавших раздельно, будто сиамские близнецы, или нет, почему сиамские, они ведь сросшимися должны быть, спинами, например, или макушками, а у Жанны Романовны срослись души, а не тела, но и тела тоже могли срастаться и даже врастать друг в друга, чему он только что был свидетелем), сняли с полки толстую книгу, на корешке которого Лисовский успел прочитать «Физическая энциклопедия, том 3», а буквы заметить не успел, Жанна Романовна подняла книгу над головой и швырнула в стену, том распахнулся в полете, страницы повисли и болтались, зрелище показалось Лисовскому невыносимо неприятным, и он на мгновение закрыл глаза, скорее просто мигнул, но за это время книга исчезла, была — и не стало, только воздух в комнате потеплел, пахнуло как из печки, не печки даже, а из огромного котла с ослепительно жаркой леткой.

Лисовский отпрянул и крикнул на обеих Жанн, чтобы прекратили глупые шутки и перестали нарушать последовательность следственных мероприятий. Впоследствии он, впрочем, не мог вспомнить, крикнул ли на самом деле или только хотел. Жанна теперь была одна, тело у нее было одно и душа тоже, это он почему-то воспринимал так ясно, будто знал, где именно в ее теле душа расположена, и как она воспринимала его, следователя Лисовского, пришедшего вовсе не для того, чтобы ему показывали фокусы, отвлекая от дела.

Жанна, между тем, села в кресло перед компьютером, как сидела полминуты назад, протянула руки к клавиатуре, и аппарат влючился сам, — это поразило Лисовского только в первый момент: как такое могло произойти, без кабеля, без электроэнергии, сам по себе, чушь, такого не бывает, цирковой номер, надо посмотреть, как она это устраивает… — на экране возникли не облака и не стандартная заставка «Окон», а лицо человека, объемное, глубокое и вечное, и, что сразу определил Лисовский каким-то органом чувств, ранее в его организме не задействованном, а сейчас вдруг включившимся, — человеком этим был он сам, и существовал он не в трехмерном объеме, а в более глубоком, чем три известных ему с детства, измерении.

— Вселенная, — сказал он сам себе, прочитав это слово по губам самого себя, стоявшего напротив себя в мире, где он был самим собой, и понимание уже было в нем, но еще не собранное, лежало отдельными блоками, логическими и эмоциональными конструкциями.

— Вселенная, — повторила Жанна Романовна, — это бесконечномерная система. Вселенная состоит из бесконечного числа измерений, материальность которых оспорил бы любой приверженец традиционных понятий. Во Вселенной есть бесконечное число материальных измерений, среди которых четыре классических — пространство-время — составляют столь малую и пренебрежимую по сравнению со всеми остальными долю, что в размышлениях об эволюции мироздания наш привычный мир не стоит даже принимать во внимание. Хотя учитывать трехмерие, движущееся строго вперед по направленной в будущее оси времени, конечно, необходимо.

Эти слова, которые на самом деле были не словами, а невысказанной мыслью, произносила, естественно, не Жанна Романовна и не сам Лисовский, даже не его второе «я», глядевшее из глубины — не экрана, которого вроде бы и не существовало больше, — а космоса, которого, впрочем, тоже не было, потому что космос ограничен теми же тремя измерениями, а перед ним открылось большее, и Лисовский понял, наконец, что о Вселенной с ним говорил погибший Эдуард Викторович Ресовцев, это была не запись, а живая мысль, которую Лисовский впитывал так же естественно, как в детстве — молоко матери, точнее — молочную смесь из бутылочки детской кухни поликлиники номер 135, потому что у матери молоко пропало на пятый день после его рождения, она и так была женщиной субтильной, а тут еще супруг, которого она не любила и замуж вышла просто потому, что понимала: никто больше ее не возьмет, кому она такая сдалась? На пятый день после ее возвращения из роддома муж так на нее наорал — и из-за чего, из-за ерунды, неправильно в прихожей поставленных тапочек, носками наружу, а не внутрь, разница-то какая, но она ведь с детства, буквально с детского сада знала, обязана была помнить, что тапочки ставить нужно носками… куда? Господи, в какую сторону — она все время это забывала, вот странно, и в тот день, видимо, забыла, а он устроил такой скандал, что у нее пропало молоко, и сыночек ее любимый, Олежка, вынужден был пить гадость из детской кухни…

Почему Лисовский вспомнил сейчас, как это происходило, хотя помнить не мог, откуда ему помнить, если он был тогда пяти дней от роду?

— Можно подумать, — сказал Лисовский на экране, осуждающе глядя на Лисовского, стоявшего у кресла, в котором тоже сидел он сам, хотя это было не совсем так, и как именно было правильно, он сказать не мог, не думал об этом, — можно подумать, что тебе все это не известно.

— Все это… — пробормотал Лисовский, стоявший у кресла, — известно… Да, я знаю.

Глава двадцать седьмая

Конечно, он знал. С детства знал, еще до того, как Ресовцев заинтересовался законами бесконечномерного мироздания. Не то чтобы он был умнее Ресовцева, но и глупее он тоже не был. Знал то, что и Ресовцев знал, а понимал даже глубже. Но Ресовцев был человеком действия мысли, а он — человеком физического действия, иллюстрацией закона сохранения энергии в его самой неполной материальной форме, той, что учат в шестом, кажется, классе, повторяя древнюю формулировку Махайла Ломоносова о том, что ежели где-то что-то к чему-то прибавится, то сразу же где-то что-то от чего-то (и главное — в том же количестве) убавится.

В общем, не забирай у ближнего то, что тебе не принадлежит, ибо у ближнего в результате убавится, а к тебе прибавится только постольку, поскольку это допускается законом сохранения, непременно потребующим изъятия неправедно полученного и возвращения истинному владельцу.

В таком виде общий закон сохранения и был для Лисовского главным законом материальной природы.

Глупость, сказал он самому и сам себе добавил: — Продолжай. Я хочу понять мысль.

— Да что там, — махнул рукой Лисовский в глубине экрана, — нам просто повезло, что мы четверо родились разумными человеческими существами примерно в одно время и на одной планете, а ведь могло получиться, что я родился бы человеком, а ты — гепардом или, скажем, водяной лилией, а твой подозреваемый Терехов Владимир Эрнстович мог и вовсе быть вулканическим пеплом, осыпавшим склоны Этны после извержения. О Жанночке не говорю — она могла стать и непременно стала бы при ином стечении обстоятельств памятью формы или идеей мирового господства, охватившей умы миллионов… У Жанны всегда это было — поражать массы…

— Да, — сказал Лисовский, стоявший перед экраном в неподвижности, неудобно опершись на левую ногу, — это все понятно. Но в мире, где бесконечное число существ разыгрывают игру жизни в бесконечном числе измерений, мы просто не имели шансов встретиться, чтобы понять собственное единство.

— Да, — сказал Лисовский в глубине экрана, — повезло. А может, не повезло, а настало время природе понять самое себя, вот и сложились именно так обстоятельства, что я должен был создать гипотезу, Володя — внести ее в мир, Жанна — соединить меня с Володей, а твоя роль заключалась в осознании нас, как единого целого.

— Моя роль, — повторил Лисовский, — заключается в том, чтобы разобраться с убийством.

Он действительно думал, что его роль заключалась именно в этом. Он думал так каждый раз, когда ему поручали сложное дело — убийство, вооруженный грабеж; правда, происходило это нечасто. В свои двадцать шесть Лисовский считался хорошим работником, исполнительным, но без фантазии, так, во всяком случае, говорил ему майор, а что такое фантазия в его представлении, Лисовский прекрасно знал, и такая фантазия ему была не нужна.

Воображение у майора было действительно богатым — как-то Лисовскому, тогда еще салаге, только что пришедшему после юрфака, довелось посидеть на расследовании, которое майор проводил по случаю кражи импортного плаща у «гостя столицы», командировочного из Тирасполя, возмущенного московскими порядками, а точнее — их полным отсутствием. «Найдем, — уверенно говорил майор, делая записи в протоколе, — и плащ найдем, и вора тоже, не сомневайтесь. Да, плащ… когда вы его покупали?» «Не помню, — раздраженно отвечал потерпевший, — какое это имеет значение?» «Все имеет значение, — твердо сказал майор. — Итак, когда же?..» «Ну, года три назад… не помню точно». «Значит, плащ не новый, бэ-у, — фиксировал майор. — Говорите, очень дорогой? Какая фирма?» «Японский плащ, — горячился потерпевший. — Я за него полтораста баксов выложил!» «Это сколько по нашему на тогдашние деньги?» — сам пересчитывать майор не собирался, как, впрочем, и верить потерпевшему на слово. «Много! Полторы моих зарплаты!» «Да, — склонил голову майор. — И надевали много раз? Я имею в виду изношенность»… «Надевал, конечно». «Есть потертости? Это нужно знать, чтобы найти. Опишите, в каких местах». Потерпевший описал, майор зафиксировал и, пожевав губами, сказал, в глаза потерпевшему не глядя: «Ну, тогда плащ действительно… сейчас бы за него больше тысячи деревянных не дали, верно?» «А я его продавать не собирался!» «Конечно, — согласился майор. — Я это так… в порядке интереса. Вряд ли он сейчас больше тысячи?» «Ну… да», — согласился потерпевший, не подозревая еще, что беседа с милицейским начальником уже близится к концу. «Запишем, — пробормотал майор, — а вы тут подпишите. Очень хорошо. Можете идти, до свиданья!» «И что мне дальше делать?» — спросил потерпевший, полагая, что его вызовут на опознание плаща не позднее, чем завтра утром, так что не лучше ли подождать прямо на месте… «Да что хотите», — равнодушно бросил майор, покосившись в сторону Лисовского, тоже еще не врубившегося в тонкую логику начальства. «То есть», — продолжал потерпевший недоумевать из-за неожиданной смены милицейского настроения. «Свободны! — рявкнул майор. — Ходят тут по мелочам. По закону милиция проводит розыск, если стоимость украденных вещей превышает тысячу рублей. Это ваша подпись? Ваша. Сами сказали: плащ больше тысячи не тянет. Так что искать это барахло мы не обязаны и не будем. И без того дел полно»…

Фантазия следователя у Лисовского была задавлена в зародыше — мыслить, как майор, у него не получалось, а вести расследование по-своему ему позволяли лишь в том случае, если майор после беглого изучения обстоятельств приходил к выводу, что дело — полная безнадега. Убийство в пьяной драке, например, где семеро лупили друг друга всеми предметами, попадавшимися под руку, и излупили таки одного до потери сознания и последовавшей смерти, но хотя труп был налицо, никто из шести, оставшихся в живых, придя в себя после опохмела, не мог вспомнить, кого бил, чем, когда и, главное, почему.

Такое дело и получил Лисовский в первый день своей службы. Потом были другие дела — не лучше первого и, естественно, не интересней. Но если не было, как говорят философы, качества, то с количеством, напротив, все было в порядке — три или четыре дела у Лисовского в производстве были всегда, но за три года его работы в отделе до передачи в прокуратуру — не говоря уж о суде — дошли всего пять.

Дело о смерти Ресовцева досталось Лисовскому, как манна небесная — евреям, пересекавшим Синай. Иными словами — нежданно-негаданно, когда он совсем иссох в своем закутке. Впрочем, было в его назначении на дело Ресовцева что-то мистическое, но что именно — он долго не понимал, как не понимал много лет, почему его с детства влекло решать криминальные задачи, хотя он терпеть не мог трупов и боялся вида крови, даже собственной — от порезанного пальца или из носа.

Мать Лисовского Мария Семеновна Волобуева всю жизнь свою проработала в театре имени Гоголя, одно время захолустном и плохо посещаемом, а потом пошедшем в гору и превратившемся в престижный. Правда, за тридцать лет службы, переиграв сотню ролей, Волобуева так и не выбилась в премьерши, не получила ни одной главной роли или даже роли второго плана — максимум, что ей доверял любой из десятка сменившихся в театре режиссеров, это сопровождать героиню в ее прогулках и тайных эскападах или приносить на сцену горячие напитки с традиционным «Кушать подано» в его самых различных вариациях.

Сына своего Мария Семеновна учила, что жить на третьих ролях не менее интересно, чем на первых, но Олег даже в малолетстве почему-то прекрасно понимал, насколько эта позиция уязвима, советов матери не слушал и даже не слышал, твердо зная, что если ему в жизни доведется играть только роли третьего плана, то лучше уж не играть вообще. Как можно прожить жизнь, не играя в ней никакой роли, Олег себе не представлял, но полагал, что разберется с этой проблемой, когда она действительно станет для него главной.

Отца Олег толком и не знал, отец бросил их с матерью, когда сыну было три года, — по его словам, которые как-то процитировала мать в разговоре с подругой, бросил, оказывается, потому, что женился на гордой полячке, а получил тихую мышку. Отец поддерживал их материально, но Олег очень долго не имел представления — были ли отцовские деньги официальными алиментами или передавались от щедрот и добровольно, как признание вины. Уже окончив школу и поступив в университет, — мать к тому времени умерла от скоротечного рака крови, — Олег заинтересовался юридической стороной родительских отношений и, покопавшись в семейном архиве, нашел копию решения суда о присуждении алиментов, которые отец обязывался выплачивать до достижения сыном восемнадцатилетнего возраста.

Олегу в то лето как раз исполнялось восемнадцать, и он с ужасом думал о том, как жить, если — а точнее когда — отцовские деньги перестанут поступать. Он знал, конечно, — теоретически, — что многие молодые люди его возраста разгружали вагоны, причем некоторые делали это не для того, чтобы выжить, но чтобы иметь карманные деньги и жить независимо от вполне кредитоспособных родителей. Разгружать вагоны, как и таскать тяжелые ящики в магазинах, Олег не хотел, ничего иного для получения заработка вокруг себя не видел, а в ноябре — через два месяца после начала учебы на первом курсе — переводы действительно поступать перестали, стипендии, которую Олег получал, хватало лишь на то, чтобы оплачивать квартиру, такое уж оказалось совпадение — копейка в копейку, и новоиспеченный студент-юрист подумывал о том, какой выход из создавшегося положения более пригоден для мужчины: бросить вуз и пойти в армию, где его ждали, как он знал, неисчислимые мытарства дедовщины, но все-таки два года хоть какой-то устойчивости, если, конечно, он не загремит в Чечню, что почему-то (может, в силу его оптимистического характера) представлялось ему маловероятным, или продолжать учебу, а на жизнь зарабатывать репетиторством — занятие это было уважаемым и прибыльным, но опыта в репетиторстве Олег не имел никакого, клиентуры у него, конечно, тоже не было, да и кто пошел бы в ученики пусть и к бывшему отличнику, но парню без опыта, только что окончившему школу и представления не имевшему ни о каких методиках преподавания?

Подумав, Олег сделал единственное, что, как ему казалось, он мог сделать в подобной ситуации — пустил по факультету слух, что студент Лисовский почти бесплатно пишет для желающих контрольные и курсовые работы: не только для однокурсников, но и для студентов более старших курсов вплоть до последнего. «Почти бесплатно» означало — за пятую часть месячной стипендии, сумма действительно настолько незначительная, что ее могли себе позволить не только дети обеспеченных родителей, каких в институте было более чем достаточно, но даже — время от времени — самые бедные студенты, те, что разгружали по ночам вагоны.

Олег надеялся, что подсобный заработок позволит ему сводить концы с концами. Каково же было его удивление, когда спустя семестр количество контрольных, которые ему приходилось выполнять, превысило число студентов в его группе, и у него не оставалось времени не только для того, чтобы пойти в кино с Леськой, девушкой, понравившейся ему еще на первом экзамене по литературе, но даже и для того, чтобы готовить себе приличную пищу — после смерти матери Олег наловчился варить замечательные борщи и жарить более чем приемлемые котлеты из дешевого магазинного фарша.

У него появились деньги, чтобы покупать не фарш, а натуральное, даже не мороженое мясо, но времени на приготовление не оставалось никакого — не было времени даже для сна, ложился Олег в два-три часа, вставал в семь, чтобы успеть на занятия.

Лекции ему мало что давали, он на первых занятиях понял, что знает все, о чем ему рассказывали преподаватели, не только то, что положено по программе, но и то, что нужно будет изучать в следующем семестре, и через курс, и даже потом, в год окончания учебы. Олег не представлял, откуда являлись эти знания — он и не мог по собственному желанию вытащить из памяти ничего, что было бы сложнее школьного курса истории или литературы. Если бы его спросили просто так, остановив на улице или в коридоре, какая статья Уголовного Кодекса Российской Федерации карает и на какой срок за сокрытие от налоговой полиции поступающих финансовых сумм, ответить он не смог бы ни слова. Но когда ему какой-нибудь замученный личными делами, не оставлявшими времени на учебу, пятикурсник приносил задание для курсовой, посвященной именно такого рода нарушениям законности, и они договаривались об оплате, и Олег садился за стол, обложившись учебниками и потрепанными томиками УК, что-то неожиданно происходило то ли с памятью его, то ли с подсознанием, то ли даже не с ним самим, а с окружавшей реальностью, но, как бы то ни было, в его мозгу возникали сами по себе нужные формулировки и необходимые выводы, которые он записывал, абсолютно не задумываясь о том, правильно это или игра его фантазии, за которую заказчик получит не «отл» в зачетке, а от ворот поворот.

Над физическими причинами странной своей особенности Лисовский не задумывался — времени не было, да и желания тоже. Его личных учебных дел эта способность никак не касалась, и собственные курсовые он вынужден был готовить, читая нужные книги и не узнавая тексты, которые буквально минуту назад цитировал наизусть, когда писал для очередного заказчика очередную курсовую на аналогичную тему.

Клиентов у Олега хватало, денег, в результате, тоже, и странное дело: никто из студентов (тем более, студенток) ни разу не поинтересовался — что, собственно, этот вундеркинд делал в университете, почему со скрипом переходил с курса на курс, если он еще при поступлении знал все, чему будут обучать в последнем семестре.

Кто-нибудь иной на месте Лисовского наверняка заинтересовался бы собственными странными способностями и попробовал понять их природу. Олега же причины интересовали не больше, чем прошлогодний снег. Он жил, не имея ни минуты свободного времени, и когда пришла из Омска телеграмма о том, что отец его скончался после тяжелой непродолжительной болезни, на похороны Олег не поехал, и не потому, что поездка стоила минимум две месячных стипендии, в деньгах к тому времени он не нуждался, у него просто времени не было, он не мог позволить себе потратить два или три дня на путешествие, когда перед ним лежали минимум семь еще не выполненных курсовых. Он уже взял задаток, невозможно было отказать. Да и не помнил он отца. И помнить не хотел.

Будучи на последнем курсе, он женился, наконец, на Лесе, которая сама сделала ему предложение, поскольку ей надоело быть предметом его ненавязчивых ухаживаний — другие ребята к ней не клеились, поскольку все считали ее девушкой Олега, а Лисовского слишком уважали, чтобы встревать с ним в конфликты. Для Леси, учившейся на факультете международного права, Олег делал курсовые бесплатно, даже не за поцелуй, предложенный ею как-то в обмен на выполнение сложного задания. Олег мог потребовать чего-то более существенного, чем поцелуй, но ему это и в голову не приходило. В конце концов Леся взяла бразды правления в свои руки и женила на себе этого странного парня.

После вуза Олега направили в Шестое отделение помощником оперативного уполномоченного, а Леся поехала на стажировку в Финляндию — вместе с сыном, которому исполнилось полгодика, — упускать такую возможность, по ее словам, было нельзя, а муж несколько месяцев мог потерпеть, жил же он сам столько времени до их свадьбы. Зато потом…

Олег прекрасно понимал, что никакого «потом» не будет — его странная способность знать то, чего он знать не мог, подсказала ему во время бдения на дежурстве в отделении милиции, что назад Леська из Финляндии не вернется; просто возникло у него в голове это знание, не предположение или опасение, а именно твердая и окончательная убежденность, как убежденность правоверного мусульманина в существовании Аллаха и Мохаммеда, пророка его.

Он мог бы отговорить жену от поездки, она послушалась бы, пусть и пилила бы его потом всю жизнь, но Олег не стал этого делать, потому что за годы, в течение которых он пользовался своей способностью «знать незнаемое», успел убедиться — то, что приходило ему в голову, имело характер данности, а не вероятности. Если ему это показали, значит, так оно и будет, и нельзя с этим бороться. И незачем.

Леська с сыном уехали, и через два месяца письма от нее, приходившие сначала по три раза в неделю, вдруг иссякли, как ручей, пересохший в жаркий летний зной. А еще неделю спустя — Олег все это время был занят на работе расследованием безнадежного дела о краже в магазине готового платья — Леська позвонила и сказала, что влюбилась в финна, с Олегом разводится, а сына оставляет себе, как память о былом счастье.

Когда майор передал Лисовскому дело о смерти Ресовцева Виктора Эрнстовича, Олег не был законченным женоненавистником, но вел себя на людях так, будто все женщины мира олицетворяли собой зло, подлежавшее искоренению.

Жанна Романовна, вдова покойного физика, не то что ему не понравилась, напротив, Лисовский сразу понял, что ее обаяние доставит немало хлопот и неприятностей в предстоявшем расследовании, но эта самая Жанна Романовна производила на него впечатление, которого он не ожидал, впечатление совсем из другой области человеческого восприятия — будто не женщина она была и не дьявол в юбке, и не важный свидетель, и даже не подозреваемая в совершении убийства мужа (вполне, кстати, возможный вариант, учитывая приобретенную ею веревку), нет, гражданка Синицына представлялась ему существом бесконечно от него далеким и бесконечно близким, своим, родным до такой степени, что всякие отличия в походке или манере держать голову казались несущественными.

И странным образом Лисовский с самого начала знал, что только он один с его способностью черпать информацию о неизвестных ему вещах, как это бывало в подзабытые уже студенческие годы, способен будет в этой странной истории разобраться.

Сначала он был уверен, что убила мужа Жанна, поскольку жизнь с этим человеком, должно быть, в какой-то момент показалась ей хуже ада и, во всяком случае, хуже жизни в колонии строгого режима.

Потом он вышел на Терехова и понял, что ошибался — истинным убийцей был писатель, даже если он пальцем не пошевелил, чтобы сунуть голову Ресовцева в петлю.

И наконец Лисовский понял, что ни Терехов, ни Синицына убийцами быть не могли — для каждого из них смерть Ресовцева в той или иной степени означала потерю себя, а, между тем, суицидальный синдром ни одному из них свойствен не был ни в малейшей степени.

Кто же убил?

Глава двадцать восьмая

— Если ты все это знаешь, — сказал Лисовский из экрана, — то чего же я тут столько энергии зря теряю, из-за тебя целый квартал сейчас без света мучается?

Лицо на экране неуловимо изменилось, на следователя смотрел погибший Ресовцев, но и это изображение стало через секунду другим — лицом писателя Терехова, недоуменным, не понимавшим, что он делал тут, в компьютере, а еще мгновение спустя на Лисовского взглянула с экрана Жанна Романовна, и сразу возникло другое лицо — женщины, о которой Лисовский всегда мечтал и из-за которой в свое время женился на Леське, потому что в ее характере — не в чертах, не в фигуре, а именно и только в характере — было нечто, сближавшее Лесю с женщиной, на самом деле никогда нигде не существовавшей, кроме как в его воображении, и теперь она, реальная, смотрела из глубины экрана, он потянулся к ней, но видение покачало головой и исчезло…

* * *

— Вы видели? — спросил Лисовский. Он стоял у погасшего монитора, и ему казалось, что в экране вспыхивают и сразу гаснут едва заметные световые иголки, будто остренькие шипы странного тропического растения, которое он как-то видел в овощном магазине на Тверской и даже взял в руку, чтобы ощутить исходивший от неказистого плода сухой жар, и тогда в его ладонь, как сейчас в глаза, впились мельчайшие шипы-иголки, он бросил плод на прилавок и поспешил прочь, продавец что-то говорил ему вслед, но он не слышал, он и сейчас ничего не слышал, хотя гражданка Синицына, сидевшая в кресле и смотревшая на него снизу вверх, говорила что-то важное — не только для следствия, но и лично для него, Олега Лисовского. Он не слышал ее слов, а если слышал, то не понимал, а если понимал, то не осознавал этого.

— Вы видели? — повторил Лисовский.

— Что? — сказала Жанна Романовна. — Вы не могли видеть того, что видела я.

— Почему? — спросил он.

Жанна Романовна не ответила, и Лисовский сказал:

— Показалось. Все это мне только показалось, — и добавил: — Сейчас мы с вами поедем к Терехову, и там я задам последние вопросы. Чтобы все, наконец, стало ясно.

— Очная ставка? — улыбнулась Жанна Романовна. — И вопрос, который вы хотите задать: о нашем с Тереховым преступном сговоре с целью доведения до самоубийства моего мужа. Я права?

— Вашего мужа, Жанна Романовна, — ворчливо произнес Лисовский, — я тоже вызову, и он сам скажет, кто довел его до самоубийства, и как называется то, что он сотворил с собой и с нами всеми.

— О! — воскликнула Жанна Романовна и ни слова больше не произнесла — вышла в прихожую, поменяла тапочки на красные туфельки на высоком каблуке, сбежала следом за Лисовским по лестнице, забралась на заднее сиденье милицейского «жигуля» с мигалкой, и они поехали.

Молчали, говорить было не о чем, а скорее — незачем, они и без слов прекрасно понимали друг друга.

На проспекте водитель, лица которого Жанна Романовна не разглядела и не запомнила, увеличил скорость, включил мигалку и сирену, и до дома Терехова домчались за пять минут.

Поднялись по лестнице, звонить не пришлось, дверь распахнулась, никто их на пороге не встречал, но они услышали «Входите!» и вошли, однако и в гостиной Терехова не было, в воздухе плавал лишь его голос, будто невидимое звуковое облачко, отражавшееся от стен и каждый раз менявшее интонации.

— Входите! — повторял Терехов на разные лады, а когда Жанна Романовна направилась в кухню, потому что ей показалось, что голос доносился оттуда, звуковое облачко, в очередной раз отразившись от стены, раздраженно потребовало:

— Дженни, здесь я, иди скорее!

В кабинет, разумеется. Лисовский вошел туда первым, а Жанна Романовна замешкалась, чтобы поймать облачко — оно хотя и было невидимым, но на слух его положение легко угадывалось, Жанна Романовна поймала голос в ладонь, смяла и уронила на пол.

Терехов сидел перед компьютером, по экрану бегали цветные пятна. Лисовский встал за креслом, а Жанна Романовна, сбросив туфельки, села на пол. Подошел и Ресовцев, он не стал ни садиться, ни стоять, он здесь просто был, и его присутствие всеми ощущалось так же определенно, как тепло, исходившее от батареи парового отопления под окном. День был не холодным, но коммунальщики, видимо, решили проверить работу системы, и в комнате стояла удушающая ненужная жара.

— Вот, — удовлетворенно сказал Лисовский. — Теперь вы, Эдуард Викторович, прямо мне и скажете, кто из двух присутствующих здесь человек довел вас до последней черты. Или оба?

— Хорошая шутка, — одобрил Ресовцев. На Терехова он смотрел с экрана компьютера, на Жанну — глазами Лисовского, Олег же вообще не видел Эдуарда Викторовича, что не мешало ему обращаться к Ресовцеву так, будто тот стоял перед ним навытяжку.

— Хорошая шутка, — повторил Ресовцев, — но запоздалая. Я придумал ее давно, еще до… Как бы точнее выразиться…

— Не надо точнее, — поспешно сказал Терехов.

— Боишься слова «убийство»? — спросил Ресовцев. — Или слова «смерть»? Почему? В своих романах — включая «Элинор» — ты шестьсот тридцать один раз использовал слово «смерть» в различных падежах, а слово «убийство» вообще самое популярное в твоих… х-м… произведениях. Тысяча триста семьдесят семь раз — каково, а?

— Ты это действительно считал? — удивился Терехов.

— Ты это действительно спросил? — сказал Ресовцев, и тогда в разговор вмешался, наконец, следователь Лисовский.

— Вопросы буду задавать я, — твердо сказал он.

Лисовскому виделось странное — будто не Жанну Романовну Синицыну он спрашивал и не Владимира Эрнстовича Терехова, и уж тем более не умершего и не способного отвечать ни на какие вопросы Эдуарда Викторовича Ресовцева; он знал, уверен был, чувствовал, что задавал вопросы самому себе, и сам себе — чужими голосами, но в то же время своим собственным — отвечал.

— Ты купила веревку, потому что так захотел ты?

— Конечно. Это очевидно.

— Ты позвонил тебе перед суицидом, чтобы лучше понять себя?

— Это очевидно тоже. Не спрашивай очевидного. Спрашивай то, что нам нужно понять вместе.

— Мы четверо — одно существо или все-таки разные?

— Одно, — сказал он твердо. — Конечно, одно. И для того, чтобы мы это наконец поняли, я написал «Вторжение в Элинор», заставил тебя опубликовать роман под своим — и значит, моим тоже — именем, и ушел, уничтожив одно из своих тел в этом мире.

— Зачем? — спросил он.

— Что «зачем»? — не понял он собственного вопроса.

— Почему нужно было уходить из мира, чтобы доказать себе свое в этом мире присутствие?

— Разве был иной вариант? Я искал его двадцать лет. Нет, больше — что-то я смутно ощущал в себе еще до того, как познакомился с Жанной. Или — с собой.

— С другим своим воплощением?

— Глупости. При чем здесь другие воплощения? Мы все — я. И я — мы все. Но разве понимает палец, что, кроме него, есть еще пальцы на руке, а сама рука — и, значит, пальцы тоже — принадлежит организму, о существовании которого палец даже не подозревает…

— Палец и думать не в состоянии, — пробормотал он.

— Конечно. Это лишь пример. Допустим, что пальцы на руке разумны. У тебя достаточно воображения, чтобы представить это…

— И многое другое тоже…

— Замечательно. Знает ли палец о том, что другие пальцы…

— Не продолжай. Вопрос понятен.

— А ответ?

— Конечно. Если отрубить палец, остальные пальцы немедленно это почувствуют, общая боль заставит их понять, что они не существуют сами по себе.

— Да.

— Они инстинктивно сожмутся в кулак…

— Да.

— И то, что одного пальца не стало, не приведет к тому, что умрет организм. Напротив, появится стимул жить, преодолеть боль, понять себя в новом состоянии.

— Да.

— Я все это чувствую, — сказал он. — Может, даже больше — я все это понимаю. Но мне нужно подумать. Я еще не готов.

— Я еще не готов, — повторил он.

— Я еще не готова, — сказала она.

И что-то распалось — холодный ветерок, будто от включенного кондиционера, пролетел от окна к двери, Терехов обнаружил, что сидит на полу, поджав под себя ноги, и смотрит на Жанну, стоящую за креслом, а в кресле, сосредоточив взгляд на пятнах, застывших на экране компьютера, сидел следователь Лисовский и думал о чем-то своем, возможно, совершенно не связанном с проведением дознавательных действий. Папка, принесенная им, лежала раскрытая на журнальном столике, и с верхнего листа смотрела увеличенная фотография покойного Ресовцева — снимок был сделан экспертом, когда тело вынули из петли и положили на пол.

Терехов смотрел на фотографию, хотя не мог ее видеть со своего места, ему нужно было подняться и пересечь комнату, он это прекрасно понимал, но все равно видел — зрелище оказалось неприятным, ненужным, и он захлопнул папку, точнее, подумал о том, что папку нужно закрыть, чтобы не увидела Жанна, и — не в первый уже раз — холодный ветерок пробежал по комнате, папка оказалась закрытой, и, более того, Терехов точно знал, что фотографии мертвого Ресовцева среди бумаг нет. Возможно, была минуту назад, а возможно, ее и минуту назад тоже не было, но возвращаться в прошлое, чтобы проверить это предположение, у Терехова не было ни малейшего желания.

— Как мы теперь будем жить? — спросила Жанна, ни к кому не обращаясь.

— Замечательно, — сказал Лисовский. — Все вместе — замечательно. Я не представляю, как мы станем жить каждый в отдельности.

— Попробуем, — сказал Терехов. — Вы, господин Лисовский…

Он почувствовал неуместность такого обращения, но еще не привык к иному, пришлось минуту помолчать, в сознании что-то происходило, ощущение было таким, будто отлежал голову, как, бывает, отлежишь ногу или руку и не можешь избавиться от надоедливых мурашек, но потом все проходит, и опять начинаешь чувствовать, ощущать, понимать…

— Олег, — сказал Терехов. — Попробуй уйти. Ты человек действия, у тебя должно получиться. Я бы попробовал сам, но как-то неудобно… из своей квартиры. А Жанна — женщина.

— Не думаю, что это сложно, — пробормотал Лисовский, но видно было, что на самом деле ему не по себе, и не хотелось вставать, а уйти — смерти подобно.

Лисовский поднялся, запихнул в кейс папку и пошел к выходу, у двери оглянулся — Терехов и Жанна смотрели ему вслед, они уже знали, получится ли у него, а он еще нет, не представлял даже, и это показалось ему самым странным: он же мог, умел, знал будущее, иначе как бы он писал для старшекурсников их сложные работы на темы, которые были ему в тот момент известны не больше, чем содержание статьи в газете следующего года?

Лисовский переступил порог, в прихожей было темно, но он не стал искать выключатель, шел вперед, зная, что через пять шагов упрется в стену, а в стене будет дверь, через которую можно выйти на лестничную площадку, на двери французский замок, он запомнил это с прошлого посещения, у него была хорошая память, но двери не оказалось, и Лисовский сделал еще пять шагов, и еще пять, а потом все-таки остановился и оглянулся, чтобы увидеть, на каком, черт побери, от него расстоянии остался светлый прямоугольник гостиной, и, конечно, ничего не увидел, он стоял в окончательном мраке и теперь не знал куда идти, чтобы вернуться к тем, кто его ждал.

А зачем возвращаться? — подумал он удивленно. — Я же никуда не уходил. К пространству и времени я привык, умею ориентироваться в четырех измерениях, а в прочих пока нет, потому и темнота вокруг, зрение не воспринимает, ощущения отсутствуют…

Он понимал, впрочем, что рассуждения его неправильны, но не понимал — в чем именно.

— Ты все прекрасно ощущаешь, просто боишься, — сказал ему в темноте его собственный голос, почему-то изменившийся и кого-то ему напомнивший. — Боишься признаться себе, кто ты есть на самом деле.

— Кто я есть на самом деле, — повторил Лисовский, и сразу все изменилось: он увидел свой мир, в котором был всегда, и себя в этом мире увидел тоже, хотя это и было странно, необычно — видеть себя со стороны. Без веревки на шее, запомнившейся по фотографии, выглядел он почему-то неестественно.

— Ресовцев, — сказал он.

— И Ресовцев тоже, — сказал Эдуард Викторович. Он был в своем старом домашнем костюме, не в том, в каком полез в петлю, а в другом, который Лисовский видел при обыске висевшим в платяном шкафу.

— А Жанна? — спросил он.

— Что Жанна? — удивился Ресовцев. — Ты ее не ощущаешь?

Он ощущал. Хотя и это определение было неточным, он не ощущал Жанну, он был ею — возможно, до определенной степени, до границы, которую еще не мог определить, но он был сейчас и Жанной, и Володей, и Эдиком тоже, конечно; все личности прекрасно в нем уживались, они были вместе, но и отделены друг от друга, он говорил с ними, как с собой, будто своим мыслям отвечал, а не на чужие вопросы, и в то же время не знал определенных нюансов, тайных идей, скрытых подсознательных настроений, и это было хорошо — пока, во всяком случае.

— Где мы? — спросил он.

— Мы? — переспросил Ресовцев. — Почему ты говоришь «мы»? Ты чувствуешь себя Богом? Или императором? От того, что нас четверо, я не перестал быть единственным. О себе нужно говорить — я.

— Я, — повторил Лисовский. — Где я?

— Почему ты боишься? — с досадой сказал Ресовцев. — Страх мешает включиться. Расслабься, наконец. Никогда не подумал бы, что следователь труслив, как девица.

— Я не… — Лисовский рассердился, и это чувство разрушило отделявшую его от мира преграду. Что-то со звоном лопнуло, и он увидел, наконец, не только самого Ресовцева, но и опору, на которой тот стоял — это была чья-то мысль, высказанная давно и успевшая расплыться, обрасти побочными идеями, как дно корабля — ракушками, но все еще достаточно прочная, чтобы на ней мог стоять человек и даже прохаживаться взад-вперед, как Ресовцев. Сама же мысль состояла в том, что в мире существует объективный нравственный порядок, люди могут осознавать его, а могут и не осознавать, будучи не готовы к принятию моральных законов, и тогда не нравственность исчезает, а кончается личность, поскольку объективное предшествует субъективному и направляет его, безнравственный человек существует лишь постольку, поскольку его временно терпит тонкая ткань духовного пространства, а потом, когда происходит разрыв, для безнравственной личности все заканчивается, а пространство, в котором она существовала, еще некоторое время вынуждено распрямляться, возвращаясь к своим естественным формам.

— Да? — сказал Лисовский. — Но и безнравственная личность — лишь часть другой, существующей в мире, и если она вторична…

— Осторожно! — воскликнул Ресовцев, покачнувшись. — Я могу упасть! Если хочешь рассуждать на эту тему, подожди, пока я сойду с холма.

И он действительно сошел, протянул Лисовскому руки, которых почему-то оказалось не две, а семь или восемь, но не это поразило Олега, а удивительное пожатие, будто он сам себя взял за руки, сам себе их пожал и сам потянул себя куда-то в голубое пространство, где, подобно влажным облакам, плавали законы природы — не сами законы, конечно, а их определения, кем-то когда-то созданные, давно отделившиеся от своих создателей и, в общем, с тех пор неизменные.

Лисовский узнавал известные знания, иных не узнавал, а некоторые казались ему существующими только потому, что он смотрел на них, — отведи он взгляд, и законы эти, важные, должно быть, для каких-то участков мироздания, исчезнут, перестанут быть, управлять движением миров станут другие законы, и все изменится — только от того, что он отведет свой взгляд.

— Ну же, — нетерпеливо сказал голос Ресовцева, — ты законов природы не видел? Неважно все это, привыкнешь, да ты, собственно, и привык уже, потому что привык я, а мы с тобой, и Жанна, и Володя — единое целое…

— Этого я не понимаю, — сказал Лисовский, не двигаясь и продолжая смотреть, как закон сохранения энергии для многомерных пространств медленно разбухал, будто раздуваемый изнутри не сохраненной и рвавшейся наружу энергией. — Совершенно не понимаю! Абсолютно!

— Прекрати истерику! — резко сказал голос Ресовцева. — Не дергайся. Это воспринимается, как нервный тик, болезнь Паркинсона, этого ты тоже не понимаешь?

— Нет! — сказал Лисовский. — Не понимаю. Где я? Что я? Если вы… ты жив, то что произошло семнадцатого июля в три часа тридцать минут?

— Ничего, — отозвался Ресовцев. — Для нас с тобой, для Жанны и Володи, — не произошло ничего. Для остальных людей — некто Ресовцев покончил с собой, повесившись в собственной квартире.

— Вас… тебя убила жена, она купила веревку в магазине и… А Терехов под своим именем опубликовал твой роман, и это стало последней каплей…

— Ясно, — сказал голос Ресовцева, — ты еще не готов, ты весь в себе и сомнениях. Иди. Пусть с тобой Жанна разговаривает. Или Володя. Или оба. Потом придете вместе. Навсегда.

Голос постепенно затихал, Ресовцев уходил куда-то и говорил, оборачиваясь, чтобы звук не уплывал в сторону, но слова все равно испарялись, и, когда последнее растаяло в синей глубине, как мятое облачко, Лисовский, ощущая напряжение в каждой мышце, понял, что стоит в темной прихожей квартиры Терехова и обеими руками держится за платяную вешалку.

— Ну что ты там? — спросил из гостиной голос Терехова. — Если не видишь, где дверь, включи свет. А если не можешь уйти, возвращайся.

Не желая признать поражения, Лисовский шарил рукой по стене в поисках выключателя, но свет включить не удавалось, темнота действовала на нервы, и тогда он повернулся к двери спиной, увидел далеко — очень далеко, километрах в двух, а может, и больше — светлый прямоугольник и пошел, убыстряя шаг, по темному тоннелю, который, возможно, вел не туда, где его ждали Жанна с Володей, а в другое измерение, из которого — так Лисовскому казалось — он уж точно не выберется.

Дверь казалась такой же далекой, дальше горизонта, но сделав следующий шаг и споткнувшись о низкий порожек, Лисовский оказался, наконец, в гостиной, куда стремился попасть. Жанна, сидевшая в кресле у компьютера, и Терехов, стоявший за ее спиной, будто рыцарь на турнире за креслом прекрасной дамы, смотрели в его сторону, и Лисовскому показалось, что видели они не только его, вернувшегося к свету, но и еще кого-то, оставшегося во тьме. Ресовцева?

— Ну вот, — сказал Терехов, улыбаясь чуть потерянно, — тебе не уйти. И не нужно.

Лисовский опустился на диван, а Жанна с Тереховым подошли и сели рядом — Жанна ошую, Терехов одесную. Появился Ресовцев, сел за стол, положил на столешницу руки, и Лисовский почувствовал, как вздрогнул Терехов — за столом восседал Иван Петрович Пращур из квартиры на Шаболовке, то есть Ресовцев, конечно, но такой, каким он мог стать лет через тридцать.

— Вот мы и вместе, — сказал Пращур-Ресовцев. — Теперь мне легче быть собой. А то приходится собирать себя, разбежавшегося в разные стороны, как капельки ртути, такие же ускользающие…

— Мальчик, — сказал Терехов, — был еще мальчик. В метро. Тоже вы?

— Тоже вы, — повторил Пращур с такой интонацией, что Терехов сразу понял бессмысленность вопроса, и мальчика он вспомнил сразу, он сам был таким в двенадцать лет, немного полноватым, его не называли «бочонком», как Геру Шлезингера, тот был совсем кругленьким, как надувной шарик, но и небольшая полнота Володю ужасно раздражала, он занимался в трех спортивных секциях сразу, чтобы согнать лишний вес, но ничего не получалось, мама говорила, что у него «такая конституция», и все же с возрастом Терехов стал строен, как корабельная сосна, и худощав, сейчас в нем не осталось ни грамма лишнего веса.

Почему он подумал об этом?

— Разве это был не ты? — спросила Жанна. — Когда Володя рассказывал, я поняла, что это ты…

— Я, — с готовностью согласился Пращур-Ресовцев, — и Володя. И ты, Жанночка, тоже, вспомни себя в двенадцать лет, ты была больше похожа на мальчика, особенно на фотографии, где ты в матросском костюмчике.

— У меня тоже есть такая фотография, — объявил Лисовский. — В матроске в день Флота. По-моему, я там похож на девчонку.

Пращур откинул назад голову и рассмеялся, следом рассмеялась Жанна, потом не выдержал Терехов, хотя не видел для смеха никакой причины, Лисовский захохотал последним, но громче других, он давно так не смеялся, может быть, никогда в жизни — даже в детстве, когда заливался над похождениями барона Мюнхгаузена, самого смешного человека на свете. Именно тогда Олег усвоил, что нет ничего смешнее правды, и с тех пор всегда хотел правду узнать, в чем бы она ни состояла — не только потому, что это было интересно, но, возможно, потому, что это было попросту смешно.

Когда общий смех сам собой оборвался, четверо посмотрели друг на друга, взяли друг друга за руки, для чего Пращуру пришлось обойти стол, и встали посреди комнаты, образовав круг.

— Я ждал этого момента двадцать лет, — сказал Пращур-Ресовцев.

— А я — всю жизнь, — прошептала Жанна.

Лисовский с Тереховым не сказали ничего — они думали вместе на интересовавшую их тему, и от их сдвоенных размышлений в комнате становилось теплее, воздух прогревался остатками мыслей, будто отработанным атомным топливом.

«Жертва, преступник и сыщик, — думал Терехов, — мы оказались одним человеком, точнее, одним существом, хотя и человеком тоже. Случайно ли это, а может, так в природе все и организовано?»

«Конечно, в природе все так организовано, — думал Лисовский, — и конечно, это случайно. Точнее, случайны частности, но общее закономерно»…

«Слишком сложное рассуждение, — думал Терехов. — Я понимаю так, что человек, обладающий комплексом жертвы, вызывает к жизни свое alter ego, преступника, порождает его, и происходит то, что не могло не произойти, но преступление возмущает природные мировые линии, возмущает общее нравственное начало, существующее в мире независимо от нашего сознания и желания — и тогда появляется сыщик, который обязательно раскроет преступление, потому что в этом смысл его жизни, но потом, когда все становится ясно, сыщик не может передать преступника в руки людского — постороннего! — правосудия, ведь, как и для жертвы, преступник для следователя — его alter ego, и суд они вершат сами, вдвоем, и следователь позволяет преступнику уйти — вслед за жертвой, это довольно популярный ход сюжета в криминальных романах, но и в жизни такое случается, хотя не так часто, как в литературе»…

«Может ли сыщик после этого остаться жить? — думал Лисовский, нанизывая свою мысль на нить рассуждений Терехова. — Он не может остаться жить, не должен, если они трое — одно целое, единый организм, расчлененный на зависимые друг от друга составляющие. Расследовав дело и позволив преступнику уйти, сыщик уходит следом»…

«Перестаньте, — ворвался в мысленный разговор голос Пращура-Ресовцева, — вы еще успеете насладиться подобными безделушками мысли. Я в последний раз обращаюсь к вам во втором лице, это глупо — говорить с самим собой, напоминает шизофрению. Есть вещи важнее»…

Это так, — понял Терехов. На какое-то мгновение, которое в одной части его сознания растянулось на долгие месяцы, а в другой — сократилось до кванта времени, не измеряемого никакими созданными человеком приборами, он ощутил себя последовательно всеми своими новыми сущностями, почувствовал удовлетворение Пращура-Ресовцева, сладкое сексуальное желание Жанны, холодную рассудительность Олега, и даже себя увидел в неожиданном качестве — он стоял на поляне призрачного и прозрачного леса, деревья были незнакомыми, раскидистыми и кривыми, будто скрученными чьей-то сильной рукой, он узнавал этот лес, он много раз видел его на картинках (вспомнить бы — каких), но никогда там не бывал, а сейчас оказался и вдыхал сухой горячий воздух. Он знал, что придет на эту поляну через три с половиной года, два месяца и одиннадцать дней и пробудет наедине с собой несколько долгих часов, обдумывая… что-то, без сомнения, обдумывая, но что — не вспоминалось, не могло вспомниться, картинка из будущего изображала внешнее, только то, что будет восприниматься глазами, ушами, пальцами, а мысли оставались с ним в его настоящем…

Терехов вдохнул еще раз сухую прелесть теплой иерусалимской осени, а потом вернулся и понял, что в комнате многое изменилось.

Жанна сидела на краешке дивана, прямая, напряженная, Олег стоял у двери в прихожую, то ли собрался уходить, то ли ушел было, но решил вернуться, и Пращур, развалившись, сидел в кресле у журнального столика. Где находился он сам, Терехов в первое мгновение не мог определить, потому что видел комнату сразу из нескольких точек, скорее всего — глазами Олега, Жанны и Пращура, то есть своими, конечно, глазами, но было это непривычно, сердце билось, и успокоился Терехов лишь тогда, когда понял, что сидит в крутящемся кресле у компьютера. Он сказал себе: «Все хорошо», и этого оказалось достаточно, чтобы успокоить расшалившееся сердце.

Бросив беглый взгляд вокруг, Терехов увидел, что стены стали светло-зелеными (а были белыми), паркет на полу стерт и давно не циклеван (а ведь он делал ремонт в прошлом году и паркет был совсем еще новый и блестящий), а окно распахнуто настежь, чего он не любил, потому что улица была шумной, и под рев моторов невозможно было работать. Воздух из окна не привносил свежести, потому что даже ночью поток машин не прерывался, такой же нескончаемый, как лента Мебиуса.

Окно захлопнулось, грохот улицы отрезало, будто тупым ножом, и стало легче дышать. Терехов подошел к полке, на которой стояли его книги, и нашел ту, первую, издания 1988 года. «Все-таки восемьдесят восьмого», — подумал он. Поискал другую свою первую книгу, не обнаружил ее там, где недавно видел, и успокоился окончательно.

Все правильно, а если где-то есть комната, в которой на полке стоят две разные его первые книги, то пусть будет все правильно и там.

Пращур, внимательно следивший за Тереховым из своего кресла, сказал иронически:

— Первых книг, Володя, у нас было ровно столько, сколько ты сам захочешь. И не говори, что я путаюсь во временах и местоимениях. Прошлое и будущее в многомерном мире не играют никакой роли и не имеют для меня значения.

— Да-да, — сказал Терехов, сел рядом с Жанной, и она положила голову ему на плечо. Лисовский тоже сел рядом с Жанной, и она обняла его за плечи, а Пращур шумно вздохнул и пробормотал что-то вроде: «Не могу я без нежностей, даже когда не до них».

— Вот что, — сказал Пращур, приподнявшись, чтобы видеть Жанну, Терехова и Лисовского, — давайте решать, как жить дальше. Это важно.

— Об этом обязательно говорить вслух? — спросил Лисовский.

— Не обязательно, — согласился Пращур. — Лучше — думать. Но чьей мыслью? Видите ли, дорогие мои, ко всему нужно привыкнуть. Тем более — к себе, такому, какой я на самом деле. Очень трудно. Мы можем вместе думать, это несложно, я уже пробовал думать и твоей, Жанночка, мыслью, и твоей, Володя, с Олежкой пока не пробовал, но, знаете, в таком режиме возникает легкое ощущение шизофрении, а если вчетвером… Рехнуться можно, а? Я шучу, Жанночка, ты же чувствуешь… Просто хочу сказать — пока вслух, — что думать нам надо не вместе, соединив мысли, а совсем иначе. Если мы части единого существа…

— Пальцы, — пробормотал Терехов, — пальцы, собравшиеся в кулак, чтобы подумать, как жить дальше. А тем временем мозг…

— Вот именно! — воскликнул Пращур. — Ты точно это определил, Володя, вот что значит писатель! Пальцы! Но, в отличие от этих пальчиков, — он вытянул руки, — тупых и безмозглых, мы с вами — пальцы думающие, обладающие свободой воли, или мы не люди? И — одновременно — мы участвуем в общем процессе мышления. Это просто. Очень. Давайте?

Пращур уговаривал. Он смотрел каждому в глаза и просительным тоном рассказывал, как будет замечательно, когда они перестанут ощущать себя людьми, наделенными свободой воли и собственным разумом, и почувствуют, какие они на самом деле ущербные пальцы, кому-то и где-то принадлежащие, и тогда у них все получится, то есть, на самом деле получится не у них, потому что их не будет, а у того, кому они принадлежат по такому же естественному праву, как человеку принадлежат его ладони и его плечи, и печень, и сердце в груди.

На мгновение Терехов вернулся из себя, уходившего, к себе, какого знал всю жизнь. Он прощался с собой, и, будто перед мысленным взором умирающего, перед ним прошли прожитые им годы (он любил роман Уайльдера «Мост через ручей Людовика Святого», много раз его перечитывал и сейчас увидел себя, листавшего потрепанные страницы, было это седьмого ноября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, в десять часов утра, он почему-то вспомнил это точно — родители были еще живы и ушли на демонстрацию, они любили уличные шествия, а Терехов терпеть не мог, и он закрыл все окна, чтобы не слышать шума, лежал на диване, перелистывал Уайльдера в серии «Классики современной прозы», книга вышла недавно, но была уже зачитана до такой степени, что несколько листов вываливались и их приходилось осторожно вкладывать обратно).

Лента жизни оказалась рваной, неправильно смонтированной, годы и события путались, но он не терялся в хаосе, прекрасно знал, что, когда и где случилось — и это, и то, и еще совсем другое, будто на возникшем перед ним экране в каждом кадре невидимо для глаз, но ясно для внутреннего зрения, стояли даты, даты, даты… с точностью до часов, иногда минут и даже секунд. Как тогда, когда в двенадцатилетнем возрасте он дал подножку на перемене своему самому страшному школьному врагу Димке Бирюку, Димка упал головой вперед и остался лежать неподвижно, а дело было в сумрачном закутке коридора второго этажа, около боковой, всегда запертой, лестницы, никто Димку не видел, и Терехова, притулившегося в нише, где стояли швабры, не видели тоже, он мог убежать, оставив врага на поле боя, но мог остаться, подойти, помочь (а вдруг Бирюк совсем умер? — мелькнула мысль) — и крепко получить по носу (вдруг Бирюк просто притворялся?).

Время было девять часов тридцать восемь минут и сорок секунд, перемена между вторым и третьим уроками, и для решения у Володи Терехова было секунд десять, не больше, тогда он этого не понимал, а сейчас знал точно, и сейчас ему казалось, что мысли в его черепной коробке шевелились медленно-медленно, как неживые, а тогда — помнилось — соображал он лихорадочно быстро и не соображал даже, а скорее внутренним инстинктом выбирал из двух решений, и выбрал наконец, бросился к Димке из своего закутка, дрожавшими руками перевернул на спину, ожидая увидеть что-то страшное, а увидел хлопавшие в испуге глаза.

«Эй, — сказал Бирюк, — ты чего? Без тебя встану».

«Я хотел»…

«Поскользнулся, наверно, — задумчиво сказал Димка, поднимаясь на ноги. — Пол скользкий»…

Терехов тихо отступал — подальше от греха и от выяснения отношений, но решение уже было принято, и, отойдя на относительно безопасное расстояние, Володя сказал:

«Это я тебе подножку подставил».

«А? — сказал Бирюк. — Ты что, с глузду съехал?»

«Не, — сказал Володя, — просто бежал ты быстро».

«А, — сказал Бирюк. — Я всегда быстро бегаю. Быстрее тебя».

Разговаривая, они шли по коридору, прозвенел звонок, и нужно было торопиться — историк Игорь Константинович не любил, когда кто-нибудь входил в класс позже него, и сразу вызывал к доске, а про Киевскую Русь Терехов не прочитал ни строчки, похоже, что Бирюк тоже, и, покосившись друг на друга, они резво припустили по коридору. Димка, конечно, оказался быстрее и вбежал в класс первым, Володя за ним, хлопнув дверь и едва не ударив входившего учителя по носу…

Точно, — подумал Терехов, — именно тогда и так все было, кроме… Действительно, все точно, но… Что-то не так, это было его воспоминание, его жизнь, но все-таки… Да, вот: не признался он Бирюку, что подставил ему подножку, хотел признаться, но промолчал. Димка, может, все сам понял, а может, и нет.

Жизнь была его и не его в то же время. Он прожил жизнь еще раз — и тот ужасный день, когда вышла его книга «Вторжение в Элинор». Он увидел томик на прилавке расположенного рядом с домом книжного магазина и понял, что завершился этап и нужно сделать то, ради чего заставил вчера Жанну купить моток не нужной в хозяйстве бельевой веревки.

Не то чтобы ему не хотелось. Напротив, каждая клетка в его теле была готова к этому, и если бы он вдруг раздумал, то его постигла бы страшная болезнь, организм не мог больше существовать в прежнем ритме, настроился на перемену участи, и нельзя было его обманывать, да и невозможно.

Только звонить Терехову было совершенно не обязательно. Это не было театральным жестом — пусть, мол, помучается, пока не поймет истинной причины произошедшего, — но и необходимости в звонке тоже не было. Не дурак Терехов, сам все поймет в свое время.

Позвонил. Свернул петлю, попробовал веревку на прочность, пытаясь разорвать ее руками — не получилось, конечно, — приладил на крюк в кухне, подставил табурет, все приготовил, а потом, будто в голову хмель ударил: набрал знакомый номер и, услышав голос — свой голос, неузнаваемый в путанице телефонных линий, — произнес театральную фразу, не продуманную заранее. Бросил трубку и сунул голову в петлю с таким душевным восторгом, будто не с трехмерным телом расставался, а напротив, получил, наконец, главный жизненный приз и готовился растратить его, не думая о последствиях.

Он предполагал, что будет больно — перелом шейных позвонков, что ни говори, — и воздуха станет катастрофически недостаточно, а на самом деле организм его уже был подготовлен к миссии, сознание отключилось, едва упала табуретка, а потом включилось опять, и что происходило между этими двумя мгновениями, Ресовцев не помнил — мир перед его глазами возник, как после перерыва в показе фильма. Кадр, темнота, и — следующий кадр.

Он был собой, но другим, он чувствовал себя старше лет на двадцать, тело было другое, руки-крюки, в голове тупой гул, и с глазами тоже что-то случилось, он не так ясно видел, туман какой-то, не мешавший на самом деле смотреть и различать детали, но висевший подобно прозрачному занавесу.

Комнату он узнал, конечно, — собственную комнату на Шаболовке. И понимание пришло сразу — он подумал, что, когда был без сознания, мысли продолжали себя, для мыслей не нужно пространства-времени, а для сознания нужно. Сознание помещается в мозгу, как птица в клетке. Если клетки нет, то нет и сознания, ему негде быть, но мысль от этого не останавливает своего вечного движения.

Тело… — подумал он. Инертная масса, существующая в четырехмерии. Значит, действительно есть закон природы, включающий сохранение массы не только материальной, но и мысленной, и какое же усилие было проделано кем-то (мной, — подумал он, — кем же еще? Мной, конечно!), чтобы в четырехмерии возникла (для физиков — из ничего!) моя личность с новым двадцатилетним жизненным опытом?

Ему так захотелось этот опыт хотя бы вспомнить, но в дверь кто-то стучал. Он знал, конечно, что стучал сам, тот, кто опубликовал «Элинор», ничего пока не понимавший, и не объяснишь ему сейчас, потому что еще в себе нужно разобраться, в том, как действуют обобщенные законы, он ведь не собирался сюда и сейчас, он — в его собственном, без нового опыта — сознании только что умер, ушел, что-то происходило в большом мироздании, и он это, конечно, поймет…

Он человеком был или кем?

Я хочу стать собой, подумал Терехов.

Я хочу быть собой, думал Терехов, все менее понимая, что это все-таки значит. Он всегда был собой — разве хоть раз предал себя, разве хоть раз делал то, что считал подлым, плохим, искажавшим его человеческую суть?

Сделал, подумал он. Один раз. Только один — когда допустил, чтобы издательство выпустило в свет «Вторжение в Элинор». Теперь он знал, что сам писал роман, пусть это и был Эдуард Ресовцев, другой палец многомерного существа, частью которого являлся и он, Владимир Терехов, все равно это был он, собственной многомерной персоной, но тогда он не знал этого, тогда это был чужой роман, чужой текст, и он присвоил чей-то, не его, жизненный опыт, он ведь знал, что никогда не написал бы ничего такого, не смог бы, текст был выше его умения и понимания, и он совершил подлость, взяв его себе — у мертвого человека, пусть тоже себя, но он не знал этого, не знал, не знал…

Сознание мое не знало, — подумал Терехов, — но в глубине я наверняка понимал, что имею на это право, ведь я имел на это право, тут и говорить не о чем.

Это оправдание? — подумал Терехов. — Кто я? Сознание составляет мою суть или те глубины, в которых не разобраться?

Я хочу быть собой, но кто — я?

Я хочу быть собой — каким стану, выйдя из нашего скованного пространством-временем мира, туда, в большое мироздание. Наверно, это прекрасно — жить во множестве измерений сразу. Так, наверно, чувствуют себя боги. Для себя-прежнего я стану богом, всемогущим и всеведущим, а на самом деле обыкновенным разумным существом — просто мир, в котором я буду жить, бесконечного сложнее того мира, где я жил до сих пор.

Я хочу ощутить это счастье.

Я?

Это буду я? Терехов Владимир Эрнстович, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения?

Я — это мое сознание, моя память, мой жизненный опыт, моя профессия литератора, моя квартира, мой компьютер, моя любовь и моя ненависть.

И если все это смешается с любовью и ненавистью Дженни, Олега, Эдика, и еще Бог знает какого числа живых и разумных, а еще живых и неразумных, а может, еще и разумных, но не живых, и даже не живых и не разумных вовсе…

И если решения буду принимать не я, Владимир Эрнстович Терехов, а я — бесконечно сильное по земным меркам, бесконечно, по тем же меркам, разумное и бесконечно — Господи, это так, это действительно так! — далекое существо огромного и неощутимого мира, тогда — зачем все?

Зачем я жил? Чтобы стать памятью о самом себе? Зачем любил Алену, Маргариту, а потом Жанну? Чтобы память об этом стала частью чьей-то — моей, да, моей, но все равно чужой — памяти?

Какое мне дело до того, что помнит и чего хочет средний палец на моей правой руке?

Я хочу быть собой, повторил он. Я не хочу становиться собой-другим. Я люблю Дженни, и мне вовсе не безразлично, что раньше она была с Эдиком, который тоже, по сути, я, но она была с ним, а не со мной, и ревность, которую я чувствую по этому поводу, самая настоящая, я не готов опять делить Жанну с кем бы то ни было, не готов терять ее, а я наверняка ее потеряю, если мы с ней станем частью себя, а не личностями, решающими каждый свою судьбу.

Но… Элинор. Мир множества измерений, бесконечных возможностей, мир, частью которого я был всегда, только не понимал этого, а теперь понял.

Эдик выбрал, он не побоялся уйти в большой мир — разве он жалеет об этом?

Ты не жалеешь? — спросил Терехов, зная, что будет услышан и понят.

Глава двадцать девятая

— Не получилось, — констатировал Пращур, — опять не получилось. Жалко, ох как жалко.

Он сидел, понурый, старый, щеки его обвисли, на подбородке почему-то появилась бородавка, которой раньше не было, и даже костюм — серый, в полоску, тесный, потому что пошит был, похоже, на другого Ресовцева, молодого, более стройного — за прошедшие минуты пообтрепался до такой степени, что место ему теперь было одно — в мусорном ведре. Ткань, конечно, не расползалась, крепкая была ткань, но все же отжила свое. Как и хозяин. Терехов не видел ни разу, но читал в книгах — в готических романах и вялой женской прозе — о людях, «на челе которых лежала печать смерти». Посмотришь на такого человека и сразу точно скажешь — не жилец. Неделя ему осталась или день — не больше.

Пращур выглядел именно так, и Терехов не смог бы объяснить, почему.

— Жалко, — повторил Пращур и попытался выбраться из кресла, цеплялся пальцами за подлокотники, приподнимал свой тяжелый зад, елозил ногами по полу, Терехову стало жаль старика, он поднялся было, чтобы помочь, но справа его ухватила за руки Жанна, а слева цепко взял за плечо — отработанным жестом — Лисовский, он опустился между ними на диван, Жанна прижалась к нему всем телом, что-то шептала, а Лисовский четко произнес Терехову на ухо:

— Нельзя. Трогать его сейчас нельзя. Уходит энергия. И не смотри. Лучше не смотреть.

Пращур старел на глазах. Волосы, серые, будто грязные, стали седыми и посыпались на лоб. Пращур дернул головой, и выпадавшие волосы пылью разлетелись вокруг, растворились в воздухе, который вокруг головы становился все теплее и засветился едва видимым золотистым сиянием, возник нимб и почти сразу исчез, кожа на лице стала морщинистой, глаза запали, и Терехов подумал, что если этот человек сейчас умрет, придется вызывать милицию, и опять у него не будет алиби, он снова станет убийцей, и никому не докажешь…

Он подумал, что на этот раз у него есть два свидетеля, и подумал еще, что оба этих свидетеля — он сам, и что тот, кто уходил сейчас — тоже он, вот что нужно наконец понять, только что он пытался собрать себя, ощутить себя целиком, таким, каким он существовал в большом мире — не смог, не получилось, и вот результат, и теперь может не получиться никогда, если Пращур уйдет окончательно.

— Жарко, — сказал Лисовский. — Масса, видимо, переходит в тепло?

— Глупости, — неожиданно ясным голосом проговорил Пращур, посмотрев на Терехова глубоко посаженными глазами и переведя взгляд на Лисовского. — В тепло переходит очень незначительная часть полной энергии. Вы представляете, какая энергия покоя в массе моего тела? Это же килограммов восемьдесят с гаком. Практически вся масса переходит в другие мои пальцы. Другие пальцы, да… Хорошее сравнение. А в тепло — очень мало, и это хорошо, потому что тепло рассеивается, я теряю, мы — вместе — теряем…

Он часто задышал и ушел: сидел человек в кресле, пытался выжить, говорил что-то, объяснял, и будто сменили кадр, склеили порванную кинопленку, кресло оказалось пустым и — Терехов почему-то был в этом уверен — холодным, а нимб — вот странно — продолжал висеть на уровне пращуровой головы, плоский полупрозрачный золотистый обруч с расплывшимися краями.

* * *

— Не получилось, — сказал Лисовский. — Из-за тебя, Володя. Ты почему-то не захотел. И оставил нас с неразрешенными проблемами.

— С нашими проблемами, — пробормотал Терехов. — А не с чьими-то.

— Мне нужно завершить дело, — сказал Лисовский. — Поставить точку и сдать в архив.

— Проблема только в этом? — спросил Терехов. — Начальство твое знает, что Ресовцев покончил с собой.

— Есть вопросы, на которые нужно ответить, иначе майор не позволит мне дело закрыть.

— Ну да, — догадался Терехов. — Почему Лидия Марковна видела меня тем вечером, и почему Жанна купила веревку, и как объяснить звонок Эдика…

— Да.

— Лидия Марковна ошиблась, веревку Жанна купила, чтобы вешать белье, а Эдик позвонил потому, что в последние минуты был уже не в себе…

— Значит, «Вторжение в Элинор» ты действительно написал сам?

— А кто? — насупившись, сказал Терехов. — Я. И ты тоже. И Жанна. И кто-то еще, кого мы пока не ощущаем собой, но кто является частью нас… Меня.

Почему-то ему очень хотелось есть. Может, взаимодействие с большим миром лишало организм энергии, а может, просто Терехов ничего не ел с утра; вряд ли недостаток какой бы то ни было энергии — тем более ее нематериальной, как утверждал Эдик, составляющей — проявлялся таким тривиальным образом.

— Я приготовлю бутерброды, — сказал Терехов, — и поставлю чай. Будете?

Он пошел на кухню, Жанна последовала за ним, Терехов слышал шорох ее платья, ее дыхание, и туфельки ее постукивали по паркету.

— Ты тоже хотела… уйти? — спросил он не оборачиваясь. Достал из холодильника колбасу, принялся нарезать ее на деревянной подставке. Жанна сказала коротко:

— Эдик.

— Что Эдик? Что Эдик? — вспылил Терехов и обернулся, наконец, к Жанне, притянул ее к себе, целовал в щеки, в лоб, в шею, глаза были закрыты, слух отключился, он только думал, целуя Жанну, и знал, что мысль его слышна ей, передаваясь, будто звук, через поверхность губ, через языки, касавшиеся друг друга, через пальцы, которыми он гладил ее растрепанные волосы.

«Что Эдик? — думал он. — Эдик предал тебя, и ты хочешь, чтобы я поступил так же? Я люблю тебя, и что будет с этим чувством, когда мы станем с тобой одним существом? Я всегда боялся умереть, ужасно боялся перестать быть. Для меня жить — это быть собой, ощущать себя, помнить, строить планы, принимать решения. Я — это осознание себя. Возможно, существует бессмертная душа. Возможно, она покидает тело в момент смерти. Возможно, моя бессмертная душа — часть существа, живущего в большом мире, смерть тела не означает истинной смерти, и то существо продолжает жить, как живу я, если у меня отрезать палец или вырезать аппендикс. Все это возможно, я не собираюсь с Эдиком спорить и не могу, мы видели с тобой большой мир, часть его, и то, что энергия переходит из одной странной формы в другую, мы видели тоже, это все есть, но, Господи Боже ты мой, когда я умираю и моя душа — часть чьей-то бессмертной сути — покидает тело, я перестаю помнить. Моя память, возможно, становится чьей-то общей памятью, но перестает быть моей. Мое сознание становится, может быть, частью чьего-то сознания, но перестает быть моим. Если я умираю, то умираю навсегда, потому что потом живу не я, а кто-то, получивший меня в наследство, и мы с тобой не сможем лежать вместе в постели, целовать друг друга в губы, я не смогу говорить, что люблю тебя, потому что, когда мы выйдем, наконец, в большой мир, нас не станет, потому что другие мы — это другие, я не хочу этого, не хочу, не хочу…»

— Пожалуйста, — сказала Жанна, оттолкнув Терехова, — ты делаешь мне больно.

— Извини, — пробормотал он. Поднял упавший на пол нож и нарезал колбасу, бросил кружочки в плоскую тарелку, хлеб был уже нарезан, и Терехов достал несколько кусков из пакета, Жанна тем временем включила газ под чайником, села к столу, сложив на коленях руки.

— Вам помочь? — крикнул из гостиной Лисовский, и они ответили одновременно:

— Нет, спасибо!

— Я все это знаю, — заговорила Жанна, сплетая и расплетая пальцы. — Обо всем этом я думала много раз. Эдик, должно быть, считал меня… не очень умной. Мужской шовинизм — он не смог бы жить со мной, если бы знал, что я понимала в его работе больше, чем, как он думал, я понимаю.

Но вы и не жили вместе, подумал Терехов. Может, ваш брак потому и получился таким странным, что твой Эдик не хотел все время видеть тебя рядом.

— Нет, не поэтому, — Жанна подняла на него удивленный взгляд. — Но я сейчас о другом… Я всегда знала, что, если Эдик уйдет… и физически тоже, он ведь старше меня… я уйду с ним, я не смогу… И веревку я купила, потому что Эдик меня попросил. Не сказал, он уходил на работу, а я прибиралась в квартире и тоже торопилась, мы уже попрощались, и он подумал, что нужна веревка…

— Подумал? — пробормотал Терехов.

— Не помню, чтобы он говорил это вслух. Но когда Эдик ушел, я точно знала, что он попросил меня… Знаешь, я не всегда могла отделить слова от мыслей. Когда мы с Эдиком разговаривали, я не знала, что он говорил для меня, чтобы я слышала, а что представлял себе, и тогда я представляла тоже и могла описать словами, и мне казалось, что слова все-таки были произнесены — Эдик произнес их, но если бы кто-то записал наш разговор на магнитофон, то получились бы долгие перерывы… Понимаешь, что я хочу сказать, Володя?

— Да, — Терехов выключил газ под закипевшим чайником, и слова падали в наступившую тишину, как звонкие теннисные мячики. — Да. Ты готова. За ним. Раствориться. Стать кем-то. А я не готов.

— К чему? — спросил Лисовский, тихо войдя в кухню и остановившись за спиной Терехова. Терехов чувствовал затылком его дыхание и знал, не оборачиваясь, что в руке Олег держал наполовину заполненный бланк допроса, совершенно, вроде бы, теперь неуместный. — Жанна Романовна, вы только что признались, что купили веревку, потому что об этом вас попросил муж, Ресовцев Эдуард Викторович.

Это из-за меня, подумал Терехов. Я не захотел, и мы распались, Эдик сейчас один, ему плохо, и Жанна одна, ей плохо тоже, а Олега что-то повлекло куда-то и оставило на полпути…

— Нет-нет, Владимир Эрнстович, вы решительно не правы, — сказал Лисовский. — Эдуард Викторович все прекрасно объяснил, и я готов… был готов… Наверно, это было во мне с детства. Однако дело есть дело, и его нужно завершить, поставить точку.

Пока он говорил, Жанна вытащила из шкафчика три лучшие чашки («Как ты узнала, где они стоят? — подумал Терехов. — Ты еще ни разу не открывала этот шкафчик!». «Но ведь они стоят именно здесь, — подумала Жанна, — и не создавай лишних сложностей!»), ошпарила их кипятком из чайника, опустила в каждую чашку пакетик «липтона», обнаружив запасы чая и кофе в нижнем ящике кухонного столика, и сахарницу придвинула, обернулась к Лисовскому и сказала:

— Олежек, а кто все-таки в этом деле подозреваемый? Я — потому что купила веревку? Володя — потому что опубликовал роман? Эдик — потому что подготовил все это? Или ты — потому что занялся расследованием и соединил то, что не следовало соединять?

— Я? — растерянно произнес Лисовский. Он подошел к столику, положил на него лист протокола, взял чашку, налил в нее до верха из чайника, сахар сыпать не стал и не стал дожидаться, пока вода потемнеет, сделал несколько глотков, поставил чашку на лист бумаги, пролив несколько капель, и все это время в голове у следователя происходила мыслительная работа, которую Терехов ощущал, как тяжелое движение чего-то в чем-то, но не мог распознать, расслышать, вмешаться, объяснить или самому понять то, что хотел, возможно, объяснить Лисовский.

— Жанна Романовна, почему вы думаете, что я — убийца вашего мужа? — спросил он наконец.

— Потому, — спокойно сказала Жанна, — что ты готовил себя к этому всю жизнь.

— Да?

— Когда ты впервые решил, что станешь разгадывать загадки и сделаешь это своей профессией?

— Ну… лет в шесть, наверное. Что в этом такого? Мой друг, к примеру, хотел стать обходчиком.

— Путевым обходчиком?

— Нет, обходчиком в зоопарке. Обходить клетки и следить, чтобы со зверями все было в порядке. Не кормить, не мыть, не лечить — просто обходить и смотреть.

— А ты — разгадывать загадки. Когда твои загадки начали принимать криминальный характер?

— Ну… лет в двенадцать.

— Интерес к расследованиям вообще или конкретно к какому-то типу преступлений? — продолжала допытываться Жанна. — Ты читал книги? Детективы? Конан Дойла, Кристи?

— Нет, — усмехнулся Лисовский, — читать я тогда не любил и почти не читал — даже по школьной программе. И… Вы… Ты права, пожалуй. Теперь, когда я это вспоминаю, то все понимаю иначе. Мне всегда хотелось разгадать такую загадку, какую разгадать невозможно. Не то что никто не может, а я такой умный… Я не считал себя умнее всех. Нет, загадку разгадать вообще должно быть невозможно. Я придумывал такие загадки. Точнее — модели преступлений.

— Тебе бы не в детективы, а в детективщики! — вырвалось у Терехова.

— В них всегда нарушались какие-нибудь законы природы, — говорил Олег, — и потому такие преступления были нераскрываемы. В принципе.

— Нет, — с сожалением сказал Терехов, — это уже фантастика, причем ненаучная…

Жанна бросила на него взгляд, и он замолчал, поняв, что разговор происходил минимум на двух уровнях, и то, что Лисовский произносил вслух, было лишь внешней канвой, а смысл оставался в мыслях. Терехов подошел ближе, будто расстояние играло какую-то роль, и перспектива исказилась, стол, на котором стояли чайник и чашки, стал маленьким, игрушечным, хотя и находился рядом, а окно и крыши домов увеличились — будто смотришь в сильный бинокль, — видны стали даже отдельные песчинки на ржавых железных скатах, но это не имело значения, потому что одновременно приблизилось, стало ощутимым, как собственное воспоминание, далекое прошлое Олега, детство, школьные годы, а потом студенчество, и Терехов понял то, чего сам Олег долго понять не мог — всю сознательную жизнь он действительно шел к тому, чтобы в нужное время оказаться в нужном месте и получить расследование дела, о сути которого знал еще тогда, когда молодой Эдик Ресовцев впервые задумался над природой многомерного мироздания.

Они шли по жизни вместе, им только казалось, что дороги их не пересекались. Если бы в двенадцать лет Олег Лисовский не бросил шахматную секцию, он, возможно, стал бы шахматистом, тренер прочил ему большое будущее и называл «юным Карповым». Но он бросил шахматы неожиданно для всех и — для себя тоже, принес как-то домой книгу по теории дебютов, расставил на доске фигуры и вдруг подумал, что это ему совсем не нужно, не тем он должен в жизни заниматься, и он закрыл книгу, сложил фигуры в картонную коробку, будто отправил в тюрьму на пожизненное заключение, и никогда больше в шахматы не играл.

Сколько было в его жизни неожиданных решений, каждое из которых так или иначе заставляло Олега сворачивать на нужную дорогу? Будто идешь по огромному полю, расчерченному миллионом разветвляющихся тропинок, выбираешь одну и сворачиваешь, а через минуту очередная развилка опять заставляет тебя принять решение, и ты, не раздумывая, делаешь так, чтобы, пройдя миллионы моментов выбора, оказаться в той жизненной точке, которой ты не смог бы достичь, если бы хоть раз ошибся в направлении. Хоть раз из миллиона.

Помнишь дипломную на втором курсе? Тебя попросил помочь Ефим Редковский, ты его и не знал совсем — он оканчивал вуз, но о твоих способностях наслышан был весь факультет. Ефим заплатил… сколько же? Обычную твою ставку или двойную — ведь речь шла о дипломной работе, а не о курсовой, за которую ты брал червонец?

Неважно. Суммы ты не запоминал, они не имели значения. А работа? Юридический казус — жена довела мужа до самоубийства тем, что ежедневно подсовывала ему, подкладывала в самых неожиданных местах — под подушку, в туалете под крышку унитаза, под коврик у дивана — веревку с петлей на конце. И табурет — обычный старый табурет — оставляла где попало, чаще всего посреди комнаты, под люстрой. И через месяц, вернувшись с работы, нашла мужа в петле. Она вызвала милицию и «скорую», и дело это, действительно рассматривавшееся в одном из районных судов, попало в конце концов в дипломную работу Ефима Редковского, а от него к тебе, и ты построил защиту на том, что действовали супруги в подсознательном согласии друг с другом, помогали друг другу и с самого начала этой игры знали, чем она закончится. Но этого ты не написал, ты создал разумную линию защиты, глава в дипломной работе получилась очень даже на уровне. Ты понятия не имел, удалось ли Редковскому получить диплом, но разве это не было тогда и твоим решением, твоей жизненной развилкой, твоей тропинкой, по которой ты пошел?

Это был лишь юридический казус, — подумал Лисовский и сам ответил: — Но я принимал решение. И решил: они — муж и жена — действовали сообща.

Как и мы с Эдиком, подумала Жанна.

— Подождите, — сказал Терехов. — Подождите, я вам сейчас кое-что покажу.

Он пошел в прихожую, там в стенном шкафу стояли две пыльные фанерные коробки, бывшие посылочные ящики, под самые крышки забитые старыми тетрадями, блокнотами, листами. Он переложил несколько пакетов, вытащил с самого дна общую тетрадь в линейку, обложка была давно сорвана и листы грозили рассыпаться, Терехов аккуратно открыл тетрадь на нужной странице и, вернувшись в кухню, сказал:

— Это тогда же было. Когда Олег на втором… Я-то старше, у меня уже выходили книги, компьютера еще не было, и я писал ручкой.

— Не на машинке? — удивился Лисовский.

— Потом, конечно, перепечатывал. Но сначала ручкой. Вот. Рассказ, точнее план, до конца я так и не раскрутил. Жена хочет убить мужа, чтобы сбежать с любовником.

— Ну и сбежала бы, — проворчал Олег, — убивать-то зачем?

— Потому я рассказ и не закончил. А может, не потому — не помню. Женщина доводит мужа до кондиции, подсовывая записки, будто бы написанные его покойными родителями и умершим его сыном, детали, которые знал только он — и она тоже, но он-то думал, что, кроме него, не знала ни одна живая душа… А потом, когда она поняла, что лишний шаг, и он очнется от фантазий, и все ее усилия пойдут прахом, тогда она купила веревку, сделала петлю, прицепила к люстре и следила за мужем из спальни, а он вошел, только что найдя в собственном портфеле очередное послание от мертвой матери… Может, я тогда смотрел фильм «Десять негритят», помните, последний негритенок, девушка — все уже умерли, все наказаны, она входит в свою комнату и видит…

— После этого — не значит вследствие этого, — сказал Лисовский.

— Да, конечно. Но неужели вы не видите, как… Как мы вместе… Как все у нас…

— Владимир Эрнстович, — сказал Лисовский, — вы писатель, а слов подобрать не можете. Скажите так: вы, Жанна Романовна, я и… погибший от наших рук Эдуард Викторович — являемся на самом деле одним существом. Живущим в мире, который намного — возможно, в бесконечное число раз — более сложен, чем тот, что мы воспринимаем глазами и ушами. Вы это хотели сказать?

— Да, примерно. Но сказал ты. Почему? Если ты уже думал об этом, то почему вел это нелепое следствие, делал вид…

— Ничего я не думал! — воскликнул Лисовский и нечаянным взмахом руки едва не смахнул со стола чашку — Терехов успел ее подхватить и поставил на поднос, от греха подальше. — Словами это отобразилось сейчас, в мыслях сформировалось минуту назад, а в подсознании находилось, видимо, всегда, как и у вас, у Жанны Романовны и у…

— Мы всегда были с Эдиком одним целым, — сказала Жанна, — и оба это понимали.

— Вам было хорошо вдвоем, — медленно проговорил Терехов, — но вам должно было быть вдвоем очень плохо.

— Нам и было плохо, — сказала Жанна. — Потому мы не стали жить вместе. Спать все ночи в одной постели, вместе вставать, завтракать, идти на работу?

— Что же мешало? — раздраженно сказал Терехов.

— Вы мешали! Ты и Олег! — воскликнула Жанна, неожиданно поняв, что так оно и было на самом деле. Она многие годы не могла понять себя, и Эдика во многих отношениях не могла понять тоже, мучилась и хотела, но не могла переступить через себя, и Эдик тоже переступить через себя не мог, через глубинные фобии в подсознании. Оказывается, это не фобии были, а присутствие Олега с Володей, они всегда были в нас, и мы всегда были в них, и не понимали, хотя нет, Эдик понимал, иначе не занялся бы теорией многомерного мироздания и не написал бы «Элинор» — роман о своей жизни, документальную прозу, которая только в нашем трехмерии могла сойти за фантастику.

Жанна поднялась и отошла к окну, прижалась лбом к стеклу, смотрела на улицу, но ничего не видела — какие-то движущиеся пятна, может, вообще не из этого мира.

— Вы мешали, — повторила она. — Я сейчас это поняла. Вы оба всегда были во мне. Эдик был совсем близко, а вы — дальше, но были тоже, и я не могла…

— Знаете… — сказал Лисовский, Жанна почему-то слышала его не ушами, а спиной, будто мячики ударялись между лопаток и проникали внутрь, это было странное ощущение, слова растекались по телу и лишь потом, впитавшись в кровь, попадали в мозг и осознавались, и тогда она их действительно слышала, но это были уже ее собственные слова, собственные мысли.

— Знаете, — говорил Лисовский ей в спину, — на третьем курсе, помню, в декабре, перед зимней сессией я, видимо, перетрудился. Дикая головная боль, температура. И депрессия. Все к черту. Ничего не хочу. Лежать, смотреть в потолок, жить противно, хорошо бы умереть. Кстати, это была странная, как я потом понял, мысль: хотелось умереть, но не навсегда, не окончательно, а какое-то время не быть на этом свете, пусть даже меня похоронят, а потом — через месяц, год, может, через век — появиться опять. Не родиться в чужом теле, а продолжить жить. С того возраста, в каком умер. С вами бывало такое?

— Нет, — сказал Терехов.

— Нет, — сказала Жанна.

— Нет, — послышался еще чей-то голос, но никто не придал этому значения.

— А со мной случалось, — продолжал Лисовский, — и теперь я понимаю, что это была не депрессия, а deja vu, воспоминание о том, что уже, вероятно, со мной происходило. Со мной, понимаете? С тем мной, частью которого является каждый из нас — вы тоже.

— Умирали и возрождались? — произнес Терехов. Он понимал Лисовского. Он сам не раз испытывал такое чувство — будто только что, в эту минуту возродился после долгого отсутствия, и ему вспоминался момент похорон, несли гроб, и люди шли — немного, несколько человек, — и плакала какая-то женщина, гроб опускали в яму, и он знал, что это хоронят его, сам он смотрел не то чтобы со стороны, но и со стороны тоже, ощущение было странным: он видел происходившее сразу с нескольких позиций — изнутри гроба (темно, тесно, тяжело), сверху, с высоты метров пяти, будто подвешен был на чем-то невидимом и тягостном, как непрошедшая печаль, а еще он видел откуда-то, где нет измерений, и все воспринимаешь не глазами, а сознанием, душой, где бы она ни находилась, и видишь не то, что видится, а то, что понимается, осознается, и это зрение, которого не могло существовать физически, было таким ярким, таким волнующим, таким…

— Да, — сказал Терехов, — я тебя понимаю.

Он подошел к Лисовскому и тронул его за локоть. Следователь отдернул руку инстинктивным жестом, бросил на Терехова косой взгляд, сел за стол, где были разложены его листы с нечитаемыми для постороннего взгляда записями, достал из-под стопки бумаг старую шариковую ручку и сказал тусклым голосом:

— А дело, Владимир Эрнстович, заканчивать придется. Вы… Ты понимаешь, почему у нас ничего не получается вместе? То ли мы действительно одно, то ли нас тут трое, и все мы друг против друга.

— Жанночка, ты понимаешь, чего хочет Олег? — спросил Терехов.

— Конечно, — улыбнулась Жанна. — Нужно закончить дела в этом мире, чтобы мы… он… ну, тот, который мы…

— Именно, — сказал Лисовский.

— Тогда, — пожал плечами Терехов, — запиши в протокол: самоубийство. И все.

— И забыть обо всех вопросах?

— Не можешь? Даже сейчас, когда знаешь ответы?

Лисовский долго смотрел на лежавшие перед ним листы. Аккуратно сложил, спрятал в папку, поднял взгляд на Терехова и спросил:

— Как у тебя получилось с двумя первыми книгами? И с двумя прожитыми одинаковыми минутами? Можешь повторить?

— Да, — сказал Терехов. — Наверно.

Что он тогда чувствовал? Желание, чтобы все было иначе? Ощущение раздвоенности сознания? Скорее отстраненность, ему было все равно, что могло с ним произойти — в этом мире закончить свои дни или в другом, какая, собственно, разница? Что было, что будет, что могло бы быть, чего не было и не будет никогда — какая разница, какая…

— Вот именно, — с удовлетворением произнес Лисовский. — Достаточно, Владимир Эрнстович.

— Володя, — сказала Жанна. — Я тебя очень люблю, Володя.

Она подошла — не к Терехову, а к Лисовскому, — взяла из его руки листы, уронила их на пол, поцеловала Олега в щеку, он неловко повернулся и попробовал ответить, они стояли и целовались, а Терехов смотрел, и ему было хорошо. Он ощущал поцелуй Жанны на своих губах, ему было сладко, он потерял под ногами почву, он взлетел, парил под потолком, как собственная освободившаяся душа, и видел сверху свою лысоватую макушку, ему хотелось погладить себя по голове, что он, конечно, и сделал, и ощутил легкое прикосновение к волосам.

А потом он обнял Жанну и Олега, увидел сначала Олега глазами Жанны, потом Жанну — глазами Олега, потом взглядом Олега увидел самого себя, странно это было, но уже привычно.

Я привыкаю к себе, — подумал он, не спрашивая, какого себя имел в виду.

Я, — подумал он.

И еще: хочу в Элинор.

Глава тридцатая

— Ой, — сказала Варвара, — вы так давно к нам не заглядывали, Владимир Эрнстович! Мы решили, что вы о нас совсем забыли!

Терехов опустился на знакомый стул, с которого только что снялась личность огромных размеров, и, когда посетитель боком протискивался в дверь, спросил у Варвары:

— Он, наверно, эпопеи пишет? В один роман такому автору явно не уложиться.

— Ну что вы, Владимир Эрнстович! — засмеялась Варвара. — Марик — редкий автор, такие сейчас вымирают, может, он последний. Знаете что он сочиняет? Детективные миниатюры! Рассказы-загадки по четверти листа каждый. У меня душа кровью обливается, когда я посылаю его подальше. Вежливо, конечно, приходится говорить, какой он гениальный, и какое у нас бездарное издательство, и что главный ничего в литературе не понимает…

— А на самом деле понимает? — встрял с глупым вопросом Терехов.

— Ни бельмеса, — ответила Варвара. — Но это неважно. Варзагер прекрасно пишет, но издавать его мы не можем.

— Почему? — в очередной раз прикинулся валенком Терехов.

— Ну, — изумилась Варвара и впервые посмотрела на Терехова внимательным, а не скользившим по поверхности взглядом, — Владимир Эрнстович, вы-то почему спрашиваете? Знаете же, что читатель не берет рассказы.

— Да-да, — нетерпеливо сказал Терехов, — читатель берет романы, причем такие, где экшн и не нужно думать, вроде моей «Смерти, как видимость». Кстати, как расходится «Элинор»?

— Надо узнать в отделе распространения, — придав лицу озабоченное выражение, сказала Варвара. — Я слышала, что со склада отправили последние пачки. И если тираж действительно распродан, то, наверно, будем заключать с вами договор на допечатку. Вы рады? И кстати, вы сами себе противоречите!

— Да? — удивился Терехов. — В чем же?

— В том, что читатель любит книги, где не нужно думать. Успех вашего «Элинора»…

— Варенька, — сказал Терехов, — уж ты-то знаешь, что «Элинор» — не мой роман. И пришел я, собственно…

— Ваш, Владимир Эрнстович, — не согласилась Варвара. — Вы его принесли, верно? Кто-нибудь предъявил претензии по поводу авторства?

— Автор умер в тот день, когда книга появилась в продаже.

— А родственники и правопреемники…

— Жена, — сказал Терехов. — То есть, вдова.

— Она от вас чего-то хочет? Денег? Скажите, Владимир Эрнстович. Это, конечно, неприятно, но в издательстве прекрасные юристы, а небольшой скандальчик даже полезен для пиара книги, вспомните «Таню Гроттер», вы знаете, сколько ЭКСМО наварило на этом деле?

— Варенька, — сказал Терехов, — я, собственно, пришел вот по какому поводу…

— Да, пока не забыла, — перебила Варвара. — Заходил вчера Милькин из Союза писателей России и сказал, что «Элинор» включили в список Букера. Пока в большой, но Саша считает, что книга попадет в шорт-лист. Дадут-не дадут — второй вопрос, но для пиара опять же… И скандал с авторством — просто замечательно! Наверняка будем допечатывать второй тираж, а ближе к новому году, может, и третий. Довольны?

— Варенька, — повторил Терехов, ощущая, как нарастало внутреннее напряжение: Жанна с трудом выдерживала Варин напор и нежелание слушать собеседника, Олега Варя не шокировала, видел он и не таких в своей практике и, хотя в издательских делах не очень разбирался, но, покопавшись в памяти Терехова, знал, конечно, о финтах с допечатками и пиаровскими играми, а Эдик и не обижался вовсе — он был чужд разговоров об авторских правах, и миссию, затеянную Тереховым, изначально не приветствовал, но и помешать не мог, разве что устроить еще одно посещение Пращура, но лысый этот череп Терехова больше не смущал, он просто сказал «Изыди!», Пращур изошел паром и исчез, а Терехов отправился в издательство, имея точное представление о том, что намерен делать, но зная также, какое сопротивление встретит со стороны Варвары, а потом и Главный в бой кинется, это артиллерия покрупнее калибром…

— Варенька, — еще раз сказал Терехов, удерживая в себе свою многоликую сущность, — я действительно рад. И Букеру, и новому изданию…

— По этому поводу я сейчас включу чайник, — прервала Варвара, — и мы съедим печенье, это Марик принес, очень вкусно…

— Да-да, — сказал Терехов, — но сначала ты меня выслушаешь, хорошо? А потом сделаешь, как я скажу, ладно? И после этого мы попьем чаю с печеньем.

— Ну давайте, — Варвара сложила ладони на груди, показывая, что вся она внимание и не упустит ни одного слова.

— В любое будущее издание «Вторжения в Элинор», — сказал Терехов, — нужно поставить предисловие, объясняющее, каким образом этот роман был написан, кто его истинный автор, и какие перспективы открываются для человечества в связи с тем, что роман стал доступен для чтения.

— Но мы только что говорили… — разочарованно повела плечами Варвара.

— Варенька, — перебил Терехов, — ты меня даже не спросила, кто настоящий автор «Элинора».

— Вы мне уже… — начала Варвара, но, заметив, вероятно, лихорадочный, по ее мнению, блеск в глазах Терехова, прервала себя на полуслове и спросила кротко: — Кто настоящий автор «Элинора», Владимир Эрнстович?

— Я, — не замедлив с ответом, отозвался Терехов.

Варя закрыла глаза, посидела минуту, Терехов тоже сидел тихо, прекрасно понимая, о чем сейчас думала Варвара, но на помощь ей намерен был прийти только в одном случае — если у девушки случится истерический припадок. Варвара была хорошим редактором, в издательстве работала не первый год и навидалась всяких авторов, в том числе таких, которые сначала отказывались от авторства, а потом требовали возвращения всех прав и начислений.

— Ну и замечательно, — спокойно сказала Варвара, открыв глаза, но упорно не глядя на Терехова. — Мы вроде с этого и начали, Владимир Эрнстович.

— Не совсем, — сказал Терехов. — Вот текст, который нужно будет поставить предисловием в следующее издание «Элинора».

Он вытащил, наконец, из «дипломата» и протянул Варваре три отпечатанных на принтере страницы и приложенный к ним компьютерный диск.

— Вообще-то у нас не принято… — начала Варвара, но листы взяла, диск отложила в сторону, а на текст бросила беглый, но, как знал Терехов, цепкий и абсолютно внимательный взгляд. Перекинув первый лист, она пробежала взглядом второй, зацепилась на предпоследнем абзаце, перечитала его, затуманилась взором, но пересилила в себе желание отшвырнуть сочинение и высказать автору все, что она по этому поводу думала. Перекинула второй лист и закончила, наконец, чтение.

— Тут кое-что надо переписать, — задумчиво произнесла Варвара, будто решила все-таки сыграть в предложенную Тереховым игру. — У нас детективная, а не фантастическая серия.

— Ни слова, — отрезал Терехов. — В этом тексте можно изменить только запятые, ты же знаешь, с пунктуацией у меня проблемы.

— Но, Владимир Эрнстович… — Варвара решительно не знала, как себя вести. С одной стороны, с Тереховым она была знакома не первый год, относилась к нему дружески и готова была простить любой розыгрыш, в пределах разумного, конечно. С другой стороны, с автором происходило что-то, не вписывавшееся в рамки его обычного поведения. Диск с романом у него украли, подсунули текст, которого он действительно написать не мог, нет у него такого литературного таланта, и кто знает, как сказывается на человеке зависимость от вроде бы тобой, а на самом деле не тобой написанного. Приходится отвечать на вопросы читателей, а тут еще настоящий автор, если верить Терехову, покончил с собой, хотя, если верить тому же Терехову, он вроде бы и не умирал вовсе, а существует, как прежде, в другом измерении, что вообще ни в какие ворота не лезет. Публиковать такое предисловие — все равно что поставить крест на тиражах, потому что, перелистав первые страницы, читатель не станет выкладывать сотню, решив, что издательство совсем зарапортовалось.

— Ты ставишь предисловие во все последующие издания «Элинора», — сказал Терехов, — мы подписываем договор, девочки из юридического отдела подготовят нужный абзац за несколько минут, а потом пьем наконец чай с замечательным тортом, я купил такой, какой ты любишь…

— Но я не могу! — воскликнула Варвара, вложив в этот возглас всю свою энергию отрицания. — Поймите, Владимир Эрнстович, вы не только свой роман губите, но и серию подводите под монастырь, люди берут эти книги именно потому, что…

— Да-да, — отмахнулся Терехов. — Ты совершенно не права, Варенька, просто ты еще этого не понимаешь, прошло слишком мало времени, всего три минуты, а над этим нужно подумать, не обязательно согласиться, даже спорить не обязательно, просто подумать, впустить в сознание — вместе с текстом «Элинора», а его-то ты читала, так что и работы для тебя меньше, — и все произойдет само собой, это ведь не просто слова, которые я придумал, это как бы мантра такая, понимаешь…

Варвара, конечно, ничего еще не понимала, но работа подсознания происходила сама собой и причиняла девушке определенные неудобства, расцененные ею вовсе не так, как ей самой бы хотелось.

— Подождите, — сказала она, — я перечитаю, может, действительно не все поняла. Помолчите, Владимир Эрнстович, хорошо?

Варя потянулась к стопке книг, возвышавшейся в правом углу стола, будто одна из башен Всемирного торгового центра, и разрушила высотку так же просто, как это сделал Мухаммед Атта. Книги посыпались, некоторые раскрылись, обнажив внутреннее текстовое пространство, а некоторые остались закрыты, но все равно у Терехова возникло ощущение, будто с каждой книгой что-то произошло в момент удара — с сюжетом, персонажами, авторской идеей или отдельными словами: что-то перетряхнулось, взлетело, осело, это были уже не те книги, что, возвышаясь стопкой, являли собой пример надежности — кирпич на кирпиче, книжный дом.

Варвара взяла в руки «Вторжение в Элинор» и, раскрыв на середине, углубилась в чтение. Терехов, не глядя, знал, какое именно предложение она читала. Он поднял несколько книг, упавших на пол, среди них оказалась и его «Смерть, как продолжение жизни», не новая книга, прошлогоднее издание.

Терехов выкладывал книги в новую стопку, а Варвара читала «Элинор», будто видела впервые, переворачивала страницы одну за другой, возвращалась назад, а то заглядывала в одну из последних глав. Казалось, она искала в тексте какое-то слово, не могла найти и нервничала, кусала губы, что-то шептала, а когда почувствовала напряжение Терехова — он закончил собирать стопку и поднял на Варю вопросительный взгляд, — сказала, не глядя:

— Я сейчас, скоро…

И действительно, получилось скоро — минуты не прошло. Варя захлопнула книгу, положила на стол и продолжила разговор с того места, на котором он оборвался.

— Какая еще мантра, Владимир Эрнстович? — сказала она. — Нормальная книга, правильно ее на Букера выдвинули, жаль, что не мы. И предисловие хорошее, договор мы, конечно, подпишем. А сейчас давайте чаю попьем, в горле пересохло от нашего разговора. И почему он таким сухим оказался?

Чай они пили, сидя в низких креслах за журнальным столиком в углу комнаты, чтобы не мешать девочкам, которые все равно больше смотрели в их сторону, чем занимались работой.

— Слабый сегодня чай, — сказала Варвара, — и тортик какой-то безвкусный. Я понимаю, что ваша книга — пароль, пропуск… Зачем вы это так со мной… Не нужно было сразу… Я не… Нет, не так — я хочу, чувствую, что хочу, но не в Элинор… У меня — другое, и пароль другой должен быть, и дорога другая…

Она говорила тихо, убежденно. Терехов не понимал — говорила ли эти слова Варя, которую он хорошо знал, или кто-то, кем она была еще, или, может быть, это пытался выразить свои мысли некто, у кого вообще не имелось в запасе человеческих слов, как нет слов в запасе у лавы, вытекающей из кратера вулкана, или у солнечного протуберанца, осознавшего себя в жутком одиночестве межпланетного пространства.

Терехов положил ладонь на тонкую руку Варвары. Он не то чтобы жалел сейчас о том, что позвал девушку в мир, для осознания которого она не была готова. Об этом он не жалел ни мгновения, но ему хотелось помочь ей, а он не мог, он ничем сейчас не мог ни помочь ей, ни даже подсказать, как и где найти нужную ей помощь.

А если она не выдержит? Ресовцев был человеком сильным и решил проблему сам. Они трое — он, Жанна и Олег — решили свои проблемы, но им было легче, так получилось, что они оказались вместе в этом мире, как пальцы одной руки. А что в других измерениях у Варвары? Может, ураган на далекой планете, которому и дела нет до Вариного душевного спокойствия…

Варвара допила чай, поставила чашку на столик, не рассчитав движения, и чашка покатилась, ручка осталась в пальцах девушки; еще не докатившись до края столика, чашка развалилась на три неравных части. Осколки, упав на пол, разбились и почему-то почернели, будто побывали в пламени.

Варя аккуратно положила на столик фаянсовую ручку от уже не существовавшей чашечки и сказала Терехову:

— Спасибо. Сначала я думала, что могу вас убить, а потом поняла, что вы правы, и нужно было со мной именно так — раз, и в воду.

— Потом? — сказал Терехов. — Ты говоришь так, будто прошло много времени.

— Вечность, — сказала Варвара. — Несколько эпох. Нет, я понимаю, что несколько минут, но это здесь, а на самом деле, для меня — эпохи… Владимир Эрнстович, предисловие мы, конечно, в книгу вставим, без предисловия «Элинор» все равно что сложный шифровый замок без кода, но неужели вы думаете, что эту книгу действительно нужно публиковать? Чтобы прочитавшие ее…

— Стали тем, кто они на самом деле, — закончил Терехов. — Да, конечно.

— Книгу могут прочитать плохие люди, — убежденно сказала Варвара.

— Эдик… Ресовцев, автор «Элинора», то есть я… впрочем, это неважно… Я уже думал об этом. Много думал. И потому книга получилась именно такая.

— Это ваша книга, понимаете, Владимир Эрнстович, — продолжала Варвара, не дослушав Терехова и, похоже, не расслышав ни одного сказанного им слова. — Это ваша личная книга, и только вы можете понять все, что написали, не только слова, не только конструкции слов и предложений, но каждую мысль, которая за ними стоит, и каждый мир, который стоит за мыслью. Для других… для меня тоже, пока я не прочитала предисловие… это просто текст, местами великолепный, местами занудный, но в целом замечательная литература, не знаю, как насчет «Букера», но вы, Владимир Эрнстович, раньше действительно так хорошо не писали… А сейчас…

— Да-да, — подхватил Терехов, — что же сейчас?

Варвара подобрала с пола осколки, бросила в корзину для мусора, а ручку от чашки почему-то положила в сумочку, пошарила там, не глядя, достала помаду и принялась красить губы, молча и сосредоточенно.

— А сейчас? — повторил Терехов.

— Мне нужно идти, — сказала Варвара, повесила сумочку на плечо и пошла из комнаты, кивнув сидевшим за соседними столами девушкам. — Вы тут сами как-нибудь…

— А договор? — крикнул Терехов вслед. — И предисловие!

— Сейчас принесут текст, — сказала Варвара, стоя в дверях, — вы подпишете, а дальше не ваши проблемы.

Кто принесет? — хотел спросить Терехов. Какой текст? Варя ни с кем не говорила после того, как прочитала предисловие к «Элинору».

— Что это с Варькой? — спросила из-за соседнего стола Белла Константиновна, редактор серии «Двойной удар». — Она от вас сбежала, Владимир Эрнстович?

— Варя сейчас вернется, — пробормотал Терехов, — велела подождать.

После чего ему не оставалось ничего другого, кроме как вернуться к столу, сесть и дожидаться то ли Вариного возвращения, то ли обещанного договора, который физически невозможно было подготовить за истекшие минуты, то ли возможных событий, ни предвидеть, ни изменить которые Терехов был не в состоянии.

Но ведь и иначе невозможно, подумал он. Олег с Жанной с ним согласились, Ресовцев куда-то ускользнул из сознания, он наверняка согласился бы тоже: иначе было никак нельзя, Варя должна была прочитать текст первой. Кто, если не она? И психика у нее молодая, здоровая, в отличие от ее непосредственных начальников.

— Наверно, вспомнила, что утюг не выключила, — объявила Белла Константиновна. — На прошлой неделе Варька уже спалила столик на кухне, а все потому, что у нее с Юликом проблемы. Совсем глупая еще, думает, что для Юлика она, как свет в окошке…

И возник общий разговор, к которому Терехов не прислушивался. Беспокойно мне за Варю, думал он. Как порыв ветра из раскрытого окна в сознание ворвался Ресовцев, мгновенно оценил ситуацию, воскликнул «Чего же вы ждете, девушка сама не знает что делает!», и мир изменился.

Терехов был одновременно в нескольких местах, а может, в нескольких десятках или даже сотнях, он пока слабо и не уверенно ориентировался в собственном «я», не ему, если уж на то пошло, принадлежавшем. Нужно было собраться, понять скрытую пока часть собственной многомерной сущности — ту именно, что могла найти Варю, проследить, успокоить, если нужно.

Окинув взглядом Жанны кухню, где она готовила ужин для всей компании, и посмотрев взглядом Олега на входившего в его рабочий кабинет майора, и увидев взглядом Ресовцева движение мыслей в чьем-то безымянном мозгу, рассуждавшем о пользе технологии СGF в нарбиковской теории пост-оруэлловской реальности, и осознав себя в разваливавшейся кирпичной кладке на тихой, неизвестно где расположенной улице (это еще откуда, надо будет вернуться, осмотреться, очень интересно, но не сейчас), Терехов обнаружил, наконец, Варвару, медленно шедшую по узкому переулку, по обе стороны которого стояли двухэтажные дома, обшарпанные и старые.

Терехову не хотелось входить в сознание девушки, он заговорил быстро и громко, воздух, которым он был сейчас, сотрясался, будто во время сильной бури, Варя остановилась, ее закрутил хаотический воздушный поток, и она вцепилась обеими руками в спинку стоявшей на тротуаре деревянной скамьи.

— Владимир Эрнстович, как жить теперь? — сказала Варя, обращаясь к ветру, и Терехов взял ее под локоть. Он стоял рядом с девушкой, его бил озноб, а в трех шагах оказались Жанна с Олегом, ближе не подходили, Варя не знала их и могла испугаться.

— А как ты… — Терехов помедлил, не зная, как сформулировать вопрос, чтобы не получилось невпопад, но Варя его поняла, встретила взгляд Терехова, и они, наконец, познакомились, хотя знакомы были давно. Сколько точно? Лет пять, Варя пришла в издательство сразу после университета, она оканчивала филологический, и ей прочили аспирантуру на кафедре русской литературы XIX века, но в издательстве открылась вакансия, и Варя побежала сразу, ей всегда хотелось этим заниматься: читать чьи-то неприкаянные, недописанные, кривые-косые рукописи, доводить их до ума, а если попадется рукопись гениальная, то стать первооткрывателем. На вид Варе можно было дать неполных двадцать, но по паспорту ей было двадцать семь, и она даже побывала замужем — на третьем курсе. Продолжалось семейное испытание две недели, и больше ей не хотелось. Хотелось другого — любви, общности, родства душ, но ничего этого не было в жизни, только случайные любовники.

…Терехов понял Варину куцую жизнь в долю секунды — она подняла взгляд и отвела в сторону, но Терехов ухватил главное, и картинка развернулась в его мозгу полновесным воспоминанием, будто Варя все очень подробно рассказала, а кое-что он даже увидел ее глазами и ощутил ее чувствами.

— Я не об этом, — сказал он. Варя, улыбнувшись медленной и спокойной, не свойственной ей улыбкой, ответила:

— Случайно вырвалось, извините… Я еще плохо ориентируюсь в себе правильной, у меня такое ощущение, что…

— Лучше покажи, — быстро сказал Терехов.

— Попробую…

Разговаривая, они шли, не замечая прохожих, друг на друга не смотрели, да и перед собой тоже мало что видели, брели, как сомнамбулы, и хорошо, что позади, шагах в пяти, шли Жанна с Олегом, готовые прийти на помощь. Шли долго, минут сорок, никому не пришло в голову сесть в троллейбус или поймать такси, они миновали станцию метро, но и туда их не тянуло, они шли и шли, Варя рассказывала о себе, пыталась понять, как с ней случилось такое, и почему прежде она не думала, что на самом деле жила не только в этом трехмерии, а еще во множестве миров и измерений.

Терехов шел рядом с Варварой, чувствуя, как девушка отдалялась, уходила в свой мир, для него недоступный, и для Жанны тоже, и для Олега, и даже Ресовцев, более опытный, не смог бы оказаться в Вариной вселенной, настолько она была далека от их общего носителя, того, кому они четверо принадлежали.

Они подошли к мрачному, серому, в темных потеках, трехэтажному строению, ремонтированному в последний раз, вероятно, в годы сталинских пятилеток, а, может, и вовсе не ремонтированному со времени постройки когда-то в конце девятнадцатого века.

— Вот, — сказала Варвара, остановившись перед тяжелой темной выщербленной, с многочисленными надписями и табличками, дверью. — Мне казалось, что я никогда не смогу найти ее. А нашла. Удивительно, правда?

— Что? — не понял Терехов. — Ты не здесь живешь, Варя?

— Здесь? — Варвара бросила в его сторону мгновенный взгляд, выразив свое недоумение по поводу странного вопроса. — Почему здесь? Я в Ясенево живу, вы же знаете, Владимир Эрнстович.

Терехов не знал, Варя никогда ему об этом не говорила.

— А это… — продолжала она, осторожно прикасаясь пальцами к холодному дереву, будто к музейной витрине, — это моя зеленая дверь, я всегда думала, что она такая и не в стене находится, а в старом доме с привидениями, и если войти, то — все…

— Все? — повторил Терехов, оглянувшись. Жанна с Олегом подошли и стояли рядом, держась за руки, Терехов с неодобрением отметил это обстоятельство, но сразу забыл о нем, точнее, перестал о нем думать, как о чем-то несущественном для восприятия.

— Все, — сказала Варвара, не решаясь надавить на кнопку одного из десятка звонков, расположившихся сверху вниз на дощечке, привинченной к камню четырьмя болтами с огромными ржавыми шляпками. — Я знаю, что если войти, то уже не выйдешь, это навсегда.

— Мне было десять лет, когда я увидела дверь впервые, — Варвара не говорила, а скорее думала вслух, мысль ее рассеивалась в пространстве, и Терехов улавливал то ли обрывки, то ли самую суть, упуская ненужные детали. — На полке у папы стояло собрание Уэллса, и я добралась до пятого или шестого — сейчас уже не помню — тома. Я тогда обожала читать, не то что сейчас, когда читать приходится по обязанности и от вида книг у меня иногда начинается нервный смех… Господи, как мне тогда захотелось найти свою маленькую зеленую дверь в стене, войти и оказаться в волшебном саду, где все не так, как в реальной жизни, где исполняются желания и где жива бабушка, умершая от рака, и где дедушка, ушедший еще раньше, берет меня за руку и показывает удивительные истории, которые приключаются со мной, но вроде и без меня, а с кем-то, кто на меня похож…

— Но я точно знала уже тогда, что моя дверь будет не такой, как в рассказе. У каждого дверь своя, не такая, как у других. Моя вела в темный старый трехэтажный дом с широкими карнизами и тремя выщербленными ступенями перед входом… Вот они, видите? А в доме много комнат, и в каждой — свой-мой мир, отдельный и принадлежащий только мне, мир «я хочу так», и дом мрачен только снаружи, он специально такой, чтобы никому не хотелось в него войти, только мне, потому что я знаю тайну, а другие — нет…

— Так войди же! — не выдержала Жанна, Олег сжал ее ладонь, Терехов это почувствовал и ответил своим пожатием, а Варвара оглянулась на них и сказала коротко:

— Страшно одной.

Но войти она должна была непременно одна, перед Тереховым дверь не открылась бы, и перед Олегом с Жанной тоже, разве что Ресовцев мог оказаться в том мире, который не был для него предназначен, но Эдик молчал, и Терехов сказал, наклонившись к Варе:

— Это твоя дверь. Твой Элинор. Когда ты войдешь…

Он не закончил, но все случилось так, как он предполагал. Варя быстро прикоснулась к верхней кнопке, внутри дома раздался резкий приглушенный короткий звонок, в замке что-то щелкнуло, и дверь начала медленно открываться — внутрь, в бездонную глубину прихожей, в темное для Терехова чрево, где жило чужое пространство, которое он не мог видеть, потому что глаза не воспринимали лучей, приходивших из не предназначенных для него измерений. А Варя увидела — что-то такое, от чего лицо ее озарилось внутренним светом, глаза ярко вспыхнули, то ли излучая, то ли отражая какую-то радостную мысль, и сомнения исчезли, сраха не стало, детская мечта осуществилась, она шагнула через порог, не оглянувшись, дверь с тихим шелестом захлопнулась, и дом исчез, будто и не было его никогда на этом месте.

Глава тридцать первая

«Наступил вечер. Очень трудно, невозможно даже, словами русского (или любого другого) языка рассказать, что происходило в небе, на земле и в душах элинорцев, если то, что было у них над головами, можно назвать небом, то, во что погружались при ходьбе их ноги, — землей, и то, что беспокоилось, мучилось, радовалось и светилось в их телах, — душой.

Элинор лишь в четырехмерии Первого космоса выглядел покрытым облаками твердым и относительно холодным шаром, подобным Земле»…

Начать нужно, безусловно, с этого, иначе читатели вообще не поймут, о чем речь, и закроют книгу. Да, с вечера на Элиноре нужно начать, но уже на второй странице объяснить, что это — если пользоваться земными сравнениями — лишь вершина бесконечно большого айсберга…

Не годится.

Плохо. Плоско, как лист бумаги.

Терехов щелкнул клавишей мыши и отправил в корзину большой фрагмент текста, где он попытался описать не сам даже вечер на Элиноре, а только ощущение его приближения, ощущение, которое он и сейчас переживал, понимая, что истиное волшебство этого простого, казалось бы, явления природы, ни он сам и никто другой не сможет изобразить не только точно, но хотя бы на шаг, на миллиметр пространства приближенно.

Может быть, — подумал он, — нужны не обычные фразы, а гипертекст, возникающий в интернете и дающий возможность перемещаться от одной реальности к следующей.

Нет, и гипертекст не поможет — это те же фразы, только выстроеные в последовательности, способной пересекать самое себя.

Может быть, — подумал он, — нужен не обычный компьютер, а модель с бесконечным числом виртуальных внутренних пространств, погрузившись в которые сначала автор, а следом за ним читатель смог бы…

Нет, — подумал он. — То есть, конечно, да, физически это будет когда-нибудь возможно, но я-то живу сейчас. Или в будущем я тоже живу? И в прошлом? Что я знаю о себе, о собственных возможностях, обо всех сущностях, что являются мной во множестве миров и измерений?

Терехов понимал страдания Ресовцева — это были с некоторых пор и его страдания, — не сумевшего написать роман, видевшийся его взгляду и ощущавшийся его органами чувств. Ну что такое этот «Элинор» — вялое, ничего не отражающее произведение, смысл которого, как оказалось: тестировать читателей, искать среди них тех немногих, кому можно открыть многомерную суть и позвать в мир, где все неизмеримо сложнее, неизмеримо ярче, неизмеримо…

Я опять пытаюсь описать словами, — подумал Терехов, — и опять получается лживо, пусто, не нужно этого делать, и Ресовцев не должен был делать этого, он бы и без «Элинора» нашел меня и Олега, так же, как нашел в юности свою Жанну.

Он все равно ушел бы, купил веревку или наточил нож и ушел бы, потому что не только собственными желаниями определялась его жизнь, но желаниями того существа, чьей частью он был, чьей частью являемся мы четверо и еще много других существ, явлений, событий и законов природы.

Узнал ли я самого себя за эти дни? Нет, нет и нет.

А теперь еще и Варя. Где она сейчас?

Это неправильный вопрос — она там же, где была всегда, всю свою жизнь, но не понимала, а сейчас поняла, научилась управлять собственной энергией, пользоваться истинными законами природы. Одни обучаются сразу и поступают, как Варя, будто от рождения знали, чувствовали, умели — никаких проблем. А другие — как он, — вживаются долго, и даже поняв разумом, не умеют соединить собственную индивидуальную суть с собой-общим и остаются все равно разобщенными, будто личность, разделенная на четыре сути.

Терехов вспомнил замечательную (так ему в свое время показалось) повесть Роберта Шекли… как она называлась, дай Бог памяти… да, «Четыре стихии». Повесть была, вообще говоря, совсем о другом: о типах человеческого характера, четырех основных темпераментах. Холерик, сангвиник, флегматик и меланхолик ищут друг друга, чтобы соединиться и образовать единую гармоничную личность. Шекли рассказывал о личности, обладавшей ограниченными возможностями — и все равно было интересно, последняя фраза давно прочитанной повести врезалась в память и сейчас всплыла, будто была прочитана даже не вчера, а минуту назад и еще не успела забыться: «Тело, бывшее собственностью Элистера Кромптона, временным убежищем Эдгара Лумиса, Дэна Стека и Бартона Финча, встало на ноги. Оно осознало, что настал час найти для себя новое имя».

Правильно, — подумал Терехов. — Вот почему у нас не получается. Зная о себе, что мы — единая личность, мы не можем этой личностью стать, потому что каждый продолжает цепляться за собственное «я», боится потерять его — себя. Мы готовы быть друг с другом рядом, помогать друг другу даже через разрывы пространств и времен, живые и мертвые, но еще не готовы стать единым целым и отдать себя тому, кем по сути являемся.

А Варя сумела. Сразу, не раздумывая, бросилась в глубину, даже на секунду не остановившись на берегу, чтобы сначала заглянуть в темную муть, в ту себя, какой она станет.

Варе легче, — возразил голос Олега, — и Терехов ощутил в сознании и его мысли, и мысли Жанны, сидевшей сейчас на своей кухне в компании с Лидией Марковной и слушавшей бесконечный, как серпантин, рассказ соседки о ее умершем муже, и Ресовцев тоже проявил себя, тихонько хмыкнув.

Варе легче, — сказал Олег, — только она человек в том существе, частью которого является. Ей не с кем конфликтовать, ни у кого не нужно отнимать часть его «я», а может, и жизнь. Она лишь принимает и не должна ничего отдавать, верно?

Верно, — согласился Ресовцев, а Жанна не стала принимать участия в разговоре, ей это было не интересно, она ждала, когда уйдет Лида и можно будет расстелить чистую простыню, пойти в ванну и подготовиться к приходу мужчины, который, хотя и являлся, вроде бы, частью ее самой, но все же был другим, и это оказалось прекрасно до невозможности, до одури, до потери себя. Жанне так хотелось потерять себя и найти в любимом — не в том смысле, который имел в виду ее Эдик, а в самом житейском, какой придают нормальные люди простому слову «любовь».

Жанна любила Терехова, ждала его, почему ты не идешь? — спросила она.

— Успокойся, — сказал вместо Терехова Ресовцев, — ты тоже никак не возьмешь в толк, что твоя индивидуальность не позволяет нам всем стать, наконец, единым целым.

Для чего я писал «Элинор», в конце-то концов?

Я иду, — сказал Терехов своей Дженни, Ресовцева отодвинул в сторону, Олега попросил не смотреть, а заняться своим делом, есть же у него в конце концов, другие дела, например, не раскрытая до сих пор кража в третьем подъезде.

Я иду, — говорил Терехов и знал, что Жанна слышала его, а сам старался на нее не смотреть, хотел сюрприза, неожиданности и потому не впускал в сознание того, что возникало из ниоткуда и было, возможно, порождением его фантазии. Вот Дженни наполняет ванну горячей водой, пробует пальцами — хорошо, — сбрасывает халатик, расстегивает лифчик (слишком тугой, — думает она мимолетно, — неужели у меня в последнее время увеличилась грудь?) и кладет на зеленый пластиковый табурет, стягивает трусики и привычно бросает взгляд в зеркало…

Господи, порывисто вздохнул Терехов, как же ты хороша, извини, родная, я не хотел подглядывать, ну что ты, Володенька, это же я, и это ты, и ты знаешь, какой я испытала вдруг восторг, когда почувствовала, что ты видишь моими глазами ту меня, какой я всегда хотела себе казаться, ведь в зеркале я не реальную себя вижу, а ту, что мне так нравится и какой я, скорее всего, никогда не буду.

Я вижу твою фантазию? — поразился Терехов.

Не фантазию, а скорректированную сознанием реальность, — ворчливо поправил Ресовцев и был немедленно изгнан возмущенной сдвоенной мыслью.

Жанна погрузилась в ванну до шеи, руки ее лежали на поверхности воды, тепло проникало в каждую клеточку тела, успокаивало, позволяло закрыть глаза и ждать…

Я иду, — сказал Терехов и обнаружил, что, пока велся этот внутренний диалог, пальцы машинально набирали на клавиатуре текст, который лишь сейчас, когда он решил выключить компьютер, возник перед его взглядом:

«Он стал собой, он на пороге,

Он был, он есть, он будет быть.

Он лишь в начале той дороги,

Которой нет…»

У строки не оказалось окончания. Для правильности, завершенности нужна была рифма, четыре слога — два коротких слова или одно длинное. Какое? Плыть? Жить? Скрыть?..

С другой стороны, это не стихотворение, он никогда не писал стихов, даже в юности, почему ему пришли в голову рифмованные строчки? Скорее всего, точку нужно поставить там, где строка обрывается, не искать несуществующее окончание, а попытаться уловить смысл уже написанного текста.

Терехов зафиксировал файл и выключил компьютер. Нужно было идти, а над смыслом их общей жизни он успеет подумать. Может, по дороге, может потом, вместе с Жанной, когда они будут лежать под одеялом, прижавшись друг к другу, и слышать, как над диваном тихо щелкают часы.

«в начале той дороги, которой нет»

Какое может быть начало у не существующей дороги? И если дороги нет, как по ней идти?

Потому у нас ничего и не получается, что мы собираемся идти по дороге, которой нет на самом деле? — подумал он. И еще: наша мысль линейна, направлена в пространстве и времени, а там, где мы существуем, как целое, мысль не возникает, не развивается и не исчезает, она просто есть, а понятие «там» отсутствует, и пока я в своем человеческом теле своим человеческим мозгом пытаюсь понять себя — вечного, нездешнего, реального, придуманного, бессильного в этом мире и всемогущего в том, — пока я пытаюсь это понять и принять, я не могу быть собой, потому что мозг мой к принятию таких идей не приспособлен.

И что же делать?

Как Ресовцев — покончить с этим телом, чтобы жить?

Но ведь и Эдик на самом деле не живет, потому что здесь остались мы: я, Жанна, Олег, без которых он лишь одинокий палец на чьей-то ладони.

Ресовцев не может вернуться, а мы боимся, не хотим, не можем расстаться с земными телами.

Если я живу на Земле, значит, это и было моим природным предопределением. И Жанна не просто так родилась на этой планете, и Олег, и встретились мы на одном пятачке не случайно.

Для чего?

Зачем клеткам организма понимать свое назначение? Нужно ли им, разбросанным по жизненно важным органам, стремиться быть вместе, желать встреч, понимания друг друга и общего целого? Нужно ли это организму, клетками которого мы являемся?

Почему? — подумал Терехов. — Почему я решил, что мы всего лишь клетки — такие, как кожный эпителий на моей ладони, вдруг осознавший себя, понявший, что ноготь на большом пальце ох как красив, и влюбившийся в него, и пожелавший быть с ним вместе?..

А мне это нужно — чтобы кожный эпителий и ноготь?..

Я совсем запутался.

Глава тридцать вторая

— Ее вторые сутки нигде нет, — сокрушенно сказала Белла Константиновна. — Как ушла вчера с работы — так с концами. Домой не возвращалась, у Юлика не появлялась тоже, он рвет и мечет, думает, дурачок, что Варька с кем-то спуталась… Глупости, он Варю совершенно не знает! С ней случилось что-то страшное…

— А что милиция? — перебил Терехов.

— А что милиция, — Белла Константиновна продолжила, будто не прерывала начатой фразы, — в милиции сказали, что будут искать, но не сегодня, нужно, чтобы прошло трое суток, и чтобы родственники за эти дни подумали, куда она могла уехать, потому что по всем больницам звонили, и даже по этим… язык не поворачивается сказать…

— Морги, — подсказал Терехов.

— Да, туда тоже звонили — ничего. Просто исчезла Варька, и тут у нас говорят, что она слишком много в последнее время работала с авторами, которые о пришельцах пишут, она обычно детективы редактировала, а на той неделе ее из фантастики попросили, лишняя подработка не мешает, она взялась…

— При чем здесь пришельцы? — прервал Терехов.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, в коридоре ждала Жанна, Олег тоже ждал, но не здесь, он был у себя в отделении, перелистывал страницы уголовного дела, но мыслями был в голове у Терехова, и это Олег, не сдержавшись, сказал «При чем здесь пришельцы?». Терехов был того же мнения, а потому от себя добавил:

— Чушь все это.

Разговаривая, Терехов разглядывал поверхность Вариного стола. Варя успела прочитать текст предисловия, а потом, что-то в себе поняв и приняв быстрое и неудержимое решение, все оставила и пошла…

Где листок? На столе было много бумаги — стопкой, вразброс, в папках и просто так, с отпечатанным текстом, листы, исписанные авторучкой, и чистые…

Вот.

Лист лежал наполовину прикрытый стопкой распечаток — кто-то уже после ухода Варвары принес и положил сверху. Терехов вытащил лист, сложил вчетверо и сунул в карман пиджака.

Что теперь?

Ничего, — сказал Ресовцев. — Будете готовы — поймете. А пока живите в этом… в таком…

— В каком? — пробормотал Терехов. — Вполне приемлемый мир. Я привык. Каким окажется тот…

Мириться лучше со знакомым злом, — процитировал Ресовцев, — чем бегством к незнакомому стремиться.

— Конечно, — сказал Терехов. — Боязнь страны, откуда ни один не возвращался…

— Что? — переспросила Белла Константиновна, прервав нескончаемую речь. — Вы что-то сказали, Владимир Эрнстович?

— Не знаю, стоит ли мне идти в милицию. Что я скажу? Не было в нашем с Варей разговоре ничего особенного. Обычный треп. До свидания…

Он вышел в коридор, достал лист из кармана и, разорвав на мелкие части, бросил в урну.

* * *

— Добрый вечер, дорогой Владимир Эрнстович! — нараспев проговорила Лидия Марковна, выглянув из своей квартиры, когда Терехов поднимался по лестнице.

— Добрый вечер, — рассеянно отозвался Терехов, споривший в это время с Олегом о том, морально ли и правильно ли сообщать людям истину об их действительном предназначении и истинном способе существования в многомерном мире. Олег полагал, что говорить нужно, даже кричать, если никто не захочет слушать и понимать. И напрасно Володя с Эдиком уничтожили предисловие, это код, мантра, самые нужные для каждого слова, все должны знать их прежде, чем читать «Элинор».

Почему я должен решать, каким быть человеку? — возразил Терехов. — В каком мире жить?

Даже я не готов. Мы не готовы.

— Входи, — сказала Жанна, впустила Терехова в прихожую, поцеловала его в губы, и он ответил, но думал о другом и не почувствовал не только сладости, но даже возбуждения.

Не думай об этом сейчас, — сказала Жанна. — Пока мы здесь, мне это необходимо, я должна ощущать себя женщиной, желанной, такой, какая тебе нужна…

Да, да, да, — сказал Терехов, и что-то изменилось в нем и вокруг: он не в прихожей был, а в комнате, но не в той, где стоял привычный ему диван и привычный ему стол и где висел на стене знакомый ему пейзаж; комната, в которую он вошел с Жанной, была меньше, и потолок был ниже, и стола в ней не оказалось, диван стоял, но не тот, а короткий, с приятного, опалового цвета, обивкой, лечь на такой диван было невозможно, а сидеть, наверно, очень удобно — сидеть вдвоем, обнявшись; они с Жанной так и сделали.

Перед ними на выкрашенной светло-зеленой масляной краской стене была нарисована рамка, обычная, под темное дерево, выпуклая на вид, большая, метра полтора в высоту и больше двух в ширину. Внутри рамки была стена, и Терехов подумал, что это верх примитивизма — нарисовать стену, на которой повешена картина, — но что-то опять сдвинулось в его сознании, он потерял Жанну, хотя она сидела рядом и плечом, локтем, ладонью правой руки он ощущал ее присутствие. Олег исчез тоже, и Ресовцев пропал, Терехов остался один — он и рама, — и внутри картины наметилось какое-то движение, но исчезло.

Не может все оказаться так просто — подойти к стене, войти в нарисованную раму, перешагнуть, будто заборчик, и все: будет новый мир, новая жизнь, старую не вернуть, это страшно, но тогда они будут вместе, даже не вместе, а просто одним существом — он, Жанна, Олег, Эдик и кто-то еще, и еще что-то…

Только шаг.

Слишком просто, банально и, скорее всего, неправильно. Наверняка не для того эта картина, и эта комната, и эти мысли.

А для чего?

Он остался один. Значит, должен что-то для себя решить.

Он знал, что Жанна рядом, но ощущение ее присутствия исчезло, и ему стало страшно, захотелось вернуть ушедшее мгновение. Он мог вернуть все, и все повторить, для этого нужно было всего лишь…

Что?

Стать собой. Настоящим. Но тогда они с Жанной, Эдиком и Олегом окажутся частью чьего-то «я», и что тогда останется от их личных отношений, которые он старался сохранить?

Хватит. Ты можешь стать, наконец, собой, Терехов? Или способен только писать длинные, повторяющие друг друга истории?

Он встал и пошел к висевшей на стене раме, но пока размышлял, исчезли и рама, и стена, и шел Терехов в ватной пустоте — не шел, а плыл, не плыл, а, возможно, летел. Наверно, я умер, подумал Терехов, наверно, чтобы стать собой, нужно все-таки умереть в обычном четырехмерном мире. Сначала умер Ресовцев, теперь я, а потом умрут Жанна и Олег, и тогда мы сможем стать тем, кто…

Тем, что…

Если бы мог, он бы вернулся. Но он не мог.

Наверно, подумал Терехов, я уже принял решение. А решение необратимо.

Он вспомнил, как в восьмом классе мучился, решая простую дилемму: дать ли по шее Данику Плоткину за то, что тот обидел Нику Портнову? Обиделась ли Ника на самом деле, он не знал, но было ощущение — надо дать сдачи, защитить, но тогда придется драться, а Даник парень сильный и его непременно побьет, Ника это увидит, и какой смысл в том, чтобы дать Данику по шее, если ни мести толком не будет, ни авторитета в Никиных глазах?

Он мучился целый день, а ночью все-таки решил. Произошло это во сне, и, проснувшись, он точно знал, что нужно делать. Не было сомнений, будто кто-то вел его за руку, а он шел и пришел к подъезду Никиного дома, она вышла с портфелем, он взял портфель из ее руки, сказал: «Мало ли что по дороге может случиться» и нес ее портфель до школы, Даника они встретили на лестнице, он хотел остановиться, чтобы сказать пару теплых слов, но Ника потащила его за рукав, сказала что-то вроде: «Нашел с кем связываться»…

Они долго потом дружили — до девятого класса.

Они?

Терехов вспомнил Нику, Даника и вспомнил, что в его жизни ничего подобного не было, но и было тоже, потому что случилось это с Эдиком Ресовцевым. Значит, у нас уже и воспоминания общие, значит, я могу вспомнить, как это произошло у нас с Жанной впервые, как я впервые ее поцеловал, и как я впервые с ней…

Терехов вспомнил и это, и еще что-то из своей — Ресовцева — жизни.

Ну вот, — сказал он себе, — не так все это страшно.

Я пришел в Элинор.

* * *

Жанна гладила Терехову руку, а он не обращал внимания, уходил все дальше, и она не могла оставить его одного.

Я с тобой, — сказала она. — Подожди меня.

Ее подняли сильные Володины руки и понесли сквозь стены в чистый воздух наступившего вечера. Она не смотрела вниз, где остался город, улицы, люди. Небо темнело, но звезды не появлялись. Голос Терехова сказал: «Не бойся», и она не боялась. Жанна смотрела, слушала, чувствовала, любила. Ощущение любви — сладкое, мучительное, ждущее, замирающее, влекущее, усыпляющее — полностью наполнило ее, она стала собой, Жанна только сейчас это поняла: Эдик нашел ее и воскресил, а ведь она должна была сама его искать, в этом был смысл ее рождения, и смысл рождения Володи и Олега, всех четверых — найти друг друга в том мире, где искать можно было только интуитивно, не зная ничего о собственном предназначении, и, значит, им удивительно повезло родиться в одном городе, иначе они не встретились бы никогда.

Повезло? Она подумала, что на Элиноре нет такого понятия. То, что происходит, происходит потому, что так задумано. А то, что не получается, не получается потому, что задуманное не удалось.

Чернота рассеялась, Жанна не заметила, как и когда это произошло, она огляделась и сказала вслух:

— Элинор.

Глава тридцать третья

Терехов поставил точку, сохранил файл, подумал о том, что никто из читателей не сумеет понять скрытую за словами суть текста, но это была не его проблема, а проблема читателей. Он свое дело сделал. Каждый должен делать то, на что способен.

Жанна возилась в кухне, готовила легкий ужин, минут через пять должен прийти Олег, значит, нужны три порции, Эдик обойдется мысленной чашкой крепкого кофе — достаточно, чтобы ощутить все прелести напитка, не получив при этом тахикардии, преследовавшей его при земной жизни.

Терехов обнял Жанну, поцеловал в губы, она ответила, продолжая нарезать хлеб. Сыр и колбаса, уже нарезанные, лежали двумя горками на тарелочках, а дольки лимона Жанна положила в вазочку. О вазочке, спрятанной глубоко в кухонном шкафчике, Терехов забыл напрочь, а Жанна открыла изображение в его памяти, ей это удалось легко, даже легче, чем самому Терехову, и он поцеловал ее еще раз — за то, как им легко вместе, и как им легко и хорошо будет теперь всегда.

Здесь?

Он хотел, чтобы ему с Жанной было хорошо на Элиноре, в том мире, где они живут на самом деле.

Они остались здесь? Почему? Они умели и понимали больше, чем раньше, но — остались? Разве этого хотел Эдик, когда писал их общий роман?

Перестань, — сказала Жанна, а Олег (он вышел из вагона метро и поднимался по эскалатору) заметил: все правильно, неужели ты думал, что мы трое умрем от того, что стали, наконец, понимать собственную многомерную суть? Разве ты хочешь умереть?

Жанна закончила нарезать хлеб, положила в хлебницу и отправила в комнату, на большой обеденный стол. Вытерла салфеткой пальцы, поправила прическу перед небольшим зеркалом, появившимся в воздухе над плитой и исчезнувшим сразу, как только Жанна отвернулась, и пошла в комнату, где Терехов уже успел положить кружок колбасы на хлеб и откусить большой кусок — он только сейчас ощутил настоящий голод, и Жанна тоже почувствовала, что голодна, а Олег, уже вышедший на улицу и подходивший к троллейбусной остановке, заметил мысленно, что хотя он недавно и съел пирожок с капустой (угостила Таня из диспетчерской службы), но готов проглотить не меньше трех бутербродов, потому что все, сделанное руками Жанны, должно быть очень вкусным.

— Знаешь… — сказал Терехов, едва ворочая языком.

— Проглоти, а потом разговаривай, — улыбнулась Жанна. — А лучше говори молча.

Да, — сказал Терехов, — вслух можно говорить только слова, а мысленно передаются еще образы, ощущения, чувства и еще что-то, чему я не нахожу определения, а ты понимаешь, и Олег понимает тоже, и Эдик, хотя он и не здесь вовсе.

Мы на Элиноре, — сказала Жанна. — Ты не видишь?

Вижу, — сказал Терехов. — Но к этому трудно привыкнуть.

Мы как младенцы, — сказал Олег. Он втиснулся в переполненный троллейбус, его едва не зажало дверью, но все равно ему было легко, он не ощущал своего тела, тело жило само по себе, делало то, что всегда, не мешало думать, не мешало Олегу быть там, где ему хотелось, он стоял рядом с Володей и Жанной, обнимал обоих за плечи, взял со стола сразу два бутерброда — один с колбасой, другой с сыром — и жевал, было очень вкусно и немного смешно, потому что втиснувшийся вместе с ним в троллейбус мужчина лет сорока косился на него странным взглядом.

Мы как младенцы, — повторил Олег. — Мы даже не подозреваем, что мы сейчас умеем.

Вот именно, — сказал Ресовцев, прервав долгое молчание. Он тоже был с ними, но в разговор не вступал. Он понимал больше, чем Терехов, ощущал больше Жанны и знал больше Олега, но хотел, чтобы они сами поняли, узнали и ощутили то, что стало теперь для них миром, жизнью и сутью.

Вот именно. Мы на Элиноре. Мы здесь живем.

Глава тридцать четвертая

Терехов стоял у стеллажа в «Библиоглобусе» и смотрел на обложку. Книга была плоской, скорее даже одномерной, как прямая линия, нарисованная на белой стене и ведущая из ниоткуда в никуда. Цветная обложка, на которой пышногрудая красавица направляла огромный лазерный пистолет на щуплого мужчину с выпуклым, не по размеру, торсом, не возмущала Терехова и не радовала — картинка, как многие, рядом на полке еще и не такое убожество, все это не имело значения, главное текст, и даже не сам текст, а то, что за текстом, то, что впитывалось подсознанием независимо от желания читателя, то, что становилось сутью, хотел того читатель или нет.

Нужно только открыть первую страницу, прочитать первую фразу — и все.

Действительно — все.

А ведь в другом моем трехмерии, подумал Терехов, там, где время опережает наше на две минуты и где моя первая книга вышла на десять лет позже, чем здесь, поняли меня правильно. Там и книга продается гораздо лучше. Что поделаешь, я ведь и сам другой в том мире, а здесь мне просто не повезло с художником.

Терехов протянул руку и взял книгу. Возникший рядом, будто чертик из табакерки, очкастый библиограф сказал:

— Рекомендую. Последняя книга известного автора. Вы читали его «Вторжение в Элинор»? Продолжение еще интереснее, хотя продолжения обычно бывают слабее.

— Последняя книга, — повторил Терехов. — Вы думаете, что он больше ничего не напишет?

— Ну что вы, — широко улыбнулся юноша, и Терехов машинально отметил, что лет ему двадцать, от силы двадцать один, и учится он на заочном факультете филологии Московского университета, живет с подругой, которую обожает, ей недавно исполнилось девятнадцать, ради этого парня она ушла из дома, но относится к нему не так, как он заслуживает, и очень скоро бедняге придется…

— Вы что-то сказали? — переспросил Терехов, отгоняя всплывшее впечатление. — Извините, я не расслышал.

— Терехов сейчас пишет третью книгу, — сказал Юрий (имя возникло в памяти, и Терехов знал, что не ошибся). — «Элинор» — трилогия, так было задумано. Если вы хотите купить вторую книгу, я вам сейчас принесу и первую, она есть в подсобке, а в зале только что продали последний экземпляр.

Терехов не собирался писать третью книгу, он и вторую писал не по своей воле, а первую не писал вовсе. Объяснять это Юрию он не стал, его позвала Жанна, она приготовила ужин и ждала его с Олегом на Шаболовке.

— Спасибо за объяснения, — сказал он. — Честно говоря, я терпеть не могу ни фантастику, ни детективы, а эти пышные красотки — полное отсутствие вкуса. Такие книги покупают?

Юра-библиограф сам придерживался такого же мнения, но он был на работе и потому сказал, дипломатично покачав головой:

— Не судите о книге, не прочитав ее. Это не фантастика, здесь нет такого грифа на обложке. Это не детектив, хотя и выпущено издательством «Сокол». А красотка — просто фишка. Чтобы бросалось в глаза, привлекало… Вы напрасно иронизируете — такие книги покупают, автор очень популярен.

— Да-да, — сказал Терехов. Он был сейчас популярен, но не настолько, чтобы продавец в «Библиоглобусе» узнал его. Фотография автора была на обложке, но выглядел Терехов не так, каким был изображен на старом уже, полугодичной давности, снимке. Он отпустил короткую бородку и бакенбарды.

В магазин Терехов вошел не потому что хотел посмотреть, есть ли в продаже второй том «Элинора». Шел мимо, начал накрапывать дождь, он не хотел испортить пиджак, а зонтика с собой не было. По ощущениям этот «Библиоглобус» мог находиться в привычном мире, где Терехов прожил жизнь и где познакомился с Жанной, но мог оказаться и на другой ветви, где Терехова действительно могли не признать в лицо: «Элинор» пользовался успехом, но автор держался в тени, не появлялся на тусовках, и даже «Букера» получать не явился, прислал литагента, вальяжного, важного и пустого, как выпитая бутылка плохого вина, Матвея Романцева.

— Да-да, конечно, — повторил Терехов, вглядываясь в названия книг, стоявших на стеллажах. Пожалуй, это был его мир, а не тот, в котором первая его книга вышла в восемьдесят шестом. Впрочем, уверенности он не чувствовал и вышел из магазина с ощущением непрочности трехмерного мироздания, способного сыграть с его сознанием игру, в которой он не давал согласия участвовать.

Дождя не было, но тучи сгустились до той тягучей, тяжелой, серо-стальной, грозной консистенции, при которой непременно должен начаться ливень, и мир сделается нереальным, полупрозрачным, полувидимым, звуки исказятся, ноги окажутся по щиколотку в воде, рекой текущей в сторону Лубянки, и нужно успеть спуститься в метро, пока не залило, а лучше перейти в свой мир — тот, где светит солнце, где совсем недавно, когда он выходил из дома, было так тепло, что он даже не захватил с собой плащ, не говоря о зонте.

Терехов огляделся в поисках неуловимых примет, хотя и хорошо знал — всякая реальность, в которой ты себя ощущаешь, представляется единственной и истинной, и никакой самый внимательный взгляд не сможет подсказать, первая она или вторая, или, возможно, десятая среди множества миров, в которых обретается твоя вездесущая суть.

Он пока так и не смог объяснить себе этого, просто жил, привыкал, знал, что дома — в каком бы мире он ни оказался — его ждала Жанна, и когда он откроет дверь, она не бросится ему на шею, но подойдет тихо, со спины, когда он будет снимать в передней туфли и искать под вешалкой тапочки, положит руки ему на плечи, будто фея, и он обернется, взгляды их встретятся, потянутся друг к другу, и он начнет тонуть, он и барахтаться не станет, утонет сразу со сладостным ощущением счастья, и они пойдут, обнявшись, в гостиную, а может, сразу в спальню. Олег, конечно, будет все видеть, и Эдик будет все видеть тоже, ну и ладно, они ведь одно целое, хотя Терехов и к этому ощущению пока не привык и всегда стеснялся, раздеваясь и снимая с Жанны одежду, а когда доходил до белья, то мысленно просил Эдика с Олегом отвернуться, но они никогда не отворачивались — так Терехову, во всяком случае, казалось. Они смотрели и хорошо хоть молчали в те минуты, когда Терехов был с Жанной, когда они были с Жанной вдвоем не только в своем трехмерном мире, среди взбитых подушек и сползавших на пол простыней, но и во всех вселенных.

Потом они лежали с Жанной, обнявшись и прижавшись друг к другу так тесно, будто действительно были одним существом (не будто, — сказал с насмешливой интонацией Ресовцев, — а на самом деле, и когда ты, наконец, это поймешь окончательно, впустишь в подсознание, ты же писатель, у тебя должна быть буйная фантазия, а ты никак не разберешься в элементарных понятиях, которые я объясняю тебе уже который месяц?).

Давай выйдем в мир, — сказал он.

В мире ему еще не было так хорошо, как хотелось бы. Он не привык, — Эдик, конечно, прав, нужно привыкнуть, как постепенно привыкаешь, переселившись летом на дачу, снятую после долгих поисков, к жесткой и шершавой простыне, постеленной поверх слишком мягкого матраца, и к тихому поскрипыванию никогда плотно не закрывающейся двери в спальню, и к пению утренних птиц, сменяющему пение птиц ночных. И к своему новому внутреннему голосу нужно привыкать тоже, потому что на даче меняется все, даже внутренний голос.

Терехов выходил теперь в мир легко и так же легко возвращался, но ощущать себя в мире целиком пока не научился — в отличие, наверно, от Эдика или даже от Жанны, для которых, по их словам, не было ничего проще становиться всеми сразу — и им, Тереховым, тоже. Так они жили, так на самом деле жил и он, просто не мог окончательно осознать этого, а, осознав, — стать.

И потому он всегда ощущал себя чьей-то частью, иногда даже своей собственной.

Терехов протянул руки, в пустоте воображения нащупал невидимый, а на самом деле и не существовавший переключатель и стал частью себя: плазменным потоком, мчавшимся в третьем галактическом рукаве, если считать от центра, — не в той галактике, которую называют Млечным Путем, а в другой, для которой, возможно, и номера не было ни в каком астрономическом каталоге, а если бы и был такой номер, то Терехов, будучи всего лишь потоком плазмы, вряд ли мог себя с этим номером отождествить…

Предисловие

…и было ему хорошо, он огибал в движении магнитные поля планет, теряя часть себя и ощущая, как худеет, но набирал массу в других магнитных полях, иначе ориентированных, и ощущения там были совсем иными, он хотел их запомнить, зафиксировать в памяти не этого плазменного потока, а человека по имени Владимир, каким был поток в ином трехмерии, он понимал это и не знал этого, понимание было его внутренней сущностью, а знание — внешним атрибутом, который он не мог осознать, поскольку в ипостаси потока плазмы не обладал индивидуальным разумом, а чувства, ощущения оказались ему доступны, и он наслаждался, проникая в разреженную облачную топь на границе двух планетных систем, это наслаждение было выше, глубже, смелее, пристрастнее, чем наслаждение от обладания женщиной, самой красивой, самой желанной, самой… и, не понимая в этой своей ипостаси ни что такое женщина, ни что есть обладание, он чувствовал себя счастливым именно от того, что мог каким-то образом сравнивать ощущения и приходить в восторг от сравнения…

Планета, которую он не стал обтекать, а принял в себя, как женщина, которая была его частью в другом мире, принимала в себя мужчину, оказалась странно ему знакомой, хотя он и знал, что никогда не протекал в этой части мироздания.

Планета была зеленой и коричневой, синей с белыми барашками прибоя, серой в спутанных комьях облаков. Планета была живой, он сразу это понял и захотел рассмотреть поближе, но не мог, магнитное поле отталкивало его, оберегало свой мир от внешнего вторжения, и он не стал продавливать свое плазменное тело сквозь изгибы силовых линий — мог, но не стал, понял, что любопытство его гибельно для жителей планеты, если они существуют: потоки плазмы сожгут все, что, возможно, создано цивилизацией.

Он обогнул планету и помчался дальше, впитывая внешние потоки, струйки, тоненькие и широкие, жаркие и относительно холодные, а на границе планетной системы впитал и увлек с собой довольно плотное и почти не ионизованное облако газа. Почему-то от этого мысль его изменила направление, а может, это была не его мысль, а того, чьей частью он являлся и кого полностью не осознавал.

Любопытство порой доводит до гибели, но погибает чаще не тот, кто любопытен и вмешивается в чуждый мир, пытаясь понять его суть, — чаще погибает тот мир, чью природу твое любопытство заставляет тебя изучать.

Тебе было любопытно, как в верхних слоях атмосферы газового гиганта, подобного солнечному Юпитеру, размножались бактерии, которые в будущем могли — точно могли! — развиться в разумных существ, способных — наверняка! — любить, ненавидеть, создавать, разрушать и выходить в мир. Тебе стало любопытно, как выживали бактерии в холодном разреженном воздухе, как устроен механизм размножения, тебе стало любопытно, ты протянул свои нити-щупальца, ионизованные ленты, и ты…

Да, ты, хотя какое-то время ты убеждал себя, что бактерии погибли не из-за твоего вмешательства, а потому, что изменилась активность звезды — голубого гиганта.

Когда, обогнув планету, пронизав верхние слои ее атмосферы, ты устремился дальше, позади остался мертвый мир — бактерии погибли все до единой, ты убил их, твоя плазма, твое желание знать.

Чем ты мог искупить причиненное тобой зло? Только тем, что запомнил?

Это не моя память, подумал Терехов.

Что значит «не моя»? Именно эта память моя сейчас и здесь, а то, что я задаю себе этот вопрос, означает, что мы действительно одно целое.

Дженни…

Зачем женщина плазменному шнуру длиной в тридцать миллионов километров?

Дженни…

Желание оказалось настолько сильным, что она пришла к нему. Он не понимал, какие процессы произошли во Вселенной, какие звезды родились, а какие схлопнулись в черные дыры, чтобы Жанна пришла к нему туда, где он был, к такому, каким он стал.

О чем ты? — сказала она, вынимая из волос шпильки, золотистая струя хлынула на плечи, он не видел у Жанны таких длинных волос, зарылся в них носом и вдыхал знакомый запах, которого не могло быть в космосе, в пространстве между звездами.

О чем ты? — повторила она, сбрасывая одежду, как фокусник сбрасывает покрывало с волшебного ящика, в котором прячет от зрителей очередное чудо. О чем ты? Я никуда не уходила, я это ты, и мы всегда вместе, раньше мы этого не понимали и жили, будто два существа, а потом поняли, и это ничего не изменило в наших отношениях, верно? Мы просто знаем теперь, что мы — одно. А еще Эдик и Олег, и поток плазмы, которым ты себя ощущаешь, и сто тридцать шесть звезд в разных галактиках, и ураганы на планете в системе зеленого солнца… И молчание влюбленных ящериц в пустыне, похожей на земную Сахару, а на самом деле такую от Земли далекую… И еще мы — коллективное подсознание аборигенов на планете Эйк… И еще…

Хватит, сказал Ресовцев. Все верно, и это малая часть того, что есть — мы. Разве обязательно перечислять? Важнее почувствовать.

Все — Элинор.

Это мое имя, догадался Терехов, вернувшись на мгновение в собственную черепную коробку, где было ему теперь неуютно, холодно и непривычно, будто его «я» не здесь провело всю сознательную жизнь.

Я — Элинор.

Я описал в книге себя.

Не себя, — поправил Ресовцев, представ на миг перед Тереховым в облике постаревшего Пращура, — а только одну из сторон своего «я». Чтобы описать себя, нужно, чтобы твой читатель мог воспринимать мир многомерным, а не таким же плоским, как эта книжная страница, как этот текст, лежащий перед глазами и недвижимый, как древняя окаменелость.

У меня будет такой читатель? — спросил Терехов.

Он у тебя есть. Разве ты еще не видишь? Разуй глаза!

Терехов огляделся. Он увидел. Увидел и почувствовал. Почувствовал и понял. Понял и осознал. Осознал и принял в себя.

Конечно, у него были читатели. У него было столько читателей, сколько никогда и ни при каких обстоятельствах не прочитали бы его книги на планете Земля. Для них он хотел написать о своей жизни — такой, какой знал ее прежде, и такой, какой она теперь будет.

Книга — мир, который он создаст. Мир, где его читатели будут жить. Мир-книга, где каждый из них родится, найдет свою судьбу и умрет, и лишь тогда, после смерти в созданном Тереховым мире, сможет сказать: я прочитал, и книга мне понравилась.

Или: это плохая книга.

В начале было слово, — подумал Терехов. Книга появилась потом.

Так скажи это слово, — откликнулась Жанна или та часть его существа, которая какое-то время в каком-то месте была Жанной, а потом вернулась к нему, стала им.

«Да будет свет»?

Банальное начало. Возможно, это сказал Ресовцев, возможно — Олег, но Терехову почему-то показалось, что это был голос Вари, нашедшей себя где-то и когда-то: кто, кроме нее, чувствовавшей текст, как иные чувствуют собственную судьбу, мог произнести эти слова?

Банальное начало, — подтвердил Ресовцев, а Жанна промолчала, потому что всегда была согласна с Тереховым, и Олег промолчал тоже по той простой, видимо, причине, что сознание его и вся его человеческая суть успели полностью раствориться в том измерении, что Ресовцев назвал Элинором.

Да будет свет, — повторил Терехов.

Это уже писал кто-то прежде. В книге так много зависит от первой фразы! Придумай что-нибудь другое. Ты должен создать хорошую книгу.

Да будет свет! — упрямо повторил Терехов.

И стал свет.

Content

Павел (Песах) Амнуэль
Дорога на Элинор

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Предисловие