Хеллер Ричард и Рейчел

Тринадцатый апостол

Ричард и Рейчел Хеллер

«Тринадцатый апостол»

В одном из самых тайных текстов начертано:

В каждом поколении рождается тридцать шесть праведных душ, которые самим своим существованием обеспечивают продление существования мира.

Согласно завету Авраама, раз в тысячелетие Господь будет возвращаться на землю и среди многих искать тех, что все еще праведны.

И благодаря этим цадикам, праведникам, которые предстанут перед Божьим судом, человечество избежит смертельной опасности.

Эти цадики не ведают друг о друге, также не ведают они и о своем единственном предназначении. Будучи невинными, они не подозревают о решающем значении своих мыслей, своей веры, своих деяний. За исключением одного из них.

Этот цадик — единственный, кому даровано знать, кто он есть, потому что именно на него возложена самая священная миссия.

ПРОЛОГ

За шесть месяцев до описываемых событий

Лондон

Профессор Арнольд Ладлоу раскрыл древний дневник. Запах плесени вызвал у него прилив трепета. Эта рукопись не давалась ему в руки вот уже четыре десятилетия, скудные сведения о самом ее существовании основывались лишь на нескольких невразумительных упоминаниях и безосновательных слухах. Тем не менее он не терял надежды. И теперь держал ее в руках, переводя с латыни слова того, кто давным-давно умер:

«Двор Уэймутского аббатства,

первый день мая 1097 года.

Там не имелось столба, к которому монахи могли бы надежно привязать узника, поэтому аббат Иоанн приказал, чтобы еретика привязали к большому вязу. Дерево это было наполовину мертвым, поскольку в него прошлой весной ударила молния. Часть ствола засохла и стала такой хрупкой, что ее сразу могло пожрать пламя. Другая половина была покрыта новой листвой и обещала постоянное обновление очищающего огня. Если обмазать подсыхающую древесину достаточным количеством жира, она будет гореть не угасая и даст возможность узнику в последний момент отречься от своей ереси вкупе со всем тому подобным и вызволить душу из лап поджидающего ее дьявола.

После окончания вечерни наставник послушников и трое молодых новообращенных вытащили узника из его кельи. Еретик шел между ними, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой. Он не протестовал подобно другим, также не просил он и о милосердии.

Под бдительными взорами наставника и всей собравшейся братии (более двух десятков монахов) трое послушников привязали узника к дереву за руки и за ноги. Каждый по очереди сначала ослаблял джут, а затем затягивал его сильнее. И каждый раз стягивающиеся веревки срывали куски плоти с кистей и щиколоток узника, оставляя небольшие кровавые ранки.

Остальные монахи подошли ближе и наблюдали в молчании. Время от времени каждый кивал в знак одобрения и торжественно возглашал, что надеется на раскаяние заблудшего. Потом, когда они увидели, как веревки захлестывают шею узника, торс, а затем уходят под пах, их дыхание участилось. Даже сгибающийся под бременем тяжелых одежд брат Иеремия, самый молоденький из монахов, тоже, казалось, пришел в сильнейшее возбуждение.

По знаку наставника все монахи поочередно прошли к навесу и вернулись с большими вязанками хвороста, дабы таким образом каждый из них внес свой вклад в торжество изгнания ереси из грешника и разделил с братьями триумф искупления его вины.

Вязанки хвороста разложили вокруг ног еретика, затем стали вздымать их выше и выше, пока не обложили его до пояса. Процесс раскладки имел большое значение. Если вязанки, пересыпанные соломой, сдвинуть не слишком плотно, то огонь может погаснуть и придется снова и снова разводить его, если же пережать, уплотняя хворост, то пламя сделается таким жарким, что жертва чересчур быстро потеряет сознание от боли. Много умения и практики требуется, чтобы правильно развести костер и сжечь человека заживо.

Узник же продолжал стоять не шевелясь.

Молча молились монахи за душу еретика. Не молился лишь один из них.

Я единственный молил о чуде. О каком-нибудь вышнем вмешательстве, которое могло бы спасти человека, чья душа не нуждалась ни в каком покаянии. Это был храбрый рыцарь, доблестно воевавший на Святой земле и теперь снова отдающий жизнь во имя Господа и ближних своих.

Не поднимая головы, я отважился бросить быстрый взгляд вверх. Из глаз узника струились слезы, но он так и не произнес ни единого слова упрека. Хотя я стоял так, что он мог видеть меня, он ни разу не взглянул в мою сторону.

Под руководством наставника старший из послушников вылил жир на кучу хвороста, позаботившись о том, чтобы самая большая порция попала на нижние вязанки, и уменьшая количество жира по мере подъема к верхним вязанкам. Этот жир был вытоплен тем же утром из самой жирной, самой вонючей, самой старой, рябой и больной крестьянской свиньи, которая умерла, визжа от боли и ужаса, неподалеку от камеры узника, чтобы тот мог ее слышать.

Две тряпицы смочили остатками жира. Наставник использовал их для того, чтобы намазать еретика. И пока он мазал вонючим тягучим жиром обнаженные плечи узника и его бритую голову, он продолжал наставлять своих подопечных. Жир следует равномерно наносить на обнаженную плоть, чтобы поддержать разгорающееся пламя, и хорошо еще пропитать им джутовые веревки, чтобы те дольше горели.

Все это время узник продолжал хранить молчание.

Наставник сделал знак послушникам отойти назад, а затем и сам присоединился к монахам.

Все они ждали, устремив глаза к небесам. Согласно положениям инквизиции, искупляющее грех пламя должно возжигать с первой звездой. Я молил Господа, чтобы на темнеющем небосклоне не появилось ни одной звездочки. И какое-то время так оно и было.

В сгущавшихся сумерках показались три птицы, летевшие к горизонту и почти незримые в вышине, одна из них вела за собой двух других. Они громко перекликались в ночном небе, продолжая свой полет в том же порядке. Я знаю, это было свидетельством, что некто более могущественный, чем мы, простые смертные, выказывает намерение сопроводить узника на небеса.

Единственная звезда на небе мигнула и погасла. Это был тот самый знак, которого все дожидались. Аббат выступил из тени и приблизился к братии с факелом в одной руке и свечой в другой, его взгляд был устремлен на меня.

Ужас охватил меня: мне пришло в голову, что аббат собирается приказать мне зажечь пламя. Имел ли он целью действительно принудить меня сделать это, чтобы еще раз испытать мою преданность? Если так, то я не мог исполнить его волю. Пусть все священные обеты, принесенные мною церкви, были бы нарушены, пусть последствия моего отказа могли отразиться на самой вечности, я, милостивый Боже, не мог этого сделать.

Но у аббата Иоанна были другие намерения. Он зажег от свечи факел и затем передал его другому монаху, сделав мне знак быть с ним рядом. Мне показалось, что на губах аббата мелькнула усмешка, но он не сказал ни слова. Затем в свете громко трещавшей свечи он повернулся таким образом, чтобы присутствующие ни на мгновение не могли усомниться в том, что у узника есть еще шанс раскаяться. Из складок своего одеяния аббат извлек резную деревянную шкатулку, завернутую в тряпье.

Взгляд еретика упал на сверток, затем отыскал меня. Только тогда я увидел, что в его глазах вспыхнул страх. Страх не за себя, но за то, что было гораздо важнее, за то, что лежало в старой деревянной шкатулке. Так же, как это бывало в дни нашей юности, я разделил с этим человеком, которого теперь называли еретиком, ужас, какого не испытывал никогда прежде. Возможно ли, чтобы аббат был способен на такую жестокость, жестокость большую, чем лишить жизни невинного? Возможно ли, чтобы он был готов совершить святотатство против человека и против Господа, такое ужасное, что его даже невозможно представить?»

Профессор Ладлоу нахмурился. Намеки, намеки, намеки. Ничего больше. Его взгляд упал на маленький кусочек пергамента, втиснутый под грубый, вручную сработанный переплет. Казалось, он был исписан в спешке, но чернила сохранились хорошо. Профессор прочел торопливо составленный текст, улыбнулся, глубоко вздохнул и закрыл дневник, за который вскоре должен был поплатиться своей жизнью.

ГЛАВА 1

Наши дни

День первый, ранний вечер

Нью-Йорк, ресторан-гриль

В тусклом освещении ресторана Гил Пирсон вскинул руку, чтобы взглянуть на часы. Он даст профессору и Сабби еще десять минут, не больше. Он утомлен, голоден и хочет домой, где можно наскоро перекусить и завалиться в постель. Это последний никчемный ужин, на который Джордж вынудил его согласиться.

Что за способ начать уик-энд!

— Окажи мне эту любезность, — обхаживал его Джордж. — Ведь это именно из-за тебя они вышли на нас. Все клиенты хотят воспользоваться случаем встретиться с человеком, который помог спасти Всемирную сеть. Ради всего святого, ты же знаменитость. Ты ведь знаешь, они платят втройне, только бы похвастать перед своими друзьями, что именно ты курируешь их системы, — добавил Джордж, стараясь выглядеть настолько подкупающе, насколько ему позволяли три его подбородка.

Хотя Гилу совершенно не хотелось ни на что соглашаться, но Джордж был прав. После того как он, Гил, двадцать лет назад окончивший Массачусетский технологический институт, открыл практически универсальный способ защиты от хакеров, все основные охранные фирмы в мире изменили виртуальные методы защиты самой секретной и опасной для общества информации. А по прошествии трех лет Национальная ассоциация искусственного интеллекта назвала его человеком года — такой чести еще не удостаивался ни один простой служащий. Правда, внимание на него обратили только после того, как «Нью-Йорк таймс» объявила, что он создал компьютерную программу, которая с корнем уничтожила пожирающий данные вирус, почти месяц державший в заложниках весь Интернет. Впрочем, вся эта история могла бы пройти бесследно, если бы не подключился журнал «Пипл». Три четверти статьи были посвящены описанию «суровой красоты» борца с вирусом, а о работе едва упоминалось.

Люси дразнила его нещадно. В те дни, когда статья была опубликована, целая толпа алчущих репортеров и папарацци проторила тропу к его (а вернее, к «Кибернет форенсикс инк.») двери.

Благосостояние компании взлетело до небес, зарплата Гила увеличилась более чем в четыре раза, и, несмотря на крики и сопротивление, его вытащили из уединенной компьютерной комнатенки под яркие лучи славы.

Это произошло четыре года назад. Время не могло быть выбрано хуже. У Люси как раз обнаружили рак поджелудочной железы, и каждая минута, которую он проводил не с ней, расценивалась им же самим как предательство. Зато Гил воспользовался шумихой вокруг его имени, чтобы намного увеличить свое жалованье. Только так он мог быть уверен, что Люси получит самую лучшую помощь, когда это потребуется.

Он ощутил во рту кислый привкус желчи.

Чертов врач!

С самого начала ублюдок знал, что Люси оставалось не более шести недель. Если бы этот шарлатан сказал Гилу правду, он бы проводил с Люси каждое драгоценное мгновение. Однако вместо этого врач внушил ему, что ее молодость и сила притормозят смертельный процесс. Предстоят месяцы, может быть, даже целый год постепенного ухудшения, когда немыслимые муки Люси способен будет уменьшить только самый лучший медицинский уход, стоящий, разумеется, больших денег.

Она умерла меньше чем через месяц, всего две недели не дожив до своего тридцатичетырехлетия. Большую часть этого времени Гил провел вдали от Люси в бесконечных интервью, отвечая на глупые вопросы тупых репортеров. А спустя неделю после того, как все было кончено, какая-то газетенка поместила его фото, сделанное на кладбище. В статье сообщалось, что он овдовел, и выражалась надежда, что после подобающего траура можно будет снова открыть охоту на столь лакомую добычу.

Гил проглотил подкатившийся к горлу комок и с усилием заставил себя переключиться на что-нибудь другое.

«Я ухожу отсюда».

Он поднялся и оттолкнул стул, а когда, спохватившись, дернулся, чтобы не дать ему упасть, что-то попало в его поле зрения.

Развевающиеся седые волосы, короткие толстые ноги, раскачивающаяся походка, вид прямо как у Белого Кролика из «Алисы в Стране чудес». Доктор Арнольд Ладлоу, профессор античности и консультант музея Израиля по артефактам раннего христианства, соизволил явиться.

Запыхавшийся, мокрый, он стащил с себя влажный плащ, кинул его на спинку стула, а затем уселся сам.

— Простите, я опоздал, — начал он с места в карьер, не представившись. — Ваши такси, знаете. Ни одно нельзя поймать, когда идет дождь.

Гил умудрился кивнуть, прежде чем профессор продолжил перечислять все трудности, с которыми он столкнулся в городе и которые, казалось, прямо-таки нарочно препятствовали их встрече.

— Сабби не появилась в аэропорту, но не стоит беспокоиться, — добавил Ладлоу, — на нее это похоже.

Гил подавил поднявшуюся волну раздражения. В любом случае оно ничего не давало. Он посидит, подождет, слушая болтовню старика, а когда пройдет достаточно времени, чтобы это не выглядело совсем уж невежливо, спросит меню.

Однако ему так и не довелось это сделать.

ГЛАВА 2

Несколькими минутами позже

Отель «Азенкур», Нью-Йорк

Абдул Малука вышел из душа и уставился на свое отражение в зеркале ванной комнаты. Мокрые черные волосы, темная кожа блестит в ярком свете — ему понравилось то, что он увидел. Он был невысокого роста по западным меркам, но каждый дюйм его костяка оплетала мускулатура. Он похлопал себя по плоскому животу и бросил взгляд на свои желтовато-коричневые плечи.

«Неплохо для сорокалетнего старика».

Шрам в виде полумесяца на правой щеке служил отличным завершением образа. Он делал его интересней. Даже… сексуальней.

Малука заработал этот шрам после стычки с отцом, не смолчав, когда тот объявил, что его почтенный возраст больше не позволяет ему соблюдать пост во время Рамадана.

— У тебя еще достаточно сил для того, чтобы спать со своей шлюхой, когда она тебе это позволяет, — процедил сквозь зубы двенадцатилетний Малука. — Как же ты можешь говорить, что не в состоянии выдержать пост?

Отец взглядом попытался урезонить мальчишку. Мать Малуки находилась поблизости и могла это услышать. Смущение взрослого мужчины лишь усилило ярость Малуки.

— Разумеется, ты можешь ради Аллаха воздержаться от некоторых удовольствий. Или тебе уже не дотерпеть до захода солнца, чтобы зарыться лицом в плоть этой свиньи? — добавил он со смехом.

Отец быстрым движением сорвал старый кожаный ремень с пояса своего западного костюма и принялся избивать юного Малуку. Только когда мальчик упал на пол под градом ударов, гнев отца несколько поулегся.

— Ты не мой настоящий отец, — заявил тогда юный Малука. — Мой отец — это дух ислама. Самый последний, самый нищий приверженец Аллаха мне больше отец, чем ты.

А родитель в ответ добавил еще один удар. Самый незабываемый в жизни Малуки. Острый край пряжки ремня зацепил его щеку и оставил глубокий разрез, из которого полилась кровь. Только после этого на лице отца появилась улыбка удовлетворения.

— Пусть твоя вера излечит тебя, мальчишка! — торжествующе заявил он, затем повернулся, ушел и больше никогда не вспоминал об их стычке.

И вот теперь, спустя три десятилетия, этот знак, оставленный отцовской яростью, служил для всего мира доказательством того, что Малука — ревнитель ислама. С возрастом шрам превратился в полумесяц правильной формы, который отчетливо обозначался, стоило ему улыбнуться. Хотя улыбался он совсем не часто.

Малука натянул прекрасно сшитые слаксы и выбрал новую шелковую рубаху, недавно доставленную от его нью-йоркского портного, после чего вошел в гостиную.

Айжаз Бей поднял на него виноватый взгляд. Его круглая лысая голова, посаженная на толстую шею, и огромные плечи придавали ему вид неумного человека, да он и в самом деле не обладал блестящим умом. При росте в шесть футов и шесть дюймов и весе в двести восемьдесят фунтов он был именно таким опасным, каким и казался… и столь же послушным. Два существенных достоинства, которые делали его прекрасным подручным.

Остатки разорванных пластиковых пакетов были свалены в кучу с льняными салфетками и вперемешку с пустыми тарелками громоздились на ресторанной тележке. Малука со смирением покачал головой. Хотя Айжаз своими огромными ручищами всегда отлично управлялся с ножом, когда это требовалось, и отменно владел огнестрельным оружием, этот человек, казалось, был не в состоянии отобедать, не свалив все, что лежит на подносе, в одну большую кучу.

— Не смог дождаться, — объяснил Айжаз и пожал плечами с подобострастной улыбкой.

— Нет проблем.

Айжаз издал вздох облегчения.

Когда в дверь номера постучали, оба вздрогнули.

Айжаз ждал инструкций. Малука поднял руку и сделал ему знак подождать. При повторном стуке Малука кивнул, и Айжаз открыл дверь.

Очевидно испугавшись вида Айжаза, посетитель немного помялся в нерешительности, затем вошел. Хотя ему было не более сорока лет, опущенная голова выдавала в нем человека, побитого жизнью. Свалявшиеся, неряшливого вида седые волосы блестели от избытка жира, а может, пота, но тем не менее гость протянул Малуке правую руку. Увидев, что тот не спешит ответить на жест, он заколебался и отдернул ее.

— Простите, кажется, рукопожатия у вас не в ходу, — пробормотал он с нервным смешком. — Это моя оплошность.

Когда в ответ не последовало и улыбки, он огляделся.

— Послушайте, я извиняюсь, что пришел чуть раньше срока. Просто я подумал, что в такую погоду… ну, вы знаете, лучше раньше, чем позже. Разумеется, если я помешал…

Его взгляд метнулся от Малуки к Айжазу и обратно, он отчаянно пытался определить, стоит ли ему продолжать. Малука был доволен. Роберт Петерсон, ассистент профессора Ладлоу, не окажет никакого сопротивления. Малуке потребуется не более пятнадцати минут, чтобы выудить из него те сведения, которые ему необходимы. Самое большее, двадцать.

ГЛАВА 3

Несколькими минутами позже

Нью-Йорк, ресторан-гриль

Она скользнула на стул рядом с профессором Ладлоу, закончила разговор и отключила мобильник. Затем подозвала официанта и велела принести ей вина, так и не глядя по сторонам. На ее беглую улыбку профессор ответил улыбкой, исполненной обожания. Она откинулась на спинку стула и только тогда взглянула на Гила.

— Вы уже заказали? — спросила она, словно продолжив прерванную беседу.

— Нет еще, — ответил Гил.

Она поражала. Не красавица, но чрезвычайно яркая: высокая, с темными прямыми волосами до плеч, с высокой полной грудью, которая прямо-таки распирала шелковую блузку цвета слоновой кости. Гил с трудом заставил себя смотреть ей в глаза.

Она была не такой, какой он ее себе представлял. До сегодняшнего момента его трехлетнее общение через Интернет с Сабби Караим носило строго деловой и заочный характер. Сабби была одной из десятков консультантов в Сети, которых Гил использовал в качестве переводчиков, вот и все.

Какие бы заказы, которых становилось все больше и больше, ни подкидывала ему израильская клиентура, он в первую очередь отправлял все полученное Сабби. Ее переводы с иврита на английский служили основой для всех его анализов, для всех тестов, с помощью которых он надеялся обнаружить признаки скрытой преступной деятельности и выйти на след компьютерного бандита.

Также он обращался к ней в самых сложных случаях. Когда бы агенты израильского правительства ни нанимали «Кибернет форенсикс» для того, чтобы расставить ловушку в своей собственной национальной Сети, Гил создавал английскую версию наживки, направленной на то, чтобы привлечь внимание хакеров и заставить их сделать следующий, возможно, фатальный шаг. После этого он посылал все материалы Сабби для перевода на иврит и размещения в Интернете. Она ни разу не подвела его.

Ее работа отличалась тщательностью, и он полагался на нее без всяких вопросов. Однако это не означало, что у нее не имелось своего стиля. Ее правила были простыми, но жесткими. Связь только через Интернет. Независимо от того, насколько срочной была работа, он никогда ей не звонил. Как ни странно, и она никогда не связывалась с ним после того, как компьютерный хакер был схвачен.

В отличие от других переводчиков Гила — из Южной Америки, например, из Германии или Франции, которые получали огромное удовлетворение от того, что их работа позволяет посадить преступника за решетку, Сабби давала понять, что ее участие в играх заканчивается после того, как закончен перевод. Она была профессионалом от макушки и до кончиков ногтей, и по мере того, как в Гиле невольно начали пробуждаться некие чувственные позывы, эта характеристика стала приобретать совсем другую окраску.

Впрочем, какие бы эротические мечтания ни охватывали его, Сабби в один миг разделалась с ними.

— Нам следует незамедлительно кое-что прояснить, — заявила она. — Вы привыкли отдавать приказы. Но этим делом профессор поручил заняться мне, так что вы теперь работаете на меня.

Гил в изумлении уставился на нее.

— Если есть проблемы, — сухо продолжила Сабби, — я должна сразу же это выяснить.

Вот так. Словно он — ее вещь. Никакой улыбки, никаких там: «Привет, как мило, что мы с вами наконец-то увиделись!» Ничего. Только: я босс, а ты мой раб. Привыкай к такому раскладу.

Ладлоу вскинулся, чтобы предотвратить скандал.

— О, я уверен, Сабби, что проблем не будет. Мистер Пирсон такой приятный молодой человек. Не сомневаюсь, вы двое составите отличную команду. Как и всегда. А теперь… о чем это я говорил? Ах да, — продолжил Ладлоу, не расслабляясь, — ранние христианские артефакты. Это моя территория. Хотя официально я теперь удалился от дел, но до сих пор иногда консультирую храм Книги. В Иерусалиме, знаете ли, — добавил он с гордостью. — Мой коллега, доктор Антон де Вриз, который в настоящее время заведует поступлениями в музей Израиля… ну, он подумал, что лучше всего поговорить именно с вами…

Гил одним глотком допил содержимое своего бокала, затем разгрыз остававшийся в нем кубик льда. Ладлоу был драгоценностью, своего рода шедевром. Но, увы, из прошедших эпох. Старик наверняка убедил себя, что его трогательное невразумительное открытие содержит какой-то необычный секрет, скрытый от мира на протяжении долгих столетий. Вероятней всего, карту спрятанных где-то несметных сокровищ или что-то еще в этом роде.

«Господи, чего только люди не делают, чтобы получить шанс остаться в вечности!»

Джордж, видимо, выжил из ума, позволив этой парочке так насесть на него. О чем он только думал? Если бы Сабби обратилась сначала к Гилу, он бы сразу же дал ей от ворот поворот. Она, должно быть, догадывалась об этом, иначе не стала бы действовать через его голову. А так она просто проигнорировала его и отправилась прямиком к Джорджу. Разумеется, это ведь кратчайшее расстояние. Она очень сообразительна. Гил знал об этом. К тому же она обладает силой воли. Об этом он тоже знал. Не подозревал только, насколько это опасная комбинация.

ГЛАВА 4

Спустя некоторое время

Нью-Йорк, ресторан-гриль

Люси говорила, что в первый же год их брака она обнаружила у Гила удивительный талант: он обладал искусством спать с открытыми глазами. Когда бы она ни посвящала супруга в детали какого-нибудь происшествия, задевшего ее в течение дня, у нее не возникало сомнений, что он внимательно ее слушает. То есть в нужные моменты он кивал, задавал соответствующие вопросы, но при этом, как потом выяснялось, не имел ни малейшего представления, о чем она говорит.

Сомнамбулические беседы, как называла их Люси, были особым умением Гила, этот фокус частенько выручал его в любовных интрижках, помогая успешно длиться тому, что могло бы закончиться, едва начавшись. Но с Люси все обстояло по-другому. Он отказался от этой практики уже на подступах ко второму году супружества. Ибо обнаружил, к своему вящему удивлению, что его гораздо больше заботят повседневные мелочи, приключавшиеся с Люси, чем собственное желание послать все подальше.

Теперь, в ресторане, под монотонное журчание профессорского говорка он снова прибег к сомнамбулическому восприятию разговора, позволив старику продолжать монолог и, в сущности, не обращая на него никакого внимания.

— И таким образом, мы полагаем, что документ может содержать тайное послание, которое сообщит нам, где находится данный артефакт — предположительно медный свиток, относящийся к временам Иисуса. Загвоздка в том, что мы ни в чем в точности не уверены. Возможно, это только метафора, которую счел необходимым использовать автор записок, — закончил Ладлоу.

— Разумеется, — подтвердил Гил, кивнув.

— Вот тут-то вы и должны вступить в дело, — добавил Ладлоу.

— Тут — это где? — спросил Гил, отчаянно притворяясь, что он, черт возьми, понимает, что происходит.

— Ваша задача — выяснить и сказать нам, содержит ли текст дневника какую-нибудь систему, за которой может скрываться секретное сообщение, — вклинилась в разговор Сабби.

— Вы имеете в виду шифр? — спросил Гил. — Вы же знаете, я не занимаюсь шифрами.

— Нет. Речь не о шифре, в том-то и дело, — снова перебила Сабби. — Если бы нам нужен был криптоаналитик, мы бы к вам не обратились.

— За что я век был бы вам благодарен, — резко парировал Гил.

Ладлоу снова попытался их примирить:

— Послушайте, если мы правы, человек, который вел этот дневник, побоялся использовать шифр. Беспокоясь, что полностью закодированное послание к тому времени, когда документ обнаружат — возможно, спустя столетия, — никто не сумеет расшифровать. Мы почти уверены, что он выбрал более простой способ скрыть свое сообщение. Мы только не можем вычислить, как он это сделал, и Сабби сказала, что с вашим нюхом на всякого рода системы, ну…

Гил выпрямился и принялся выстреливать вопросы — один за другим, в надежде побыстрей со всем этим покончить. Сабби хранила молчание, возможно пытаясь понять, почему это он ничего не сумел почерпнуть из предельно ясного и обстоятельного рассказа. К счастью, ответы профессора были развернутыми и детальными. Они дали Гилу необходимую информацию, которую он удосужился пропустить мимо ушей.

Дневник, который в одиннадцатом столетии вел некий монах, был обнаружен в древнем монастыре (Уэймут, Англия). Купивший его частный дилер-антиквар связался с Ладлоу, поскольку слышал, что тот интересуется этой ветхой рукописью. В настоящее время пресловутый дневник в безопасности, снова в Англии, в месте, про которое знает только Ладлоу. В назначенный час его должны будут переслать, или, как сказал профессор, «переместить» при помощи доктора Антона де Вриза в музей Израиля.

— Но де Вриз говорит, пока точно не выявлено, какую информацию содержит дневник, переправлять его к ним не имеет смысла. Ибо, несмотря на то, что он ведает поступлениями в музей, там не примут ни одного документа без непреложных свидетельств его важности в религиозно-историческом плане. Полагаю, он прав, хотя я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы сей раритет хранился у них.

Старик пожал плечами, выражая несогласие с решением де Вриза, но, очевидно, отказываясь его оспаривать.

— Вы считаете, это разумно — держать такой документ невесть где? — спросил Гил.

Он так и не понял, какие ценности может содержать этот старый безвестный дневник, но надеялся, несколько подтолкнув ход беседы, поскорее закончить ее. Ответ Ладлоу был совсем не таким, на какой он рассчитывал.

— Ну, теперь это дело нескольких дней, в любом случае, — веселым тоном ответил профессор. — Как вы знаете, Джордж заверил нас, что не позднее утра понедельника, как только с «Кибернет форенсикс» будут улажены все вопросы с оплатой, вы уже будете на пути в Израиль, чтобы присоединиться там к нам.

Ладлоу бросил на Сабби еще один восхищенный взгляд.

Гил тупо смотрел на него. Старик, часом, не спятил, раз ни с того ни с сего вдруг вообразил, что Джордж ему что-то такое пообещал? Но Гил также знал Джорджа. И очень хорошо.

Сабби, в свою очередь, изучающим взглядом смотрела на Гила.

— Нас заверили, что вы сможете вылететь немедленно.

Они явно ждали утвердительного кивка, но Гил не торопился что-либо подтверждать. Проклятье, он совершенно не собирается нестись на Ближний Восток по прихоти Джорджа!

Не собирается, и все тут. Джордж, похоже, рассчитывает выкрутить ему руки. Станет скулить, что компания нуждается в средствах, что без них она не сможет оплатить все издержки и, что еще хуже, ей придется приостановить свою деятельность. Если это не сработает, Джордж прибегнет к другим уловкам. Сошлется на то, что с тех пор, как Люси умерла, Гил сделался настоящим затворником и… «Согласись, старина, маленькое приключение пойдет тебе только на пользу».

«Пойдет на пользу сундукам «Кибернет», ты имеешь в виду?»

Гил тряхнул головой, избавляясь от воображаемых препирательств. У него нет желания куда-либо ехать. Все просто.

— Зачем мне ехать в Израиль, если дневник находится в Англии?

Вопрос был логичен.

— Ну так и что же? Работу следует провести именно там.

«Даже не думай об этом, старина».

Гил подарил профессору свой самый доброжелательный взгляд.

— Знаете, что до меня, то, мне думается, было бы гораздо разумнее доставить дневник в «Кибернет», — сказал он. — А я, с вашего благословения, профессор Ладлоу, готов подобрать вам самую лучшую команду… здесь, в Нью-Йорке. Таким образом, вы получите самые лучшие головы…

— Команду! — ахнул Ладлоу.

— Ну да, но не волнуйтесь, это не встанет вам дорого. На самом деле, если учесть оплату моей поездки, а также моего проживания, возможно, все даже обойдется дешевле…

— Вы что, рехнулись? — зло спросила Сабби. — Как вы можете предлагать такое? Вы или глупец, или не слышали ни слова из того, что говорил вам профессор. В любом случае мы понапрасну теряем здесь время.

Она поднялась, кивнула профессору и направилась в туалет. Профессор вытер носовым платком лоб, извинился и отправился в ту же сторону.

Гил в изумлении потряс головой. Какого черта, что тут случилось? Он что, где-то здорово прокололся? Наверное, так.

Он плюхнулся на стул, приготовившись принести извинения, как только эти двое немного остынут и вернутся к столу.

К тому времени, когда к нему снова подошел официант, чтобы предложить еще что-нибудь выпить, Гил уже знал горькую правду. Ладлоу ушел. И девушка тоже.

Взгляд его перекочевал с наброшенного на спинку стула мокрого плаща Ладлоу на полураскрытый зонтик, лежащий на полу под столом. Все было по-прежнему, за исключением того, что Ладлоу и Сабби ушли. Вышли из-за стола и, очевидно, покинули ресторан.

Если бы он вовремя оторвал взгляд от скатерти, на которую пялился последние несколько минут, возможно, ему удалось бы увидеть, как они уходят. Но он ждал, как виноватый школяр, готовый согласиться на все, только бы смыться домой и отдохнуть от всей этой неразберихи. А потом… потом Джордж получил бы свое. Но лишь с утра в понедельник.

Теперь, оказывается, некому приносить извинения. Встреча, сулившая головную боль, переросла в нечто еще более неприятное. Взгляд Гила упал на пустой стул Ладлоу. Одна-единственная внезапная мысль вдруг заставила его вскочить на ноги и броситься в том направлении, куда ушли Сабби и профессор:

«Сабби никогда бы не позволила старику уйти без плаща и зонта. Не в такой вечер, как этот».

ГЛАВА 5

Некоторое время спустя

Отель «Азенкур»

— Как думаешь, может, нам не трогать этого придурка? — встревоженно спросил Айжаз. — Я имею в виду, оставить ему деньги. Ведь то, что он передал в конверте, что-нибудь да стоит.

Малука посмотрел на дверь спальни, которая отделяла их от гостиной, и сделал знак Айжазу говорить тише.

— Не волнуйся, дружище. С Петерсоном ничего не случится, пока в нем есть нужда. Он даже может рассчитывать на нашу денежную поддержку и в будущем, и он знает об этом.

Айжаз ждал разъяснений.

Малука бросил пухлый конверт на кровать.

— Это не имеет значения. То, чего я хочу, находится не в этом конверте. То, чего я хочу, заключено в человеке, ожидающем в соседней комнате.

Айжаз кивнул, отчаянно пытаясь понять, о чем идет речь.

— Проще получить то, чего ты желаешь, если твой противник думает, что уже отдал это тебе, — объяснил Малука.

Верзила посмотрел на него сверху вниз, не зная, что сказать.

— Все в порядке, Айжаз. Я сам позабочусь о своей роли. А ты позаботься о своей.

На лице Айжаза появилась признательная улыбка.

— Мы достаточно выждали. Все остальное следует сделать за несколько минут.

Сильная сторона Малуки заключалась в его умении убеждать несговорчивых людей в том, что им надо серьезнее относиться к своим моральным устоям. Еще мальчиком в сирийском городе Халебе он был захвачен игрой в «монахов и демонов», зародившейся в четвертом столетии нашей эры. Убедив одного из своих многочисленных кузенов переодеться в лохмотья, Малука надевал тщательно подобранный костюм, изображая святого. Затем с огромной торжественностью юный Малука взывал к злому духу, таящемуся в сердце его товарища по игре, и вызывал его на бой. Хотя он был еще мал, но ловкости и крепости в нем с лихвой хватало, чтобы сбивать с ног и пареньков постарше, заставляя их каяться в своей неправедности и обещать встать на путь исправления. Поступая так, Малука постоянно побеждал и изгонял злого духа, делая мир безопасным для чистых сердец.

Однажды сыграв с ним в эту игру, дети обыкновенно больше с ним не водились. Малуку это не заботило. Одержав победу над конкретным врагом, он не собирался давать ему шанс для реванша.

Теперь, спустя десятилетия, Малука изменил правила игры, превратив ее из физической в психологическую, которую также использовал во благо правой веры. А когда требовалось прибегнуть к физическим методам убеждения, предпочитал возлагать эту обязанность на Айжаза.

Мужчины вернулись в гостиную. Невскрытый конверт так и остался лежать на кровати, куда его бросили.

Ассистент Ладлоу поднялся со своего места, ожидая, что скажет Малука относительного содержимого принесенного им конверта.

— Отлично. Отлично. Вам удалось достать и доставить нам некоторые весьма полезные документы, — объявил Малука.

Тень облегчения скользнула по осунувшемуся лицу Петерсона и выдала то, в чем Малука сразу же его заподозрил. Петерсон очень боялся, что Малука обнаружит подвох. Ведь он всучил ему сведения, на деле ни на что не пригодные, хотя и присовокупил к ним несколько заметок Ладлоу, касающихся древнего дневника соответственно требованиям Малуки, и какие-то данные об истории Уэймутского монастыря, где тот был обнаружен. Короче, Петерсон не принес ничего стоящего, и, понимая это, Малука удовлетворенно улыбнулся. Если он что и знал, так это природу людей, и не питал по их поводу никаких иллюзий. То есть всегда ожидал от них самого худшего, и они редко разочаровывали его.

— Итак, вы выполнили свою часть сделки, а мы — свою, — добродушно заключил Малука.

Пальцы Петерсона, засунутые в карман пиджака, рефлекторно сжали сверток с деньгами. Он благодарно улыбнулся, встал и шагнул к двери, убедив себя в том, что ему больше не о чем беспокоиться.

Малука протянул ему руку на прощание, чего не сделал при его появлении. Петерсон пожал ее и повернулся, чтобы уйти.

— О, чуть не забыл, — небрежно произнес Малука. — Как там обстоят дела с медным свитком?

Улыбка Петерсона растаяла.

Прежде чем ассистент Ладлоу ответил, Малука копнул глубже:

— Уверен, что это не так уж важно, иначе профессор упомянул бы о нем не единожды. Я просто подумал: а вдруг вы включили эти сведения в собранные данные, сочтя их важными?

Вот момент, которым Малука всегда наслаждался. Он расставил ловушку, поймал в нее крысу и теперь готовился наблюдать, как она мечется. Приятней всего было то, что, внутренне корчась, ассистент Ладлоу выдавал Малуке именно ту информацию, ради какой, собственно, и затеялось все это дело.

— Медный свиток? — невинным тоном спросил Петерсон. — Я не упомянул о нем, потому что он вообще вылетел у меня из головы.

«На самом деле ты тщательно вымарал любое упоминание об этом свитке. И я это понял! Теперь мне даже не нужно просматривать ту жалкую пачку макулатуры, которую ты мне впарил. Похоже, ты и впрямь держишь меня за глупца!»

Петерсон продолжал, отчаянно пытаясь скрыть свои мысли:

— Не беспокойтесь. Все это дело с медным свитком не представляет никакого интереса. На одной из страниц древнего дневника Ладлоу и де Вриз, очевидно, обнаружили упоминание о медном свитке, спрятанном где-то в Уэймутском монастыре. Они даже не смогли прийти к соглашению, действительно ли речь идет о том, что им поначалу подумалось. Ладлоу, например, уверен, что весь дневник посвящен этому свитку. А де Вриз полагает, что это не более чем ссылка на довольно известную рукопись.

— Рукопись, отысканную в третьей пещере Кумрана много лет тому назад? — пустил пробный шар Малука.

— Точно. И как вы знаете, эта рукопись теперь находится в храме Книги. Де Вриз полагает, что в дневнике говорится именно о ней, а не о чем-нибудь новом. Монахи, вероятно, дюжинами продавали копии этого документа невежественным рыцарям, помешанным на поисках несметных сокровищ. Так или иначе, единственная ссылка на эту рукопись, старую там или новую, кто его знает, была на каком-то затертом клочке бумаги, который Ладлоу обнаружил под переплетом древнего дневника, но ведь отсюда не следует, что весь дневник посвящен этой рукописи!

— Таким образом, де Вриз утверждает, что никакой проблемной рукописи не существует, а если она и имеется, то это не более чем копия медного свитка третьей пещеры?

— Да, а наш старик не более чем принимает желаемое за действительное. — Петерсон подтянулся и расправил плечи. — По-моему, они оба несколько туповаты. В том смысле, что двое разумных людей просто не могут без конца спорить и переписываться, а затем возвращаться к тому же и снова спорить. То же самое относится и к вопросу о хранении дневника… это тянется уже целый месяц! Профессор настоял на своем, разумеется, закон на девять десятых всегда на стороне собственника. И теперь де Вриз в Израиле, а дневник и Ладлоу в Лондоне. Ладлоу проводит половину своего времени, загружая его отрывками секретный веб-сайт в Интернете. А спросите меня, так было бы лучше, если бы он доверил хранение этого чертова дневника де Вризу.

Малука кивнул и улыбнулся. Трусливые люди слишком много болтают, что всегда их подводит. Поставь их в затруднительное положение, и это принесет тебе пользу. Чем больше слов, которыми они пытаются замаскировать свою ложь, тем больше в сказанном информации.

— Ладлоу стал параноиком, — продолжил Петерсон. — Он хранит все электронные адреса, все распечатки и свои собственные заметки под спудом, словно это сокровища короны.

Петерсон объяснил, что если ему нужно поработать с бумагами, имеющими хотя бы отдаленное отношение к дневнику, то сделать это он может только через Ладлоу. Тот лично выдает их ему.

— Я в недоумении. Я думал, что вы имеете доступ к сейфу Ладлоу, — сказал Малука.

— Да. Я имею доступ к сейфу в его комнате. Но у него есть сейф и на кухне, в виде обыкновенной плиты.

— Плиты! Неужели?

— Да. Вот такая причуда. Спереди это фальшивка — плита, я имею в виду — она открывается лишь при наборе правильных цифр на ее таймере. Это одна из тех цифровых штучек, ящик с секретом, как называет ее Ладлоу. Вы никогда не догадаетесь, что она не относится к кухонному оборудованию.

И Петерсон, хохотнув, рассказал, как он попытался разогреть свой ланч в духовке и как ему помешала супруга Ладлоу.

— Она всего лишь маленькая старушка, но оттолкнула меня так, что я пролетел половину кухни. Она велела никогда больше не прикасаться к этой плите, потому что Ладлоу устроил внутри ее сейф, чтобы хранить там самые важные документы, — говорил Петерсон. — Будучи ребенком, эта женщина побывала в ГУЛАГе — знаете, в советском концлагере — и, очевидно, до сих пор боится, что к ней вот-вот вломятся и все отберут. Хотя у нее нет ничего такого, на что можно позариться, насколько я знаю.

— И теперь… — подсказал Малука.

— И теперь, коль скоро Ладлоу хранит дневник, то он заодно прячет и чуть ли не все свои документы в этот кухонный сейф, к которому у меня нет доступа. Вот почему я ничего больше не смог вам предоставить, — заключил Петерсон с чуть виноватой улыбкой.

— Не имеет значения, — снисходительно заметил Малука. — Вы и так принесли все, что нужно, и даже с лихвой. А обстоятельства теперь таковы, что все это, возможно, и не понадобится. Самое главное, будем надеяться, что деньги, полученные вами, окажут вашей дочери ту помощь, в которой она так отчаянно нуждается.

Петерсон устремил взгляд на Малуку, словно ища подтверждения искренности его слов. Малука изобразил на лице сочувствие. Петерсон благодарно улыбнулся ему, затем открыл дверь.

Малука заколебался. Он хотел тщательно сформулировать свой следующий вопрос. Ему нужен был еще один кусочек мозаики для полноты картины.

— Безопасного вам путешествия, мистер Петерсон. Полагаю, вы возвращаетесь с профессором Ладлоу в Лондон через день или два.

— Да. Завтра вечером. Хотя мне не очень-то нравятся долгие перелеты.

— Да-да, — уже не церемонясь, бросил Малука и закрыл дверь.

Петерсон еще не успел выйти на улицу, а Малука уже со щелчком раскрыл свой мобильник, чтобы забронировать места для себя и Айжаза на первом же утреннем лондонском самолете.

ГЛАВА 6

День второй, поздний вечер

Станция метро «Риджентс-Парк», Камден, Лондон

Профессор Арнольд Ладлоу тяжело шагал, таща за собой два тяжелых чемодана. Пот заливал ему глаза, чертовски болела спина. Долгожданное дуновение прохладного воздуха с улицы подбодрило его. Он сделал глубокий вдох, а затем, крякнув, возобновил свой путь.

Сара будет в ярости. Она просила его взять после перелета такси, но он решительно отказался. У них в кубышке не слишком-то много денег, а если они вдруг понадобятся Сабби… Ох, страшно даже думать об этом.

— Поскольку у нас нет мешков с золотом, то мне прекрасно подойдет и метро, — заключил Ладлоу. — Кроме того, физическая нагрузка пойдет мне на пользу.

Сара поцеловала его в лысину и обняла. Теперь она день за днем всю неделю станет втирать ему в спину вонючую мерзкую мазь.

«Это какое-то лошадиное зелье», — будет противиться он.

«Как раз для тебя, ведь ты ведешь себя как осел», — наверняка ответит она.

Ладлоу улыбнулся.

Он выбрался-таки на улицу, придя в себя на свежем воздухе, и отправился к Верхней Харли-стрит, к долгожданному теплу и уюту.

Как ни удивительно, но прогулка подняла ему настроение, а дом встретил, словно старый приятель. Возможно, если бы проклятая спина так не ныла, он бы и заподозрил что-то неладное. Может, даже встревожился бы, увидев, что в окнах квартиры нет света, потому что Сара сейчас никак не должна была спать. Она в таких случаях непременно дожидалась его. Чтобы тут же вытряхнуть из него все-все-все, и в подробностях. Что подвело, умиление или усталость, но, как бы там ни было, он преспокойно шагнул в свою квартиру, нимало не подозревая о том кошмаре, который ждал его там.

Крепкие руки схватили его и втолкнули в комнату, даже не дав ему вытащить ключ из замка. Они сдавили его так сильно, что в затрещавших ребрах вспыхнула острая боль, а затем отпустили добычу. Ладлоу, едва не лишившись дыхания, мешком осел на пол. Внезапно комнату залил свет, который показался ему до странности белым. Две огромные фигуры возвышались над ним, два человека в одеждах, лишенных цвета, с лицами, лишенными выражения.

В этот момент в окружающей обстановке ярким пятном являлась лишь Сара. Ее лицо, руки, ноги, ночная рубашка — все было покрыто кровью отвратительного ржавого цвета. Один глаз у нее заплыл, из уха текла тонкая темная струйка, но она была жива.

— Пожалуйста, возьмите все, что хотите. Возьмите все, — взмолился Ладлоу. — Только оставьте нас. Мы старики. Возьмите все, что хотите, и уходите.

— Ты знаешь, что нам нужно, — заявил первый незваный гость мягким тоном.

Стон Сары разорвал затянувшееся молчание.

Потом один из мучителей зажал голову Ладлоу так, чтобы тому все было видно, а второй подошел к его обожаемой Саре. Он немного помедлил, затем улыбнулся Ладлоу и с силой ударил женщину в голову.

Ладлоу услышал, как треснули шейные позвонки, и Сара умерла. Какое-то время в комнате стояла тишина с повисшим в ней последним вздохом убитой.

— Нет! — завопил Ладлоу.

Он вскочил на ноги и вцепился в лицо убийцы. В лицо, в волосы, дернув их с такой силой, что из глаз того потекли слезы. Яростные вопли Ладлоу заглушали крики его жертвы.

Старик ничего не видел, не слышал, не понимал. Его тело словно бы само делало то, что должно было делать, и он продолжал нещадно молотить негодяя, пока второму громиле не удалось оторвать его от него. Теперь Ладлоу принялись избивать и делали это до тех пор, пока он не потерял возможность сопротивляться.

— А теперь отдай нам это, — потребовал убийца.

— Я не знаю, что вам от меня нужно, — с трудом произнес Ладлоу. Его грудь конвульсивно содрогалась, из горла шли и шли всхлипы. — Я не знаю, чего вы хотите, — снова прошептал он.

— Дневник, старый кусок дерьма! Просто отдай нам дневник, и мы оставим тебя умирать с миром.

— Дневник? — прошептал Ладлоу недоуменно.

Еще один удар в спину.

— А то ты не знаешь, — захихикал его мучитель. Ладлоу попытался собраться с мыслями:

«И все это из-за какой-то рукописи? Из-за дневника! Не может быть. Даже представить себе невозможно!»

Он ведь предупреждал де Вриза, что у властей предержащих есть веские причины добраться до дневника. Де Вриз посмеялся над ним. А Сабби… ну, та была за секретность, та во всем с ним соглашалась, хотя, разумеется, думала, что палку он все же перегибает. Сара тоже. Вообще все они на самом деле считали его слегка чокнутым. Даже он сам подчас сомневался в адекватности своего поведения. А теперь, проклятье, он утер всем им нос.

Ладлоу улыбнулся. Вернее, уголки его губ слегка приподнялись. Мимолетное движение, но оно было эхом победы. Чем-то вроде артиллерийского триумфального залпа.

У него было то, чего так жаждали эти убийцы, но у него не было больше причин это им отдавать. Они забрали у него все: Сару, желание жить, способность двигаться и бороться. Он умирал, и он знал об этом. Но также знал, что они не получат то, чего столь алчно жаждут.

ГЛАВА 7

День четвертый, раннее утро

«Кибернет форенсикс инк.», Нью-Йорк

«Кибернет форенсикс» имела довольно приличный рейтинг, однако не относилась к самым масштабным сыскным службам Сети. И все же, хотя имена клиентов обычно не разглашались, самые лучшие компьютерные ищейки компании, включая Гила, знали, что ее заказчиками являются самые могущественные персоны и самые крупные агентства мира. Так что, как ни крути, а пресловутая «Кибернет» со дня своего основания помогла засечь, выследить и обезвредить столько преступников и преступных организаций, занятых самыми разнообразными (специфические кражи, детская порнография, отмывание денег, мошенничество, разработка потенциальных террористических схем) деяниями криминального плана, сколько всем остальным сыскным компаниям Всемирной сети и не снилось. Тем паче странно, что, согласно ежегодным финансовым отчетам, «Кибернет» постоянно числилась в должниках.

По крайней мере раз в месяц Джордж, как инспектор отдела, обращался с посланием к команде киберследователей компании, или, как он предпочитал называть их, специалистам по розыску в Интернете. Это всегда была одна и та же бодрая сказочка о том, как замечательно их программы помогают сохранять устойчивость кибермира. Множество красивых слов, и никаких адекватных им действий. Джордж никогда не мог объяснить, почему счета растут, а бюджет сокращается. Соответственно падал и боевой дух.

Когда Гил впервые появился в компании (сразу же после окончания средней школы), та была совершенно иной. В ней царила особая атмосфера, полная свежих веяний и надежд. Ибо костяк ее составляли, так сказать, сливки со сливок: молодые люди и девушки, без высоких степеней, но независимые в своем мышлении и упорные в своей настойчивости.

Все они были закоренелыми одиночками, привыкшими днями торчать в каморках без окон, вгрызаясь в какие-то «непробиваемые» базы данных и сайты, и все для того, чтобы напасть на след добычи, обнаружить доказательства компьютерного преступления и предоставить кому следует пакет неоспоримых улик для обоснованного ареста и обвинения.

— Тебе платят за то, что ты взламываешь секретные файлы? — недоверчиво спрашивала Люси, когда они отмечали свою первую годовщину. — Тебя не могут за что-нибудь арестовать?

Нет, его нельзя было арестовать. Он был зарегистрирован в Управлении национальной безопасности, единственной организации, которая нанимала больше ищеек, чем «Кибернет». И большие деньги ему платили не за взлом каких-то систем, а за то, что он обнаруживал пути, по которому воры проникали в системы, и еще за то, что он запечатывал эти пути навсегда.

На самом деле, однако, подобно всем остальным кибер-ищейкам, Гил любил свою «прекрасную добычу». Однажды он в считанные секунды выявил наличие преступных действий и установил личность злоумышленника, а уж задача обеспечения безопасности патронируемой системы в будущем была вообще решена в один миг. Он обожал сам процесс охоты и не любил тотальных зачисток, которые могли положить конец тому, что являлось для него отдохновением души.

Просматривая клавишную комбинацию быстрого реагирования для того, чтобы подлечить систему платежей ФБР, он выбирал род им же и разработанного компьютерного оружия из арсенала, призванного обнаруживать скрытые слабости оригинальных программ. Он называл свои подпрограммы «доберманами», потому что, единожды приведенные в действие, они бросались в погоню за жертвой, набрасывались на нее и, загнав в угол, не давали ей шевельнуться, пока хозяин не отзывал их и не вступал в дело сам. Одно нажатие на клавишу ввода, и тайной бреши как не бывало. Цель в буквальном смысле уничтожалась. Быстро, надежно и без лишнего шума.

В такие моменты Джордж весь сиял. И предсказывал, что благодаря «доберманам» Гила весь мир проторит тропинку к дверям «Кибернет». К тому, собственно, все помаленьку и шло, однако денежки почему-то не добирались до последнего этажа. То есть до дверей офиса Джорджа. Гил выпрямился и в который раз осмотрел свою собственную каморку без окон.

«Да, не пора ли заняться протечками в экономике? Материала, пожалуй, достаточно».

Он повернулся лицом к экрану самого большого монитора и откинулся в кресле, чтобы без помех посмаковать свой утренний рогалик с сыром, а заодно проглядеть почту. Было еще очень рано. Джордж, вероятно, появится лишь часа через два. Времени хватит, чтобы продумать, как обелить себя в проблеме с Ладлоу и объяснить, почему ужин не задался.

Знакомое «вам письмо» заставило Гила насторожиться и отставить недопитый кофе.

«Иисусе! Что он тут делает в такую рань?»

Очевидно, кто-то уже проинформировал Джорджа о незадаче. Только угроза упустить выгодного заказчика, а значит, и его денежки, могла заставить толстяка выбраться из постели пораньше, хотя он мог бы еще спать и спать.

Внезапный сигнал тревоги объявил Гилу, что его главный компьютер затих, а остальные готовы последовать его примеру. Он бросился уничтожать послание Джорджа. Но опоздал. Экраны мониторов двух его запасных компьютеров и огни сервера Интернета погасли. Гил затаил дыхание, он ждал щелчка, который подтвердил бы, что умерла и его дублирующая система. Затем облегченно вздохнул. Резервная система радостно зажужжала, обещая, что через несколько минут все заработает и больше семи гигабайтов информации не канут в небытие.

До недавнего времени послания Джорджа представляли собой не более чем занозу в заду, то есть напрягали, и только. Но вот уж как две недели любое его компьютерное обращение, высветившееся на экране, приводило к сбою всей сети Гила.

Гил предупредил Джорджа, что, если он продолжит пренебрегать корпоративными охранными RSA-кодами, то навлечет на них на всех крупномасштабную катастрофу. Джордж отказался тут что-либо обсуждать. Желание Гила опробовать проблему на зуб с последующим ее устранением было чревато неразберихой в работе компьютеров всей компании, и это его никак не устраивало. В конце концов они заключили перемирие. Гил согласился оставить все как есть, если Джордж даст обещание просто звонить ему и не слать ничего на e-mail, пока не выяснится, почему идут сбои. Затишье длилось ровно два дня. На третий опять ударили выстрелы. Толстяк снова как ни в чем не бывало принялся направлять ему письма.

Каждый раз, когда такое послание вырубало компьютеры Гила, Джордж, словно узнав о том впервые, клятвенно обещал взять себя в руки.

— В конце концов, — с невинной улыбкой добавлял он, — полагаю, я просто человек привычки. Мне трудно что-либо в себе менять.

Гил подтолкнул свое кресло к самому большому из мониторов и быстро набрал серию хитрых команд. Строка за строкой он проверял специфическую охранную программу, которую разработал всего лишь за несколько дней до того, как начались эти странные фокусы.

«Что же провоцирует это чертово отключение? И почему оно связано только с письмами Джорджа?»

Даже его «доберманы» не смогли ничего обнаружить. Гил схватил телефон и набрал номер Джорджа.

— Да иду я, иду, — прорычал он в трубу, продолжая тупо насиловать клавиатуру. — И, черт побери, прекрати слать свои идиотские письма.

Он покачал головой. Какая несправедливость. Такой острый ум, и заключен в четырехсотфунтовую оболочку. Джордж был тучным с детства. Ни с кем не дружил, никуда не ходил. Человек-гора перемещался лишь из дома в офис и из офиса в дом, где ел, сидел то перед одним, то перед другим компьютером или же забавлялся с одной из своих последних механических штучек. Джорджу некого было винить, кроме самого себя, но все же выбранный им способ существования казался душераздирающе жалким.

Возможно, из своей предрасположенности к крайнему одиночеству, а может, потому, что он давно свыкся с ним, Джордж, похоже, ни к чему не стремился. Несмотря на свою адскую проницательность, он был начисто лишен духа соперничества. Высказывал свое мнение только тогда, когда что-нибудь шло в целом не так, искренне восхищался достижениями других, а Гила так вообще неустанно нахваливал. Короче, Джордж с этой стороны был в порядке и лишь немного стеснялся своей внешности, благодаря чему с ним было легко ладить. Все, что от тебя требовалось, это намекнуть ему, что он вроде бы несколько постройнел, особенно в области живота, и Джордж начинал сиять, как пятилетний мальчишка. Просто старый щенок — прожорливый, несимпатичный.

Последний компьютер скис, и, прежде чем получить очередное губительное послание, Гил отправился туда, где в рабочее время обыкновенно находился толстяк, то есть в его так называемый офис.

ГЛАВА 8

Некоторое время спустя

Верхний этаж «Кибернет форенсикс» содрогался от рыка двух телевизоров и одного радиоприемника. Под разудалую музыку кантри телеведущие наперебой талдычили о последних несчастьях.

С того момента, как Джордж появился на сцене, два финансиста, работавшие в соседних с его офисом помещениях, куда-то скоренько перебрались. Еще один взял отпуск за свой счет и игнорировал свои обязанности до тех пор, пока компания не перевела его этажом ниже, а один из бухгалтеров просто уволился.

Управляющий дважды менял месторасположение офиса Джорджа, прежде чем сослать его в дальний конец самого огромного помещения в здании. Джордж не мог на это нарадоваться. Толстяку просто не работалось в тишине. Его не устраивал даже какой-нибудь рутинный гомон. Окружавший его грохот не относился к разряду чудачеств, он был необходимостью, поскольку вливал в Джорджа бодрость.

— Что я могу сказать? — признался он с дьявольской улыбкой, когда последний человек наконец слинял с его этажа. — Теперь я обрел настоящий простор.

Гил приблизился к офису и постарался настроить свои сенсоры на нещадную перегрузку. Несколько минут какофонии они могли еще выдержать, но никак не больше. Он уже давно перестал просить Джорджа выключить хоть что-нибудь. Ибо такая просьба всегда натыкалась на жалобную сентенцию: «Новости, компьютеры и музыка кантри. Это все, что у меня есть, и это все я люблю».

Гил постучал и, не дожидаясь отклика, вошел внутрь, застав Джорджа в знакомой позиции: тот набивал себе рот.

В это утро, как, впрочем, и в любое другое, основу его завтрака составляла весьма и весьма обогащенная клетчаткой еда. Однако сей ежедневный ритуал, по утверждениям толстяка, никоим образом не сказывался на его здоровье, телосложении и даже, как пояснял с излишней откровенностью Джордж, на регулярности его стула.

Гил вошел. Джордж приложил некоторые усилия, чтобы подняться на ноги. У него был такой вид, словно его застали за каким-то непристойным занятием. Смутившись, он переместил свое огромное тело в повернувшемся от его движения кресле и опрокинул пластиковую миску. Остатки жидкой каши и обезжиренного молока выплеснулись на компьютерные распечатки, валявшиеся на столе толстяка вперемешку с какими-то документами, графиками и журналами. Все это превратилось в потенциальную промокашку для быстро расплывающейся жижи. Стараясь уменьшить ущерб, Гил подхватил верхнюю, уже промокшую кипу бумаг и вознамерился швырнуть ее в мусорную корзину. Джордж в попытке остановить его чуть не грохнулся на пол.

Гил покачал головой:

— Зачем тебе это?

— Что, каша? — спросил Джордж, обезоруживающе улыбнулся и бумажной салфеткой принялся неуклюже стирать с бумаг молоко.

— Я серьезно. Это ведь все мусор. У тебя тут, похоже, распечатки двухнедельной давности с сайтов самого идиотского плана.

— Я знаю, но я не успел просмотреть их. Времени… гм… ну, совсем не хватает, но, знаешь, все же какие-то вещи во всем этом могут представлять значительный интерес.

Гил вновь покачал головой.

— Может, тебе будет любопытно узнать, что кое-какие из этих рассылок я приберег специально для тебя! — добавил Джордж.

Порывшись в груде бумаг, Джордж осторожно извлек несколько листов, тоже в молочных разводах.

— Это касается твоей работы с Ладлоу.

— Послушай, что до Ладлоу, то, я думаю, нам сейчас следует…

Джордж вытянул один из листков.

— Где же я это видел? О да, вот. Взгляни-ка. Это распечатка обзора новостей «Рейтер» за какое-то время. Там говорится, что у Ладлоу… ну, не у самого Ладлоу, а у де Вриза… короче, у того малого, с которым он связан в Израиле, уже есть один.

— Что один?

— Один медный свиток, придурок. Тут говорится, что у них уже есть один медный свиток. Таким образом, Ладлоу, работающий на всех академиков и так далее, не просто намерен найти в своем дневнике данные, которые приведут его к еще более древнему свитку, нет, он ищет то, что поможет ему в работе с уже имеющимся материалом, — заключил Джордж. И характерно потер друг о друга большой и указательный пальцы. — А из того, о чем говорится в статье, я могу сделать вывод, что полный комплект принесет им весьма приличный барыш.

Гил неопределенно пожал плечами. Ему было абсолютно неясно, о чем говорит сейчас Джордж. Он осторожно взял липкий лист за уголки и скользнул по нему взглядом.

— Это означает, что ты сдерешь с Ладлоу побольше? Ответ Джорджа был необычно серьезным:

— Вполне вероятно, но я не о том. Выигрыш может быть в сто раз больше, если ты хоть раз в жизни попробуешь вести себя как профессионал.

Очевидно, дух Ладлоу витал где-то рядом. Тогда лучше не врать. И Гил честно сообщил Джорджу обо всех неприятных моментах их встречи за ужином в пятницу, бормоча извинения и выражая надежду, что это дело лучше продвинет какой-нибудь другой консультант.

— К сожалению, нет, дружок. Несколько минут назад я получил послание от Ладлоу. Он и его переводчица, как там ее…

— Сабби, — мрачно произнес Гил.

— Да, Сабби. Похоже, они до сих пор хотят лишь тебя, хотя не могу представить себе почему. Счастье, что ты им приглянулся, несмотря на твою внешность и выверты. Они говорят, ты единственный, кто годится для этой работы.

— Проклятье, Джордж! Тут что-то не вяжется. Ведь эта Сабби окрысилась на меня, потом убежала и утащила Ладлоу.

Джордж, глядя на него, заморгал.

«Неужели Ладлоу не сообщил ему о том, что произошло? Как-то все это странно…»

— Послушай, Джордж, дай мне завершить проект, над которым я сейчас работаю. Это займет всего пару дней, а пара дней мало что значит…

— Сегодня, — перебил Гила Джордж, — ты можешь попасть на ночной рейс и в полдень уже будешь в Тель-Авиве. Чтобы из аэропорта отправиться прямиком в Иерусалим, в музей.

Гил внимательно посмотрел на него, чтобы убедиться, что он не шутит. Он и впрямь не шутил.

— Ты, часом, не сбрендил? Отложишь проект — упустишь момент, потом начинай все сначала. Пять месяцев кропотливой работы пойдут псу под хвост!

— Уймись! Тебе же лучше. Сегодня не то, что вчера, завтра не то, что сегодня. Считай это приключением.

Джордж взял распечатку, которую отложил в сторону Гил, и снова ткнул ею ему в лицо.

— Это должно заставить тебя переменить свое мнение. Прочти-ка.

— Послушай, нет смысла… — упорствовал Гил.

— Прочти, — продолжал настаивать Джордж. — После все скажешь.

«СОКРЫТЫЙ КЛАД: ОБРЕТЕНИЕ И ПОТЕРЯ

Арнольд Ларин, Ассошиэйтед Пресс, Иерусалим.

“В Хоребе, что в долине Агур, под ступенями, 40 локтей на восток, — серебряный сундук, содержащий 17 талантов. В склепе под третьим пролетом лестницы — 100 золотых слитков. В большой купели, что во дворе маленького перистиля, на дне, в укромном месте, покрытом аллювиальными отложениями, напротив верхнего проема — 900 талантов…”

Вот что можно прочесть в каждом из шестидесяти четырех разделов 3Q15 — свитка, обычно называемого медным свитком третьей пещеры Кумрана. Сей свиток заключает в себе одну из самых притягательных мировых тайн, и небеспричинно. Долина Агур, упомянутая в нем, действительно существует, хотя современные историки никак не могут договориться о точном месте ее нахождения. Многие исследователи убеждены, что сокровища, о каких говорит свиток, тоже не миф. Одни видят в них неисчислимые богатства Второго Храма, спасенные прежде, чем он был разрушен более двух тысячелетий тому назад. Другие ученые полагают, что таинственное богатство принадлежало древней секте, члены которой отреклись от него, придерживаясь строгого обета пребывать в нищете.

Так это или не так, однако есть мнение, что где-то в земле полеживают примерно 200 тонн золота и серебра. И сегодня, по прошествии более полусотни лет с момента обнаружения свитка, сей отменно отреставрированный манускрипт продолжает хранить свою тайну.

Переданный в прошлом году иерусалимскому музею Израиля, он сейчас выставлен там в храме Книги, великолепном вместилище свитков Мертвого моря. Этот окутанный тайной исторический документ останется доступным для взоров публики до 20 марта следующего года, то есть до очередной годовщины его появления в современном нам мире. В этот день свиток со всеми сокрытыми в нем указаниям на то, где спрятан упомянутый клад, вернется в иорданский музей Аммана, где и будет храниться.

“Решение поместить этот бесценный документ в более чем надежное место достойно всяческого одобрения, — заметил доктор Антон де Вриз, директор отдела поступлений в храм Книги. — Правда, с мыслью о том, что свиток вскоре окажется там, где у ученых не будет уже к нему доступа, тяжело смириться. Однако мы рады и тому, что нам хотя бы сейчас предоставлена такая возможность”, — дипломатично добавил доктор де Вриз.

Одно предостережение возможным охотникам за удачей. Прежде чем вы начнете паковать свои лопаты, чтобы пуститься на поиски таинственного сокровища, вам следует принять во внимание, что с момента обнаружения свитка третьей пещеры (1952 год) ученые не прекращают спорить друг с другом, ибо многие из них сомневаются в подлинности древнего документа, реальном существовании сокровищ, которые в нем описаны, а также остается открытым вопрос, какие цели преследовал его автор. Некоторые утверждают, что это бред сумасшедшего или просто фальшивка. Другие уверяют, что свиток накропал шарлатан с поверхностным знанием иврита. Третьи полагают, что вся эта критика играет роль отвлекающей дымовой завесы.

Еще кое-что интригующее. Некоторые эксперты согласны с тем, что секрет медного свитка третьей пещеры кроется не только в его текстах, но и в некоем приложении, которое еще предстоит разыскать. Это второй медный свиток, в котором содержится ключ к названным тайнам, и есть тропка к скопищу бесценных сокровищ, дожидающихся, когда их извлекут из-под земли. Впрочем, доктор де Вриз назвал возможность существования второго свитка «интригующей, но маловероятной».

И наконец, последний совет. Если вы хотите поближе познакомиться с неразгаданным 3Q15 или медным свитком третьей пещеры, стройте свои планы быстрей. Ибо через каких-то двенадцать месяцев сей экспонат из храма Книги, патронируемого музеем Израиля, будет изъят и помещен под крепкий замок. По-видимому, навсегда».

Гил закончил читать.

— Ну и что?

— Не могу поверить, что ты не ухватил сути! Слушай, в данный момент музей располагает первым свитком, а у Ладлоу имеется некий дневник, способный указать, где спрятан второй. Если они наложат лапу на оба свитка сразу, то смогут вычислить, где зарыт клад. Проблема в том, что через пару месяцев музей должен вернуть первый свиток. Если ты не поможешь им найти второй документ прежде, чем у них отберут первый, они могут распрощаться с сокровищем. — Джордж удовлетворенно улыбнулся и продолжил: — Они оказались между молотом и наковальней со всеми своими подручными. Отыщешь в дневнике что-нибудь могущее привести ко второму свитку и, считай, сделаешь себе рекламу.

«Рекламу «Кибернет», ты имеешь в виду. Хотя как ни крути, а история занятная».

— Так когда, ты сказал, это сообщение опубликовано?

— Шесть месяцев назад… чуть раньше, чуть позже.

— Как велико это «чуть»? — спросил Гил.

— Ага, тебя зацепило? Я так и знал. На деле этому материалу около восьми месяцев. Отсюда я делаю вывод, что он увидел свет до того, как Ладлоу и де Вриз заполучили дневник. И они теперь рвут на своих задницах волосы, сообразив, что их дневник, возможно, связан со свитком третьей пещеры и со вторым, еще не найденным свитком. Говорю же тебе, мы можем отлично заработать на этом.

Покачав головой, Гил усмехнулся огромному симпатичному манипулятору, которого он называл своим боссом.

— Вот твой билет на самолет. Ты попадаешь на ночной рейс, тот, что вылетает из аэропорта Кеннеди сегодня в одиннадцать. Ладлоу сейчас на пути в Лондон, но контракт с ним буквально через пару часов можно будет сварганить по факсу. Конечно, если только ты все еще не хочешь передать это дело кому-нибудь из парней, тогда, разумеется…

— Заткнись и дай мне что-нибудь, чем можно писать, — пробормотал Гил, протягивая руку к блокноту.

И поймал быстрый взгляд Джорджа, полный самодовольства.

«Думаешь, ты так хорошо знаешь меня?»

В своем стремлении уломать Гила Джордж упустил из виду одну весьма важную деталь. Распечатка не содержала броских лозунгов и всплывающих реклам, какими пестрят посещаемые веб-сайты. Ясно было, что Джордж сам состряпал статью, чтобы втянуть Гила в эту историю.

Гил покачал головой. Он не имел понятия, почему Джордж так старался добиться своего, но в чем бы ни заключалась причина, Гил был готов к этому.

ГЛАВА 9

День пятый, раннее утро

Музей Израиля, Иерусалим

Галерея храма Книги

Вторник был детским днем в храме Книги. Хасан Бен Газа ненавидел это еженедельное вторжение. Он ненавидел сытых, холеных детей. Более того, он ненавидел и их неверных родителей, и их предков, которые отобрали землю у его предков.

Группа школьников перегородила ему путь. Он обошел их с тем умением, которое успел приобрести. Если бы его заметили, ему пришлось бы терпеть их насмешки. Огромный череп на искривленной шее выглядел так, словно вот-вот собирался свалиться с худосочного тела. Сетка морщин покрывала лицо. Неудивительно, что, сталкиваясь с Хасаном, дети хихикали: «Мумия, мумия!» Что, впрочем, было гораздо ближе к истине, чем они могли себе представить. Подобно мумиям в фильмах ужаса, которые переполняли экраны и которые так любил Хасан, он тоже терпеливо дожидался, когда придет час расплаты.

Четырьмя годами ранее Малука вырвал Хасана из лап криминала и нищеты. Не имея возможности честно добывать деньги в городе, где на одно самое низкооплачиваемое рабочее место претендовали сорок мужчин, Хасан проводил ночи, вскрывая автомобили. Нескольких шекелей, ради которых он рисковал жизнью и свободой, едва ли было достаточно, чтобы оплатить основные нужды его семьи, но их хватало на то, чтобы она не распалась.

В ту ночь, которая изменила его жизнь, Хасан лежал на спине на переднем сиденье машины и пытался при свете фонарика вытащить радио. Было три часа ночи, и улица выглядела пустынной.

Малука не видел взломщика, пока не приблизился к машине вплотную. Тогда преступник вскочил и так сильно стиснул Малуку, что тот предпочел не сопротивляться. Хасан колебался, не зная, что ему лучше сделать: перерезать своей жертве горло или просто сбежать. Малука спокойным тоном предложил ему выпить с ним чашечку кофе в ночном ресторанчике. Хасан ожидал какого-нибудь грязного, но прибыльного предложения. Ничто не могло отстоять от истины столь далеко.

В последующие два часа Малука вытянул из Хасана всю его подноготную, вник в суть его самых затаенных обид и разочарований, усугубленных чередой пустых упований на лучшее, что, собственно, в результате и довело его до столь отчаянного положения.

Никогда прежде Хасан не встречал таких людей. Малука отнесся с пониманием к тем вещам, узнав о которых другие вознегодовали бы, и проявил сострадание там, где остальные потребовали бы кары. Тем самым он показал себя настоящим духовным вождем, вернувшим Хасану надежду и вдохнувшим смысл в его жизнь.

Малука устроил его рассыльным на свою видеостудию, расположенную в нескольких милях от того места, где они встретились в ту судьбоносную ночь. Дни Хасана заполнились постижением миллионов вещей, необходимых для создания продукции видеостудии «Мусульмане во имя истины». Демонстрируемые каждую ночь Рамадана телепередачи Малуки снискали огромную популярность, ибо весьма нелицеприятно отображали жестокости западной жизни. Они были плотью от плоти Хасана в той же степени, что и любое его дитя.

После двух лет испытаний Малука предоставил Хасану возможность, какая ему и не снилась. Решил сделать его глазами и ушами «Мусульман во имя истины», внедрив в самое чрево врага.

— Когда надо выжить, Аллах указывает путь, — мягко сказал Малука.

Раньше было бы невозможно устроить Хасана в штат музея Израиля, где работали только израильтяне. Однако с момента подписания договора между двумя музеями относительно обмена выставками все изменилось. По настоянию музея Аммана к штату музея Израиля было добавлено минимальное количество рабочих неизраильтян. Чисто формальная мера, направленная на то, чтобы обеспечить взаимопонимание и успокоить тех, кто выступал против этого соглашения. Однако эта формальность послужила лазейкой, позволившей Хасану пройти собеседование и получить желанное место.

— Многим твоя работа покажется грязной, но для нашего дела она бесценна, — сказал Малука.

Так Хасан оказался в хранилище самых секретных иудейских и христианских архивов и артефактов, где подметал полы и убирал мусор, поставляя бесценную информацию человеку, подарившему ему новую жизнь.

Его послали туда с одной целью: добывать все, что касается свитков Мертвого моря, хранящихся вдали от людских глаз на протяжении десятилетий.

— Представь, — говорил Малука, — каждая скопированная тобой запись, каждая сделанная тобой фотография поможет нам в скором времени разоблачить тайный сговор, в который вовлечены самые известные в мире люди. Хранители этих древностей, прежние и теперешние, предстанут нагими и беззащитными, как и те, кто помогал им скрывать самую величайшую на свете ложь. Явившись миру, тайные послания, заключенные в этих свитках, без всяких сомнений докажут, что Иисус был не кем иным, как простым смертным, и что западная церковь обратила его последователей в рабов точно так же, как она пытается поступить и с нашим народом.

— И тогда… — поторопил его Хасан.

— И тогда наш народ и наша вера воспрянут, — произнес Малука.

— А истина восторжествует, — добавил Хасан. Хасану потребовалось более полутора лет, чтобы сделаться невидимкой. Его унылая маленькая фигурка, перемещавшаяся из коридора в офис, из офиса в коридор, была практически незаметна. Каждый раз, возясь в офисе, он находился в непосредственной близости к наиболее охраняемым архивам и деятельно искал случая подтвердить, что свитки Мертвого моря и впрямь содержат некие таинственные послания.

Его ежедневный ритуал был неукоснительно точен. Всевозможная важная информация, доступная для него, хранилась в завязанных пластиковых пакетах с мусором, что понемногу накапливался в каждой из комнат. Он оставался далеко за полночь, оправдываясь, что был слишком медлителен и хочет поработать сверхурочно в ответ на терпимость музея к его физическим недостаткам.

— Вы платите мне за сделанную работу, а не за проведенное время, — однажды заметил он.

Де Вриз улыбнулся, похоже решив, что Хасану просто нечем занять себя по ночам.

Совсем даже наоборот. Хасан работал допоздна. Каждый секретный документ, извлеченный из мусорного пакета, копировался и в виде письма отправлялся Малуке с одного из компьютеров, входил в которые Хасан через тайный пароль. По завершении секретной акции каждый документ или фотография возвращались на свое место или уничтожались. Это были долгие дни, и еще более долгие ночи, однако поощряющие улыбки Малуки придавали им смысл.

Затем все в мгновение ока переменилось. В один из обычнейших вечеров. Хасан занимался тем, что отправлял Малуке комментарий к каким-то выдержкам из древних текстов. Он сидел за компьютером де Вриза и вдруг заметил, что тому пришло новое послание от Ладлоу. Поскольку профессор неодобрительно относился к решению хранить самые интригующие древние документы, найденные близ Мертвого моря, подальше от публики, то его корреспонденция не относилась к той информации, которую Малука рекомендовал Хасану отслеживать.

Однако в ту ночь высветившийся e-mail Ладлоу заставил Хасана оторваться от своего занятия. Поддавшись импульсу, он открыл письмо. В окошке с надписью «тема» разъяснений по содержанию сообщения не имелось, но Хасан все-таки перенаправил письмо Малуке.

В последующие три месяца Малука понял, что хранящийся у Ладлоу и относящийся к одиннадцатому веку дневник является именно тем документом, который может привести его к артефакту наиболее ценному и наиболее развенчивающему все мифы об Иисусе, чем любые другие послания, сокрытые в свитках Мертвого моря.

Цена этой информации была значительна. Две смерти среди ведущих сотрудников музея Израиля, которые полиция не связала между собой и отнесла соответственно к случайному нападению и неблагоприятному стечению обстоятельств, вкупе с временным сбоем всей базы данных того же музея. Последнее не было запланировано Малукой. Просто однажды он внедрился в охранные файлы системы, заставив их выверенный механизм замедлить работу по отсечению охраняемой информации. Малуке хватило времени, чтобы забраться достаточно глубоко и скачать все, что ему было нужно, а затем, за несколько минут до отключения, он смог ознакомиться с блестящей работой блокирующей программы, которая уничтожила брешь вместе с малейшими надеждами когда-либо еще раз подступиться ко всем e-mail музея.

— Но как же с моей работой? — несколько разочарованно спросил Хасан. — Неужели придется все бросить?

— Я пришел к выводу, что настроения общества более переменчивы, чем мне казалось. Тайна, которую хранили на протяжении шестидесяти лет, не представляет теперь интереса, — объяснил Малука. — Кое-кто пытался в девяностые сорвать завесу с секретов Ватикана, но люди быстро к этому охладели. Я же, с могуществом видеостудии «Мусульмане во имя истины» за плечами, полагал, что смогу побудить общественность затребовать истину, но в последнее время стал в этом сомневаться.

— С другой стороны, — продолжал Малука, — имеет место сговор. И если мы сможем раздобыть свиток, связанный с дневником, а он, в свою очередь, как полагает Ладлоу, и впрямь относится ко времени Иисуса, все взгляды устремятся на нас. Это, дружище, дар самого Аллаха. Открытие настолько потрясающее, что никто не сможет что-либо в нем отрицать. И что важнее всего, им можно овладеть, прежде чем христиане-неверные сумеют снова прибрать все к рукам и припрятать.

Хасан был во власти сомнений.

— Но Ладлоу с де Вризом, обнаружив свиток, вряд ли захотят спрятать его, — возразил Хасан. — Почему бы нам не дать им возможность отыскать его и явить миру?

— Как это сделали другие до них со свитками Мертвого моря? — многозначительно спросил Малука. — Нет, де Вриз всего лишь нищий ученый в мире очень богатых людей. Среди них легко сыщутся и такие, которые, не моргнув глазом, выпишут ему чек на сумму, в десятки раз превышающую его годовой доход. Он ожесточился, стал алчным и во всем ищет теперь свою выгоду, а новый свиток рассматривает как потенциальный источник богатства.

— Однако Ладлоу… — прервал его Хасан.

— Да, Ладлоу этот свиток интересует как еще один путь к постижению истины. Он человек честный, но слабый. Плохое сочетание. Если они отыщут свиток, то де Вриз продаст его тому, кто даст наибольшую цену. Ладлоу не станет в это вмешиваться.

Хасан колебался. Он знал, что лучше не спорить с наставником. И все же боязнь составить в корне ошибочное суждение позволила ему заявить:

— Но ведь, занимаясь свитком третьей пещеры, они действовали заодно. И оба принесли пользу, доставив его сюда, где весь мир может с ним ознакомиться. Разве они не поступят так же и с новым свитком, попади он к ним в руки?

Малука покачал головой:

— Ладлоу — да. Де Вриз — никогда. Когда они еще только сговаривались, каким образом выудить интересующий их документ из музея Аммана, у де Вриза было лишь одно на уме. Добраться до какой-нибудь подсказки, уточняющей, где зарыты сокровища, описанные в свитке третьей пещеры.

— Сокровища, которые никто еще не обнаружил, — задумчиво проговорил Хасан.

— Точно. Если де Вриз сочтет, что сокрытие нового артефакта принесет ему пользу или богатство, то он надежно припрячет его.

Хасан мучительно долго обдумывал слова шефа.

«Если все, что говорит Малука, правда, на что же тогда способен пойти де Вриз, чтобы заполучить желаемый документ?»

ГЛАВА 10

Позднее утро

Музей Израиля

Офис заведующего поступлениями в храм Книги

Доктор Антон де Вриз взглянул на строку вызовов в своем мобильнике. Только этого ему сейчас не хватало, звонка от Натана Маккалума, исполнительного директора организации «Белые американцы — спасители христианства» (БАСХ). Де Вриз порылся в памяти, стараясь восстановить в ней всю ложь, которой он пичкал того как в прошлом, так и в настоящем.

Тон Маккалума отдавал теплотой и сочувствием, чуть ли даже не искренними.

— Я только что узнал о Ладлоу, — начал Маккалум. — Какая трагедия! Соболезную и скорблю.

Ожидалось, что Маккалум, прочитав отчет о жестоком убийстве Ладлоу в Интернете, отреагирует вполне предсказуемо. Например, выразит неудовольствие по поводу того, что де Вриз не проинформировал его о произошедшем немедленно. Или потребует завершить перевод последних частей дневника в более сжатые сроки. Или напомнит де Вризу, как много ему платят, чтобы все шло по плану. Соболезнования без всякого упоминания о дневнике в эту схему не укладывались, что было весьма подозрительно.

Ладлоу еще работал в штате музея, когда Маккалум впервые связался с де Вризом. Более шести лет назад. Первый звонок Маккалума был совершенно невинным. Речь шла о безвозмездных денежных взносах.

— Мои бухгалтеры говорят, что я могу воспользоваться лазейкой в налоговом уложении, — сказал Маккалум. — Пожертвования ради единения всех христиан, во-первых, ослабят давление негатива, которому в наши дни подвергаются в Штатах евангелисты, а во-вторых, пойдут на пользу имиджу БАСХ.

БАСХ, как организация, не являлась чем-то вроде типичного евангелистского братства. Поднявшись из глубин Ку-клукс-клана, она нашла благодатную почву в финансовом мире двадцать первого века. Взобравшись на самую вершину, Маккалум, внук основателя, с помощью Библии быстро добился возможности пожимать руку сильным мира сего. Огромные деньги, которые стояли за ним и его предприятиями, прокламировали самые ультраправые взгляды и помогали их культивированию в США.

Ладлоу попытался убедить де Вриза, что БАСХ есть нечто большее, нежели просто могущественный политико-финансовый институт. Старик не пришел бы в такое неистовство, даже если бы де Вриз вдруг вздумал наняться в прислужники к самому Сатане.

— Пожалуйста, скажите, что вы шутите, — выдохнул он, когда впервые услышал о добровольных денежных пожертвованиях Маккалума. По словам Ладлоу, в сравнении с «этими нацистами», как он назвал членов БАСХ, любой фанатик выглядел чуть ли не либералом. — Говорю вам, Антон, они не то что мы с вами. И когда чего-то хотят, то всегда этого добиваются. Не останавливаясь ни перед чем. — Напоследок, когда де Вриз отказался вернуть пожертвования, Ладлоу предупредил: — Вы совершаете огромную ошибку. Молю Бога, чтобы вы не пожалели об этом.

Де Вриз рассказал Маккалуму о том, что Ладлоу счел его действия гибельными. Они оба посмеялись над этим. И с этого момента ободренный реакцией Маккалума де Вриз стал смотреть на Ладлоу как на ученого, уже пережившего свои лучшие времена.

Только заверения де Вриза, что пожертвования Маккалума были одноразовыми, успокоили старика. Один Бог знает, что выкинул бы чудак профессор, узнав, что отношения де Вриза с Маккалумом на том отнюдь не прервались.

В обмен на неуклонный рост личного счета де Вриз использовал всю свою власть и право вето, чтобы содействовать интересам Маккалума. Все служебные записки, доклады и распоряжения его были направлены на то, чтобы пресечь, с помощью музея или без таковой, любые попытки выставить свитки Мертвого моря на всеобщее обозрение. Ибо каждый переведенный отрывок из них почти всегда ставил под сомнение какое-нибудь положение христианских догматов.

— Последнее, что нам сейчас нужно, это подливать масла в огонь постоянных нападок на церковь, — объяснял Маккалум. — Бог видит, у нас достаточно проблем с распространителями нынешних назойливых обвинений. Сомнения в исторической достоверности Библии не сулят ничего хорошего никому, а в особенности богобоязненным христианам, которым совсем не нужно еще одно испытание крепости их веры.

Де Вриз воспринял точку зрения Маккалума спокойно, устояв перед искушением поделиться с ним предположением, что подобное испытание могло бы также повлиять и на многомиллиардные счета евангелистской империи БАСХ.

Если честно, бывали моменты, когда тревожные ахи и охи Ладлоу вселяли в де Вриза страх. Однако короткий телефонный разговор с Маккалумом всегда убеждал его, что все идет как надо.

Поэтому прошлогоднее решение Ладлоу уволиться было встречено им с большой радостью. Возвращение Ладлоу в Англию давало де Вризу возможность свободно общаться с Маккалумом. Не то чтобы де Вриз делал что-то противозаконное. Более того, он никогда не шел против своей совести. Он просто позволял себе непредвзято относиться к взглядам Маккалума. А сам факт, что его решения помогали держать особо провокационные выдержки из свитков Мертвого моря под сукном, вовсе не свидетельствовал о том, что он предан Маккалуму, точно так же как и о том, что он разделяет его взгляды.

Правда, коллеги, узнав о структуре взаимоотношений де Вриза с Маккалумом, наверное, обвинили бы его в продажности. Что ж, на это он возразил бы, что просто ответственно подходит к распространению информации. Дайте людям то, что они смогут переварить. Не более и не менее. Так будет лучше для них и для мира в целом. И если в то же самое время пожертвования Маккалума помогают худо-бедно мириться с несправедливым и недостаточным субсидированием музея, тем лучше.

Редким визитам Ладлоу в музей для научной работы всегда предшествовал вежливый звонок, обращение к высшему должностному лицу, как того требовал этикет. То, что профессор заранее предупреждал о своем появлении, давало де Вризу достаточно времени, чтобы скрыть все следы своих сношений с Маккалумом. В целом все шло своим чередом и довольно гладко.

Затем, примерно месяца два назад, профессор умудрился раздобыть древний документ, который возжаждал заполучить и Маккалум. С того самого дня, когда де Вриз рассказал Маккалуму о дневнике, его посадили на короткий поводок, вынудив балансировать между алчностью одного участника разворачивающегося действа и ужасающей щепетильностью второго, который не мог позволить, чтобы пресловутый дневник попал «не в те руки».

Теперь, когда Ладлоу сошел со сцены, а дневник, очевидно, до сих пор так и полеживает в его кухонном сейфе, де Вриз мог снова контролировать ситуацию.

Он снова вернулся к телефонному разговору. Чтобы сделать свой ход.

— Полиция к сообщению о происшествии добавила вот что. Ладлоу, должно быть, столкнулся с теми, кто к нему вломился, — объяснил де Вриз. — Они, вероятно, уже находились в квартире и какое-то время пытались заставить жену Ладлоу сказать им, где спрятан дневник. Очевидно, она была еще жива, когда появился профессор.

— Счастье, что вы последовали моему совету и уговорили Ладлоу передать дневник вам, — заключил Маккалум.

Де Вриз почувствовал, как его окатила волна ужаса. Маккалум пустил пробный шар, выясняя, заверят ли его еще раз, что дневник находится в целости и сохранности.

Директор покрылся холодным потом. Может, Маккалум дает ему последний шанс признаться во лжи. Если он заподозрил, что Ладлоу так и не отдал дневник де Вризу, тогда ему лучше все сразу сказать и принять наказание, как подобает мужчине.

Но как он может признаться в том, что у него есть только куски дневника, которыми Ладлоу соизволил с ним поделиться? Как может сказать, что неделями водил Маккалума за нос?

Поначалу это выглядело вполне надежной схемой. Ладлоу, не желавший расставаться с дневником, согласился ежедневно загружать его маленькими частями в компьютер, с тем чтобы де Вриз мог получать их через Интернет. В обмен де Вриз согласился заплатить сколько-то денег агенту-антиквару и оплатить услуги Сабби, без которой Ладлоу не смог бы расшифровать самые необычные пассажи допотопного манускрипта.

Хотя сделка была более чем честная, в последнюю минуту Ладлоу настоял на жестком контроле. Воспользовавшись специальной охранной программой, профессор заверил де Вриза, что тот мало-помалу сможет знакомиться с очередными отрывками из дневника, но у него ничего не получится, если он вздумает составить полный документ или снять с него копию.

По крайней мере, старик верил в это. Не зная, что у де Вриза имелся способ обхода подобных программ, таких, например, с чьей помощью книготорговцы Сети защищались от ловкачей, норовящих бесплатно копировать содержание их товара. Дав команду компьютеру делать снимки, де Вриз получил возможность иметь фотографии всех страниц дневника и хранить их в виде файлов, которые потом можно было без помех распечатывать, скреплять и компилировать в любом порядке, какой только ему был угоден. Он позволил Ладлоу считать, что у того все находится под контролем. Это делало старика счастливым и, что еще лучше, обеспечивало в их отношениях тишь да гладь.

Таким образом, даже не имея на руках дневника, де Вриз постоянно мог снабжать Маккалума как переводами, так и копиями с оригинала, за которые тот платил ему огромные деньги.

Все шло бы прекрасно, если бы де Вриза не мучил страх, что Маккалум когда-нибудь захочет взглянуть и на сам документ. Когда этот день наступит… ну, де Вриз боялся себе даже представить, что тогда может произойти.

Когда ему сообщили о смерти Ладлоу, он испугался, что обман может раскрыться, однако боги хранили его. Полиция констатировала, что стенной сейф Ладлоу был вскрыт, но ничего не упомянула о кухонном сейфе. Поэтому у де Вриза были все основания полагать, что стражи порядка, а следовательно, и убийцы Ладлоу, ничего не знали о его существовании. Раз плита не тронута, значит, дневник еще там.

Так что вся та настойчивость, с какой он убеждал Ладлоу не говорить никому, кроме своего помощника Петерсона, о кухонном тайнике, окупилась… и даже с лихвой.

Еще де Вризу очень повезло в том, что Ладлоу всего лишь несколько дней назад, прямо перед своим путешествием в США для переговоров с компанией «Кибернет», успел загрузить компьютер копиями последних страниц документа.

Так что, как только все поутихнет немного, де Вриз отправится в Англию, получит доступ в квартиру, заставит Петерсона открыть сейф и приберет к рукам все, что там есть. Кусок пирога. А пока доказательством того, что дневник находится у него, послужат сделанные в Сети фотографии. Как ни крути, но документ все же там, куда его спрятал Ладлоу, а то, что об этом не знают в верхах БАСХ, ему, де Вризу, только на пользу.

— Значит, убийцы Ладлоу так и не смогли заполучить то, за чем они приходили? — снова повторил Маккалум.

— Откуда бы? — ответил де Вриз как можно более бодро.

— Хорошо, — заключил Маккалум, по-видимому удовлетворившись. — Кстати, — добавил он небрежно, — интересный поворот событий с этим Петерсоном, а?

Де Вриз похолодел.

— С каким Петерсоном?

— Так вы не знаете? Помощник Ладлоу исчез пару дней назад.

ГЛАВА 11

Позже в тот же день

Главные ворота музея Израиля

Такси остановилось на широкой округлой подъездной площадке. За огромными воротами тянулся бесконечный бульвар. До зданий, видневшихся вдалеке, казалось, была еще добрая миля.

— Не могли бы вы подъехать поближе? — попросил Гил. Хотя он вот уже часа три как приземлился, таможенный досмотр и дорожные пробки съели все это время. У него оставалось не более получаса, чтобы добраться до храма Книги и застать там де Вриза, прежде чем тот уйдет. Гил, конечно, мог бы позвонить и предупредить о задержке, если бы удосужился зарядить свой мобильник, но он почему-то не сделал этого, а потому и не мог позвонить.

— Это самое ближайшее место, куда можно подъехать, — ответил водитель. — Вы можете взять коляску для стариков у входа в справочный павильон, если хотите, — добавил он со смешком.

— Какая дельная мысль, — оскорбленно ответил Гил. — Не стоит подтрунивать над клиентом, пока не получены чаевые.

— Еще одна дельная мысль, — парировал водитель. — Не стоит думать, что чаевые не включены в стоимость поездки.

Отдельно стоящие здания, пешеходные дорожки и газоны с сочной травой входили в комплекс музея Израиля, располагавшегося на территории площадью более двадцати акров. Лабиринт, который вел к храму Книги, не подлежал расшифровке. Гил заблудился. Простая карта, которую дал ему у ворот охранник, была бесполезна. Попытавшись узнать дорогу у встречных, он получил пару-тройку противоречащих друг другу инструкций на heblish — невразумительной смеси иврита с английским.

Помощь пришла к нему в лице канадца, к которому он в конце концов обратился, тот взял Гила под локоть и прошел с ним мимо ранних построек музея туда, где можно было оглядеться получше.

Белая, похожая на шляпку гриба крыша, возвышавшаяся в отдалении, четко вырисовывалась на фоне безоблачного синего неба. Застывшие черные стены строения резко с ней контрастировали.

— Это храм Книги, — мягко произнес канадец. — Он прекрасен, не правда ли?

Просто шедевр, такой была первая реакция Гила. С каждым шагом он ощущал, как его покидает уверенность, и испытывал все больший трепет.

Схема, висевшая в вестибюле искомого здания с пояснениями на английском и иврите, указала ему путь к офисам музея. Толкнув тяжелую дверь, Гил ступил в прохладу темного коридора. Хотя там имелось какое-то освещение, прихотливая кладка стен делала его больше сходным с ответвлением некоего подземного лабиринта. Гил медленно прошел по нему до нужного поворота и с опаской вошел в залитый светом холл.

Секретарша приветствовала его дежурной улыбкой. Гил объяснил, что он уже опоздал, но был бы весьма благодарен, если бы о нем доложили доктору де Вризу.

Секретарша пожала плечами и вернулась к прерванному телефонному разговору.

— Да-да, я уже знаю, — громким шепотом зачастила она. — Какая трагедия! Он был таким славным, таким замечательным человеком. Всегда очень вежливый, мягкий.

«Боже, это может продлиться до вечера!»

— И они были такой любящей парой. Такой милой. Неделю не дожили до золотой свадьбы, — продолжала вздыхать секретарша.

Гил едва удерживался от того, чтобы не схватить ее за костлявые плечики и не заставить позвонить, куда просят. Люси обычно говорила, что он с трудом выносит тупиковые ситуации. Весьма сильное преуменьшение.

Он подскочил, услышав свое имя.

— Вас ожидают, — объявила секретарша. Она показала на дверь все еще зажатой в ее руке трубкой. — Постучите, прежде чем войти.

Гил сделал, как велено. Войти ему разрешили.

Дед Макс говаривал, что, глядя на спину человека, можно многое о нем узнать. Эта часть тела труднее всего поддается контролю.

Спина, приветствовавшая Гила, была облачена в прекрасно сшитый костюм и увенчивалась гривой волос, скорее искусно уложенных, чем стриженых. Ее обладатель остался стоять, глядя в окно, затем подал голос:

— Я не хотел, чтобы вы занимались этим проектом.

Гил заколебался.

— Ничего личного, — продолжил мужчина. — Просто я подумал, что все это… ну, если быть честным… не для вас.

— Доктор де Вриз? — спросил Гил, надеясь, что секретарша что-то напутала.

Де Вриз повернулся, сел за стол и окинул гостя испытующим взглядом. Не дожидаясь приглашения, Гил уселся на стул и принялся ждать.

Офис, казалось, идеально подходил своему владельцу, в чем усматривалась скрытая форма претенциозности. Гил предположил, что оттенки серого в костюме и галстуке де Вриза, а также во всей окружающей обстановке отнюдь не случайны. Эта цветовая гамма прекрасно гармонировала с серебристо-седыми, соль с перцем, волосами де Вриза. Манера его поведения и декор недвусмысленно заявляли: «Я человек со вкусом. Я уверен в себе и воспитан. Знай, с кем имеешь дело».

«Он слишком старается». Гил широко улыбнулся.

— У меня нет времени на экивоки, — продолжил де Вриз. — Раз уж и ваш босс, и доктор Ладлоу сочли, что вы лучший, так не нам с вами об этом судить.

— Прямо двое детишек, засунутых мамками в один детский манеж, — произнес Гил с насмешливой улыбкой. — Вопрос только в том, станем ли мы водиться друг с другом?

Де Вриз оценил ответ Гила. По-видимому, он от него такого не ожидал.

Судя по опыту общения Гила с Джорджем, последний, возможно, сказал де Вризу, что Гил хотя и чертовски сообразительный малый, но при этом горячая голова, эготист, способный на злобные и враждебные взрывы. Описание не совсем соответствовало реальности, но было преувеличено лишь слегка. Де Вриз, наверное, рассчитывал, что взрывной темперамент Гила даст ему предлог отстранить того от проекта. Что, очевидно, устроило бы де Вриза по всем статьям.

«Я вовсе не собираюсь облегчать тебе жизнь. Если ты хочешь убрать меня отсюда, тебе придется здорово постараться».

Де Вриз, казалось, прикидывал, как действовать дальше.

— Почему вы взялись за это задание?

— Потому что мне его дали, — просто ответил Гил.

— Итак, если я правильно понял, вы собираетесь помочь нам отыскать какую-нибудь систему, которая поможет нам выявить спрятанное в дневнике послание, что, в свою очередь, позволит нам установить местонахождение нового свитка, и все это только потому, что вам так велели?

— Ну, по большей части все верно.

— И вы ничего не ищете для себя лично? Кроме оговоренных выплат и вероятной премии?

— Не совсем. Я имею в виду, мы все хотим оставить что-нибудь после себя. Такова человеческая природа, — добавил Гил.

— Абсурд, — прямо заявил де Вриз. — Я знаю, кто вы. Истина в том, что вы ищете богатства, славы, возможно, толики приключений. И в этом нет ничего зазорного. По-настоящему успешный человек не только признаётся в своих амбициях, он пользуется ими.

Голос его подобрел.

— Смешно, но вы во многом напоминаете мне самого себя. — Доктор встал и снова принял ту позу у окна, в которой застал его Гил. — Я потратил большую часть своей жизни, притворяясь, что все, чего я желаю, это изменить наш мир к лучшему. Однако, — со вздохом добавил де Вриз, — не думаю, что вам потребуется на это столько же времени, сколько потребовалось его мне.

Де Вриз отвернулся от окна и подробно объяснил, чего он ждет от Гила. Маленькая комнатка по соседству с офисом доктора будет в его распоряжении. Гилу дадут фотокопию дневника на предмет обнаружения в его текстах сокрытого кода, который предположительно должен иметь отношение к уэймутскому свитку. Впрочем, он должен постараться расшифровать и любое другое секретное послание, на которое выйдет. Если Гил докажет, что от него есть польза, он получит право продолжить работу над этим проектом и разделит с учеными славу. Если нет, «Кибернет» заплатят положенное за потраченное им время, а его консультации будут окончены.

Де Вриз снова отвернулся, чтобы глянуть в окно. Поняв намек, Гил двинулся к двери. Не повернув лица в сторону нового работника, де Вриз бросил в качестве поощрения еще одну фразу.

— У вас все пойдет хорошо, — произнес он с неожиданной теплотой. — А теперь как следует подкрепитесь и немного поспите. Мы собираемся плотно загрузить вас работой. Я жду вас бодрого и полного сил завтра прямо с утра.

Прежде чем закрыть за собой дверь, Гил бросил взгляд на де Вриза. Красные лучи заходящего солнца образовали вокруг всей его статной фигуры ореол. Серебристые пряди волос, галстук и вся одежда доктора красновато флуоресцировали. Все оттенки серого и серебристого в обстановке сделались вдруг кроваво-алыми. Свечение было таким интенсивным, что на мгновение показалось, будто де Вриз окружен и обласкан языками багрового пламени. Странное впечатление… впрочем, через мгновение оно исчезло, когда последние лучи солнца отхлынули и их сменил полумрак.

ГЛАВА 12

Несколькими минутами позже

Офис доктора Антона де Вриза

— Выжди минуту, — произнес де Вриз в пустоту кабинета.

Через пару мгновений он подошел к двери, выглянул в холл, затем снова вернулся к столу.

— О'кей, — сказал он, — гость ушел.

Доктор улыбнулся себе, затем опять произнес:

— Сабби, по дороге захвати мне чашечку кофе.

Усевшись, он выключил интерком, который был включен во время беседы с Гилом, и стал ждать.

Стук в дверь объявил о ее прибытии. Он поднялся, медленно подошел к двери и открыл ее.

— Эгоистичный ублюдок. — Она протиснулась мимо него, в каждой руке у нее было по чашке с кофе. — Мог бы, по крайней мере, оставить дверь открытой, чтобы мне не пришлось царапаться в нее, как собаке.

Де Вриз занял свое место за огромным столом и поправил:

— Скрестись.

— Скрестись?

— Кошки царапаются, собаки скребутся, — сухо заметил де Вриз. — Технически ты не могла царапаться, как собака.

Сабби сильно толкнула одну из чашек с кофе к нему через стол. Она знала, что это его разозлит, но наверняка не знала насколько.

Сегодня она выглядела особенно броско: блестящие волосы, цветущее лицо.

— Нам нужен новый интерком, — заявила она. — Этот хрипит. Словно слушаешь старую граммофонную запись.

— Хочешь послушать запись? — спросил де Вриз.

— Нет, я услышала предостаточно. Этот парень — болван, — заключила Сабби. — Избавься от него. Просто передай в «Кибернет», что ты передумал. Самое большее, ты потеряешь задаток. Ничего страшного.

— Итак, ты считаешь, что он не справится с этой работой. Именно поэтому ты и бросила его в ресторане?

— Да, и еще мне показалось, что за нами следят, — ответила Сабби. Она смотрела ему прямо в глаза. — Ты хочешь сказать, что нам с Ладлоу надо было остаться?

Вопрос прозвучал вызывающе.

— Ну, это не лучший способ начинать совместную работу.

— Итак, ты собираешься оставить его? — спросила она с недоверием.

Де Вриз заколебался. Она что-то скрывает. Почему она так настойчива?

— А кого ты можешь порекомендовать вместо него? — спросил он. — Больше никого нет, и ты это знаешь.

Сабби резко встала и направилась к двери.

— Знаешь что? Делай что хочешь. Мне просто хотелось бы знать, какого черта ты побеспокоился спросить мое мнение?

«Такого, что мне хочется разгадать, почему леди так протестует. И еще потому, что я пытаюсь вычислить, чего тебе больше хочется: вертеть мною фигурально или мистером Пирсоном — буквально».

Сабби была заносчивой и упрямой. Он никогда бы ее не нанял, если бы не нужда. Она была лучшим переводчиком в своей области. Владела арамейским, греческим, древнееврейским и классической латынью. Она соображала в технике и была отъявленным трудоголиком. Самая лучшая в мире помощница, если бы не одна вещь.

Под всей ее яркостью и враждебной насмешливостью скрывалась твердость, которую де Вриз не хотел бы испытать на себе. Это было равнодушие, шедшее оттого, что она смотрела на мир без иллюзий и, возможно, без малейшей надежды. Он не знал ее до изнасилования и часто ломал голову, действительно ли именно пережитое унижение помогло сформировать в ней эту беспрецедентную прямолинейность. Качество, которое он все-таки находил в своем роде чертовски притягательным.

ГЛАВА 13

День шестой, утро

Офис переводчиков в храме Книги музея Израиля

— Вы опоздали, — сказала Сабби.

Она мимоходом взглянула на него, затем снова вернулась к сортировке бумаг на огромном столе. Со стороны казалось, что она вот уж как пару часов занимается этим.

Гил уставился на нее с удивлением. В последний раз, когда он видел ее, она направлялась в туалетную комнату в ресторане, откуда так и не вернулась.

Сабби улыбнулась его замешательству.

— Я пошутила. Вы как раз вовремя. Доброе утро, — добавила она с неожиданной мягкостью.

Гил с облегчением улыбнулся в ответ. Очевидно, его подозрения, что ей расхотелось работать с ним, не имели под собой почвы. Хорошо. Не имеет также значения, какой сучкой она была в ресторане, у него все равно с тех пор не шло из головы, с каким наслаждением при удачном стечении обстоятельств он мог бы исследовать каждый дюйм ее тела.

Более того, раз уж его впустили в музей, а потом сразу же не отправили восвояси, Гил позволил себе окинуть долгим и бесстыдным взглядом ту, что стала предметом его потаенных эротических грез.

Она носила свободные мужские слаксы цвета хаки с плетеными подтяжками и белую мужскую рубаху, которая делала ее неожиданно маленькой и очень женственной. Кружева ее бюстгальтера просвечивали сквозь хлопчатобумажную ткань, а из-под них кофейными зернами выступали соски, так и манившие проверить их твердость на ощупь. Гил затаил дыхание и попытался взять себя в руки.

Словно прочитав его мысли, Сабби внезапно снова напустила на себя деловой вид.

— Пошли в мой кабинет, — сказала она.

Гил последовал за ней, вновь дав волю своим ощущениям, поскольку ему дозволили наблюдать, как двигаются ее идеально округлые ягодицы.

Она закрыла дверь. Потом повернулась к нему и заговорила:

— Во-первых, несколько основных правил. Вся работа будет происходить только здесь. Все переводы, все расшифровки, все-все. Никаких обсуждений, даже случайных комментариев в других помещениях.

— Освещение хреновое, — резко бросил Гил.

Если у нее имеются свои требования, то и у него они тоже найдутся.

— Я посмотрю, может, мы раздобудем какую-нибудь лампу.

— Почему мы не можем работать за тем огромным столом в главном офисе?

— Потому что я так сказала, вот почему.

Гил скрестил руки и покачал головой. Если ей хочется обращаться с ним как с ребенком, то и он может вести себя соответственно.

— Послушайте, — вздохнула Сабби, — когда я чего-то требую, то у меня есть на это причины. Любой, кто хоть немного разбирается в современных технологиях, знает, что недоступных мест практически не существует. Открой свой компьютер — и кто угодно с расстояния в двести футов сможет получить доступ к твоим записям без всякого подсоединения. Сделай звонок со своего мобильного — и этой информацией завладеют через пару минут. Даже пин-код твоего телефона будет мгновенно расшифрован.

— Ну, я все-таки полагаю, что вокруг одного из самых престижных музеев мира не ошиваются воры, — с нарочито глупой усмешкой заметил Гил.

— Воры пусть вас заботят на улице. А в этом здании работаем мы, Джек.

— Гил, — поправил он, улыбаясь еще шире.

— Надо же. Короче, худо-бедно эта каморка защищена. Давайте приступим к работе.

«Да, превосходно. К концу дня мы определенно обглодаем друг друга до косточек».

Она уселась на стул напротив Гила и вручила ему несколько страниц с текстами на английском.

— Перевод дневника никаких сложностей не представил. Я, насколько могла, старалась сохранить количество слов и их порядок, на случай, если это важно.

Гил одобрительно кивнул головой. Неплохо. Такая детализация поможет либо отыскать систему, либо окончательно потерять ее.

Она подалась вперед.

— Итак, поглядим, что мы имеем, — продолжила Сабби. — Эти страницы, похоже, являются отчетом по сбыту и поставкам гобеленов, изготовляемых монахами Уэймутского монастыря. На первый взгляд все вроде бы совершенно ясно.

— Но… — подстегнул Гил.

— Но я не думаю, что это так, — сказала она, словно про себя. — Предложения вполне логичны и правильны с точки зрения грамматики, однако слова состыкованы в чуть отличающейся от средневековой манере. Что еще хуже, беспорядочные упоминания о каких-то там горожанах перемешаны с датами, с цифрами, и все это имеет вид расходной книги. Просто не понимаю, зачем этот человек, кем бы он ни был, на это пошел.

— Пошел на что? — спросил Гил.

— Зачем он придал этой абракадабре вид бухгалтерских записей, — пояснила она с очевидным неудовольствием. — В этом нет никакого смысла.

— И что же? — спокойно спросил Гил. Ему хотелось вывести ее на что-нибудь, что уже как-то сложилось в ее мозгу, но чего она пока еще не осознала. Кроме того, он надеялся, что ей при этом не вздумается разбить о его голову стул.

— Проблема в том, — продолжила Сабби, — что, если мы не отыщем что-либо в этом отрывке… что-то, касающееся нового свитка или имеющее отношение к свитку третьей пещеры… неважно что, пусть какую-то малость, то можно будет преспокойно все бросить.

— И… — снова подстегнул Гил.

— Я искренне надеюсь, что вы перестанете меня подзуживать, это ужас как раздражает. В любом случае, хотя я и знаю, что здесь что-то есть, мне никак не вычислить, что это.

— Что заставляет вас думать, что здесь что-то есть? — спросил Гил.

— Я не знаю, я просто чувствую.

— Каким образом?

— Я же сказала. Я не знаю, каким таким образом, но знаю, что тут что-то есть! Я просто знаю! — завопила Сабби.

Было ясно, что ее терпение лопнуло, чего Гил, собственно, и ожидал. Джордж всегда говорил: если хочешь завладеть чьим-то вниманием, то для начала сбей его с ног. Прекрасно, успешный ход поиска чего-нибудь, скрытого в дневнике, мог также зависеть и от интуиции этой гордячки. А маленькая проверочная подначка просто содействовала раскрепощению ее инстинктов. Стоит, пожалуй, еще ее подтолкнуть — и пожестче.

— Итак, вы каким-то образом просто знаете это, — с сарказмом заметил Гил.

У нее был такой вид, словно она собралась ему врезать, но еще не решила, как побольней это сделать.

— Для меня этого достаточно, — неожиданно улыбнулся Гил. — Это то чувство, на которое полагаются сыскари. Когда оно у тебя появляется, когда ты уверен, что искать надо именно здесь, то обычно так все и оказывается.

— А когда не оказывается? — спросила она.

— Тогда ты проиграл. Но чаще всего ты выигрываешь. Сабби выглядела не слишком убежденной. Гил знал, о чем она думает. Даже пятьдесят процентов вероятности, что они обнаружат что-нибудь в дневнике, уже лучше, чем ничего, однако еще замечательнее уверенность на сто процентов.

«Осторожнее, дорогуша. Именно эта уверенность и заставляет картежника входить в раж».

— Ладно, покажите мне, что у вас еще есть, — сказал Гил. Она протянула ему пачку других распечаток. Они были смазанные и слишком блеклые, почти нечитаемые. В общем, выглядели так, словно их скопировали со сканированных листов, а затем пропустили через посудомоечную машину.

— Нет ли чего получше?

Она напомнила, что у него есть ее перевод. Кроме того, он ведь все равно не понимает латынь, поэтому не имеет значения, будет ли он работать с оригиналом.

— Я ищу системы, — объяснил он. — Даже в текстах на незнакомых мне языках. Поэтому мне и нужен оригинал, чтобы сравнивать и с ним тоже.

Она не двинулась с места. «Это все, что у них есть. Ладно, поверим».

— Почему бы нам не работать прямо с дневником?

— Невозможно, — ответила она, давая понять, что дискуссия окончена.

— Что ж, будь по-вашему, — сказал он, пожав плечами. — Просто уйдет больше времени. Тогда давайте работать на слух. Читайте мне это.

Сначала произносимые ею фразы вообще не имели смысла. Затем, по прошествии нескольких минут, ему показалось, что за словами что-то просвечивает. Что-то напоминающее мелодию, которую он никак не мог разобрать. Эх, хорошо бы…

Гил сжал руками голову. Аттракцион вот-вот начнется.

— Прочтите это снова, — произнес он взволнованно. — Те же самые несколько предложений. Читайте их снова и снова. Давайте.

«26 января 1097 года от Рождества Христова

1-18 1 4 19 Нас двое. Мое имя известно, другой — Элиас. Я, подобно ему, простой монах, долгое время смиренно живущий за Кастоном в стенах Холкорта близ Уэймутского аббатства.

27 января 1097 года от Рождества Христова

5-8 3 1 79 Он знает, я записал без прикрас эту историю.

25 февраля 1097 года от Рождества Христова

4-12 3 6 9 Он гневается, ибо мне совсем не страшно, что со временем все забудется.

3 марта 1097 года от Рождества Христова

14-2 13 26 7 Он сердится, я уповаю на то, что не сглупил, не сделал ошибки, а выгадал, поступив так».

Более часа она вновь и вновь перечитывала этот винегрет из слов, пока они оба не выучили весь текст наизусть, с начала до конца и в обратном порядке. Сабби уже начала терять надежду.

— Это никуда нас не приведет, — простонала она. — Почему бы вам не попробовать взяться за расшифровку?

— О чем это вы?

— Ну, знаете, поменяйте слова местами или… что еще вы там делаете? Давайте, не мне же вас учить!

— Я уже говорил вам, что не занимаюсь шифрами, — просто ответил он. — Я разыскиваю системы. Или перемены в системах. Послушайте, если вы замужем, то перемена в системе означает, что ваш супруг вам не верен. Если вы президент банка, она указывает на то, что ваш служащий вороват. Если вы компьютерный сыщик, то для вас это тревожный сигнал: растлитель подбирается к детям. Даже террористов легко засечь, если знать, в каких системах искать.

Этот дневник содержал нечто сокрытое. Систему. Гил слышал это. Громко, отчетливо. Но она ему пока не давалась. Ему хотелось сказать Сабби, что ничего нельзя обнаружить, если будешь подсказывать своим мозгам, куда направлять мысли. Нужно, чтобы сокрытое захватило тебя. Вот в чем вся прелесть. Ты просто бредешь наугад и никогда не знаешь, куда заведет тебя очередная случайная тропка. А система была, она звала его подобно сиренам, которые в древности манили к себе моряков. Тех самых моряков, напомнил себе Гил, для которых все после заканчивалось кораблекрушением и гибелью среди рифов.

«Плохая аналогия. Лучше вернуться к работе».

Что-то щелкнуло. И громким эхом раскатилось по мозгу.

— Прочтите это еще раз. Быстро!

Без каких-либо возражений она подчинилась.

— Так, теперь медленно, — сказал Гил, хватаясь за ручку.

Сабби опять прочла первые несколько фраз.

— Еще раз, — приказал он. — Быстрей. Быстрей. Она прочла их еще дважды.

— Твою мать! Думаю, мы нашли систему! — торжествующе объявил он. — Все просто до чертиков.

ГЛАВА 14

Некоторое время спустя

Видеостудия «Мусульмане во имя истины» (МИИ), Лондон

Известие об убийстве Ладлоу было шокирующим, но не неожиданным. Весьма предсказуемый исход. Малука с Айжазом собирались поступить с профессором так же. Только появление двух больших и очень накачанных молодых людей, подошедших к квартире Ладлоу чуть раньше, помешало им осуществить свой план.

Когда верзилы вошли в квартиру, Малука с Айжазом заметили еще двоих парней, одетых в такие же белые свитера и джинсы. Вторая пара расположилась у дверей лифта.

В какой-то момент Малука решил, что этих людей, возможно, наняли охранять дневник и Ладлоу. Насколько ему было известно, никто не собирался забирать дневник силой. Малука тогда ничего не знал об ангелах смерти Маккалума. Теперь он знал о них несколько больше.

Они пришли, убили, но, очевидно, не получили того, что разыскивали. Ни в одном из дошедших до него рапортов, официальных и не очень официальных, не было упоминаний о вскрытии описанного Петерсоном тайника, равно как и о заключенном в нем документе.

Мысль о том, что команда профессиональных убийц так и не сумела заставить профессора и его жену выдать, где тот находится, ошеломила Малуку. Однако другая мысль занимала его гораздо больше.

Пока Ладлоу был жив, де Вриз мало что значил. Связь Маккалума и де Вриза упрочилась с момента отъезда профессора в Англию. Тем не менее настырность Ладлоу и его готовность опротестовать малейшее отклонение от их совместных договоренностей удерживали де Вриза от излишней активности в махинациях с пересылаемой ему информацией.

Теперь же, когда Ладлоу полностью сошел со сцены, судьба дневника, а возможно, и еще одного медного свитка, полностью зависела от де Вриза. Даже если окажется, что в находящемся невесть где сейчас свитке содержатся доказательства того, что Иисус существовал и был не более чем простым смертным, это вряд ли покажется ему важным. Пусть и с неопровержимыми свидетельствами правоты утверждений ислама как самого истинного в мире вероучения, де Вриз, вероятней всего, просто продаст манускрипт тому, кто даст за него самую высокую цену, вне зависимости, собирается ли покупатель обнародовать положения уникального документа или же намеревается опять скрыть их.

— Мы не можем сидеть сложа руки, — объявил Малука Хасану. — Смерть Ладлоу — это знак Аллаха, что пришло время действовать. Следи за девчонкой и за американцем. Наступит время, когда они двинутся по пути, на который указывает древняя тайнопись. Мы позволим им привести нас к свитку. А затем явим всему миру то, о чем так долго мечтал наш народ.

— А если этот дневник — фальшивка? — спросил Хасан. — Допустим, там сказано, что Иисус на самом деле был сыном Бога?

— Тогда он будет расплавлен и вернется в землю, откуда его извлекли.

ГЛАВА 15

Некоторое время спустя

Офис переводчиков храма Книги

— Это так просто, что даже не верится, — тихо произнесла Сабби.

— В том-то и прелесть, — сказал Гил. — Послушайте, не обращайте внимания на все эти даты, пунктуацию, цифры. Они здесь для того, чтобы запутать вас. Пропустите первые два слова, прочтите следующие два, пропустите еще два и так далее. Давайте.

«26 января 1097 года от Рождества Христова

1-18 1 4 19 Нас двое. Мое имя известно, другой — Элиас. Я, подобно ему, простой монах, долгое время смиренно живущий за Кастоном в стенах Холкорта близ Уэймутского аббатства.

27 января 1097 года от Рождества Христова

5-8 3 1 79 Он знает, я записал без прикрас эту историю.

25 февраля 1097 года от Рождества Христова

4-12 3 6 9 Он гневается, ибо мне совсем не страшно, что со временем все забудется.

3 марта 1097 года от Рождества Христова

14-2 13 26 7 Он сердится, я уповаю на то, что не сглупил, не сделал ошибки, а выгадал, поступив так».

— Да ведь это лежит на поверхности, — возразила Сабби. — Это любой может обнаружить.

— Согласен. Но одинокое дерево проще всего спрятать в лесу. Посмотрите, сколько времени нам потребовалось, чтобы добраться до сути. А ведь мы знали о том, что система существует, — добавил Гил.

— О чем вы?

— Элиас знал, что видят обычно лишь то, что хотят видеть, — пояснил Гил. — Это один из самых старинных трюков. Древние греки пользовались татуировками, нанося тайные сообщения на выбритые головы рабов. Они давали волосам отрасти и отправляли раба к получателю. Тот сбривал волосы на его черепе и прочитывал послание. Ни один враг, встречавшийся рабу в пути, не догадывался о том, что послание может быть вытатуировано на скальпе, таким образом, его там никто и не искал. Элиас нашел лучший способ сохранить послание в тайне и был уверен, что никто не узнает о нем.

— Мне этот способ кажется слишком рискованным. Не думаю, что он полагался на случай, — возразила она.

— Послушайте, — продолжал гнуть свое Гил. — Вы же сами сказали. Большинство людей тогда не умели читать, и даже если бы умели, то, вероятней всего, они стали бы искать тайнопись путем простейшего раскодирования, то есть замены одной буквы другой.

— Как я, — задумчиво произнесла Сабби.

— Точно.

Она встала со своего стула, собрала бумаги и, используя систему «два слова через два», принялась диктовать фразы так быстро, что Гил с трудом успевал их записывать. Освобожденные от словесной шелухи предложения одно за другим складывались в историю, незатейливую и волнующую в своей правдивости и скрывающейся за ней боли.

Записал ее брат Элиас, монах английского Уэймутского монастыря.

По словам Элиаса, ему был вручен некий свиток, сделанный из меди и вывезенный из Святой земли неким Вильгельмом, лордом Уэймутшира и рыцарем-крестоносцем. Лорд Вильгельм являлся братом Элиаса, хотя и не по рождению. Монах и рыцарь сделались братьями, как пояснил Элиас, «по духу и по воспитанию, раз уж не по крови».

История лорда Вильгельма была и трагической и героической одновременно. Во время своего служения Господу и королю в Святой земле он был ранен и остался среди легионов мертвых и умирающих сотоварищей на поле боя невдалеке от Кумрана. Мусульманин в одеждах воина перенес рыцаря в близлежащую пещеру, где перевязал его раны и снабдил едой и питьем.

Каждое утро воин-мусульманин покидал пещеру и присоединялся к воюющим легионам; звуки битвы, доносившиеся издалека, тревожили слух раненого крестоносца. Каждый вечер воин возвращался, принося свежую воду и еду. Они не могли общаться словесно, но обрели способность понимать друг друга как в намерениях, так и в чувствах. Дни проходили, Вильгельм набирался сил, часто задумываясь о том, разрешит ли ему благодетель уйти.

В тот день, когда Вильгельм смог сам подняться, воин отвел его в самый дальний угол пещеры и показал ему древний медный свиток, хранящийся в деревянном ларце. Вильгельм проникся ощущением неизмеримой ценности документа и также понял, что воин по какой-то причине не желает, чтобы тот попал в руки его соратников-мусульман. В надежде, что воин, в свою очередь, тоже все поймет правильно, Вильгельм жестами постарался заверить его, что сбережет столь важные для него письмена.

В тот вечер воин ушел и больше не вернулся.

Вильгельм прождал несколько дней, пока не кончились вода и пища, а затем под покровом ночи ушел из пещеры в надежде добраться до дома.

После долгих месяцев странствий Вильгельм вернулся в свою любимую Англию. Дом, однако, не стал для него тем прибежищем, какое он ожидал в нем найти. Пока он отсутствовал и залечивал раны, местный аббат именем церкви захватил его замок и земли и не намеревался возвращать то, что столь выгодно приобрел.

Услышав о свитке, вывезенном Вильгельмом из Святой земли и переданном им своему брату-монаху для перевода, аббат объявил, что это дело рук дьявола, и потребовал публичного очищения грешника в огне костра. По закону после такой смерти еретика церковь становилась владелицей всего имущества, земель и прочего, что ему прежде принадлежало.

Вильгельма казнили, сожгли на костре, хотя прежде Элиас открыл ему истинное содержание свитка. Элиас понимал, что Вильгельм нашел записи одного из тех, кто странствовал и общался с мессией Иешуа — именно так его, должно быть, звали в то время.

— С Иисусом! — воскликнул Гил.

— Точно, — ответила Сабби. — Если все, о чем говорится в дневнике, правда, свиток, который Вильгельм забрал из пещеры, содержал единственный полученный из первых рук отчет о жизни и смерти Иисуса, которого называли Иешуа.

— Вы представляете, что может означать подобная находка? — продолжила она возбужденно. — Узнать наверняка, что точно произошло в жизни Иисуса, увидеть ее словно своими собственными глазами?

Гил ошеломленно потряс головой.

— Более того, — сказала она. — Помните, в последнем абзаце свитка третьей пещеры говорится, что тот, кто найдет к нему пару, отыщет и ключ к несметным богатствам, описанным в нем. Если свиток Элиаса окажется парным для свитка третьей пещеры, то, возможно, он содержит нечто большее, чем только описание жизни Иисуса. В то же самое время он может обеспечить нас картой к кладу с бесчисленными сокровищами.

Прежде чем Гил смог ответить, Сабби продолжила, ее лицо стало гораздо серьезней, чем минуту назад.

— Это также означает, что любой человек или организация, ищущие богатства и власти, религиозного утверждения или господства, сделают все, что в их силах, чтобы заполучить этот свиток. Все, включая убийство любого, кто встанет у них на пути. Возможно, они уже начали это делать, — добавила она задумчиво.

— Но мы не имеем представления, где находится свиток.

— Да, но им-то это неизвестно, — заметила Сабби.

— Ну, я не знаю, что это за «они», — сказал Гил, стараясь свести к минимуму ее паранойю. — Все, что я знаю, это то, что Элиас должен был оставить подсказки, где спрятан свиток. И наверняка они здесь.

Гил схватил пачку бумаг, только что расшифрованных ими.

— Или где-то еще, — сказала Сабби.

Гил посмотрел на нее с удивлением.

Она подошла к сейфу, открыла его и вручила Гилу новую пачку бумаг. Листы были плотными. Каждая копия, так же как и те нечеткие распечатки, над которыми они так хорошо потрудились, имела формат страницы учетной книги, но текст на ней выглядел много отчетливей, его было проще читать. И что важнее, он содержал информацию, еще не знакомую Гилу.

— Расшифрованные нами страницы составляли только половину дневника, вторую половину, — пояснила Сабби. — Это — первая его половина.

— Итак, история Элиаса на самом деле является лишь второй частью чего-то? — спросил Гил.

— Точно.

— Так почему же вы не дали мне сначала первую часть?

— Ни у кого нет этой копии, — ответила она.

— Даже у де Вриза?

— У него в первую очередь. Ладлоу никогда не доверял ему. Говорил, что у этого человека нет ни совести… ни души.

— А что вы думаете о де Вризе? — спросил Гил.

— Я думаю, что Ладлоу был чересчур к нему добр.

Гил взял ручку и принялся обводить комбинации по два слова через два.

— Это не работает, — заметила Сабби. — Слова на этих страницах не складываются в предложения. Это просто имена и названия мест. Здесь записи, кто купил какой гобелен и за сколько, как в обычной учетной книге.

— Потому что так оно и есть, — просто ответил Гил.

Он объяснил, что обе части дневника почти наверняка составляют одну учетную книгу монастыря. Элиас, похоже, был самым грамотным из монашеской братии, а потому ему вполне естественно могли поручить вести все монастырские записи.

Исходя из этого, Гил предположил, что столь образованному монаху было сподручней всего использовать в своих целях церковную книгу учета. В первую часть ее заносилось все то, для чего она и была предназначена, а во вторую — все личное, не предназначенное для чужих глаз. Спрятав свою историю среди записей, схожих с учетными, Элиас поместил ее в конец книги, все страницы которой выглядели одинаково от начала и до конца, особенно для тех, кто не умел читать.

— Но что, если кто-то умел читать? — спросила Сабби.

— Элиас, наверное, думал, что это не так, или же у него не было другого выхода, — ответил Гил.

Он медленно покачал головой. Там было еще что-то, чего он не разглядел. Что-то, мелькнувшее в его голове, но пока неуловимое.

— И вы думаете, что остальное находится здесь?

— Данные о местонахождении свитка? Да, скорее всего, — решительно сказал Гил. — Готов поклясться.

Гил ждал от Сабби какого-нибудь язвительного замечания. Но она взглянула на него без тени улыбки. И это ее молчание вдруг напугало его.

ГЛАВА 16

День седьмой, полдень

Офис переводчиков

Гил усердно трудился начиная с семи утра и ничего не добился, кроме головной боли. С другой стороны, Сабби где-то прохлаждалась.

— Так мило, что вы присоединились ко мне, — с сарказмом заметил он, когда она наконец появилась в каморке переводчиков.

— Мне надо было кое о чем позаботиться. Я забыла сказать вам, что задержусь.

— Кроме всего прочего, — произнес Гил.

Сабби взглянула на него с удивлением.

— Знаете, вы могли бы предупредить меня, что охранники вечером доставят мне такое удовольствие, какого я не получал уже несколько лет, — заметил он.

Сабби улыбнулась.

— Иными словами, что все находящиеся при мне бумаги, включая использованный разовый носовой платок, будут разворачивать для проверки, — продолжил он. — Я испытал все это по дороге сюда, но почему прошлым вечером они проделали то же со мной по дороге отсюда? Они никогда так раньше не поступали, — размышлял вслух Гил.

— Что касается вчерашнего вечера, то вы получили доступ Гимель, третий по степени секретности. Поскольку ознакомились с дневником и потеряли право на личную неприкосновенность. Это плата.

Гил неодобрительно взглянул на нее.

— Вы посмотрели бы, как все происходит при допусках Алеф и Бет, — рассмеялась Сабби.

— Тогда как вам удается проходить столь спокойно через руки музейного гестапо? Ведь, досматривая вас, они пускают в ход только кончики пальцев, да и то лишь слегка.

Улыбка медленно исчезла с лица Сабби и сменилась грустью.

— Вам ведь не хочется этого знать, — произнесла она негромко.

— Хочется. Давайте. Как вы добились особого отношения к своей персоне?

Она подошла ближе, встала лицом к лицу с Гилом и бесстыдно улыбнулась.

— Дело в том, что большинство людей, особенно мужчины, хотя и женщины тоже, неважно чувствуют себя, прикасаясь к кому-нибудь, кто подвергся насилию. Даже обычный обыск заставляет их испытывать неудобство. В моем случае они лучше рискнут позволить мне вынести что-либо секретное из музея, чем случайно нанести оскорбление и нарваться на хороший скандал.

Гил попытался вернуть себе прежнее настроение. Если Сабби хотела сообщить ему, что ее изнасиловали, то она выбрала для того отвратительный способ. Он не понимал, чего ждут от него, да и не собирался играть в эти игры.

— Я не знал, — просто сказал он и в свою очередь пристально посмотрел на Сабби.

— О чем? Об изнасиловании или о людской реакции? — заносчивым тоном спросила она.

— И о том, и о другом.

— На деле все так и обстоит. Если люди прознают, что тебя изнасиловали, то уже никогда больше не забывают об этом. То есть каждый раз, когда видят тебя, вспоминают, чему ты подвергся. Это читается в их глазах, сказывается на том, как они с тобой говорят, и, разумеется, на том, как они к тебе прикасаются.

Ее тон, поначалу такой вызывающий, постепенно сделался взволнованно-искренним.

Наверное, что-то такое испытывают толстушки или монахини, — продолжала она. — Не многие в состоянии отнестись к ним нейтрально. В моем же варианте имеются свои выгоды. Мне не приходится подвергаться ощупываниям потных рук на контрольных постах… и чрезмерно при том возбуждаться, — добавила она с вредной ухмылкой.

— Благодарю! — с сарказмом произнес он.

— Итак, как у нас идет дело?

— С поисками? Никак, — признался Гил.

— Что мешает?

— Эта теснота действует мне на нервы. Послушайте, насколько я вижу, в записях Элиаса ничего не говорится о местонахождении медного свитка. Ничего, ноль, ничегошеньки.

В заключение он издал звук, с каким пробка выскакивает из бутылки.

— Пошли, — мягко произнесла Сабби. — Вам надо передохнуть. — Она взяла его за руку и повела к двери. — Я собираюсь показать вам, ради чего вы тут маетесь.

Следующие два часа пролетели как две минуты. Музейное изобилие, являвшее собой нескончаемый гимн вечным ценностям, красоте и изобретательности, просто ошеломляло. Он ожидал увидеть скопление иудейских исторических раритетов, что-то вроде истлевших от времени документов и проржавевших железок, а увидел скульптуру Венеры четырнадцатого столетия, изумительные драгоценности турецких султанов, полотна и изваяния Поллока, Эрнста, Рембрандта, Родена и сотни других шедевров, каждый из которых мог гарантировать себе отдельное место на любой другой выставке.

— Это не похоже ни на что из того, с чем я когда-либо сталкивался, — сказал Гил.

Когда я впервые пришла сюда, то почувствовала себя так, словно время сжалось и я нахожусь среди самых лучших произведений, которые создало человечество. Теперь здесь почти все другое, — сказала она. — Некоторые экспонаты остаются, но большее их число заменяется новыми. Я каждый раз даю себе слово приходить сюда чаще, но всегда находятся какие-то там дела, то да се… короче, не выбраться.

— Какой стыд.

— Да уж.

Они стояли в парке Искусства, окруженные фиговыми деревьями и кустами маслин. Массивные изваяния возвышались вокруг, подобно скалистым японским островам. Сабби подвела Гила к одному из монументальных творений.

— Вот это принадлежит Эзре Ориону, — произнесла она. Бетонная лестница высотой с пятиэтажный дом, казалось, вела к небесам.

— Разве не удивительно? — спросила Сабби. — Она так и манит подняться по ней, стать чем-то большим, чем ты есть на деле. Словно бы обещает, что все, о чем ты мечтаешь, исполнится. В то утро, после того как меня изнасиловали, я притащилась сюда. На рассвете. Тогда я не работала в музее и пробралась через маленькую лазейку в ограде неподалеку от кустов розмарина. Я так никому и не сказала, где она находится, поэтому всегда могу снова ею воспользоваться. Меня нашли без сознания на первой ступени лестницы. Никто не мог понять, почему я не отправилась сразу в больницу, но мне просто необходимо было прийти сюда, к этому пути вверх. Я знала, что найду тут именно то, что мне нужно.

Гил кивнул в знак того, что все понял, хотя мало что понял.

Они постояли рядом, не говоря ни слова, а затем побрели по саду. Потоки воды извергались из недр скульптур-фонтанов, галька в саду камней похрустывала под ногами.

— Это рай, — тихо произнес он.

Сабби кивнула и взяла его за руку.

— Это больше чем рай, — сказала она. — Пошли.

ГЛАВА 17

Некоторое время спустя

Боковой холл храма Книги

Сабби привела Гила в зал, похожий на подземелье, в ответвлениях от которого он в первый день искал нужный офис. Мягко касаясь его руки, она прошла с ним к экспозициям храма Книги. Они стояли молча, карлики в огромном пространстве.

— Это здание было построено как вместилище для обретенных священных текстов, — пояснила Сабби. — Грибовидный белый купол с пиком в центре символизирует крышки сосудов, в которых обнаружили некоторые свитки Мертвого моря. Говорят, черные стены напротив зеркал символизируют борьбу между духовными мирами «Сынов света» и «Сынов тьмы», что описаны в свитках. Две трети здания располагаются под землей, а само оно окружено полным воды котлованом.

— Кто за все это платит? — спросил Гил.

— Это и есть самое интересное. Собственно говоря, весь мир. Владельцы фондов, благожелатели, спонсоры, патроны, члены всяческих объединений. Они дают, что могут, и почти всегда их дарами или деньгами распоряжаются мудро.

— Почти? — спросил он.

— Всюду встречаются червивые яблоки, хотя здесь их гораздо меньше, чем в большинстве мест. Давайте об этом после.

Они двинулись к витрине, в которой находились девять небольших прямоугольных укладок из белого мрамора. Внутри каждой укладки лежала зеленая металлическая пластина с еле заметной через стекло гравировкой. Вставленный в раму большой медный лист с глубокой отчетливой гравировкой располагался чуть сзади.

— Вот он. Передан иорданским археологическим музеем Аммана, — вздохнула Сабби. — Мы просто в отчаянии, что его придется вернуть.

— Я в курсе, — сказал Гил, припомнив трогательную попытку Джорджа выудить сведения об этом из Интернета.

— Его официальное название «медный свиток Кумрана 3Q15». Цифры обозначают археологический раскоп, в котором его отыскали. Все здесь просто называют его свитком третьей пещеры или медным свитком.

Она отодвинулась в сторону, давая Гилу возможность рассмотреть все полностью, и продолжила:

— Гипотетически в нем указывается на расположение шестидесяти четырех мест в Палестине, где были спрятаны по частям сокровища Иерусалимского храма, но никто еще так и не смог до них добраться. Видите последний абзац? Там говорится, что в парном свитке содержится ключ к тому, как разыскать эти клады.

«Итак, все-таки Джордж изложил факты верно».

— Когда обнаружили этот свиток, — продолжала Сабби, — то сочли, что от долгого пребывания в свернутом состоянии он может разрушиться при разворачивании и его уже нельзя будет восстановить. Вследствие чего стали осторожно разрезать находку на части, получая ленты, на которых можно было что-то прочесть. Большой медный лист позади — это факсимиле того, как все должно выглядеть в неповрежденном развернутом виде.

— Факсимиле? — усмехнулся Гил. — Я думал, ваши посетители клюют только на подлинники.

— Это не всегда возможно, — резко ответила она. — Когда мы можем, то демонстрируем подлинные находки. Когда не можем — выставляем или факсимиле, или восковой слепок.

— Зачем вам поддельные репродукции? Ведь репродукция — всегда фальшь.

Наши факсимиле — это именно то, чем они и являются, то есть копии оригиналов. Они и выглядят как оригиналы, хотя не во всех деталях. Исходя из ваших же слов, люди видят то, что они хотят видеть, таким образом, иногда достаточно лишь некоторого соответствия подлиннику. Гил показал на остальные экспонаты выставки.

— Итак, что-то из них может оказаться поддельным?

— Не в этом музее! Если выставляются копии, мы так и говорим. Хотя в последнее время на нас давят, преимущественно де Вриз. Ратуя за то, чтобы мы убрали весь этот хлам и выставили факсимиле, но до сих пор музейный копиист ухитряется сдерживать его в этом плане.

— Да, копиисты — творцы волшебства, — задумчиво сказал Гил. Он готов был поддерживать любой разговор, только бы не нарушить очарования момента и не лишиться легкого прикосновения ее руки к его плечу.

Сабби беззаботно рассмеялась:

— На самом деле Сарками и есть волшебник. Творец волшебства. Но мы называем его искусником, этот термин использован в древнем значении. Некогда так называли непревзойденных художников по металлу.

И она пояснила, что этот Сарками живет в Англии и охотно отдает свое время созиданию металлических оттисков, как только в музее возникает в них необходимость.

— Конечно, его творения гораздо больше, чем просто копии, — продолжала она. — Он блестящий талант. — Ее лицо излучало восхищение. — И удивительный человек.

Этого Гилу хватило. Он не желал больше слушать, как Сабби поет дифирамбы какому-то старику, который проводит все свои дни, корпя над фальшивками. Кроме того, ее рука уже не покоилась на его плече… или на какой-то иной выпуклости его тела, в чем, собственно, и была незадача.

— Позвольте мне задать вам вопрос, — произнес он с усмешкой. — Все те выставки, по которым меня таскал в детстве отец… вы говорите, что там все могло быть подделкой.

Он не дал ей возможности ответить и нанес еще один удар:

— В таком случае можно сказать, что я пал жертвой искусников по фальшивкам!

Гил рассмеялся, отдавая дань своему остроумию. Но Сабби осталась серьезной.

И запретила ему возвращаться в офис. Он нуждается в отдыхе, заявила она. Он заработался, что туманит мозги.

Гил позволил ей некоторое время дефилировать впереди, затем догнал ее в тот момент, когда она уже входила в клетушку, и присоединился к ней.

Сабби захлопнула за ними дверь.

— Вчера вы, кажется, сетовали, что не можете вычислить то, что нам нужно, из-за какого-то упущения?

Гил молча кивнул.

— Думаю, оно здесь.

Она натянула белые хлопковые перчатки и извлекла из маленького стенного сейфа пластиковую папку на молнии. Затем осторожно вытащила оттуда пожелтевший клочок бумаги и вложила его в другую такую же папку, но тоньше, которую и положила на стол.

— Это должно помочь, но, что бы вы ни делали, не дотрагивайтесь до документа! — предостерегла она.

У него не было таких намерений.

— Если вам захочется перевернуть его, касайтесь лишь пластика, в какой он заключен. Даже не дышите, хорошо? Я серьезно.

Она снова вернулась к сейфу, после чего подала ему лист с отпечатанным на нем переводом. И стала ждать, когда он прочтет.

«Сорок четыре года назад, в 1053 году от Рождества Христова, меня отыскали, покинутого, находящегося на пороге смерти, мертвая мать все еще сжимала меня в своих объятиях. Говорят, вернувшись домой, лорд Уэймут положил меня на руки Вильгельму. Сам еще только выбравшийся из пеленок, говорят, Вильгельм рассмеялся от радости и никому не позволил забрать меня до тех пор, пока уже поздно ночью его не одолел сон. С этого момента мы стали братьями, связанными самым тесным образом если не кровно, то по духу и по судьбе.

Вчера я взял в руки то, что осталось от сожженного тела Вильгельма, его лицо почернело и сморщилось, его плоть все еще дымилась. С неослабевающей надеждой на спасение Вильгельма я предал его прах земле. Боюсь, что само сокровище, ради которого Вильгельм пожертвовал своей жизнью, может ожидать похожая участь. Как и меня.

Тогда единственное, что останется, это сей дневник.

Я смиренно надеюсь на то, что он избегнет забвения и что эти слова явятся указателем и свидетельством существования того, ради чего стольким было пожертвовано, но что не пропало. Затем небеса распахнутся, и пение ангелов отомкнет сердце праведника, потому что они пропоют ему те же слова, какие пели другим до него. Да будут живы они во веки веков в песне обновления, обещающей длиться и длиться».

— Что это? — спросил Гил.

Он ждал ответа, надеясь, что она снизойдет до него.

— Обрывок, засунутый под переплет дневника. Возможно, Элиас сам спрятал его туда почти десять столетий назад.

Сердце Гила взволнованно заколотилось. Это был недостающий кусок головоломки. Часть, о которой, по его сведениям, еще не упоминалось. Именно то, чего он и ждал.

— Больше о нем никто не знает, — добавила Сабби.

— Никто?

— Никто.

— Даже де Вриз? — спросил Гил.

Она покачала головой.

— А Ладлоу знает о нем?

— Знал, — ответила она негромко.

Лицо ее заострилось.

— Что вы имеете в виду? — спросил Гил.

Он ждал ответа, отчетливо сознавая, что в данный момент она пытается облечь в слова то, что ему уже и так стало ясно.

— Ладлоу мертв, — просто сказала она и отвернулась, чтобы снова убрать в папку на молнии пожелтевший клочок бумаги.

Гил схватил ее за плечо и повернул к себе лицом. Хрупкий древний документ полетел на пол. Сабби охнула.

— Что вы имеете в виду под словами «он мертв»? — повел допрос Гил.

— Он мертв, ясно? Он мертв. Вот и все.

— Нет, не ясно и не все. Я имею право знать, что с ним случилось. Я, в конце концов, знал старика. Вы не можете просто сообщить, что он умер, и все тут, — резко выпалил Гил.

У Сабби отчаянно билось сердце, но голос ее оставался твердым. А на лице не отражалось ни грана эмоций.

— Прежде всего, — заговорила она, — ты видел Ладлоу лишь раз, и не больше. Ты не знал его. Если ты можешь думать о нем всего лишь как о каком-то старике, ты его не знал.

Она наклонилась и осторожно подняла с пола упавший обрывок бумаги. Молча поместила его в пластиковое хранилище затянутыми в хлопок пальцами.

И продолжила с той же невозмутимостью:

— Второе: в своем эгоистичном приступе гнева ты чуть не уничтожил то, за что старик, как ты его называешь, отдал свою жизнь.

Гил уставился на древний обрывок. Ему надо бы знать недосказанное. Но расспрашивать было бы бесполезно. Более того, даже не стоило и пытаться. Что бы Сабби ни знала о смерти Ладлоу, она ничего не расскажет ему. Что бы она ни чувствовала, ему этого тоже не выкажут. Вечный и жесточайший контроль. О, как бы ему хотелось увидеть ее расслабившейся. Хотя бы однажды.

Очевидно подведя под разговором черту, Сабби повернулась и направилась в другой угол комнаты, чтобы вернуть древний документ в стенной сейф.

В голове Гила промелькнул образ Ладлоу, который мог умереть из-за десятка различных причин. Его вдруг охватила нешуточная печаль.

«Несчастный старик».

Припомнив пренебрежительную отповедь Сабби, Гил показал ей вслед средний палец. Глупый жест, жест бессилия, но ничего другого в данный момент он себе позволить не мог.

Ну и гадина же!

ГЛАВА 18

Тот же день, позднее утро

Офис переводчиков

Для того чтобы пересечь крохотную клетушку, требовались секунды. Гил мерил ее шагами уже в течение часа. То есть проделал путь от стены до стены сотни раз, и это по самым грубым подсчетам.

«Где, черт возьми, ее носит? Она не имеет права исчезать так надолго!»

Он обнаружил еще одно послание Элиаса! Именно в той, спрятанной в переплете записке. Оно не маскировалось набором цифр, не крылось в определенном чередовании слов. Ничего из того, что могло бы обрадовать взломщика кодов. Это было почище иных компьютерных штучек. О радость открытия! Ощути ее хотя бы раз — и поймешь прелесть работы ради работы.

Звук открывшейся двери заставил Гила остановиться.

— Где, черт возьми, тебя…

— Ой-ой, — произнес де Вриз, входя. И с напускным осуждением погрозил Гилу пальцем. — Не стоит браниться в этих священных стенах.

— Простите, но я ждал не вас.

— Это видно.

Де Вриз принялся рыться в груде книг на полу. Открывал каждый том, перелистывал.

— Все в порядке? — спросил Гил.

Он не видел большого патрона с первого дня своего пребывания в музее. Тогда тот выглядел весьма импозантно. Однако в отрыве от богато декорированной обстановки своего офиса де Вриз ощутимо утратил часть блеска.

— Окажите мне любезность, — произнес он, показывая на старый дубовый стол переводчицы. — Загляните в верхний правый ящик и посмотрите, нет ли там желтой учетной карточки. Три на пять. Со всеми добавочными телефонными номерами…

Гил заглянул в верхний ящик. Там лежала желтая карточка, пара белых хлопковых перчаток и еще кое-что. Очень маленький и словно бы весь лоснящийся револьвер.

— О, оружие. Не беспокойтесь, — с улыбкой произнес де Вриз. — Она не обратит его против вас, пока вы ее не достанете.

Гил уставился на него.

— Эй, я ведь пошутил, — продолжил де Вриз, все так же улыбаясь.

Гил кивнул, задвинул ящик и отошел от стола.

— Послушайте, это Израиль.

— И что, многие ваши переводчики носят оружие? — спросил Гил.

Де Вриз тут же признался, что это не обычная практика, но добавил, что ситуация, в какую попала Сабби, заставила ее принять вполне понятные меры.

— Это не пахло обычным убийством, — сказал он. — Человек, которого она отправила в иной мир, был одним из тех, кто ее изнасиловал. Остальные пока на свободе. Кто знает, может, ей до сих пор грозит опасность… по прошествии всех этих лет. Тут оружие вовсе не лишняя вещь. Иметь его под рукой весьма разумно.

«Она кого-то убила!»

Де Вриз продолжал:

— Если бы военное подразделение Алеф не отвернулось от нее, то она бы…

— Ее выставили из армии? — спросил Гил.

— Нет, Алеф — специальное полицейское ведомство, цвет борцов с терроризмом. Оно начиналось с Ямам, однако позднее отпочковалось и стало независимым подразделением, подотчетным только себе. Сабби была там одной из лучших.

Она прошла тренинг в женских пограничных отрядах, пояснил дальше де Вриз. Отличный снайпер и блестящий стратег. Ее умения и склонности, имевшие «антитеррористическую направленность», были признаны всеми. После первого пограничного рейда Сабби Ямам предложил ей службу в Алефе — особом элитном экспериментальном отряде спецназа.

— Это был первый в своем роде женский отряд спецназа, отсюда и название,[1] — продолжал объяснять де Вриз. — Когда Алеф порвал с Ямам, Сабби предпочла остаться в отряде. Если в ней и есть что, так это преданность делу.

Де Вриз вернулся к просмотру книг, но умолкнуть не торопился:

— Этого никогда не понять, однако после ее ареста ведомство Алеф круто переменило свое отношение к ней. На суде ни один из друзей-офицеров Сабби не дал показаний в ее защиту. Напротив, они даже заявили, что она принялась преследовать и других…

— Других? Она убила еще кого-то?

— На самом деле вам следует обсудить это с ней, знаете ли, — заключил де Вриз и шагнул к двери.

— Минутку, — перебил его Гил. — Я же не могу мимоходом ей бросить: «О, кстати, я слышал, что вас обвиняли в убийстве».

— Вы перегибаете палку, — сказал де Вриз. Он добился своего и теперь выразительно посмотрел в глаза Гила. — Послушайте, — продолжил он, — ее судили и даже признали виновной, это правда, но дело было прекращено в рамках сложной реабилитационной программы. Она уехала в Англию, поступила в университет и постепенно изменила всю свою жизнь. Теперь ее любовь — древности, она с головой ушла в переводы, которые сделались для нее всем. И если она временами бывает вспыльчивой, то, думаю, это ей можно простить.

— Как она снова попала в Израиль?

— Ладлоу встретил ее в лондонском университете, где занимался исследовательской работой и читал лекции. Точнее, его с ней свел некий Сарками, один из наших внештатных художников по металлу…

Гил встрепенулся, услышав уже знакомое ему имя. Де Вриз это заметил, но и тут не умолк.

— Во всяком случае, Ладлоу и его жена Сара, очевидно, взяли Сабби под свое крылышко. Таким образом, когда он пару лет назад привел ее ко мне и попросил дать ей работу, как же мне было ему отказать?

Гил покачал головой.

«Значит, смерть Ладлоу глубоко взволновала ее. Однако она много дней ни словечком об этом не обмолвилась».

— Я должен просить вас в разговорах с Сабби не затрагивать ничего из того, о чем мы тут с вами беседовали, — добавил де Вриз. — Мне бы не хотелось нагнетать нездоровую обстановку. Она и так не была уверена, знаете ли, что вы годитесь для этой работы.

— И по каким же причинам? — спросил быстро Гил.

— Думаю, нам лучше прекратить разговор. Пожалуйста, я прошу вас, остыньте. Полагаю, мы с вами можем позволить ей немного побездельничать, а?

— Почему же? Из-за несметного количества трудностей в ее жизни? — спросил Гил с большим пренебрежением, чем намеревался.

Тон де Вриза стал мягче.

— Нет, не поэтому, а потому, что в ней есть нечто особенное, не считаете? Нечто такое, что в слова не облечь. Она привлекает к себе и тогда, когда пытается оттолкнуть вас. Я говорю не о сексуальной привлекательности, хотя и это, конечно, присутствует тоже.

Де Вриз выждал с минуту, затем сменил тему:

— Если хотите, можете посидеть за компьютером в соседнем помещении. Почтовые отправления там в целях секретности заблокированы, но это позволит вам скоротать время до ее прихода.

Гил с готовностью согласился и со знакомым приятным волнением устроился перед экраном и клавиатурой. Несколькими минутами раньше ему не терпелось увидеть Сабби, а теперь страстно хотелось, чтобы она задержалась. Раз уж появилась возможность узнать о ней больше. Как в плане того, что нагородил тут де Вриз, так и в плане (он был абсолютно уверен) той информации, какую она когда-либо вознамерится ему о себе сообщить.

Де Вриз ушел в свой офис, тихо закрыв за собой дверь.

Желтая учетная карточка так и осталась лежать нетронутой в ящике стола соседней каморки.

ГЛАВА 19

Позднее в тот же день

Офис переводчиков

Он закончил свои поиски в Интернете и прождал Сабби в общей сложности более трех часов. А она появилась с беззаботным и независимым видом.

— Где, черт возьми, тебя носило? — спросил Гил.

— Прошу прощения, — с сарказмом ответила она. — Может, не стоит так бранить меня, а?

— Ты же бранишь меня. Я сижу здесь бог знает сколько времени, ковыряя в заднице, и жду твоего возвращения. Ты могла бы, по крайней мере, дать мне номер своего сотового, — добавил Гил.

— И как бы ты мне позвонил?

Он вдруг заметил, что в комнате нет телефона. И не помнил, видел ли хоть один телефон и вне офиса. Охранник отбирал его сотовый «для сохранности» каждое утро, но тот в любом случае не сработал бы здесь.

Гил продолжил буравить ее грозным взглядом, но счел за лучшее промолчать.

— Если ты перестанешь ругаться и вытащишь палец из зада, я расскажу тебе, что обнаружила в библиотеке. Это заняло какое-то время, потому что мне пришлось прошерстить несколько многотомников по средневековой истории, но, думаю, дело того стоило.

Сабби скинула туфли на шпильках и подошла к столу. Видение, как она лезет в верхний ящик, достает револьвер и стреляет ему прямо в лоб, молнией пронеслось в мозгу Гила. Сабби выдвинула нижний левый ящик стола, достала из него кроссовки и прошла к Гилу на другой конец комнаты. Там она уселась на пол и принялась за шнуровку.

— Я подумала, что нам надо бы больше узнать об Элиасе, — заговорила она. — Помнишь свое интервью Си-эн-эн о том, как ты разыскал изобретателя опасного компьютерного вируса и как нашел способ его урезонить?

Гил взглянул на нее с удивлением.

— Первое правило ищеек Сети, сказал ты, — это узнать все о человеке. Как только ты начнешь думать как он, то сразу все встанет на место.

— Ты это помнишь? — удивленно спросил Гил.

— Разумеется. Думаю, это было блестящее выступление, хотя и шовинистическое в своей сути. Ты говорил так, словно только мужчинам дано заниматься компьютерной криминалистикой. Однако твой подход к поиску показался мне по меньшей мере необычным.

Создатель опасного вируса, правда, уже находился под надзором полиции, когда пригласили Гила. Лазейку в вирусную программу тоже нашли, но никто не мог вычислить пароль.

Как только предпринимали попытку обезвредить каверзную программу, она тут же требовала: «Попрощаемся!» А потом ждала правильного ответа, чтобы разрешить доступ в себя. Многие криптоаналитики вводили в нее очевидные фразы прощания на всех языках и предлагали всевозможные коды. Ничто не срабатывало.

Гил пошел по другому пути. Он провел несколько недель, изучая всю информацию о создателе программы, и ни разу даже не удосужился взглянуть, как действует вирус. В конце концов простое упоминание о том, что творец вируса любит слушать старое радио, особенно шоу Бернса и Алена, вывело Гила на верный курс.

Прослушав десятки заигранных записей, он обнаружил искомый пароль.

«Попрощаемся!» — потребовала программа, отказывая ему в доступе без правильного ответа. «Gracie», — ответил Гил. Что обычно служило завершением многих радиошоу Бернса и Алена, вызывая восторг у их фанатов. Потратив время на то, чтобы детально ознакомиться с пристрастиями автора «несокрушимой» программы, Гил победил самый ужасный компьютерный вирус, который когда-либо знал Интернет. На что ушло всего пять минут игры с компьютерной клавиатурой.

— Итак, я задумалась, а каков был Элиас, и обнаружила вот что, — сказала Сабби, а затем приступила к ликвидации пробелов в образовании Гила.

Жизнь монаха средних веков, по ее утверждениям, была в меньшей степени посвящена молитвам, а в большей — добыванию денег для церкви. Впрочем, молебны проводили через каждые три часа, как днем, так и ночью. В то время, когда Элиас вступил в братство, нескольким его монахам, которые умели читать и писать, еще позволялось делить свои часы между благочестивыми размышлениями и углублением своих знаний. За теми же, что были неграмотны, закреплялось почетное право прилежно работать, чтобы поддержать тех, кто посвятил себя духовному совершенствованию. Однако шли годы, все менялось. Степень оценки религиозности монастырей стала гораздо больше зависеть от размера их вкладов в церковную кассу, а не от благочестия и учености братии.

Роскошь молений и благость умственных изысканий быстро уступили место монотонным трудам. Переписывание манускриптов и ткачество сулили хорошую прибыль. Церковь благословила эту работу. Монахов усадили коротать свои дни в скрипториумах, а также в ткацких мастерских, внушив им, что они занимаются высшей формой молитвы — молитвой через деяние.

— Разновидность потогонной эксплуатации монашеской братии, — пошутил Гил, криво усмехаясь.

— На деле ты ближе к истине, чем можешь вообразить. На протяжении столетий, пояснила она, аббатства владели монополией на копирование текстов и созидание гобеленов, то есть имели возможность устанавливать свои цены, вследствие чего некоторые монастыри чрезвычайно разбогатели, вошли в силу и даже принялись ожесточенно соперничать между собой. Чем больше дани они несли церкви, тем большими привилегиями и влиянием пользовались, если не простые монахи, то настоятели таких аббатств. Сабби просмотрела свои заметки.

— Некоторые отрывки и отдельные записи в дневнике позволяют прийти к заключению, что после смерти названого брата Элиаса — Вильгельма — аббат окончательно прибрал к рукам его владения. Он убрал Элиаса из скрипториума и отослал в ткацкую мастерскую, где стареющие монахи, или, по определению самого же Элиаса, «те, кто туп, дряхл и хвор», корпели над заурядными гобеленами, приносившими, впрочем, немалый доход. Рисунки для этих гобеленов делались лично аббатом, ткачу оставалось только автоматически претворять в жизнь чужой замысел.

— Звучит печально. Я все думаю, почему он остался в монастыре?

— Хороший вопрос. Взгляни, я хочу показать тебе это.

Она вручила ему страницу из второй части дневника. Латинский текст копии пестрел красными пометками с интервалом в два слова.

— Тут Элиас умоляет аббата позволить ему соткать свой гобелен, по своему собственному рисунку. Расписывая, как для него это важно и как бы ему хотелось показать этот ковер своему брату. Впрочем, теперь, в озвученном виде, — продолжила Сабби со вздохом, — все это смахивает на некую средневековую мыльную оперу. Не считаешь?

— Как раз наоборот, — торжественно объявил Гил. — Теперь все встает на места.

Прежде всего Гил объявил, что спрятанный под переплетом отрывок, с которым Сабби вдруг решилась его ознакомить сегодня, по-видимому, не содержит ключа. Ну скажите на милость, каким это образом пара-тройка абзацев, слишком куцых для сокрытия в них хоть какой-то системы, может подсказать, где находится документ, имеющий отношение к свитку третьей пещеры? Ответ: никаким! Тому порукой краткость и незамысловатость исследуемого текста.

Набросав очень сжато зачин этого в своем роде примечания к дневнику, Элиас уверился, что любой, кто попытается что-то найти в нем, быстро поймет, что оно не содержит какой-либо тайнописи и уж тем более скрытого сообщения.

— Теперь взгляни, — сказал Гил, — на последний абзац.

«Я смиренно надеюсь на то, что он избегнет забвения и что эти слова явятся указателем и свидетельством существования того, ради чего стольким было пожертвовано, но что не пропало. Затем небеса…»

— Я ничего не улавливаю, — сказала Сабби.

— Ты когда-нибудь замечала, что разговор о главной причине своего визита к кому-либо люди обычно заводят в последнюю очередь, чуть ли не перед тем, как уйти? Именно так поступил и Элиас. То есть после всего прочего словно бы мимоходом заметил, что его дневник является указателем и свидетельством. Указателем, понимаешь!

Она все еще не могла поймать суть.

— Есть два основных способа спрятать что-нибудь на видном месте. Первый способ — фальшивый маневр, когда твое внимание отвлекают от того, что хотят скрыть. Так иллюзионист заставляет тебя следить за одной своей рукой, делая незаметно другой то, что ему нужно. Второй способ — это продемонстрировать часть головоломки и одновременно подсказать тебе, где искать очередной ее кусок. По сути, тебя отправляют на поиски. Подсказка подобна дорожному указателю, помогающему тебе добраться до цели. Все просто и очевидно, однако на самом деле тут легко можно сбиться, — заключил Гил.

— Но тысячу лет назад не было дорожных указателей, — возразила Сабби. — Откуда Элиас мог взять эту идею?

— Эта идея существовала и тогда, и Элиас был знаком с ней. Думаю, он попытался сказать нам, что бросать начатого не стоит и что в дневнике содержится больше того, что мы уже знаем.

— Сообщение, где лежит свиток?

— Я не знаю. Но там есть еще что-то.

Вид у Сабби был такой, словно она снова собралась вступить в спор, но затем решила сдержаться. Гил знал, что не убедил ее, но истина заключалась в том, что кроме того, как довериться его интуиции, ей ничего больше не оставалось.

— Прекрасно, давай взглянем, что нам известно теперь, — сказала она.

— Во-первых, исходя из текстов с чередующимися парами слов, мы знаем, что существует второй свиток и что он содержит сведения, сообщенные современником мессии Иешуа, — сказал Гил.

— Необязательно мессии. Современником человека, которого считали мессией и которого тоже звали Иешуа, — внесла поправку Сабби.

— Ладно, — согласился Гил. — Мы не можем быть абсолютно уверены, что свиток говорит именно об Иисусе, пока не отыщем его. Удовлетворена?

Она кивнула, и Гил продолжил:

— Во-вторых, мы знаем, что свиток доставили из Кумрана в Уэймутский монастырь, где жил Элиас и где убили Вильгельма. И где был найден дневник.

— И, — присовокупила въедливая Сабби, — поскольку Элиас утверждает, что древний документ попал в руки к Вильгельму неподалеку от места, какое сей доблестный рыцарь именует Кумраном, нет оснований не заключить, что, если этот Кумран и впрямь является нам известным Кумраном, а искомый свиток окажется медным, то, будучи парным свитку третьей пещеры, он вполне может указать путь к богатствам, которые были захоронены еще во времена Христа.

Гилу осталось лишь добавить, что все же они не могут быть уверены полностью в правильности избранного ими курса.

То, что дневник содержит подсказку, способную сорвать завесу с тайн Уэймутского монастыря, всего лишь догадка.

— Для того чтобы удостовериться в ее верности, нам надо отыскать гобелен Элиаса, — сказал Гил.

— Почему гобелен? — спросила Сабби.

— Дневник указывает на гобелены, особенно на один. Как ты там говорила? Да, вот. Ты сказала, что Элиас в своем описании подчеркнул, как важно для него выполнить эту работу самостоятельно, начиная с рисунка, и как бы ему хотелось показать ее брату. Разве не ясно? Найди гобелен Элиаса — и ты отыщешь свиток, — подвел итог Гил.

Она произнесла очень мягко, словно вдруг ощутила всю глубину жертвенности монаха:

— Итак, вот почему он остался в монастыре. Чтобы написать дневник, соткать гобелен и сокрыть свиток.

— С гарантией, что тот когда-нибудь попадет в руки тех, кто придет, чтобы оберегать его и в грядущем. Речь не может идти всего лишь о золоте и серебре, которые упоминаются в свитке третьей пещеры, — добавил Гил.

— Вполне возможно, — задумчиво протянула Сабби и быстро сменила тему: — Мы зря теряем здесь время. Нам надо отправиться в Уэймут. Еще кое-что, — добавила она после паузы. — Как насчет остальной части заключительного абзаца?

«…Затем небеса распахнутся, и пение ангелов отомкнет сердце праведника, потому что они пропоют ему те же слова, какие пели другим до него. Да будут живы они во веки веков в песне обновления, обещающей длиться и длиться».

— О чем это? — спросила она.

— Я не знаю, — просто ответил Гил. — Элиас еще не удосужился сообщить мне об этом.

ГЛАВА 20

Позднее в тот же день

Штаб-квартира организации БАСХ

Неподалеку от Стоун-Маунтин, Джорджия

— Эта информация очень важна для нас, — произнес Маккалум. — Но вы, конечно же, знаете об этом.

Они проговорили чуть меньше часа, но за это время Маккалум узнал о каждодневных делах де Вриза и о его постоянном мошенничестве много больше, чем мог заподозрить. Желание наладить контакт с БАСХ заставило гостя предпринять эту поездку, а представленные Маккалуму, без ожидания какой-либо компенсации, факты свидетельствовали о его непреложной лояльности.

— Мой дед всегда говорил, что настоящая дружба зарождается при обмене жизненно важными сведениями, — продолжал Маккалум.

— И услугами, — добавил гость.

— И услугами.

— Говоря по чести, Антон де Вриз не только не имел права лгать вам, подвергая опасности операцию обретения документа, парного свитку третьей пещеры, ему также следовало подумать, что тем самым он оскорбляет и вас, и вашу семью, и подвластную вам замечательную организацию. Никто из нас не несет ответственности за свое происхождение. Я первый признаю этот факт, но, думаю, в данном случае невозможно не согласиться, что де Вриз просто-напросто мерзкий еврей.

Маккалум не мог бы испытать большей благодарности к гостю. Его первое впечатление было верным. Несмотря на облик, перед ним сидел тот, кого смело можно было назвать идеальным соратником как на словах, так и на деле, что еще раз подтверждало неоспоримое превосходство белой расы над прочими.

Более того, новый приверженец БАСХ предложил в ее распоряжение как свои богатейшие личные связи, так и исключительный опыт, что в ближайшем будущем могло оказаться чрезвычайно полезным. Видно, сам Господь послал своим ревнителям столь замечательного кандидата на самые важные роли в намечавшихся играх, чему Маккалум был очень рад.

Он предложил своему гостю сигару, предварительно обмакнув ее в бренди.

— Если не возражаете, то я замечу, что наружность — великая вещь. Никто никогда не заподозрит, что вы к нам лояльны.

Гость благосклонно отнесся к такой обходительности и кивнул в знак согласия.

— Я давно понял, что чье-то предвзятое мнение может сыграть как за, так и против тебя. Можно позволить надменности окружающих помешать тебе добиться того, к чему ты стремишься, или же можно использовать эту слепоту как покров, который не даст им проникнуть в твои истинные намерения.

— Люди видят только то, во что они верят, — согласился Маккалум.

— Некоторые. Другие верят в то, что они видят.

— А к каким относитесь вы? — многозначительно спросил Маккалум.

— Это уже совсем другой разговор.

Маккалум извинился за свою бестактность. Он понимает, что его гость совершил долгое путешествие и, понятное дело, слегка утомлен. Шофер, служебный автомобиль, пентхаус БАСХ для очень важных особ и персональный повар ожидают его. Если он пожелает, то и приятные компаньонки.

— Давайте поговорим завтра утром, перед вашим отъездом. Я буду в дороге, так что звоните мне на мой сотовый, а я перезвоню вам с надежного стационарного телефона. У меня есть несколько мыслей, которые могут показаться вам дельными. Надеюсь, что наше сегодняшнее знакомство перерастет в настоящую дружбу, — добавил Маккалум.

Это была цитата из его любимого фильма с Хамфри Богартом, которая отлично подходила к подобным случаям, но даже при всей своей универсальности она совершенно не отвечала тому, что чувствовал гость.

ГЛАВА 21

День восьмой, полдень

Музей Израиля

Офис переводчиков храма Книги

Сабби закрыла за собой дверь и придержала ее за круглую ручку, чтобы не щелкнул замок. Гил взглянул на нее с удивлением. Смесь чувств, отражавшихся на ее лице, не поддавалась определению. Она была бледна и тяжело дышала. Ее светло-голубую блузку под мышками пятнали темные круги пота.

— Что происходит? — встревожился Гил.

— Как долго ты уже здесь? — шепотом спросила она.

— Только пришел, а что?

— Ты прошел через вестибюль?

— Нет, я влетел в окно, — съязвил он. — Что происходит?

Она вся дрожала. Неожиданно он вспомнил об изнасиловании.

— Эй, я всего лишь пошутил. Что случилось?

— Шшш. Говори тише. — Она открыла сейф и засунула в него руку как можно дальше, а другой рукой сдернула со стола пачку каких-то бумаг. — Вот, возьми и сунь в измельчитель. Только не пихай по многу за раз. Эта проклятая штуковина имеет привычку зажевывать большие порции.

— Эй, здесь же мои заметки! — запротестовал Гил.

— Не могу поверить, что все это завертелось. Никто из нас не поверил бы, — простонала она.

— Никто из нас… что?

— Речь не о тебе. О Ладлоу. Он говорил, что от Маккалума дурно пахнет, но даже не представлял себе… Впрочем, не имеет значения, — отрубила она. — Вот… эти тоже.

Гил пожал плечами и сделал как велено. В любом случае эта вся писанина была ему уже не нужна.

— Подойди сюда, — велела она, все еще продолжая копаться в недрах сейфа.

Одним движением Сабби расстегнула пуговицу на его слаксах и вытащила рубашку.

— Втяни живот, — скомандовала она.

— Что?

— Втяни его.

Он стоял не двигаясь, пока к его обнаженному телу под нижним бельем пристраивали солидную пачку бумаг, потом Сабби заставила его повернуться и проделала то же самое с его тылом. Затем она приказала ему застегнуться.

Только страх, написанный на ее лице, заставил его воздержаться от иронических замечаний.

— У нас есть кофе? — спросила она.

— Он холодный, — ответил Гил.

Ей было все равно. Она велела ему открыть измельчитель и вылить кофе на кучу бумажных обрезков. Он закатил глаза и покачал головой, но уступил ей.

К тому времени, когда он повернулся к Сабби, та приспустила свои слаксы и принялась сражаться с колготками. В одно мгновение она пристроила оставшиеся записи, разделив их на равные части, себе на бедра. Потом с осторожностью извлекла из сейфа дневник, достала из пластиковой папки драгоценный обрывок, сунула его под обложку, запихнула дневник в ту же папку на молнии и, без всяких церемоний поместив ее между ног, подтянула колготки и слаксы.

Подначка слетела с его языка, прежде чем он успел придержать ее:

— Очаровательно. Но ты не думаешь, что из-за этого твоя походка станет несколько странной?

Она с удивлением глянула на него.

— У нас не так много времени. Прямо сейчас Маккалум, наверное, окончательно осознал, что де Вриз бессовестно лгал ему, утверждая, что дневник у него, а не где-то. Это единственное, что могло заставить его приехать сюда. Если же он вычислит, что у де Вриза нет и копий самых важных страниц дневника, то поймет, что кто-то играл с директором, пока де Вриз проделывал то же самое с ним самим. Он будет чертовски зол.

Образ великана из сказки о Джеке с его волшебными бобами промелькнул в голове Гила. «Фии-фи… фо… фам». Этот колосс всегда пугал его в детстве. И сейчас мысль о нем нельзя было отнести к разряду приятных.

— Кто такой Маккалум? — спросил он.

— Он генеральный директор некоего сообщества «Белые американцы — спасители христианства», крайне правой евангелической организации, которая «держится в одиночку, но контролирует многих» — так ее описывают газеты. Она является ответвлением от старого доброго Ку-клукс-клана, но если ей вздумается приступить к действиям, то старина Ку-клукс-клан покажется всего лишь кружком малолетних хористок. Ей все дозволено, и у нее столько денег, что тебе и не снилось. Эти люди стремятся превратить Штаты в страну одной религии и одной расы, а еще лучше — сделать это со всем миром. Маккалум больше похож на Великого мага Ку-клукс-клана, чем на администратора, хотя, увидев его, можно подумать, что это всего лишь еще один воротила с Уолл-стрит… каковым он, собственно, и является, — добавила она вдруг.

Далее Сабби объяснила, что существуют по меньшей мере трое участников игры: Де Вриз, Маккалум и кто-то еще. Пока каждый из них будет самостоятельно стремиться заполучить свиток, они ограничены в своих действиях. Маккалум имеет власть, влияние, деньги. Де Вриз располагает новейшей и самой полной, по его мнению, информацией о том, чем они с Гилом тут занимаются. Но третий игрок тревожил ее больше всего.

— Нам неизвестно, какова его ставка. И могут быть еще игроки, хотя я не знаю наверняка.

Выпаливая фразу за фразой, Сабби продолжала разорять офис. Вначале ей казалось, что третий игрок работает где-то рядом, в музее. В компьютер ее залезали, ящики стола регулярно обыскивали, хотя ничего такого не пропадало. Правда, до сейфа не добирались. По крайней мере, до хранящейся в нем информации. И ей подумалось, что все много проще. Что кто-то из музейной обслуги ночами пытается скачивать порносайты, а заодно не прочь разжиться лежащими плохо деньгами. Затем, обнаружив, что защитную систему Джорджа взломали, она…

— Минутку! Какого Джорджа? — перебил ее Гил.

— Джорджа. Твоего Джорджа, если только это его настоящее имя.

— Моего Джорджа! Откуда ты знаешь, что его систему взломали? И которую? Его рабочие файлы или его почту?

— И ту и другую. Именно поэтому я и поняла, что он тоже замешан, — объяснила она.

— Замешан в чем? Тоже стремится заполучить свиток? Для чего сам взломал свою собственную систему! Ты поэтому его заподозрила?

— Нет, не поэтому, а потому, что он ничего не сказал о взломе тебе, — пояснила Сабби.

Гил запротестовал. Мало ли почему Джордж не счел нужным проинформировать его о проникновении.

— Назови хоть одну причину, — потребовала она.

— Ну, для начала, он самый ленивый сукин сын в мире. Пусть взлом, пусть хоть что, пока это не вредит делу, он предпочтет пустить все на самотек.

— Послушай, ты имеешь хоть мизерное понятие, что поставлено на карту? Ты можешь себе хотя бы представить, на что готов пойти тот, кто хочет заполучить этот свиток, чтобы либо воспользоваться им в своих целях, либо уничтожить его?

— На убийство? — осторожно предположил он, надеясь, что она возразит ему.

— За три месяца у нас произошло три убийства, включая так называемый суицид, и попытка ограбления. Насколько я могу судить, стоит за ними Маккалум. Он пока главный. Если де Вриз заполучит свиток, то он передаст его ему. То же самое с Джорджем. Я знаю, ты не считаешь, что он с этим связан, но в любом случае ставки БАСХ высоки. Если свиток подтвердит, что Иисус был сыном Бога, Маккалум постарается выжать из этого все.

— А если нет? — спросил Гил.

— Тогда свиток исчезнет с лица земли.

— Предположим, что свиток всего лишь пара свитку третьей пещеры?

— Тогда он откроет доступ к бесценным сокровищам. Это самое лучшее для Маккалума и его организации, — сказала она, — потому что он точно останется в выигрыше. Боже, проклятый пройдоха.

— Что еще точнее, — добавила она, поворачиваясь, чтобы выйти, — для Маккалума нет ничего святого, когда он вступает в игру.

— В плане духовном или материальном?

— И в том и в другом, — был ответ.

— В таком случае не забудь взять револьвер из верхнего правого ящика, — посоветовал Гил.

ГЛАВА 22

Несколько минут спустя

Гил в точности выполнил все указания, которые Сабби быстренько нацарапала для него на обороте желтой учетной карточки. Она ушла вперед и завязала с охранником оживленную болтовню, а он тем временем разыскал таксофон с нужным номером.

Дважды нажав на «О», чтобы соединиться с оператором, он тщательно, очень тщательно произнес одно-единственное слово. Потом, действуя строго в рамках инструкций Сабби, Гил повесил трубку и, выставив перед собой накинутый на руку плащ, нацепил на лицо фальшивую улыбку.

Как и было оговорено, он подошел к ней и встал перед мечущимися, встревоженными охранниками. Его быстро и небрежно ощупали и сделали знак проходить.

— Они ищут незнакомца с бомбой, который только что позвонил им. Если бы ты не был со мной, тебя распластали бы на столе и…

— Пожалуйста, без деталей, — бросил он, облегченно вздохнув, когда они вышли из здания. — А тебя не посадят в тюрьму за организацию ложных звонков с угрозами такого рода?

«Учитывая твои прежние неприятности с законом», — мог бы добавить он, но счел за лучшее промолчать.

— Звонила не я, звонил ты, — бросила она через плечо, уводя его все дальше от контрольного пункта к людным дорожкам музейного комплекса.

Они быстро шли к воротам, возле которых стояли поджидающие пассажиров такси.

— Мне только жаль, что я не взяла с собой дневник, — задумчиво произнесла она. — Это был рискованный трюк, и я побоялась…

— Ты оставила дневник в офисе? — удивленно спросил Гил.

Он же видел, как она засовывала его между ног десятью минутами раньше.

— Нет, конечно. Я бросила его в ящик, предназначенный для ночной почты.

— Разве они не просматривают все его содержимое?

— Только входящие письма. Жаль, нам не помешало бы иметь дневник при себе. Особенно ту обособленную записку, — добавила она, хмурясь. — Я сделала бы новые переводы. Чувствую, они нам могут понадобиться.

— Я тоже чувствовал это и раньше, — сказал Гил. — Потому и счел хорошей идеей с ними не расставаться.

Он достал из кармана бумажник, а из него извлек пачку американских долларов. Первая и последняя банкноты были ничем не примечательны, но на всех остальных пестрели аккуратные записи. Дубликаты текста обрывка, засунутого Элиасом под переплет дневника, а также копии переводов, теперь мелко нарезанных и политых холодным кофе.

— Они никогда не смотрят деньги, — заявил он. — Даже твоя бомба не подвигла их на это.

— Это твоя бомба, — беспечно напомнила Сабби.

Ее улыбка была довольной, она кивнула, молчаливо одобряя то, как он все проделал.

Неожиданно ее настроение переменилось.

— Господи! Если бы они обыскали твой бумажник, то получили бы полный перевод дневника и все, что мы в нем расшифровали, включая намек на подсказку!

— Да, но они же не обыскали, — заметил Гил.

— Не думала, что ты настолько глуп.

— Не думал, что ты так задергаешься, — поддразнил он девушку и стал ждать ее реакции.

— Ты мог все провалить, — ответила она, покачав головой.

— Но ведь не провалил, — резко возразил он. — Твои охранники, подобно всем ярым служакам, всегда четко следуют протоколу. Именно это и дает преимущество террористам. Так что все записи были в абсолютнейшей безопасности. И кроме того, твоя благодарность не знает границ.

Они добрались до входа в комплекс, и к ним тут же подкатило дожидавшееся пассажиров такси.

— Аэропорт, — бросила шоферу Сабби. Следом за ней на заднее сиденье втиснулся Гил.

— Да, вот твоя желтая карточка. Ты не дала мне указаний, что с ней сделать.

Он вручил ей учетную карточку из верхнего ящика ее стола.

— Никогда прежде не видела ее, — сказала Сабби. — Она не моя.

ГЛАВА 23

Часом ранее

Офис доктора Антона де Вриза

Каждый из двоих верзил близнецов был по меньшей мере шести футов и шести дюймов ростом, имел светлые волосы, широкие плечи и атлетическую фигуру, затянутую в спортивный костюм белого цвета. Их лица не выражали никаких эмоций. Грозные ангелы-близнецы Маккалума охраняли дверь кабинета де Вриза. А в кабинете человек, за которого они с радостью положили бы свои жизни, допрашивал главного хранителя музейных приобретений.

Некоторое время Маккалум попыхивал своей сигарой, очевидно наслаждаясь смятением на лице де Вриза.

— Я узнал… к сожалению, не от вас, а совсем из другого источника… что, несмотря на все ваши заверения, у вас нет уэймутского дневника.

— Да, это так, в определенном смысле, — нервно заговорил де Вриз.

Лидер БАСХ поднялся на ноги и протянул через стол мускулистую руку. Его огромная ладонь почти полностью обхватила шею де Вриза.

— Хватит нести чушь, — произнес Маккалум.

Он освободил шею главного хранителя от захвата, вернулся в прежнее положение, затем взял со стола толстую книгу, которая лежала рядом с его креслом, и начал ее в ожидании перелистывать.

Де Вриз снова заговорил, тщательно подбирая слова:

— Это правда, в настоящее время у меня нет уэймутского дневника. Я представил все таким образом, что он находится у нас на хранении, но…

Маккалум подался вперед, явно выражая неудовольствие.

— Мне не следовало искажать факты, — промямлил де Вриз.

— Лгать, — поправил Маккалум.

Он продолжал большим пальцем перекидывать страницы книги.

— Мне не следовало вам лгать. Но позвольте мне объяснить, почему я так сделал.

— Разве что коротко, в двух предложениях… или даже меньше.

Де Вриз отчаянно пытался найти способ оправдаться и принести извинения, которые одновременно сняли бы с него ответственность за происшедшее и не возложили бы ее на Маккалума.

Слова еще не успели слететь с его губ, а он уже понял, что избрал неверную тактику.

— Я просто хотел избавить вас от…

С силой запущенная книга ударила де Вриза в голову и отбросила его к стене. Из правого уха потекла кровь, волна холодного ужаса, поднявшаяся откуда-то из желудка, вызвала попутный испуг, что он не удержится и обмочится прямо в брюки. Слышавший теперь только одним ухом де Вриз вжался в кресло, стараясь не обращать внимания на шок и на боль, чтобы полностью сосредоточиться лишь на выборе правильной линии поведения. Он мог бы объяснить, что копия, тайно снятая им с программы Ладлоу, сослужит Маккалуму такую же службу, как и сам дневник. Он мог бы заверить Маккалума, что в течение двух недель он получит доступ в квартиру Ладлоу и вскроет сейф за духовкой, в котором спрятан недосягаемый пока что документ. Но ни один вариант не был признан им годным. Любая из этих уверток, похоже, была равносильна самоубийству.

Де Вриз сделал шаг в единственно возможную сторону.

— Я был не прав, введя вас в заблуждение, — сказал он.

Маккалум кивнул:

— Этому нет оправдания. И это никогда больше не повторится.

Еще один кивок головой.

— А теперь выкладывайте-ка все, что мне надо знать, — произнес Маккалум.

Де Вриз так и поступил. Обстоятельно и предельно правдиво изложив все свои мысли, все известные ему факты, касающиеся Сабби, Гила, Ладлоу и дневника, а также с готовностью рассекретив собственный план поисков парного свитка.

— Нет ли еще чего-нибудь, о чем вы хотели бы мне сообщить? — спросил Маккалум.

Де Вриз решил было еще раз принести извинения, но затем придумал кое-что получше. Он покачал головой.

— Один вопрос, — добавил Маккалум, поднимаясь с кресла, чтобы уйти. — Надежна ли ваша Сабби? Стоит ли мне беспокоиться о ней в этом плане? С ее непростой биографией, о которой я только что получил представление, и в свете недавней кончины Ладлоу не примется ли она подбивать своего нового американского приятеля на какую-нибудь дурацкую авантюру?

— Она, может, и подумывает о чем-нибудь этаком, — признал де Вриз, — но только не с ним. Он просто обезьяна с кокосом.

Будучи приглашенным Маккалумом в прошлом году в Кению на охоту, де Вриз стал свидетелем, как местные жители отлавливают обезьян с помощью глиняных горшков и кокосов. В горшок с достаточно узким горлышком пропихивают (впритирку) подходящих размеров орех и эти ловушки привязывают к ветвям деревьев. Любопытная обезьяна просовывает в такой сосуд свою лапку и хватает кокос, а потом обнаруживает, что отверстие слишком мало, чтобы позволить ей извлечь добычу.

Во время путешествия де Вриз и Маккалум не раз видели мающихся возле горшков обезьян, ни за что не желавших расстаться с орехом. Так они и сидели, пока их не грузили на лодки. Тех же, за кем не являлись, ожидала голодная смерть.

— Американец вцепился в добычу и, как жадная обезьяна, уже не отпустит ее, чем бы ему это ни грозило.

— Вы думаете? — спросил Маккалум. — А я все прикидываю, не грохнет ли он горшок оземь и не сбежит ли с трофеем?

— Нет причин для волнений, — уверенно заявил де Вриз. — Эта маленькая мартышка никуда не денется.

ГЛАВА 24

Позднее в тот же день

Аэропорт Бен Гурион, Тель-Авив

— Сначала несколько необходимых вещей. Отдай мне свой сотовый, — потребовала Сабби.

— Зачем? Он же не работает за пределами Штатов.

— Ты так к нему привязан?

— В нем все номера телефонов, — заупрямился Гил.

— Переживешь.

— Надеюсь, — съязвил он.

Он с трудом поспевал за ней.

— Послушай, на деле было бы лучше, если бы ты хоть на секунду притормозила и объяснила свои странные действия.

Сабби вздохнула, закатила глаза и пошла медленней.

— Ты, может, и не сумеешь воспользоваться здесь своим сотовым, но в нем есть глобальный определитель твоего местоположения, верно?

— И что?

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что это работает в двух направлениях? — спросила она. — Это все равно что иметь в мозгах маленький имплантированный чип. Каждый, у кого достаточно денег, может в любое время узнать, где ты есть.

— Кому какое до этого дело?

Она протянула свободную руку.

— Дай мне свою кредитку.

— Зачем?

— У тебя и впрямь проблемы с доверием? — спросила она.

— Да, когда я несусь черт знает куда, оказывая содействие вооруженной красотке, которая отобрала у меня мой сотовый, заставила меня устроить переполох во всемирно известном музее, а теперь требует мою кредитку… да, полагаю, у меня есть проблемы.

Она остановилась и уставилась на него.

— Послушай, я скажу тебе это еще один раз, и, надеюсь, последний. Это не шутки. Теперь мы играем с большими мальчиками, и ставки в этой игре гораздо выше, чем ты можешь вообразить. Речь тут не просто о поисках свитка, парного манускрипту третьей пещеры. Похоже, мы вышли на что-то много более ценное, чем чей-то отчет о жизни и смерти Иисуса.

Сказанного уже было достаточно, чтобы нагнать на него страху, а ее каменный взгляд мог вообще сшибить с ног.

— Эти люди уже убили троих… нет, четверых, если считать супругу Ладлоу Сару, еще даже толком не зная, о чем идет речь в дневнике. Можешь себе представить, на что они пойдут, если пронюхают, что теперь нам известно.

Если бы Гил не отдавал себе отчета, как легко она возбудима, он, возможно, и вправду перепугался бы. Она была невероятно красива и весьма убедительна, но также еще являлась и параноиком. Заподозрила связь между смертями двух музейных сотрудников (суицид и уличный криминал), имевшими место за несколько месяцев до трагической гибели Ладлоу, которую она тоже к ним приплела. Не важно, что полиция ничего такого не усмотрела. Полицейские ведь, по ее словам, слепы, их ничто не интересует, кроме политики.

Она сочла (вероятно, по вскользь брошенному профессором отзыву) Натана Маккалума каким-то монстром, опасным, всесильным, в то время как Гил не мог не заметить, что это имя большими округлыми буквами начертано в фойе на стене — рядом с именами других благотворителей, поддерживающих музей. Очевидно, музейная администрация вовсе не считала его человеком, представляющим хоть какую-нибудь угрозу.

Ее теорию заговора уже подпитывал целый список подозреваемых, который все пополнялся. Господи помилуй, она заподозрила даже Джорджа!

«Почему бы не внести в этот список и того маленького странного человечка, который сейчас выносит мусор? Раз уж мы охвачены всепоглощающей паранойей, то нам следует быть последовательными».

Судя по тому немногому, что помнил Гил из учебника психиатрии, все это являлось классическим примером посттравматического синдрома. Наверняка порожденного изнасилованием. С другой стороны, с ней единственной тут было не скучно, и если он не хочет якшаться с де Вризом (а он по ряду причин этого не хотел), то лучше пусть все идет как идет. В конце концов ее теория заговора развалится, и она воочию убедится, как глупы были сами мысли о ней. По крайней мере, он крепко на это надеялся.

Они приближались к конторке вылетов в США. Он вручил Сабби свою кредитку, и она заказала два билета до Нью-Йорка. Первым классом.

— Разве мы летим не в Уэймут? — спросил он, визируя отъем чуть ли не половины того, что было у него на карточке.

Она наступила ему на ногу. Сильно, но молча, так что обслуга ничего не заметила.

— Да, дорогой. Но думаю, нам лучше провести несколько дней на Манхэттене, прежде чем двинуться к милому нам Уэймуту в Массачусетсе.

Сабби улыбнулась агенту и подтолкнула заковылявшего к ограждению Гила.

— Тебе повезло, что в Штатах есть город с таким же названием. С этого момента позволь мне вести все переговоры, — сказала она.

После чего вручила ему квитанции на билеты.

— Постарайся сохранить их. Они понадобятся тебе, когда ты захочешь вернуть свои денежки, — сказала она, после чего выбросила его сотовый в корзину для мусора.

Гил ожидал чего-то подобного, но на этот раз не стал интересоваться причинами. Просто спросил:

— Разве они не могут вычислить мой телефон среди этого хлама?

— Еще бы! Я уверена в этом, — сказала она.

Оставалось всего сорок минут до прекращения посадки, и они заторопились. Они направились к конторке британских авиалиний, где продавались билеты на рейсы в Европу. Передвигаясь в очереди, Сабби что-то трогательно лепетала о своей умирающей свекрови. Чтобы внести лепту в спектакль и добавить ему достоверности, Гил решил принять подавленный вид.

— Дай мне еще раз твою кредитку, — шепнула она.

Даже не пытаясь протестовать, Гил вручил ей свою кредитку (American Express, между прочим) и принялся с изумлением наблюдать, как она извлекает из кармана шариковую ручку и проводит кончиком колпачка по магнитной ленточке на ее обороте.

— Теперь смотри и учись, — сказала она, когда они подошли к конторке.

Агент по продаже авиабилетов, так и не сумевший прочесть карту, рассыпался в многочисленных извинениях.

— Простите. Поскольку кредитную карточку не принимают, нам запрещено засорять систему лишними операциями. Это для вашей же безопасности, — добавил агент. — У вас нет другой карточки?

Сабби нахмурилась и покачала головой.

— Но она же работала пять минут назад! — воскликнула она. — Не понимаю, что вы с ней сделали. И как же вы нам теперь прикажете быть?

Агент робко спросил, нет ли у Сабби или у Гила необходимого количества наличных для покупки билетов первого класса. Сабби объяснила, что у них есть дорожные чеки, дающие право оплаты менее комфортабельных условий полета, но… И затараторила, что прихватила эти чеки с собой на всякий случай, а сейчас весьма недовольна тем, что их кредитка забарахлила. Она пять раз назвала агента по имени, пять раз повторила, что крайне возмущена, и пять минут спустя они отошли от конторки с билетами первого класса на лондонский рейс, которые им любезно предоставили взамен билетов в эконом-класс.

— Первый класс пришел мне на ум уже по ходу дела, — объяснила Сабби. — Я решила, что нам стоит выспаться, пока это возможно. Главное было воспользоваться чеками, но заставить всех считать, что мы этого не хотели. Когда дело касается авиабилетов, оплата по чекам в день вылета словно красная тряпка, то есть всегда вызывает повышенный интерес. А поскольку у нас имелась кредитка, то они не могут нас в чем-либо заподозрить.

— Но у нас на руках теперь билеты в две страны и на два различных рейса, — упорствовал Гил. — Я знаю, как это сработает. Когда выяснится, что мы дважды приобретали билеты, то компьютер может аннулировать оба наших заказа и мы останемся вообще на бобах.

— Ты слишком высокого мнения о них. Наши билеты заказаны в двух разных авиакомпаниях, которые никогда не обмениваются информацией, если только не проводят совместный полет или еще что-нибудь в этом роде.

Следующим ее сообщением было, что у них всего двадцать минут для того, чтобы пройти досмотр и успеть на рейс в США.

— А как же наш рейс в Англию? — спросил Гил.

— Доверься мне, верней, моему безумному плану, — произнесла она с озорной улыбкой. — Нет времени вдаваться в детали, просто дай мне свою карточку, удостоверяющую, что Управление национальной безопасности Штатов тебе доверяет.

Они уже чуть ли не бежали.

— Давай же, — торопила она.

Гил одновременно пытался не отставать от нее, выуживать свой бумажник и выпаливать полушепотом раздраженные фразы:

— Она дает право лишь на вход в компьютерную систему. И если только ты не хочешь получить доступ к какой-нибудь базе данных, прежде чем мы попадем на борт самолета, то…

Он добрался до своего бумажника и попытался удостовериться, все ли на месте.

— Хватит вопить, Гил!

Она выхватила у него бумажник, вытащила карточку и вернула ему все остальное быстрей, чем он успел охнуть.

Очередь на досмотр была получасовая. Сабби пронеслась мимо добропорядочных пассажиров и оттеснила в сторону младшего контролера.

— Кто здесь старший? — властно спросила она.

Молодой агент ошеломленно огляделся по сторонам и сделал знак невысокой полной женщине. Сабби подхватила Гила под локоть, и они встретились с дежурной патронессой контроля в самом начале ее продвижения к ним. Сабби стремительно предъявила карточку Гила и вручила женщине паспорта и посадочные талоны.

— Я агент Сабра Караим из Управления национальной безопасности США, — заявила она. — Мне нужна ваша помощь.

Начальница вся превратилась во внимание, что прибавило добрых два дюйма к ее менее чем пяти футам.

— Нужно посадить на самолет этого человека, и по возможности без какой-либо суеты, — объяснила Сабби. — Он не доставит неприятностей, это так называемый белый воротничок, преступивший закон, и он также знает, что я прошла спецподготовку Лотар. Мне бы хотелось доставить его на борт, не привлекая внимания других пассажиров.

Контролерша опустила глаза на нескованные руки Гила и обратила особенное внимание на то, крепко ли его держат под локоть. Держали крепко, что, казалось, рассеяло все ее сомнения.

Сабби принялась закреплять успех:

— Если можете, проводите нас к выходу и организуйте посадку. Мне бы не хотелось пускать в дело наручники. Я сдам вам на выходе свое оружие, и если вы поместите его в ваш спецсейф, то у меня будет возможность получить его обратно, когда мы приземлимся, — добавила Сабби. — Нет нужды упоминать, что у нас нет багажа.

— А разве вы сопровождаете преступников не по двое? — спросила вдруг контролерша.

— Он там, — ответила Сабби, кивнув высокому, хорошо одетому пожилому господину, стоявшему в начале очереди.

В ответ на ее улыбку тот кивнул ей, упрочив обман.

— Ладно, ваш напарник, похоже, разъяснит все моему боссу, — бросила через плечо охранница, направляясь к выходу на летное поле.

— Боюсь, мы не сумеем этого сделать, — чуть виновато сказала Сабби. — У нас только шестнадцать часов, чтобы доставить его в Штаты, прежде чем истечет срок действия нашего ордера на экстрадицию.

— Ладно, думаю, все в порядке, раз вы собираетесь сдать оружие.

Казалось, полностью удовлетворенная маленькая кругленькая контролерша покатилась вперед, прокладывая дорогу для своего самого важного в этот день клиента. Гил и Сабби были посажены на борт без проволочек.

— Видишь? И никаких проблем, — довольным тоном сказала Сабби. — Если бы мы попытались провезти оружие в Израиль, тогда другое дело, а вывезти его из Израиля никаких проблем. Кроме того, на них всегда производят чертовское впечатление иностранцы, знакомые с их Лотар.

— Я не знаком с Лотар, — пожаловался Гил. — Что это, к дьяволу, такое?

— Боевое искусство израильтян. Основано на самых простейших и самых эффективных инстинктах самосохранения, — объяснила она. — Я и не сказала, что ты знаком с ним. Это ведь я — агент американской национальной безопасности, помнишь?

— Но на карточке мое имя, — громко прошептал Гил. — Ты хочешь, чтобы нас обоих арестовали как террористов!

— Они никогда в таких случаях не смотрят на имена. Карточка агента национальной безопасности с официальной печатью проведет тебя почти через все блок-посты.

— Я это запомню на тот случай, если мне понадобится угнать самолет или пробраться мимо охраны, — сказал он. — Постой, а разве по паспорту ты не израильтянка?

— Шшш! Сюда идут пассажиры.

Времени на то, чтобы выпытать у нее что-либо, уже не было, да он и не собирался.

— Чистая чашка, чистая чашка, — пробормотал Гил про себя.

Он словно присутствовал на безумном чаепитии, где не даются прямые ответы. Пожав плечами, он оставил всяческие попытки мыслить логично, вручив безалаберной спутнице свою жизнь.

Подготовка к вылету в Нью-Йорк шла по расписанию, без всяких задержек. Гил уже стал задремывать, несмотря на то что моторы начали увеличивать обороты. Мягкий голос Сабби что-то успокаивающе мяукнул в трубку телефонной связи со службами авиакомпании, самолет вырулил на взлетную полосу, и Гил погрузился в сон. Он не просыпался до тех пор, пока их лайнер опять не вернулся к воротам и стюард не принялся инструктировать пассажиров, как покидать самолет в непредвиденных ситуациях.

— Ничего не говори мне. Угроза взрыва, — сказал он.

Она пожала плечами.

— На самом деле тебе надо бы сменить репертуар, — прошептал он.

— Что я могу сказать? Приходится действовать по обстоятельствам, — парировала Сабби. — Хорошо еще, что оба вылета производятся из одного и того же терминала, — серьезно добавила она. — Мы бы не смогли обернуться, если бы нам снова пришлось проходить досмотр. У нас меньше двадцати минут, чтобы успеть на другой рейс.

— Разумеется, мы успеем, — заметил он спокойно. — Уж я-то знаю.

Пока Гил задыхался, пытаясь не отставать от Сабби, та на бегу поясняла, что причина такого их марафона не только проста, но и крайне логична. Кто бы теперь ни сел им на хвост, он будет уверен, что они взяли курс на Нью-Йорк. Все записи авиакомпании покажут, что они находятся на борту самолета, летящего в Штаты, поэтому никому в голову не придет проверять остальные рейсы. К тому же билеты до Лондона куплены ими по чекам, и потому там концов не найти.

— Но разве авиакомпания ничего не заподозрит, если нас не окажется на борту? — спросил Гил.

— Ты что, смеешься? При малейшем намеке на бомбу половина пассажиров ринется в бега, особенно…

— Я знаю, особенно в Израиле.

Как только они устроились на своих местах в лондонском самолете, Сабби соизволила сообщить ему, что спланировала их бегство несколько раньше, чем он себе представляет.

— Рано утром я зашла в офис де Вриза. Предположительно для того, чтобы сообщить ему, как продвигается наша работа. Сказала, что ты совсем завис и ничего не способен расшифровать.

— И он тебе поверил?

— Без проблем. По его словам, он был с самого начала уверен, что тебе это не по зубам. Что он согласился взять тебя лишь для того, чтобы потрафить Ладлоу.

— Вот как?

Она чуть поколебалась, затем продолжила:

— В любом случае, я сказала ему, что ты нуждаешься в переключении на что-то другое и что я, пожалуй, сведу тебя в библиотеку, где мы поищем что-нибудь об Уэймуте.

— Разве он не возразил, что мы преспокойно можем получить эту информацию, не выходя из офиса, через Интернет?

— Это же предлог, идиот. Подразумевалось, что я помогу тебе расслабиться, чтобы ты потом усердней трудился.

— И он отнесся к этому с пониманием?

— Кто? Де Вриз? Ты что, полный олух? Он бы сам переспал с тобой, если бы это помогло делу.

— А что будет, когда он к концу дня обнаружит, что нас нет на месте? — спросил Гил.

— Просто решит, что ты все еще расслабляешься, и что твоя деловая отдача теперь многократно повысится.

Когда Гил спросил, зачем ей понадобилось внушать де Вризу, что они с ней сегодня могут и не вернуться в музей, Сабби ответила, что хочет выиграть время и добраться до уэймутского монастыря прежде, чем он сообразит, что они не придут вообще.

«Она задумала все это еще до того, как узнала о Маккалуме. Да, она хороша. По-настоящему хороша». Нет, что бы еще ей ни пришло в голову, он весьма рад, что она на его стороне.

— Итак, что теперь? — спросил он.

Они будут в Лондоне меньше чем через пять часов, сказала Сабби. И вытянула ладонью вверх руку.

— Дай мне для сохранности твой паспорт.

Он хотел было возразить, но не стал. В любом случае, что она может с ним сделать? Продать на черном рынке?

— Поспи немного, пока есть возможность, — сказала она. — Тебе еще понадобятся силы.

Разумеется, понадобятся. Уж в чем, в чем, а в этом он ничуть не сомневался.

ГЛАВА 25

Позднее в тот же вечер

Лондон

Спальный вагон юго-западного поезда Лондон — Уэймут был практически пуст. Лишь несколько передних мест было занято, и Гил с Сабби устроились в конце вагона. Гил повозился в кожаном откидывающемся кресле и натянул одеяло до самого подбородка. И по времени Тель-Авива, и по-лондонскому, как ни крути, было уже за полночь.

— А не перечесть ли нам еще раз записи из дневника? — спросила Сабби.

— Я уже выучил их наизусть. Там говорится: ступай в Уэймут и воспользуйся мозгами, которые тебе дал Господь.

— Тогда давай прикинем, как нам действовать дальше.

Голос Сабби внезапно смягчился, сделался очень нежным, интимным, чего еще никогда не бывало.

Ее намерения были совершенно прозрачны. Очевидно, она не могла заснуть и не знала, как сказать, что нуждается в компании.

Инстинктивно Гил протянул руку и коснулся ее волос, затем замер. Выражение неуверенности на ее лице сказало ему, что он ступил на неизведанную территорию. Он подумал о Люси. Ее облик вспоминался теперь не так отчетливо, как еще неделю назад. Горло его словно тисками сдавило чувство вины.

Сабби потянулась, чтобы включить над ним ночник. Ее грудь скользнула по его руке. Она, казалось, не заметила этого, он тоже притворился, что ничего не произошло.

— Итак, вот как мы все представим в Уэймуте, — заговорила она.

— Я весь внимание.

— Мы притворимся любовниками, — объяснила она с озорной улыбкой.

Гил громко рассмеялся.

— Тебе кажется невероятным, что нас могут принять за любовников? — спросила она обвиняющим тоном.

— Нет, вовсе нет. В конце концов, технически это…

Она оборвала его:

— Отлично. Изобразим из себя голубков, поглощенных друг другом. В таком случае никто не сочтет странными наши прогулки при свете луны. А у нас появится вполне приемлемая причина избегать общения с кем бы то ни было. Ты не будешь сводить с меня глаз.

— А ты?

— А я буду следить за тем, что творится вокруг, — ответила она.

— Это не слишком-то красиво, — проворчал Гил.

Ему не хотелось никого вводить в заблуждение.

— Зато необходимо. Нам надо убедить всех, что мы любовники, — гнула свое Сабби. — Это не так легко, как тебе кажется.

— Я не мастер отливать пули, это ты у нас спец.

Она искусно перевела разговор на другую тему:

— Давай я расскажу тебе все, что узнала об Уэймуте и о монастыре.

Гил неохотно кивнул.

— Уэймутский монастырь — один из самых первых в Европе. Правда, с годами он претерпел значительные изменения. Пережив десять веков и весьма бурные времена… хотя пережив ли? Ведь он весь был разрушен, уцелело лишь одно здание, остальное заново возвели из руин. Одни говорят, что его перестроили весьма близко к оригиналу, другие считают, что первоначальному плану, кроме каких-то стен, не соответствует уже ничего, правда, по утверждениям архитекторов, стен таких много. Кто-то думает, что от древнего монастыря осталось несколько статуй и сколько-то гобеленов, кому-то представляется, что все было дочиста разорено. А местные жители полагают, что монастырь все такой же, каким был всегда, и что в нем творятся странные вещи — об этом я расскажу тебе потом…

Гил начал засыпать.

Она потрясла его за руку, заставляя проснуться.

— Во всяком случае, от Лондона до самого Уэймута примерно пара часов езды. Но это на автобусе, а автобус туда отправляется только в шесть сорок пять вечера. Поэтому нам и пришлось сесть на поезд, хотя это, конечно же, крюк. Четыре часа, а не два, ну да ладно.

Затем Сабби пояснила, что монастырь расположен в сорока минутах ходьбы от центра городка и это очень важно, ибо гарантирует хоть какое-то уединение. Согласно ее распечатке из Интернета, к нему ведет только один путь, и лучший способ узнать о нем — это посетить самый старый уэймутский паб, используя его в качестве отправной точки.

Гил снова стал засыпать, и его голова упала на подголовник.

Сабби опять потрясла его, на этот раз сильнее.

— Ты жестокая женщина.

Она продолжила свой рассказ, наклонившись и дыша ему прямо в ухо.

— Обычно монастырь пустует. Монахи там не живут уже с восемнадцатого столетия. Туда приезжают только туристы… и то не очень-то регулярно, это зависит от того, сколько народу записалось в поездку. Если нам понадобится получить историческую справку на месте, придется идти в уэймутскую библиотеку. Это может показаться странным, особенно если учесть, что романтические любовники обычно избегают публичных мест, но мы что-нибудь придумаем.

Внезапно Гил выпрямился, сбросив с себя сонливость.

— Постой-ка. Отмотай назад пленку. Расскажи мне о странных вещах.

Согласно местной легенде, пояснила Сабби, на территории монастыря где-то зарыта шкатулка. Некоторые утверждают, что она из серебра, другие — что из золота или из меди. Местные жители разделились в своем отношении к природе этой шкатулки. Одни заявляют, что это зло, ловушка, расставленная дьяволом. Другие говорят, что это дар Божий. А некоторые верят в то, что ее благословил Христос и что она обладает целительной силой.

— Они клянутся, что в ней сокрыт секрет бессмертия, который знал и Христос, несмотря на то что его распяли, — продолжала Сабби. — Паломники со всей округи регулярно посещают часовню монастыря, уцелевшую во времена потрясений. Некоторые, покидая ее, заявляют, что расстались с недугом, другие впадают в блаженное состояние от пары молитвенных слов. И все верят в то, что шкатулка там есть, хотя и не представляют себе, где именно.

А еще, сообщила Сабби, одна пара, предположительно пожилая, переехала в городок, ибо старая леди умирала от какой-то редкой разновидности рака. Они верили, что, если станут ходить в монастырь каждый день, она исцелится.

— И что же? — спросил Гил.

— Тому восемь лет. Она до сих пор жива.

— Еще что-нибудь?

— Нет, это все, — сказала она. — И что ты думаешь?

— Это невероятно. Это лучшее из всей твоей болтовни.

Существует система, по которой люди обычно мыслят, пояснил Гил. Независимо от того, прячут ли они что-нибудь на добрую тысячу лет или просто решают, что им съесть на обед, они делают это в рамках системы. И когда речь заходит о том, чтобы сочинить историю, люди предсказуемы также. Поскреби немного любой миф, и ты обнаружишь реальное событие. Его могли исказить согласно чьим-либо интересам или с какими-то неясными целями, но в своей основе это всегда реальное событие.

— Давай начнем с факта номер один, — произнес Гил. — В дневнике Элиас пишет, что свиток, который привез из Святой земли его брат, находился в деревянном ларце.

— Шкатулка!

— Точно. И одни горожане сочли ее злом…

— Потому что Вильгельма сожгли на костре!

— А остальные, уповая на силу Христову… — подсказал он.

— Не говори мне, что ты думаешь…

— А ты нет? Разве это не совпадает в точности с тем, о чем писал Элиас? — спросил Гил.

— Да, но ничто никогда не бывает так просто.

Ну и зануда. Он ей все подносит на блюдечке, а она крутит носом. А ведь, как и он, тоже надеется, что уэймутский миф связан со свитком. И им обоим не терпится выяснить это.

Они сидели плечо к плечу и хранили молчание, прислушиваясь к стуку вагонных колес поезда, который вез их в Уэймут.

Гил заметил, как ее глаза закрылись, а дыхание стало глубже. Она уснула.

«А твоя система, Сабби: зной и холод. Сначала приязнь, затем отдаление, секс без близости, контроль любой ценой. Что можно сказать о тебе? Тяжелая жизнь… даже до того, как тебя изнасиловали. Боль и предательство. Никому нельзя верить. Только самым замечательным людям вроде Ладлоу с его женой. А теперь и они ушли тоже».

Он понимал ее. Удел ее мог быть горьким. Как у Люси, которая в свои последние дни, когда больше некого стало винить, принялась винить только себя. Жестокий выбор, который вел к одиночеству. Всем остальным казалось, что она ни в ком не нуждается. Ничто не могло быть от истины дальше.

Застарелая боль поднялась в груди Гила. Ему хотелось дать ей обещание, что он обязательно приведет ее к документу, который уже два тысячелетия дожидается освобождения из-под спуда. Он знал, как отчаянно Сабби жаждет отыскать и оберечь его. Еще он хотел пожелать ей приятных снов и заверить, что все кончится хорошо. Так просто было бы пообещать ей все это. Но он уже знал, что ничто никогда не бывает так просто.

ГЛАВА 26

Позже в тот же вечер

Видеостудия «Мусульмане во имя истины», Лондон

Прошло много времени, прежде чем Хасан сообщил Малуке о неожиданном визите Маккалума. Драгоценное время, позволившее бы Малуке тут же начать действовать, было упущено из-за того, что Хасан позволил себе пренебречь своими обязанностями. Возможно, он стал потакать собственным желаниям, как и все те, кого прежде внедряли во вражеский стан. А может, в его душе посеяли семена свои жадность и леность. Или же вздремнуть в кладовке музея Хасана вынудила внезапная хворь.

Последнее как-то бы примирило Малуку со свершившимся фактом. Однако, к сожалению, он с трудом мог в это поверить. Хасан по болезни никогда не отлынивал от работы, ни раньше — в видеостудии, ни позже — в музее. Ни высокая температура, ни мучительный кашель не могли в этом плане ничего с ним поделать. Столь ревностное отношение к своим обязанностям характерно лишь для немногих людей, являясь предметом их гордости.

Если бы только Хасан не выбрал для своего недомогания столь неподходящий момент, Малука, может быть, просто бы удивился, и все. Атак неожиданная хворь, которая помешала Хасану своевременно дать знать ему о появлении в музее Маккалума, казалось, была чем-то большим, чем извинительная случайность.

Малука отнесся к звонку Хасана с большой осторожностью. Он раздался не в заранее оговоренное время, а от неожиданного звонка вряд ли можно было ожидать чего-нибудь хорошего.

— Не знаю, что и сказать. — Голос Хасана срывался от искреннего волнения. — Если бы я оказался на месте, то позвонил бы вам сразу же.

Малука хранил молчание, пока Хасан излагал подробности, которые ему удалось выведать у своих сотоварищей из обслуживающего персонала.

— Маккалум появился с двумя телохранителями, — начал Хасан.

То, кого из служащих ему ангелов Маккалум избрал себе в спутники, могло раскрыть цель его визита. Охранники, входившие в три пары могущественной шестерки Маккалума, носили соответствующие их назначению имена. Взятые, по его склонности к изощренной иронии, из легенд или священных текстов презираемых им религий, к каковым в первую очередь относились иудаизм и ислам. Каждого телохранителя подбирали с особой тщательностью, а пары составляли из тех, у кого имелись взаимодополняющие таланты, и этих двойников готовили так, чтобы они работали как единое целое.

Если Маккалум прибывал куда-то в сопровождении Накира и Мункара, названных так в честь ангелов, ведущих допрос умерших и решавших, в ад или в рай их направить, то можно было с большой долей уверенности заключить, что его визит имеет целью сбор какой-либо информации. С другой стороны, если рядом с Маккалумом видели Ахадиеля, удостоенного привилегии носить имя ангела, насаждающего закон, и Азариила, заслужившего право стать земным тезкой ангела, превосходно искоренявшего глупость, то дело пахло карами, причем необычного рода. Еще одна пара двойников, по слухам, неотлучно пребывала в штаб-квартире БАСХ, к их помощи прибегали лишь в крайних случаях. Их имена и специфические умения оставались тайной почти для всех, кто не входил в элиту БАСХ.

— Кого он с собой привез? — спросил Малука.

— Накира и Мункара, светловолосых близнецов, — ответил Хасан.

— Итак, Маккалум появился у вас только для того, чтобы поговорить с де Вризом. Вероятней всего, о дневнике. Что еще? — спросил Малука.

— Я обнаружил на полу офиса де Вриза книгу, одну из тех, над какими он прямо трясется. Он никогда не позволил бы ей там валяться. Несколько страниц книги были помяты, а обложка сзади чем-то обрызгана. Похоже, кровью, — добавил Хасан.

Де Вриз, должно быть, юлил, и Маккалуму, кажется, пришлось подтолкнуть его к откровенности.

— А когда я спросил у де Вриза, можно ли мне освободить его мусорную корзину, он меня не услышал. Он заявил, что у него ушная инфекция.

Удар, должно быть, пришелся по голове.

— Каковыми же были результаты их встречи? — спросил Малука.

— Как ни странно, они расстались друзьями. Маккалум, говорят, улыбался и обнимал де Вриза за плечи, когда уходил.

«Итак, де Вриз выложил все. На данный момент Маккалум удовлетворен. Намечен, видимо, какой-то план, позволяющий ему надеяться завладеть дневником и, возможно, свитком».

Обдумав это, Малука поинтересовался, чего добились Сабби и Гил. Хасан объяснил, что они взяли выходной.

— Они сказали де Вризу, что работа движется плохо и что им надо денек от нее отдохнуть. Для лучшего продолжения изысканий, — закончил с презрительным смешком Хасан, видимо передразнивая кого-то.

Малука выпрямился от изумления. Это было самым худшим из всего, что Хасан мог ему сообщить. И самым важным из того, что он сейчас услышал. Сабби никогда бы не прекратила возню с дневником ради каких-то там шашней. Если ее нет в музее, значит, она узнала все, что ей требовалось, и, вероятней всего, устремилась за свитком.

Де Вриз слепец, раз не сумел разглядеть в Сабби сильного и решительного конкурента. Американец сказал ему, что работа не клеится, и он с легкостью дал этой парочке день отгула. Куда торопиться? Он ведь уверен, что они с Маккалумом — единственные участники этой игры, так что нет никакой нужды завинчивать гайки.

А Сабби, со своей стороны, вероятно, внушила де Вризу, что окончательно захомутает американца, если посулит ему или даже предложит постель. Вот и еще одна причина дать своим глупым осликам выходной.

Де Вриз позволил им удалиться и теперь, наверное, представляет, каким плотским утехам они предаются, позабыв напрочь о деле. Но Малука видит в Сабби ту целеустремленную хваткость, которая при определенных обстоятельствах легко может превратить ее в самого страшного из противников.

«Она сбежала и, скорее всего, взяла с собой американца или же избавилась от него. У нее почти сутки форы. Одно это внушает нешуточную тревогу!»

Инструкции Малуки Хасану были предельно четкими. Если действовать быстро, то, возможно, удастся все наверстать. Кроме того, Сабби не имеет представления о существовании Малуки, а уж о его участии в этой игре и подавно.

Если все пойдет как надо, то парочка беглецов сделает открытие тысячелетия, испытает едва ли кем пережитый восторг и уронит приз прямо в руки Малуки.

Но прежде следует организовать слишком многое. Он потерял драгоценное время. С выяснением степени преданности Хасана придется пока потерпеть.

ГЛАВА 27

День девятый, раннее утро

Железнодорожная станция

Уэймут, Англия

Прокат автомобилей в Уэймуте работал как часы, когда его владелец находился в городе. Но в эти дни он отсутствовал. И, по словам начальника станции, заказ, днем раньше оставленный Сабби на автоответчике прокатной компании, возможно, был получен вовремя, но никем не прослушан, ибо пока что не ожидалось наплыва отпускников.

— Они бы не умерли, включая автоответчик хотя бы раз в день, — посетовала Сабби.

— Небо синее, — пробормотал Гил.

— Что? — спросила она, по-видимому готовая ринуться в схватку.

— Что-то вроде этого всегда говорит Джордж. Небо синее, трава зеленая, все люди глупцы.

— В смысле?

— Раз ты не можешь ничего изменить, то не стоит и стараться.

Она одарила его суровым взглядом.

Кассир, продававший билеты, посоветовал им взять такси. Правда, лишь некоторые такси доезжали до станции не в туристский сезон, но если им повезет, то, может, они углядят одно из них в дальнем углу автостоянки.

Гилу повезло. Он заметил такси среди скопления серебристых машин. Искомое авто было серым.

— Я его вижу. — Он махнул рукой водителю. — Ты знаешь, я все же не зря повторяю: дерево лучше всего прятать в лесу.

— Отличная мысль. Да и зачем бы делать такси слишком заметными? Лишнее беспокойство, — пробормотала Сабби.

Поездка до отеля была короткой, и оформление шло без всяких задержек — пока портье не попросил предъявить ему паспорта в рамках сложившихся здесь традиций. Сабби оставила Гила утрясать детали с регистрацией, чтобы шепнуть владельцу наедине пару слов. Гил ожидал повтора тактики устрашения, которую Сабби так лихо использовала в аэропорту, но даже издалека мог сказать, что она и владелец, кажется, хорошо ладят.

Портье вручил Гилу ключи от их комнаты и на прощание попросил:

— Будьте любезны, напишите свой адрес и телефон на этом чеке. Ваша подруга подписала его, но не потрудилась заполнить.

Гил попытался припомнить адрес музея. Хотя бы приблизительно, насколько он мог.

— Вот здесь, под своим именем, доктор Ладлоу, — произнес портье.

Гил перевел взгляд с портье на дорожный чек; один из множества чеков, которыми они пользовались в пути. Там значилось только одно имя: доктор Роберт Ладлоу. А возле почтительно ожидающего портье лежал паспорт с фотографией Гила, под которой стояло имя умершего человека.

ГЛАВА 28

Позднее в тот же день

Уэймутский монастырь

Для того чтобы вломиться неважно куда, в монастырь или в любое другое строение, требовались две вещи: план и необходимые инструменты. Так сказала Сабби, а Гил даже не побеспокоился спросить у нее, откуда она набралась такой мудрости. Ему не хотелось этого знать.

Ее план был простым: днем осмотреть монастырь, предпочтительно внутри, затем вернуться туда вечером и поискать свиток. Однако время поджимало.

— Де Вриз уже мог понять, что мы скрылись. Если нет, то у нас в запасе день, может, два, прежде чем он вычислит, где мы.

— А потом?

— Не знаю. Если де Вриз захочет воспользоваться официальными каналами, то вызовет Скотленд-Ярд. Или же попросит Маккалума отправить своих грозных ангелов.

И она быстренько объяснила ему цели и стратегию нацистов БАСХ, причем гораздо подробнее, чем Гилу хотелось бы.

— Итак, не имеет значения, кто отправится за нами, — с кривой усмешкой заключила она.

Ну, Скотленд-Ярд все-таки предпочтительней, чем головорезы Маккалума.

— Не будь столь уверен.

— Однако ты ведь считаешь, что у нас есть в запасе день или два, правильно? — спросил Гил.

— Да, но я могу ошибаться.

— Отлично, — с сарказмом бросил он.

Взвешенное состояние переносилось им плохо.

Она, как обычно, проигнорировала его недовольство.

— Еда, информация и лавка скобяных изделий. Вот что нам требуется, и именно в этой последовательности.

Еду и информацию они получили одновременно, и то и другое было одинаково некачественным.

Официантка принесла им склизкую недожаренную яичницу, а также сказала, что туры в уэймутский монастырь прекращаются, как только сезон подходит к концу.

— Недостаточный спрос, понимаете, — добавила она, поставив перед ними малосъедобную снедь.

— Никогда не верь никому на слово, — посоветовала Сабби и отодвинула от себя блюдо, к которому почти не притронулась.

Они выпили кофе с черствой сдобой и направились в торговую палату Уэймута, а также в страховое и туристическое агентства.

— Осмотр монастыря? Нет проблем, — сообщила им молодая женщина приятной наружности.

Более того, экскурсия намечалась в этот же день.

Утро они провели, закупая снаряжение и прогуливаясь по улицам Уэймута, чтобы на всякий случай получить представление о городке. Покупки делались в различных магазинах, дабы не вызывать подозрений и пустить в ход как можно больше дорожных чеков.

Несколько часов, казалось бы, легкомысленного хождения по магазинам привели к приобретению груды самых различных покупок, от лома с кусачками до самого огромного рюкзака, который когда-либо видел Гил. В набитом виде он тянул фунтов на пятьдесят, и, хотя Сабби настаивала, чтобы они несли его по очереди, Гил отказался пойти на такой вариант.

— Тебе не кажется, что мы перестарались? — спросил он. — Столько денег ушло.

Если они собираются отыскать свиток, сказала Сабби, то им может понадобиться все, что угодно. А у них еще совсем недавно не было вообще ничего. Кроме дневника и разрозненной информации.

— Зато теперь у нас столько инструментов, что их хватило бы на склад средней руки, — съехидничал Гил.

Это замечание, как и всегда, было проигнорировано. Потом Сабби бросила:

— Ты что, собираешься вскрывать замки ногтем?

До этого момента Гил все еще до конца не осознавал, во что он влип. Но перспектива вскрывать или взламывать что-то внезапно навела его на мысль, что всю оставшуюся жизнь он может провести в заключении.

«Кстати, это будет уже третье мое преступление за эти два дня, считая ложный звонок о бомбе в музее и недавний подлог. Ну и дела!»

Счет он занизил.

Дневная экскурсия сулила долгожданное развлечение. Монастырь впечатлял. Огромные каменные стены, взбегающие к небу шпили, обширный округлый мощеный двор, широкие каменные ступени. И наконец, створки массивных высоких дверей. Их компаньоны по экскурсии, три женщины и один молодой человек, чуть приотстали, делая снимки.

Наш маленький ломик даже следа на них не оставит, — прошептал Гил.

— Шшш.

Последней подошла гид. Ее легко молено было принять за леди-сержанта времен Второй мировой. Квадратные плечи, необъятные бедра. Встав перед гигантскими деревянными створками, она не стала терять время даром и с ходу огорошила свою маленькую экскурсионную группу градом правил. Которые были отчеканены с такой напористостью, словно она выступала перед новобранцами какой-то небольшой, весьма странного вида армии.

Гилу, Сабби и другим злополучным экскурсантам вменили всюду держаться вместе, не есть, не пить, не курить и в особенности ничего не трогать руками, а то многих так и тянет за что-нибудь ухватиться.

— А ты еще считаешь грубой меня, — прошептала Сабби.

Леди-сержант сделала паузу перед главной из неприятностей.

— Вдобавок ко всему, фотографировать и вести видеосъемку строго-настрого запрещается.

Все туристы, увешанные ставшими теперь бесполезными камерами и котомками с закусками и водой, ахнули и зароптали. Но инструктаж был окончен, леди-гид повернулась, прошла мимо парадных створок и исчезла за маленькой боковой дверью. Экскурсанты, словно утята, покорно, потянулись за ней. Гил и Сабби замыкали коротенькую цепочку.

Экскурсия началась в маслодельне, которая, однако, как заметила провожатая, служила также складом для бочек с вином и пивом.

— Селариум, — с воодушевлением, показавшимся Гилу совершенно неоправданным, пророкотала экскурсовод. — Ничего общего с солнцем и воздухом… это не солярий, это се-ла-ри-ум. То есть подземелье, прохладное место, где хранят съестные припасы, чтобы уменьшить их порчу.

— Иисусе, леди, давайте-ка к делу, — под нос себе прошептал Гил.

Сабби с неодобрением посмотрела на него.

Они провели в погребе четверть часа и за эти четверть часа получили весьма полезную информацию, что ничто не предохраняет продукты от порчи лучше, чем холод.

— А теперь проследуем в калефакторий, — с еще большим подъемом произнесла леди-гид. — В обогревательную.

Гил ничего не мог с собой поделать. Реплика вертелась на языке, требуя выпустить ее на волю. И он прошептал чуть громче:

— В обогревательную? Где, надо думать, продуктам не место?

Прозвучало совсем не смешно, в голове было лучше. Сабби бочком отошла от него и внимательно выслушала объяснение, что калефакторий — это единственное отапливаемое помещение, где монахи могли перекинуться словцом-другим и погреться, ибо кельи и мастерские зимой не обогревались никак.

Сабби что-то накорябала в своем блокноте, затем покашляла, чтобы замаскировать звук отрываемого листка, и подала его Гилу.

Ее записка была краткой и категоричной: «Возьми себя в руки».

Гил предпринял попытку сосредоточиться.

В настоящий момент леди-гид рассуждала об архитектуре, а посему он вполне мог бы вдохновить Сабби на новое яростное послание. С другой стороны, ему требовались покой и уединение, возможность поразмышлять.

«Допустим, у тебя не хватило времени расшифровать первую часть дневника! Тогда что остается? Реестр, где упоминается об особенном гобелене? Значит, помочь найти бесценный свиток, хранящий, вполне вероятно, новые сведения об Иисусе, может только гобелен… и сам ты». У Гила екнуло в животе.

— Мы закончим экскурсию в часовне, — объявила леди-гид. — Но сначала проследуем в сад и обойдем…

«Проклятье, ну хоть немного покоя! И тишины! Куда бы скрыться от этого бесконечного жужжания и этих орлиных, все замечающих глаз?»

— Следуй за ней, — прошептал Гил Сабби. — Мне надо побыть одному, оглядеться.

Приблизившись к экскурсоводше, Гил тихо, так, чтобы его никто больше не слышал, произнес:

— Простите, мне надо бы поговорить с вами с глазу на глаз.

Леди-гид неохотно кивнула. Отведя ее в сторону, Гил пояснил:

— У меня диабет, и я не очень хорошо себя чувствую. Можно я немного посижу здесь? — спросил он.

Экскурсоводша заколебалась, с подозрением глядя на него.

Он поставил ее перед практически неразрешимой дилеммой. И тот и другой вариант был для нее одинаково неудобен. Если она не даст потачку хворому экскурсанту, то ей придется оказывать ему медицинскую помощь и прерывать экскурсию на ее пике. А поскольку не в сезон эти экскурсии проводятся раз в год по обещанию, то группа будет весьма недовольна. С другой стороны, его просьба шла вразрез с основополагающими принципами ее служебно-командирского бытия.

— Я принял свои таблетки, и теперь мне надо немного отдохнуть. Я никому не причиню беспокойства, — добавил Гил.

Притворившись совсем ослабевшим, он присел прямо у стены, склонил голову и закрыл глаза. Сабби пришла к нему на помощь.

— Пожалуйста, — произнесла она умоляющим тоном. — Если вы дадите ему несколько минут отдыха, он придет в себя и все будет нормально. Почему бы ему не подождать нашего возвращения здесь? Вы же сказали, что мы вернемся сюда на обратном пути, не так ли?

Уверенность Сабби в том, что экскурсия будет продолжена, казалось, передалась и матери-командирше, а на последний вопрос ничего, кроме «да», нельзя было ответить, что автоматом распространилось и на просьбу Гила.

В конце концов леди-гид, видимо, удовлетворилась тем, что Сабби останется у нее в заложницах, чтобы ответить, если Гилу вдруг взбредет в голову совершить какое-нибудь богохульство, и через пару минут, когда все удалились, удачливый притворщик был предоставлен самому себе.

Он вскочил на ноги, как только за группой закрылась дальняя дверь. В лучшем случае у него есть приблизительно полчаса, а потому нельзя терять ни секунды. В худшем… ну, ему не хотелось о том даже думать.

В конце одного из тех коридоров, которые группа так и не обследовала, Гил оказался перед выбором. Справа от него в темноту уходил коридорчик поуже, который поворачивал вдали, а до поворота в стенах не было ни дверей, ни каких-либо проемов. Левый ход, согласно небольшому деревянному указателю, вел в часовню.

Он быстрым шагом пошел направо. Промозглый воздух холодил вспотевшую шею.

«Как далеко тянется этот проклятый ход? Дерьмо! Я уже потерял пять минут. Если он окончится тупиком, мне придется вернуться».

Он так и не узнал, есть дальше тупик или нет, поскольку свернул в первое же ответвление и побежал по нему так быстро, как только позволяло тяжело бухающее сердце. Потом Гил сделал еще поворот и чуть было не налетел на неокрашенную деревянную дверь.

К его удивлению, она не была заперта и легко отворилась, явив огромное количество гобеленов. Помещение было пропитано запахом старины и выглядело забытым хранилищем, которое не посещали лет двести. Гобелены дюжинами висели на стенах, лежали свернутыми на полу, сползали с рам. Рыцари на лошадях, леди со слугами, собаки, даже драконы — все это, мастерски выполненное, пропадало в безвестности. В свое время цвета этих древних ковров наверняка были яркими, сочными, однако теперь они то ли выцвели, то ли сильно поблекли.

Но разумеется, при всем при том эти поразительные творения отнюдь не казались «посредственными поделками тех, кто туп, дряхл и хвор», как о них отзывался Элиас в одном из расшифрованных текстов старинного документа. Каждый из гобеленов по своей четкости и выразительности являл собой своего рода шедевр ткаческого искусства, однако проглядывало в них и нечто странное, словно все они были сработаны одной и той же рукой.

«Что там писал брат Элиас? Аббат сам делал рисунки ко всем гобеленам, кроме одного, который Элиасу разрешили замыслить и соткать самому. Прекрасно, значит, гобелен Элиаса должен быть особенным, то есть отличным от всех остальных».

Он взглянул на часы. Время истекало. Обратный путь кто-то, казалось, удлинил чуть ли не вдвое. Он перешел на рысь, он опаздывал. Если мать-командирша вернется и не обнаружит его там, где он предположительно должен бы отдыхать, то вряд ли ему удастся найти этому подходящее объяснение. Прибавив ходу, Гил с облегчением убедился, что на месте еще никого не видать. Он едва успел снова усесться, как группа выкатилась из сада. Гил попытался успокоить дыхание и повернулся, чтобы экскурсоводша могла видеть его покрытое потом лицо.

Сабби наклонилась и рукавом своего свитера обмахнула его лоб.

— Ты весь мокрый и бледный. Как ты себя чувствуешь? спросила она.

Желтая шерсть источала легкий запах ванили, он лежал, распластавшись на холодном камне, а прекрасная леди отирала ему пот со лба.

— Что ты нашел? — прошептала прекрасная леди, в то время как мать-командирша повелела им не задерживать всех остальных.

— Груду хлама, — прошептал он в ответ.

Они поспешили присоединиться к другим экскурсантам.

Массивные каменные колонны уходили вверх, в полумглу, но, хотя по большей части окна в часовне выглядели такими же грязными, как и в хранилище гобеленов, здесь было и светлей, и теплей. В дальнем углу тускло поблескивали трубы органа, рядом на огромном каменном постаменте располагался простой алтарь. Небольшая деревянная скамеечка выглядывала из-под клавиатуры органа, словно приглашая какую-нибудь праведную душу вдохнуть в древний инструмент жизнь.

У Гила болело все тело. Он никогда так раньше не уставал. Он сел и откинул голову на подголовник церковной скамьи.

Голос экскурсоводши доносился до него словно издалека. Сабби, сидевшая рядом с ним, деловито конспектировала ее драгоценные изречения.

— И разумеется, наша часовня, самая ожидаемая часть экскурсии, — продолжила леди-гид. — Вы, возможно, слышали о ее целительной силе, но мы сурово пресекаем подобные толки. Все это не от Господа, и вам не следует ждать от сегодняшнего визита сюда каких-либо чудес. Правда, некоторые посетители утверждают, что на них здесь снисходит умиротворение.

Другие чувствуют прилив сил, третьим начинает казаться, что их вера словно бы обновляется, добавила леди-гид. Кое-кто думает, что эта позитивно направленная энергия исходит от какого-то древнего предмета, который где-то тут спрятан. Но большинство друзей монастыря не склонны искать что-то конкретное за тем, что наполняет плоть силой и исцеляет душевные раны.

Закончив эту, очевидно, неоднократно повторяемую тираду, мать-командирша гордо выпрямилась с видом уверенного в себе человека, который всегда говорит только то, что доподлинно ему известно, и потому не страшится за свои слова. Следующее ее заявление было воистину задушевно-щемящим:

— Ученым, возможно, мои слова не пришлись бы по вкусу, но здесь, в часовне, многие и впрямь ощущают душевный подъем. Люди усматривают в этом намек на присутствие чего-то божественного. Я скажу вам, что это за присутствие. Его источник — добро, защищенность, любовь.

«Заснуть бы. Ну просто прикрыть глаза. Всего на миг, на минутку…»

Сабби пихнула его локтем. Экскурсоводша вела группу к выходу. Сколько-то минут пребывания в лучах разлитой вокруг благости, видимо, подошли к концу. Он послушно встал и двинулся за остальными.

Под монастырскими стенами их маленькая группа быстро рассыпалась.

— Итак, сплошное оздоровление, — сказал Гил. — Я ничего такого почему-то не ощутил.

— Может, мы просто не верим, — ответила, пожав плечами, Сабби. — А так приятно было бы обрести эту веру, — задумчиво присовокупила она.

— Я предпочитаю реальность, — заметил Гил.

— Да, кстати о реальности, нам с тобой надо бы…

— Я знаю, где гобелен, — перебил ее Гил.

— Где? — взволновалась она.

— Там, в кладовой с остальными коврами.

— И как он выглядит? — спросила Сабби.

— Не знаю. Там их около полусотни, — ответил Гил.

Она ущипнула его. Больно, за мягкое предплечье.

— Это совсем не смешно.

— Эй! Не делай так больше! — взвыл он.

— Тогда перестань так шутить, — фыркнула Сабби. — А теперь отвечай, как ты определишь, какой ковер наш?

— Людям следует доверять, — ответил он, потирая больное место.

В сумерках они вернулись в город. По каменистой, но немощеной кратчайшей дороге через поля. Оба хранили молчание. Оба старались запомнить путь, которым придется воспользоваться, возвращаясь к монастырю. Тонкий серпик луны не отбрасывал света.

ГЛАВА 29

Поздний вечер того же дня

Уэймутский отель «Харбор»

У него был один ответ, но он не производил впечатления. Каждый повтор ее только злил.

Все началось, когда Сабби спросила Гила, как он собирается узнать среди полусотни ковров, которые он видел во время экскурсии, гобелен работы Элиаса.

Мы ведь не можем просто вломиться в монастырь в надежде, что нам повезет, — кипятилась она. — У тебя должен быть какой-то план!

— Мне просто нужно расслабиться и пустить все на самотек, — отвечал он раз за разом.

Этот прием работал всегда, в любых случаях. Был ли он увлечен преследованием компьютерного наркодилера, отмывающего свои деньги, или же пытался засечь растлителя детей, все шло нормально, если только Гил не задумывался над проблемой. Раздумья тут же заводили в тупик. Что вынуждало его освобождать свою голову от любых мыслей и опять полагаться на одно лишь чутье.

— Ты должен предложить что-нибудь более путное, — возражала Сабби. — Насколько я понимаю, это наш единственный шанс отыскать гобелен.

Как только мы окажемся в монастыре, я буду знать, что мне делать, — повторял с твердостью Гил. Хотелось бы ему и в душе иметь хотя бы половину этой уверенности.

Ее паника стала его доставать. Сабби жутко боялась, что гобелена Элиаса может не оказаться в монастыре или что его вообще уже не существует, но не могла признаться в этом ни себе, ни Гилу. Она также боялась, что им не хватит времени. И конечно же, была права. Однако то, что она пыталась за это пригвоздить Гила к стенке, никак не помогало делу.

Наконец Гил решил, что с него достаточно.

— Послушай, сегодня ночью я иду в монастырь, — отрубил он. — В надежде на то, что сумею разобраться, какой из ковров нам нужен. А также на то, что он укажет путь к свитку. Мне все равно, пойдешь ты со мной или нет. Делай что хочешь.

Он надеялся, что этот блеф сработает. Он не собирался идти один.

Неизвестно, обратила ли Сабби внимание на его ультиматум, но она тут же занялась обследованием инструментов, какие они собирались взять с собой. Рюкзак, фонарики, запасные батарейки, одеяло, два швейцарских армейских ножа, молоток, деревянный клин, моток пластыря, рулетка. И еще несколько странных штуковин, о которых Гил вообще не имел представления. Но Сабби сказала, что они могут им понадобиться, поэтому он покорно кивнул. Казалось, ее настроение резко улучшилось от всей этой возни.

«В конце концов, что значат какие-то дополнительные десять фунтов, когда ты уже тащишь полсотни?»

Пикник с сэндвичами, устроенный на кровати, был посвящен обсуждению сложностей предстоящей ночной вылазки. Все мысли Гила приятно скоротать вечерок быстро испарились. Сабби была сама деловитость.

Первая проблема — массивные входные двери, заявила она. Вся надежда на то, что они сумеют отжать фомкой боковую дверцу, которую Сабби приметила во время экскурсии. Пробравшись внутрь, они вынуждены будут озаботиться светомаскировкой. Наружные стены часовни не видны со стороны городка, но из того, о чем сообщил Гил, следовало, что окна кладовой с гобеленами выходят как раз на Уэймут. Тут-то и пойдет в ход одеяло. Оно поможет им скрыть лучи фонариков, хотя и не поспособствует поискам.

Еще один важный момент. Как ни крути, а дорога к монастырю пролегает мимо самого оживленного городского паба, и если они не хотят, чтобы их заметили, то им придется дождаться, пока паб закроется, а закрывается он в два часа ночи. Кроме того, к рассвету начинает работу пекарня, удовлетворяя потребности своих обычных клиентов, еле продравших глаза горожан. С таким рюкзачищем, да еще в темноте, потребуется не менее получаса, чтобы добраться до цели даже по той короткой дороге через поля, а обратный путь, надо понимать, займет больше времени, ибо, если они добьются успеха, груз может сделаться еще тяжелей. Итак, у них чуть более трех часов, чтобы отыскать гобелен Элиаса, расшифровать его рисунок, обнаружить местонахождение свитка и вернуть все на свои места.

Гил сомневался в успехе. Весьма и весьма. Не сомневаясь, что и она сомневается тоже.

ГЛАВА 30

День десятый, 2 часа 20 минут ночи

Уэймут, дорога к монастырю

Прогулка по городу была даже приятной благодаря уличному освещению, идущему под уклон мощеному тротуару и бодрящему воздуху. Но как только они миновали паб, все изменилось. Рюкзак, казалось, стал весить вдвое больше.

В то время как Сабби с легкостью двигалась в темноте по неровной тропе, Гил старался бодриться. Грудь ныла, боль отдавала в спину, а также его преследовало видение, как он падает замертво перед алтарем и лежит вниз лицом с широко раскинутыми руками и как вытягиваются лица у обнаруживших его горожан.

«Это, вне всяких сомнений, положит конец разговорам о целительной силе часовни».

Сабби, шагавшая впереди, все строила планы.

— Сначала проникнем в комнату с гобеленами, — бормотала она. — Ты не думаешь, что тебе будет довольно трудно отыскать ее в темноте, нет? Я имею в виду, всего лишь при свете фонариков?

Гил не отвечал. Ему едва хватало дыхания на то, чтобы не отставать от нее.

— Послушай, работа по наитию — это не то, к чему я прибегаю, перепробовав все остальное. Это мой дар. Который лучше всего срабатывает в критических обстоятельствах, — произнес он наконец, задыхаясь. Хрипы, вылетавшие из его груди, вряд ли способствовали соблюдению хоть какой-то секретности.

Вдалеке справа тянулся морской пляж с чудесным белым песком.

«На этом пляже нам и следует сейчас быть. Прекрасная молодая пара, наслаждающаяся друг другом».

Но вместо этого он брел в темноте, спотыкаясь, оскальзываясь, борясь с неровностями тропы и ужасом возможного поражения.

Угрюмые стены монастыря неожиданно выросли на фоне неба, покрытого облаками, теперь его силуэт напоминал контур какого-то древнего города. Нога Гила зацепилась за корень, и он упал. Со всего маху. Выставленные вперед, чтобы смягчить падение, руки угодили в какую-то поросль. Что-то вонзилось в ладонь.

— Проклятье! Я на что-то наткнулся.

Сабби вытащила одеяло из рюкзака и набросила его на них в виде тента, после чего включила фонарик.

Из его правой ладони под странным углом торчал трехдюймовый обломок какого-то сучка или стебля. С конца его капала кровь. Гил собрался вытащить воткнувшуюся занозу.

— Не тронь ее, — приказала Сабби. — Не двигайся.

Она наклонилась пониже и крепко ухватилась за его руку. Гил решил, что она хочет получше все рассмотреть. Однако Сабби в мгновение ока разогнула его ладонь, чтобы поточнее примериться, а затем зубами быстро и ловко вырвала обломок из плоти. И немедленно выплюнула его в грязь.

— Иисусе! Какого черта ты вытворяешь? Ты выгрызла мне целый кусок из руки!

Зажав фонарик в его здоровой руке, Сабби навела луч на рану. Широкая струя крови текла по пальцам Гила.

— Свети мне, — приказала она.

Он был слишком удивлен и испытывал слишком сильную боль для того, чтобы как-то оценивать происходящее.

Сабби что-то извлекла из кармана. Развернула облатку и, прежде чем Гил сумел что-либо разглядеть, прижала нечто белое к ране. Она быстро пластырем закрепила это нечто, оторвав лишнее своими зубами, с крепостью каковых Гил уже успел познакомиться. Из-под пластыря теперь высовывалась только тонкая белая нить.

— Эй, это не тампон ли? — спросил он ошеломленно.

Она передвинулась ему за спину и сильно ущипнула его за шею.

— Ты сошла с ума? — взвыл он. — Рука и то болит меньше.

— В этом и смысл. — Она спокойно собрала обрывки тампона, выключила фонарик и упрятала одеяло обратно в рюкзак. — Ты не можешь ощущать боль единовременно в двух местах. Мы нуждаемся в твоей руке больше, чем в шее, поэтому, как только она снова станет тебя беспокоить, скажи мне…

— Ни черта не скажу! Может, ты мне откусишь всю кисть.

Заноза походила на обломок сухой веточки олеандра, объяснила она. Олеандр ядовит. Люди умирали оттого, что использовали его побеги в качестве шампуров для хот-догов. Его действие сравнимо с действием наперстянки.

— Сначала твое сердце начинает биться чаще, потом пульс слабеет. Со временем вся сердечнососудистая система перестает работать. Можно умереть через несколько часов. Или даже меньше. Я не уверена, остается ли яд в сухих ветках, но решила перестраховаться.

— Тогда почему ты просто не высосала яд, вместо того чтобы отхватывать кусок мяса?

— Ради бога, заткнись, — попросила она, затем повернулась и продолжила путь.

Они приблизились к огромным монастырским дверям, она ненадолго замерла, всматриваясь. Гил опустил тяжелый груз наземь, разглядывая ее в лунном свете.

Застывшее лицо. Предельное напряжение. Ничего удивительного. Она зашла за черту. Если они не отыщут свиток, ей некуда будет податься. Она не может вернуться в музей. Только не после того, как понеслась за сокровищем, словно норовистая лошадка. Если де Вриз пронюхает, что дневник у нее, то он отправит по ее следу полицию. Она не может больше показываться в Израиле, ибо к предыдущим ее преступлениям присовокупится и кража. С другой стороны, если им удастся отыскать свиток, де Вриз начнет гоняться за ней, в расчете снять сливки. Имея, кстати, за спиной не кого-нибудь, а Маккалума. Так что страшно даже подумать, что эта парочка может сотворить с ней. «Или со мной».

Гил отогнал волну страха и повернулся к ней в темноте.

— Мы отыщем его, — спокойным тоном произнес он. Нежность в собственном голосе чуть смутила его. Он повторил свое заверение и умолк.

— Я знаю, — просто ответила она. — Это-то меня и пугает.

ГЛАВА 31

Несколькими минутами позже

Двор Уэймутского монастыря

Боковая дверь не оказала никакого сопротивления. Лезвие швейцарского военного ножа легко проскользнуло в щель между нею и косяком и скинуло крюк.

— Армейские навыки, — с улыбкой пояснила Сабби.

Их шаги эхом отдавались от стен. Этот эффект во время экскурсии практически не проявлялся. Теперь же в темноте каждый шорох казался оглушающе громким.

— Не включай свой фонарик, — сказала она. — Подожди, пока мы не доберемся до кладовой с гобеленами и не накинем на окно одеяло. — Сабби подхватила его под руку, и он повел ее к месту, с которого начал свое дневное обследование.

Пока они шли, она вновь детально прорабатывала план действий.

— Итак, мы скоренько осматриваем ковры, разыскивая среди них шпалеру Элиаса. Если положить на осмотр каждого гобелена по две с половиной минуты, осмотр полусотни займет у нас около двух часов. Надеюсь, что работа Элиаса не окажется самой последней. А если мы сразу получим ясное представление о том, где спрятан свиток, у нас еще останется целый час для того, чтобы…

Гил остановился.

— Нет, — твердым тоном произнес он.

— Что «нет»?

— Нет, мы начнем с часовни.

Он ожидал, что она будет спорить или, по крайней мере, потребует объяснений. Однако она промолчала.

— Там Элиас молил о вдохновении, — заметил Гил.

И попросил дать ему покой на какое-то время. Возможность просто побыть в тишине, чтобы позволить случиться тому, чему у него нет названия.

Она пробурчала что-то в знак согласия и, пока они шли к часовне, не издала ни звука.

Десятки планов пронеслись в его в голове. Некоторые были настолько сложными, что Гил едва ли мог бы облечь их в слова. Но он отверг их. Все разом. Эта головоломка не вписывалась ни в одну наработку. Она требовала иного строя мышления.

Десять минут они просидели молча перед алтарем. Что-то у него в голове сдвинулось. Требовалась, может быть, пара минут, чтобы мозг заработал самостоятельно. Он чуть было не нащупал решение. Чуть было. Но оно ускользнуло.

— Ну? — вмешалась Сабби в свободный дрейф его мыслей. — Чем ты занят?

Он не видел ее в темноте, но чувствовал, как она дрожит, возможно, от холода.

— Ты же не ждешь, — продолжила Сабби, — что произойдет одно из тех таинственных чудес, про которые нам говорила экскурсоводша? Знаешь ли, мы не можем прождать тут всю ночь.

— Я пытаюсь поставить себя на место Элиаса. Здесь он бывал, здесь молился. Мне нужно понять, как и о чем он думал.

— Не знаю как и не знаю о чем, но вот что думаю я. Давай начнем осматривать гобелены.

— Вот оно! — воскликнул Гил. Он вскинул на плечи рюкзак и подхватил Сабби под локоть здоровой рукой. Быстро шагая, он потащил ее по коридору, следуя за лучом ее фонарика.

— У Элиаса была одна цель — помочь нам отыскать свиток, — пояснял он на ходу. — А потому не надо выискивать и складывать кусочки мозаики, чтобы восстановить его действия. Надо просто встать и внимательно посмотреть, какие подсказки он нам оставил.

— Не вижу разницы, — пропыхтела она.

— Послушай, представь, что мы пытаемся отыскать Ганса и Гретель. Ты знаешь, кто такие Ганс и Гретель? — спросил Гил.

— Да…

— Тогда представь, что мы двигаемся по следам Ганса и Гретель, чтобы узнать, куда они отправились. Если они не ожидают, что кто-то за ними пойдет, то нам придется обследовать все кусты, чтобы обнаружить сломанные ветки, изучать все следы на земле, чтобы определить, какие из них оставлены маленькими детьми. Именно это ты делаешь, когда ищешь подсказки. С другой стороны, если дети знают, что кто-то начнет искать их, то тебе надо лишь внимательно всматриваться, не оставляли ли они чего-нибудь, чтобы обозначить свой след. Что-то вроде хлебных крошек, которые они раскидывали, пока шли. Поняла?

— Не совсем. В любом случае все равно смотришь на землю, — ответила она.

— Да, но по-разному. Нам нет нужды шаг за шагом определять, который из гобеленов сработан Элиасом, нам надо искать подсказки, которые он нам оставил.

Сабби пожала плечами, затем ринулась вперед, в кладовую. Она попыталась набросить на окно одеяло, но обнаружила, что там нет ни веревки, ни рамы, ни каких-то крюков, способных выдержать его тяжесть.

Он ждал, скрестив руки на груди.

Луч ее фонарика безразлично скользнул по нему.

— Остается только надеяться, что свет никто не заметит, — произнесла она сухим тоном.

Гил ждал.

«Нет, в этот раз я не позволю тебе проигнорировать мое мнение!»

Сабби обошла его, направила луч своего фонарика на первый висевший рядом ковер и принялась скрупулезно его изучать.

Гил крепко взял Сабби за локоть. И решительно развернул ее лицом к себе.

— Послушай, мы сделаем, как я сказал, или вообще не станем ничего делать. По крайней мере, я пальцем не шевельну. Сейчас здесь эксперт я, и нравится тебе это или нет, предполагается, что ты будешь мне помогать.

— У меня нет времени на твои бредни, — сказала Сабби, снова поворачиваясь к первой шпалере.

— Нет, это у нас нет времени на твою затею. Ты собираешься перебирать один гобелен за другим, но добьешься только того, что к шести утра ни на йоту не приблизишься к свитку. Только потеряешь зря время и упустишь свой шанс.

В ее голос закралась паника.

— Тогда как нам быть? — спросила она.

— Для начала откажись напрочь от логики. Перестань думать. Мы ищем нечто особенное, нечто отличное от всего, но не бросающееся в глаза, — пояснил Гил и осветил шпалеру побольше. — То, что Элиас хотел показать нам.

— Просто представь, что ты ребенок, и следуй за собственным взглядом, — произнес он после паузы, переходя от шпалеры к шпалере. — Встань перед несколькими коврами и перечисли, в чем они сходны.

— Пф… ну, они все примерно одного размера, все довольно выцветшие и…

— Нет! — воскликнул Гил, вернувшись к Сабби и осветив своим фонариком висевшие перед ней гобелены. — Ни один ребенок такого не скажет. Детворе интересен сюжет. Помни, мы играем в игру: «Чем отличаются эти картинки?» Говори, чем они отличаются.

— Ну… на этих двух по две лошади, а на той три, — произнесла она раздраженно. — Это глупо, мы просто теряем время.

— Послушай, ты уже начала. Теперь просто иди по комнате, не отводя от них взгляда. Двигайся по кругу, так тебе будет видней.

Когда Сабби попадалась шпалера, привлекавшая внимание, Гил заставлял напарницу описывать ее вслух, даже если она не совсем понимала, чем та заинтересовала ее. И особенно если вовсе не понимала.

Сам он вернулся к стене, под которой лежали свернутые гобелены.

— Не имеет значения, эксперт ли ты по криминалистике, игрок в покер или ребенок, пытающийся освоить велосипед. В какой-то момент надо просто расслабиться и довериться собственной интуиции.

Сабби продолжала обследовать ковры и в своей неповторимой манере комментировала то, что на них видела.

— Леди в длинных платьях, они в то время никогда не мылись… наверняка вонь от них стояла до самых небес.

Время шло быстро. Чересчур быстро. С каждым следующим ковром комментарии Сабби делались все обрывочней.

— Ангелы… еще ангелы… и херувимы. Если ты думаешь, что пристрастие Элиаса к ангелам о чем-либо говорит, то задумайся снова.

Гил высказывался по мере того, как продвигался вперед, здоровой рукой разворачивая скатанные в рулоны шпалеры.

— Вот пальмы с кедрами, — бормотал он под нос. — Портье что-то говорил о кедрах, растущих в Дорсете. Неподалеку отсюда, им, кажется, больше двухсот с лишним лет…

Сабби тут же оказалась рядом и посветила фонариком из-за его плеча.

— Что ты сказал? — взволнованно спросила она.

— Я сказал, что портье порекомендовал нам съездить в Дорсет…

— Нет, — требовательно произнесла она. — О пальмах и кедрах.

Гил поводил фонариком по гобеленам.

— О, на одном из них были кедры, но на них на всех имеются те или иные растения. Это обычная вещь.

— И пальмы? Ты сказал, пальмы, — перебила его Сабби.

— Да, вот они. Несколько пальм, кедры и два ангела. Ну и что?

— А то, что… спроси себя, кто близ Уэймута хоть когда-нибудь видел пальмы? И где это видано, чтобы пальмы и кедры росли вместе?

Она не стала дожидаться ответа и сама заключила:

— Нигде. Кедры могут расти только там, где зимой холодно, а пальмам нужен тропический климат. Как ты сам бы сказал, это абсолютно не вписывается в систему.

И Сабби пояснила, что во времена Элиаса на коврах изображалось только нечто конкретное, а не вымышленное. В плане людей, деревьев, животных или чего-то иного. Основой тому служили эскизы, полученные от владельцев имений, кичащихся богатством своих угодий. Поскольку можно с большой достоверностью предположить, что гобелены монастырю заказывала местная знать, то и запечатлевалось на них все реально существовавшее.

— У монахов не было причин производить ковры с пальмами. Их никто не купил бы. Никого не интересовало что-то придуманное, — подытожила Сабби.

— Может, именно на этом и строил свой расчет Элиас, — задумчиво произнес Гил. — Гобелен с пальмами никуда отсюда не денется…

— Ибо никто не пожелает приобрести его! — подхватила Сабби и согласно кивнула.

Итак, несмотря на ограниченность своего кругозора и аскетический образ жизни, Элиас ухитрился сообразить, что если ему удастся соткать негодную для продажи шпалеру, то она наверняка застрянет в монастыре. Блестящий замысел, плод истинного вдохновения. Этот Элиас обладал таким складом ума, от какого не отказался бы любой компьютерный сыщик. А ведь он жил почти тысячу лет тому назад.

— Мы отыщем его, — спокойно заявил Гил.

— Что? Свиток? Что ты имеешь в виду?

— Элиас рассуждает как я… ну, как мы. Может быть, даже чуточку лучше, но направление то же. Он покажет нам, где спрятан свиток, потому что мы с ним смотрим на все одними глазами. Он ждал долго… очень и очень долго, — добавил Гил.

Сабби снова вернулась к ковру с кедрами и пальмами.

— Тут только два ангела, — сказала она. — На всех остальных коврах их пять или шесть. Не знаю, что это означает, но ведь это отличие… а?

— Быстро достань бумажник, — скомандовала вдруг она. — Найди банкноту с тайным посланием Элиаса и прочти мне последние строчки. Только слово в слово.

«…Затем небеса распахнутся, и пение ангелов отомкнет сердце праведника, потому что они пропоют ему те же слова, какие пели другим до него. Да будут живы они во веки веков в песне обновления, обещающей длиться и длиться».

— Это единственные ангелы, какие поют, — сказала она. — О'кей. Давай посмотрим еще раз. Затем небеса распахнутся… затем небеса распахнутся?

Следующие слова она произнесла очень медленно.

— Это здесь, прямо здесь, на облаках. О мой бог, это здесь, прямо на облаках.

Гил попытался вглядеться попристальней. На небе шпалеры не было никаких облаков. Ничего, кроме нескольких выцветших пятен.

— Нет, смотри лучше, — настаивала она. — Прямо между ангелами. Видишь, тонкие горизонтальные нити? А между ними облака.

Гил покачал головой.

— О'кей, — упорствовала она. — Просто представь всю картину целиком. А главное, еще не поблекшую от времени. Смотри, эти линии словно бы образуют нотный стан… ну, ты ведь знаешь, как музыканты записывают свои ноты?

Гил уставился на ковер, стараясь понять, что она имеет в виду.

Сабби взяла его за указательный палец и ткнула в несколько пятен на гобелене.

— Вот, вот и вот. Ты что — не видишь? Облака — это ноты мелодии, которую поют ангелы.

С таким же успехом она могла показывать на чистую стену. Сабби оттащила его чуть назад и сфокусировала луч своего фонарика.

— Попытайся еще раз отсюда. Видишь?

Ничего. Она стала раздражаться. Он старался изо всех сил, но ничего не мог разглядеть.

— Посмотри, — настаивала она. — Облака довольно малы по размеру и четко выделяются на картине. Они не заполняют все небо, как на других шпалерах.

Он пытался, он честно силился представить себе то, что она видит, затем, внезапно, это произошло. Маленькие облачка, покоящиеся на мягких линиях, чуть более темных.

— Я вижу. Думаю, вижу. Они просто маленькие, почти как цветочки на пальмах. Не больше, точно? — добавил он.

Ее восклицание испугало его. Решив, что кто-то их обнаружил, он, не раздумывая, направил фонарик в сторону двери в надежде ослепить вошедшего ярким лучом.

Сабби схватилась его за руку и снова направила свет на шпалеру.

— Нет, это здесь… вот оно! — вскричала она.

— Цветущие пальмы, — произнесла она, помолчав. — Итак, это правда.

«Нет времени посвящать его во все, что мне известно», — подумала Сабби, но кое-что ему нужно знать.

— Послушай меня. — Она коснулась его губ ладонью, призывая к молчанию. — Это важно.

И сообщила, что в священных текстах начертано, будто в каждом поколении рождается тридцать шесть праведных душ, цадиков, которые самим своим существованием продлевают дни человечества на земле. Если бы не они, предстающие перед судом Господним, весь род людской оказался бы на краю неминуемой гибели.

Эти праведники не знают друг о друге, точно так же они не имеют представления и о своем собственном предназначении. Будучи невинными, они остаются в неведении относительно исключительной важности их деяний.

Когда эти праведники завершают свою миссию на земле, они узнают, что после их смерти среди тех, кто их любил и с чьей жизнью они соприкоснулись, появятся новые души, которые займут их место.

— Интересный миф, — произнес Гил, не очень-то понимая, каким образом эта история соотносится с поиском свитка, а также с тем, как бы побыстрее отсюда убраться.

— Это не миф. Цадик упоминаем и восхваляем в Библии, в притчах, в псалмах. Библия называет цадика «фундаментом мира», а в Девяносто втором псалме особо отмечается, что цадик, как праведник, будет цвести, подобно финиковой пальме, и вырастет высоким, подобно ливанскому кедру. Вот почему Элиас выткал их.

— Но какое это имеет отношение к свитку? — спросил Гил.

В том-то и фокус, пояснила она. Ладлоу всю свою жизнь провел в поисках документа, который мог указать дорогу к древнему свитку, парному свитку третьей пещеры. Он верил, что свиток третьей пещеры является лишь ловушкой для алчных людей, ложным путем для тех, кто жаждет только богатств и равнодушен ко всему остальному. Да, последняя запись в свитке третьей пещеры открыто говорит о том, что существует еще один медный свиток, в котором содержится ключ, открывающий доступ к чему-то очень и очень ценному. Но упоминание о его существовании стоит после описания десятков тайников с богатствами, причем там же указано, где их можно найти.

— Ты сам говорил, что последняя фраза беседы содержит самую важную информацию. Так и последняя запись медного свитка говорит о другом, более важном документе, который следует отыскать. Улавливаешь? — взволнованно спросила она. — Элиас взывает к цадику-праведнику, чтобы тот отыскал второй свиток и явил миру истинное сокровище, вот в чем все дело.

Гил покачал головой:

— И что же это за истинное сокровище?

— Мы не узнаем этого, пока не вычислим, что означают ноты, и не найдем второй свиток.

ГЛАВА 32

Они были очень близки к завершению поисков; невероятно близки. Они знали, что основная подсказка Элиаса заключена в облачках, которые, словно пятна, покрывали небеса на шпалере. Оставалась одна проблема: ни он, ни она не умели читать ноты.

— Когда мне было семь-восемь лет, меня приблизительно на два месяца усадили за пианино, — запинаясь, сообщил Гил.

Он припомнил, что вроде бы на нотном стане каждая нота записывается на линии или между линиями. Этим его познания и ограничивались. Он ничего не понимал в диезах или бемолях. Однажды он выучил считалку, помогавшую детям запоминать названия нот. Каждое слово в ней начиналось с той же буквы, что и нота, после присказки: «Каждый хороший мальчик делает», но он не имел понятия, что делает этот мальчик, а также нужна ли им эта мнемоника вообще.

— Я знаю расположение нот на клавиатуре, но это все, — внесла свою лепту Сабби, затем пробормотала что-то о слепцах, ведущих друг друга.

Гил скопировал расположение линий и облачков себе на ладонь. Оно все меньше и меньше напоминало ему нотный стан. Что-то было не так. Где-то с минуту он вычислял что, а когда вычислил, то вся музыкальная версия оказалась под большим вопросом.

— Взгляни-ка на нотный стан, — напряженным тоном произнес он. — Там всего лишь четыре горизонтальные линии.

— И что это означает?

Ну, насколько он мог припомнить, в современной нотации используется пятилинейный нотный стан и все ноты располагаются на линейках или между линейками. Раз на шпалере их только четыре, значит, музыкальная фраза записана в четырехлинейной традиции или же, что еще хуже, все это вообще не имеет ничего общего ни с какой музыкой.

— Как и со всем, что мы тут накрутили, — вздохнула Сабби.

— Минутку, в любом случае все не настолько уж плохо. Читая ноты, что делает музыкант? Следует системе, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Предположим, что эти облачка и линии все-таки составляют музыкальную фразу. Пускай мы с тобой не очень-то разбираемся в нотах, зато мы знаем, как они соотносятся.

Сабби выглядела не слишком-то убежденной.

— А если это вообще не музыкальная фраза? — спросила она.

— Тогда все насмарку.

— Итак, что ты предлагаешь? — прозвучал новый вопрос.

— Опробовать эту систему, начиная с каждой клавиши, — ответил Гил.

— Где мы ее опробуем?

— На органе в часовне, — возбужденно выпалил он.

Потом сгреб весь их скарб и двинулся к двери.

— Это что? — с недоверием спросила Сабби. — Чет или нечет? Пан или пропал? Это и есть твой план? У нас осталось менее двух часов!

— Это единственное, что мы можем предпринять, если только ты не придумала чего-то получше.

Гил схватил ее за руку и потащил по темному коридору к часовне. С каждым шагом его походка становилась все стремительней и уверенней. Элиас был с ними, он призывал их поторопиться. Гил знал точно, куда им свернуть, словно он уже тысячи раз ходил по этому лабиринту.

ГЛАВА 33

Двадцатью минутами позже

Часовня Уэймутского монастыря

Гил помотал головой, коря себя за опрометчивость. Как он мог так сглупить? Как мог позволить себе сосредоточиться только на нотах, не поискав запасной вариант? Теперь, когда один час из трех уже прошел, это могло стать роковым упущением.

Если обнаружится, что под тканью, покрывающей клавиатуру органа, нет клавиш или что его огромные трубы не способны издать ни звука, тогда времени на то, чтобы вернуться в комнату с гобеленами и начать все сначала, уже не останется. А де Вриз, то ли в сопровождении ангелов Маккалума, то ли без них, может нагрянуть в любую минуту. Второго шанса не будет.

Сабби держала оба фонарика, пока Гил снимал чехол. Он уже приготовился с вполне понятным разочарованием увидеть ряды покореженных, желтых, покрытых трещинами и частично потерянных клавиш; результат запущенности и износа, чего, конечно, не мог предвидеть даже такой предусмотрительный человек, как Элиас.

Однако зрелище, которое предстало перед ним, свидетельствовало о бессчетных годах неустанной заботливости. Скамья и орган выглядели так, словно кто-то только что их покинул или вот-вот должен вернуться. На панелях не было пятен, их полировка, казалось, блестела даже и в темноте. Клавиши, хотя и пожелтели от времени, были гладкими, чистыми.

Новый страх сдавил ему грудь. Если кто-то тратил столько времени и энергии, чтобы содержать огромный орган в столь замечательном состоянии, разве не мог этот человек случайно нажать комбинацию нот, которую Гил и Сабби обнаружили на шпалере? Он получил ответ даже прежде, чем в его мозгу успел оформиться сам вопрос. Чувство уверенности заставило его улыбнуться.

«Нет, не мог. Элиас позаботился бы об этом. Он бы придумал, как это обойти».

— Вот нота «до», — сказала Сабби, указывая на центральную клавишу. — Это все, что я знаю.

Гил обошел кругом огромные трубы органа и убедился, что они не повреждены. Насколько он мог судить, все соответствовало стандартам. Теперь ему оставалось только нагнетать в трубы воздух, предоставив возню с клавишами Сабби.

Та отвергла его план и сама встала перед трубами на колени, ожидая, когда он усядется на скамью.

— Твоя рука наверняка чертовски болит, — сказала она.

На самом деле боль, казалось, сделалась глубже и как-то распространилась на всю ладонь. Забавно, но до этого момента он едва обращал на нее внимание.

— Ты должен уже ощущать онемение, которое постепенно расползается по руке, — добавила сухо Сабби.

Так оно и было, и у него не имелось причин притворяться, настаивая на обратном.

— Это действует яд олеандра. Если есть возможность, не стоит двигать рукой. И уж конечно, нельзя ее напрягать.

Она попробовала качнуть воздух в трубы.

— Почему? Что произойдет?

Эй, я уже наготове. А ты начинай подбирать ноты. Держи фонарик в зубах, — добавила она. — Тогда тебе не понадобится пускать в ход больную руку.

— Что произойдет, если все же понадобится?

— Не волнуйся, ты не умрешь, — рассмеялась Сабби. — Постой, у меня есть идея получше.

Она порылась в их снаряжении, извлекла то, что нужно, затем плотно примотала фонарик пластырем к его лбу и точно так же пристроила к своему лбу другой фонарик. Затем Сабби вернулась к трубам и снова принялась качать, медленно и ритмично. При каждом нажиме раздавалось мягкое шипение. Воздух, проталкиваясь, начинал резонировать в трубах. Гил вернулся к насущной задаче.

Он надавил на клавиши в той последовательности, какая была изображена на шпалере. И стал ждать, не зная, что должно случиться, но очень надеясь, что что-нибудь как-нибудь где-нибудь произойдет. Ничего не произошло.

Он стал смещаться по клавиатуре, каждый раз используя в качестве начальной следующую клавишу. Поначалу замирая после каждой попытки, словно перед уже сработавшим банкоматом в ожидании еще одного непонятного выброса денег. Но время шло, и он перестал делать паузы.

Сабби улавливала каждый новый подбор и прилагала массу усилий, стараясь, чтобы аккорд звучал поотчетливей. Потом рассердилась.

— При твоей игре, даже если ты что-то сделаешь правильно, мы никогда этого не узнаем. Все превращается в какую-то непрерывную мешанину из нот.

Гил постарался сконцентрироваться. Время истекало. У них оставалось чуть больше часа, а все, чего они добились, это посадили фонарики, а заодно с ними нервы. Хотя Сабби и бодрилась, было видно, что она очень устала. Воздуха теперь едва хватало, чтобы поддержать звучание трех-четырех нот. Он мог бы помочь ей, но онемение ушло из свободной руки, теперь она горела огнем.

Гил снова усилием воли заставил себя сосредоточиться. Но стал только в два раза чаще сбиваться, начиная набирать ноты. Подобно путнику, заблудившемуся в пустыне, ему казалось, что он ходит кругами. Возможно, все это было без толку. Он действовал по наитию, в лучшем случае инстинктивно, и, может быть, шел вообще не в ту сторону.

Он первым услышал это… какой-то рокочущий звук. И отчаянно попытался повторить только что набранную комбинацию.

— Постой! — сказала Сабби. — Шшш.

Гил не обратил на нее внимания. Ему нужно было удостовериться, что он не сбился.

— Постой! — прошипела она.

Звук усилился. Но он превратился в рокот мотора машины, которая приближалась к монастырю.

— Выключи фонарик и не двигайся, — прошептала Сабби.

Она исчезла во мраке. Он увидел, как дверь часовни сначала открылась, а затем быстро закрылась.

Гил соскользнул на пол и замер, прижавшись спиной к скамье. За стеной открыли дверцу машины. Потом раздались приближающиеся шаги, гравий шуршал все громче. К этим звукам добавился тихий стон. И тут же все смолкло. Ощупывая стену, Гил выбрался из часовни и двинулся в темноте к боковой двери, выходу из монастыря. На фоне предрассветного неба явственно виднелся силуэт Сабби. Она склонилась к нижним ступеням, а у ее ног распласталась человеческая фигура, дверца машины все еще была открыта. Гил медленно приблизился.

— Принеси мне пластырь, — приказала Сабби. — И армейский нож. Но сначала потуши фары!

— Быстрее, пока он не пришел в себя. Поторопись! — снова рявкнула она.

Гил колебался. Ему хотелось знать, кто лежит без сознания у их ног. Ему хотелось знать, что с ним собираются сделать. Однако вдруг оказалось, что больше всего ему хочется, чтобы лежащего на земле человека связали, прежде чем он начнет шевелиться. Поэтому Гил побежал в часовню и тотчас вернулся с пластырем и ножом.

— Теперь дай мне что-нибудь, чтобы заткнуть ему рот, — приказала она.

Гил посмотрел на свои ботинки, затем на кулаки. Ничего из этого не подходило. Он полез в карман, вытащил бумажник, немного подумал и снова неуклюже засунул его обратно.

— Ничего нет? Принеси одеяло, — велела Сабби.

Гил вернулся через мгновение.

— Черт побери, кто это?

— Сейчас не время для болтовни.

Она отхватила полосу от одеяла, засунула ее в рот незнакомцу и закрепила кляп куском пластыря. Потом подхватила мужчину под мышки.

— Возьми его за ноги.

Гил скрестил на груди руки и покачал головой. Горячая боль вдруг пронзила раненую ладонь. Он вздрогнул, но выпрямился и с твердостью произнес:

— Я не собираюсь в этом участвовать.

— Ты уже в этом участвуешь. Что скажешь о проникновении со взломом в чужие владения?

— Да, но все-таки взлом не убийство, — ответил он.

Луна выглянула из-за облаков и осветила кошмарную сцену неестественно призрачным светом.

— Не будь ребенком. Он что, выглядит мертвым? — спросила она, указывая на мокрое пятно, которое расползалось между ног незнакомца по его брюкам.

Тошнота волной подкатила к горлу Гила. Беспомощную фигуру, лежащую у его ног, было слишком жутко воспринимать и как случайную жертву, и как врага. Еще хуже было очевидное равнодушие Сабби.

«Она много практиковалась».

Тошнота усилилась.

— Кто он? — спросил Гил.

— Просто работник. Приводит тут все в порядок, подготавливает монастырь для экскурсий, — объяснила Сабби. — Предполагалось, что он не появится в ближайшие полчаса.

— Ты знала, что он приедет? — с недоверием спросил Гил.

— Леди-экскурсовод упоминала о нем, когда мы бродили по саду. Он ее зять.

— Ужасно.

Сабби говорила таким тоном, которым обычно сообщают, почему обед задерживается на десять минут.

Я так понимаю, приняв в расчет показания парня из магазина, который любопытствовал, зачем нам так много всего, твой приступ диабета во время экскурсии, а также вот это, — она показала на неподвижную фигуру у своих ног, — полиция легко вычислит, кто виновен во взломе. А одеяло — прекрасная улика вместе с отпечатками наших пальцев на пластыре.

— Так сотри их! — воскликнул Гил.

— С клейкой стороны тоже? — спросила Сабби. — У нас чуть больше часа. Ты хочешь продолжить болтовню или заняться делом, чтобы отыскать свиток?

Она повернулась и снова двинулась в часовню. Гил в три шага догнал ее.

— А как же быть с ним? И с машиной?

— Я хотела устроить его поудобней на заднем сиденье, но ты же не захотел участвовать в этом, поэтому, полагаю, он полежит на гравии, пока здесь не появится дневная экскурсия. К тому времени мы уже уберемся отсюда. Со свитком или без него.

— Дневная? И никто не хватится его раньше?

— Нет, он алкаш, — отрубила Сабби.

И, несмотря на темноту, деловито поменяла батарейки в фонариках, так сноровисто, словно видела ночью, как днем.

— Знаешь, в чем проблема? — спросила она.

«Проклятая прямолинейность!»

— Нет, не во мне, — заметила Сабби, словно подслушав его мысли. — В тебе.

— Во мне? — спросил Гил с недоверием.

— Да. Ты сказал, что работа в критических обстоятельствах дается тебе лучше всего, но уже час провел за органом, действуя весьма методично. В рамках логики ты сыграл все, что мог. И все впустую.

Она была права. Как только он разглядел облака на шпалере, то пошел тем же путем, какой выбрал бы любой идиот. А Элиас адресовался не к идиотам.

Гил вдруг четко понял, что делать. Светало, но он сознавал, что время у них еще есть.

— Вот, возьми эту банкноту и снова прочти мне последнюю часть послания, — сказал Гил. — Начни с абзаца про небеса.

— «Затем небеса распахнутся, и пение ангелов отомкнет сердце праведника…»

— Да, хорошо. Мы уже это сделали, теперь остальное, — поторопил ее Гил.

— «…потому что они пропоют ему те же слова, какие пели другим до него. Да будут живы они во веки веков…»

— Вот оно! — воскликнул Гил. — «…Те же слова, какие пели другим до него».

— Тем, кто жил раньше?

— Дневник может и написан на латыни, но свиток-то создавали во времена Иисуса, он должен быть составлен на древнееврейском!

— Или на арамейском. Справа налево… — тихо добавила Сабби.

— Точно. Мы подбирали ноты не в той последовательности.

Гил уселся на скамью и подождал Сабби, пока та занимала свое место у труб.

— Качай! — велел он.

Его ум был ясен и сосредоточен. Он припомнил всю комбинацию нот, чтобы чего-нибудь не упустить при перестановке, после чего повторил затверженное, но уже в перевернутом виде. Справа налево — как пишут евреи, сохранив верность манере письма тех, кто жил много раньше Элиаса.

Ничего не происходило, пока он не добрался до шестой ноты комбинации. В тишине раздался резкий скрежещущий звук, затем он сменился громким лязгом, который наполнил часовню. Колеса, приспособления, противовесы, пребывавшие в неподвижности почти десять веков, со скрипом пришли в движение.

Алтарь зашатался. Библия поползла к его краю, как и большой крест, лежавший с ней рядом. Гил вскочил с органной скамьи и, светя себе фонариком, привязанным к голове, подхватил одной рукой крест, покрытый изумительной гравировкой, а другой Библию. Боль пронзила раненую ладонь и метнулась к плечу. Покров алтаря соскользнул ему под ноги, он подхватил его здоровой рукой, и как раз вовремя, чтобы успеть отскочить от надвигавшейся на него тяжелой плиты.

Сабби шагнула к нему и осветила своим фонариком пол у него под ногами. Большое темное прямоугольное отверстие зияло там, где мгновение назад располагалась каменная плита. Она наклонилась, чтобы вглядеться. Свет ее фонарика выхватил из тьмы каменную лестницу, уходящую в подземелье. Они стояли рядом, пытаясь раздвинуть взорами тьму за пределами световых пятен. Плита резко остановилась.

Гил медленно положил на снова обретший недвижность алтарь Библию и крест, потом снял с головы фонарик. Осторожно направляя его луч раненой рукой и сжимая здоровой руку Сабби, он начал спускаться в темный провал, который почти тысячу лет ожидал этого мига.

ГЛАВА 34

Несколькими минутами позже

Алтарь часовни

Гил двинулся вниз, в подземелье. В ноздри вошел запах плесени. Луч его фонарика моргнул и начал тускнеть. Теперь он едва освещал пару футов пространства. Основная часть лестницы оставалась во тьме. На восьмой ступени он добрался до пола, выпрямился и внезапно стукнулся головой о потолок. Удар был неожиданным, сильным. Грубый влажный камень рассек кожу макушки, резкая боль отдалась в шею и плечи. Гил инстинктивно повернулся и пригнул Сабби вниз, чтобы ее не постигла та же участь, однако, вспомнив, что она на целый фут ниже его, тут же отпустил ее руку и позволил себе рухнуть на пол, ибо болевой шок был силен.

— Не залеживайся, — сказала она. — У нас не так много времени, чтобы столь бездарно его терять. Лучше встань и наклонись, но так, чтобы голова находилась выше сердца. Это не даст шишке набухнуть.

— Армейские навыки, а? — бросил Гил.

Здоровой рукой он обследовал шишку, выросшую на его голове, и сел, мокрый и грязный. Знакомый запах крови уже не давал повода гадать, что его порождает.

На этот раз Сабби воздержалась как от острот, так и от дальнейших инструкций. Полная тишина позволяла представить, что похожий на склеп погреб поглотил ее.

«Мы здесь нежеланные гости. Я чувствую это. Как тех парней, которые обнаружили гробницу Тутанхамона, нас с ней убьют…»

— Нечего заводить ту же песнь, — сказала Сабби, словно прочитав его мысли. — Элиас хотел, чтобы ты здесь оказался. Все, что ты делаешь, это идешь по хлебным крошкам, которые он рассыпал за собой.

Неожиданное, необъяснимое умиротворение снизошло вдруг на Гила. С ним теперь было все в порядке. Даже более чем в порядке. Нет, они не являлись тут незваными гостями, наоборот. Монах, который так долго ждал, чтобы они завершили то, что он начал, выражал им свое одобрение.

Гил медленно поднялся на ноги и принялся водить фонариком по сторонам, стараясь рассмотреть погреб полностью. И скорее ощутил, чем увидел, что он пуст. Его сердце упало.

— Не понимаю. Если здесь ничего нет, зачем тогда Элиас выкопал эту яму? — спросил он.

В его голосе слышались нотки отчаяния.

— Не будь идиотом, — ответила ему Сабби. — Элиас не стал бы рыть такую громадную яму для одного свитка. Даже если бы он по какой-то причине замыслил нечто подобное, то не смог бы исполнить свой замысел незаметно для остальной братии. Без вариантов, это один из десятков схронов, которые уже были вырыты до него. Эти старые монастыри кто только не грабил. Французы, испанцы, даже пираты. После каждого такого нашествия монахи, оставшиеся в живых, обычно опять отстраивались, добавляя тайные ходы к уже существующим, для того чтобы при очередном нападении спрятаться там или что-нибудь спрятать. В результате возникал целый лабиринт подземных тоннелей, беспорядочно проложенных под монастырем, подобно ходам в муравейнике. Монахи также часто выкапывали примитивные дополнительные бессистемно разбросанные погреба на тот случай, если другие их убежища обнаружат, чтобы переждать и начать все сначала. По прошествии веков об этих разрозненных погребах забывали. Держу пари, что Элиас обнаружил один такой погреб и, сообразив, как засекретить вход в него при помощи музыкального пассажа, нашел отличное место для того, чтобы спрятать свиток.

— Итак, если свиток и можно где-то отыскать, так только здесь? — с надеждой спросил Гил.

— Да, — ответила Сабби, — если только кто-нибудь не опередил нас.

Она двинулась вперед, следуя за уже помаргивающим лучом фонарика и тщательно обследуя стены, покрытые каплями влаги и темными пятнами непонятной растительности.

— Пахнет смертью, — заметила она.

«Смертью мечты. Прости, Элиас. Все выглядит так, словно кто-то уже побывал здесь до нас».

Гил продолжал водить своим фонариком туда-сюда и по наиболее возможной дуге несмело двигался в противоположную от Сабби сторону. Это была пустая затея, но все же надо было осмотреть все еще раз. Может, они все же найдут какую-нибудь подсказку вроде той, на какую набрел тот, кто обнаружил свиток раньше их.

Он задел что-то правой ногой. Что-то что лежало на полу в углу, причем так, что он наверняка прошел бы мимо, если бы полагался только на тусклый свет своего фонарика. Гил выпрямился от изумления и снова стукнулся головой о потолок. Но он даже не обратил на это внимания. Что-то сказала Сабби. Это тоже не имело значения. Он опустился на колени. Прямо на холодную грязную твердь, чтобы получше вглядеться. И увидел что-то маленькое. Темное, покрытое той же плесенью, какая господствовала на стенах. Луч его фонарика сделался ярче, затем стал гаснуть. Он яростно потряс фонарик, чтобы оживить его хотя бы ненадолго, тот вспыхнул еще раз и погас окончательно.

— Сюда! — позвал Гил.

Сабби уже была рядом.

— Прямо здесь, у моих ног.

Просмоленный деревянный ящичек стоял на плоском камне размером с поднос. Лоскуты темной ткани, которые как-то еще держались на нем, придавали ему вид огромной заплесневевшей буханки хлеба, а не бесценного сокровища. Дерево на углах сгнило, фонарик Сабби освещал ядовитую зелень. Впрочем, смола все еще скрепляла дощечки, и ларчик невозможно было открыть так, чтобы не повредить. Они присели на корточки, чуть не стукнувшись головами, стараясь в бледном неверном свете рассмотреть все детали. Фонарик Сабби моргнул и погас.

— Проклятье! — воскликнула она. — Похоже, они втюхивают туристам просроченные батарейки, — пробормотала она себе под нос.

Они стояли в темноте, а обещанное сокровище лежало у их ног. Гил ломал голову, что делать дальше. Сабби сообразила первой.

— Камера, — вскричала она.

— Великолепно! Вспышка даст нам достаточно света для того, чтобы довершить дело.

— Нет, — пояснила Сабби. — Я имею в виду, что нам надо сделать несколько фотографий. У нас должны быть доказательства подлинности находки. Кроме того…

— Фотографии можно подделать, — не подумав, возразил Гил, затем махнул рукой. Если она хочет фотографии, она их получит. А он, в любом случае, получит свет.

Сабби осторожно двинулась к ступеням. Через мгновение она окликнула его уже сверху:

— Готов? Я собираюсь снимать прямо отсюда.

— Да.

Первая вспышка была ослепительной. Гил закрыл глаза слишком поздно, но, пока перед его глазами рассеивалось оранжевое пятно, успел прикинуть, как получше оберечь их находку. Сабби все снимала. Потом он на ощупь завернул ящик в одеяло и, поднявшись, сунул сверток под мышку.

Удивительное тепло заструилось от того места, где тючок прижимался к его боку, затем оно добралось до спины. Сабби продолжала щелкать камерой, чтобы осветить ему путь.

— Не стой столбом. Двигайся к ступеням, — скомандовала она.

Но он все не мог сойти с места и не мог объяснить почему. Он словно бы ослабел от восторга и в то же самое время был полон сил. Руку, которая жарко пульсировала после того, как Сабби не очень-то деликатно вытащила из нее занозу, теперь приятно покалывало. Инстинктивно Гил поднес рану ко рту. Тепло перешло на его губы, разлилось по горлу и вокруг шеи, вокруг черепа, вокруг груди. Его сердце встрепенулось, сделав резкий толчок, а затем снова забилось в медленном, но мощном ритме. Никогда еще он не чувствовал себя так хорошо.

С тючком под мышкой Гил двинулся к тусклому столбу света, струившемуся из часовни. Только выбравшись из темноты, он, казалось, сделал первый вздох. Воздух был ароматный, прохладный, и это наполнило его таким чувством радости, какого он еще никогда не испытывал в жизни.

Не ощущая ничего из того, что ощущал ее спутник, Сабби принялась распространяться, что им как-то надо бы вернуть на место плиту, а потом кое-что еще раз отснять, чтобы все правильно задокументировать.

Стены часовни словно бы источали свечение. Переполненный нежностью Гил терпеливо ждал, пока она закончит свою литанию со всеми этими «мы должны, мы должны, мы должны…».

«Она сейчас просто на взводе. И, строя планы, снимает возбуждение».

— Плита закроется, и этот погреб снова будет предан забвению, — мягко сказал он. — Не волнуйся.

— Почему ты так в этом уверен?

Он не ответил.

Следуя его указаниям, Сабби снова заняла свое место у труб, а Гил восстановил в уме ключевую комбинацию нот. Она возникла в мозгу мгновенно, без какой-либо заминки, так, словно он с ней сживался в течение долгих лет. Именно эта фраза заставила плиту сдвинуться с места и открыть доступ в тайник.

Одной рукой поглаживая ящик, стоявший рядом с ним на скамье, Гил набрал эти ноты на клавиатуре органа, но в обратном порядке. Потайные механические устройства и вороты привели в движение каменный постамент, и тот скрыл под собой все следы погреба, оставив только несколько свежих царапин на плитах пола.

Сабби что-то облегченно пробулькала. Гил остался спокойным. Он знал, что так все и выйдет, словно сам Элиас нашептал ему это на ухо.

— Я сейчас вернусь, — сказала Сабби.

Она исчезла за дверью, а спустя пару мгновений вновь была рядом. По ее словам, сторож все еще не пришел в себя.

— Ты уверена, что с ним все в порядке? — спросил Гил.

Она проигнорировала вопрос и подхватила рюкзак.

— Ты готов? — спросила она. — Неси ларец сюда. Здесь светлей.

Гил вслед за ней перебрался к окну.

Они осторожно срезали с ларца смолу и аккуратно откинули древнюю крышку. Под ней покоилось сокровище, за которое Элиас и его названый брат отдали свои жизни. Послание, две тысячи лет ожидавшее случая явить себя миру.

Хотя Гил и держал раскрытый ларец в руке, он не решался дотронуться до свитка. Сабби тоже колебалась. Прикоснуться к нему казалось кощунством. Первый рассветный луч прошел сквозь стекло. И свиток, на протяжении тысячи лет не видевший света, отразил лучи солнца, приветствуя его мягким сиянием.

Гил взял руку Сабби и нежно положил ее на свиток, позволив гласу древности войти в нее и заговорить с ней.

ГЛАВА 35

День десятый, рассвет

Уэймут, дорога к монастырю

Сабби заметила их издалека.

Мгновением раньше вход в гостиницу манил скитальцев к себе, обещая предоставить им как прибежище после долгой и трудной ночи, так и возможность не спеша изучить невероятную находку. Теперь же, после краткого монолога Сабби, тот же самый фасад казался ширмой, скрывающей охотящихся за ними убийц.

Она присела на корточки возле мусорной кучи и потянула за собой Гила. Вонь от отбросов была ужасающей.

— Не издавай ни звука, — прошептала Сабби. — Дыши ртом, и тогда не будешь ощущать запаха. Их двое. Вон там, на маленьком пятачке, где кончается живая изгородь и начинаются деревья. — В подтверждение своих слов Сабби ткнула вдаль пальцем. — Один маленький. Второй большой и тяжелый. Верзила не выглядит шустрым, а маленький выглядит, и это надо учесть.

Гил прищурился, пытаясь в свете раннего солнца разглядеть их воображаемых преследователей.

Двое мужчин перед входом в отель. Вот и все. Может, они ждут кого-то. Гил попытался воззвать к ее благоразумию. Она была непреклонна. Они не могут вернуться в отель.

— Я сижу здесь рядом с помойкой просто потому, что тебя доняла паранойя.

— Шшш, — предостерегла она. — Послушай, ты все время талдычишь, что надо доверять интуиции. Теперь то же самое говорю тебе я.

Гил вынужден был согласиться, что с логикой у нее не все плохо. Мужчины стояли футах в пятидесяти от автобусной остановки и стоянки автомобилей, куда подъезжали такси. Если бы они встречали кого-то, то можно было бы выбрать с десяток гораздо более удобных мест. Они разговаривали, но при этом каждый прилежно поглядывал, что творится у собеседника за спиной. Столь странное поведение ничем другим объяснить невозможно. Более того, добавила Сабби, она просто знает, зачем они тут.

— Им нужны мы… и вот это. — Она положила на рюкзак руку, словно защищая его драгоценное содержимое. На горле ее билась жилка. — Господи, не могу поверить, что они отыскали нас так быстро. Я думала, у нас есть еще время… по крайней мере до полудня.

— По крайней мере до полудня… для чего? — прошептал он.

Сабби проигнорировала его вопрос.

— Расслабься и следуй за мной.

Гил начал возражать, но она отмахнулась:

— Держу пари, на таком расстоянии они неспособны разобрать, мы ли это. Успокойся и делай, как я говорю, — приказала она. — Иди медленно, но так, чтобы это не выглядело нарочито. Прими невозмутимый вид. Не спускай с меня глаз, однако веди себя так, будто мы незнакомы. Если я вдруг остановлюсь, делай то же. И держись примерно футах в тридцати от меня. Если что-нибудь произойдет, хватай рюкзак в охапку и беги что есть силы. Но не в том же направлении, что и я… если я буду способна бежать.

— Что?

— На счет три. Раз, два…

Сабби вскочила и зашагала по улице. Прочь от отеля, туда, откуда они пришли. Как было приказано, Гил последовал за ней. Он обернулся, чтобы посмотреть на мужчин, но то место, где они только что стояли, уже опустело.

Гил вернул голову в прежнее положение, чтобы сообщить эту приятную новость Сабби, но та исчезла. В один момент, скорее всего, в одном из уличных зданий. Он подавил волну паники. Может, стоит вернуться назад и посмотреть, куда она могла деться? Нет, лучше пойти вперед до какого-нибудь прохода межу домами. Возможно, Сабби ждет его там.

Сильная рука схватила его за рукав свитера, вторая зажала ему рот. Его спиной затащили в небольшой переулок. Гил попытался устоять и, балансируя на одной ноге, второй лягнул нападавшего.

— Отличная работа, Шерлок, — прошептала Сабби, потирая ушибленную голень. — Давай за мной, мы выскочим на соседнюю улицу.

Удача была на их стороне. Переулок тянулся на три квартала и увел их далеко в сторону от отеля и мрачных фигур. Сабби подтолкнула Гила к пойманному ею такси.

— Где мы можем плотно позавтракать? — спросила она у водителя.

Ресторанчик «Ля Мезон» находился в пяти минутах езды. Там обслуживали уэймутскую деловую элиту, которая старалась свести к минимуму горечь утренних свиданий с клиентами, подслащивая ее французской выпечкой, щедро сдобренной девонширскими сливками.

К тому времени, когда водитель закончил петь дифирамбы тамошней кухне и ругать цены, они прибыли на место.

— Нам надо где-нибудь пересидеть. Там, где людно, но достаточно тихо, — сказала Сабби Гилу. — Эта забегаловка подойдет.

Людно, не людно, но Гил был благодарен Сабби за выбор убежища. Он не обедал накануне и очень проголодался. Заманчивые запахи заполняли фойе, в желудке у него заурчало от предвкушения. Воображаемые враги Сабби на какое-то время отступили, ему надо поесть. А уж после того, как он насытится, настроения ему не испортит даже перестрелка с самим крестным отцом; по крайней мере, он умрет счастливым.

Метрдотель позволил себе презрительно оглядеть их джинсы и свитера, явно показавшиеся ему неуместными. Быстрый взгляд в журнал регистрации заказов выявил также и неуместность их неожиданного визита. Хмурый вид распорядителя свидетельствовал, что оба проступка подразумевают солидную компенсацию. Сабби сначала вложила банкноту в руку метрдотеля, а затем нежным голоском, таким, какого Гил от нее ни разу не слышал, попросила содействия. Она объяснила, что в их внешней нереспектабельности повинна авиакомпания, потерявшая их багаж, и добавила, что страдает от гипогликемии и может упасть в обморок, если тотчас же не поест.

Их немедленно усадили за столик и заверили, что персонал предупредят относительно ее нездоровья. Несколько занятых столиков находились вне пределов слышимости, чтобы, вероятней всего, создать приватную обстановку для проведения деловых переговоров.

Молодой человек с прыщавым лицом принес им дымящийся кофе и осведомился, не предпочитают ли они чай. Его сменил неприветливый, раздраженный официант.

Гил сделал заказ быстро, не задумываясь, что выбирать, лишь бы было погорячей и побольше. Дожидаясь возвращения официанта, он стал обдумывать, как бы получше вывести разговор на обсуждение последнего припадка паранойи напарницы.

Внезапно Сабби напряглась всем телом и бросила странный взгляд через его плечо.

— Не смотри, — произнесла она тихо. — Я имею в виду, не смотри в прямом смысле. Просто продолжай улыбаться и говорить.

— Хорошо, — ответил Гил, оскалившись в широкой фальшивой улыбке. — На что я не должен смотреть?

— Этот человек только что прошел мимо. Он вошел позже нас, но уже сидит. Что-то не так.

— Да? Он устроился через два столика, — заметил Гил. — Может, он выдумал себе болезнь почище твоей гликемии или сунул метрдотелю побольше. О, вот еще что. Может, он просто заказал себе столик! — с сарказмом добавил он.

Сабби проигнорировала его тон.

— Я так не думаю. Я заглянула в список заказов. Очередные клиенты должны прибыть через час. Кроме того, я почти уверена, что видела его в поезде, а затем вчера днем в отеле.

— Что же в этом странного? Возможно, он здесь по делам, так же как и все остальные.

Гил указал на других посетителей французского ресторанчика, тихо переговаривающихся между собой.

— Он преследует нас, — заключила Сабби. — И он не из той пары, что поджидала нас у отеля. Это плохо.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но когда кто-то кого-то преследует, разве он не делает это скрытно, стараясь, знаешь ли, не попадаться преследуемому на глаза? — рассмеялся Гил.

— Нет, если он не слишком сообразителен или если хочет, чтобы его заметили. Кроме того, — добавила Сабби, пожав плечами, словно для того, чтобы завершить обсуждение этого вопроса, — ему тоже надо где-то питаться.

По просьбе Гила сначала им подали яйца с сосисками. В следующий свой подход к столику официант сделал попытку забрать у них тарелки с еще не доеденной пищей, видимо намекая, что рассиживаться тут не стоит. Он с грохотом снял крышку с французских тостиков и скривился, когда Гил отклонил чрезвычайно вежливое предложение подлить ему кофе погорячее из боязни обжечь себе нёбо. Сабби продолжала сидеть молча и наблюдать.

— Скажи мне, что он сейчас делает, — велела она.

Гил бросил взгляд через плечо Сабби и доложил преувеличенно трагическим тоном:

— Ну… сейчас с ним происходит нечто весьма подозрительное. Он… да, он завтракает. Очень странно, если ты это имеешь в виду. Нет, ты только представь, он ест те же яйца с сосисками. А еще, вот ведь наглость, запивает их бренди.

— Я иду в дамскую комнату, — сказала Сабби, поднимаясь. — Просто сиди и смотри, не последует ли он за мной.

— Ты же велела не смотреть, — сказал Гил.

— Оставайся на месте, — повторила она, продолжая глядеть Гилу в глаза. — Пожалуйста.

Сабби встала, проворковала что-то Гилу и, довершая иллюзию того, что они — влюбленная парочка, легко поцеловала его в лоб, а затем устремилась в заднюю часть ресторана.

Гил уставился на мужчину через два столика от него. Среднего возраста, без особых примет, выглядит как настоящий британец. Бедняга просто сидел в одиночестве, читал газету и продолжал насыщаться. Гил прикрыл глаза, сдаваясь навалившейся вдруг усталости. Это была очень долгая, невероятно долгая ночь. Его тело молило о сне.

Он смежил веки, как ему показалось, всего на мгновение, затем встрепенулся. Мужчина, не доев и половины заказанного, встал со своего места и двинулся в том же направлении, что и Сабби.

Гил мог бы придумать бесконечное количество объяснений этому факту, начиная со случайного стечения обстоятельств и кончая тем, что у парня неожиданно прихватило живот. Также вся эта сцена сильно напоминала ему его первое свидание с Сабби и Ладлоу.

Гил следил, как мужчина движется к комнатам отдыха. Возможно, Сабби появится раньше, чем тот скроется из виду, и поймет глубину своей глупости. Тут некий намек на выпуклость под левой рукой уходящего заставил сердце Гила забиться быстрей. Точно такие же выпуклости он видел под куртками охранников у входа в музей.

«У него под мышкой оружие».

Больше никакого сарказма, никаких шуточек. Гилу открылась неприглядная правда. В то время как он старательно отгонял от себя все, о чем говорила Сабби, она пыталась спасти жизнь им обоим, а также по возможности сохранить свиток. Впрочем, он не был уверен, что второе для нее не важней. Он смеялся над ней, потому что, проклятье, это было проще, чем признать ее правоту. По сравнению с ценностью свитка их жизни не стоили ничего или слишком мало.

Тут он по-настоящему испугался. Не за себя… ну, не только. Кто бы ни был этот мужчина, она его интересовала гораздо больше, чем Гил. Вот он тут сидит, свиток у него в рюкзаке, в то время как этот молодчик отправился по ее следу.

«Отправился по ее следу!»

Он должен что-то придумать. Он может позвать метрдотеля и сказать ему… что? Что человек с оружием отправился в туалет? Он может побежать следом и предупредить ее или помочь ей, если она нуждается в помощи. А что тогда делать со свитком?

«Проклятый свиток! Я должен оставаться при нем».

Он и остался. Он сидел, храня молчание, и ждал, совершенно несчастный, просто потому, что именно об этом она просила его. Прежде чем выйти из-за стола, она любовно поцеловала его в лоб и попросила: пожалуйста, оставайся на месте! Что бы ни произошло. И вот что-то происходит, а он впервые не пытается своевольничать и что-то предпринимать.

Прошло несколько минут. Сабби появилась, лицо ее было бледным, но держалась она спокойно.

— Ты в порядке? — с облегчением спросил Гил. — Знаешь, у меня есть обыкновение терять в ресторанах людей, отлучившихся в туалет.

Его голос замер, он припомнил, как нервничали тогда Сабби и Ладлоу и какая судьба поджидала профессора менее чем через сутки. Более серьезным тоном Гил попытался начать снова:

— Итак, он последовал за тобой?

— Не имеет значения.

— Не имеет значения, что он последовал за тобой, или не имеет значения…

Появился официант и вручил им счет, показывая, что больше не намерен ничего подавать, затем он исчез.

Она пояснила, что им надо убить примерно час времени до того, как откроется прокат автомобилей. Слово «убить» прозвучало так, как не звучало никогда прежде.

— А как насчет того, чтобы поехать обратно поездом? — с надеждой спросил Гил.

— Обратного поезда нет до самого вечера. Мы поедем на машине.

Снова появился официант. Сабби предъявила еще один дорожный чек и передала его на подпись Гилу. Он поколебался, пожал плечами, затем без всяких возражений поставил на нем имя Ладлоу. Что значил еще один подлог в добавление к списку его преступлений?

Официант чуть не взашей вытолкал их за дверь и захлопнул ее за ними, довольный тем, что сумел избавить ресторан от столь нежелательных посетителей. Они стояли на оживленной улице в надежде поймать проезжающее мимо такси. Оружие Сабби было спрятано где-то у нее на теле, в этом Гил был уверен. Но с оружием или без него и с рюкзаком на плече он никогда еще не ощущал себя таким уязвимым.

Начали волной прибывать следующие клиенты, некоторые на такси. Довольные вновь обретенным ощущением защищенности, они скользнули на заднее сиденье автомобиля. Только там Гил с удивлением осознал, что Сабби так и не сказала ему ничего об участи человека, который последовал за ней в туалет. Впрочем, и он, в свою очередь, тут же выбросил из головы эту мысль и никогда больше потом не встречал этого парня.

ГЛАВА 36

Несколько часов спустя

Прокат автомобилей в Уэймут-Дорсете

Им нужен седан повышенной комфортности, сказала Сабби. Автомобиль, достаточно просторный, чтобы позволить ей развернуть свиток.

— Нечего и пытаться исследовать исторический документ на заднем сиденье малогабаритной двухдверной мыльницы, — добавила она.

Оплачивая прокат машины, Сабби предъявила кредитную карточку на имя Сарками. У Гила в голове зазвенел колокольчик. Насколько он мог припомнить, так звали художника по металлу, о котором она говорила. Великого искусника или как там его? В общем, того малого, который, как бы там ни было, познакомил ее с Ладлоу.

Гил предпочел не спрашивать, как у нее оказалась кредитная карточка Сарками. В любом случае она не сказала бы ему правды. А даже если бы и сказала, он бы, возможно, ей не поверил, так какая разница? Кроме того, если кредитная карточка этого Сарками поможет им убраться поскорей из Уэймута, кому какое дело до всего остального?

— Я сяду на заднее сиденье и попытаюсь заняться переводом, — сказала Сабби. — Ты поведешь. Помни о своей руке, — добавила она мягко. — Держи ее как можно выше.

Гил удивленно посмотрел на нее, затем опустил взгляд на рану. Где-то в суете, должно быть, пластырь отклеился, а тампон потерялся. Он вытянул руку, чтобы она сама взглянула на то, чего он не мог объяснить.

Колотая рана, какую нанес ему вонзившийся в ладонь сучок олеандра, прежде воспаленная, вздутая, теперь была едва видна. Нездоровая краснота совершенно исчезла, а с ней и боль, и онемелость, свидетельствовавшие о распространении яда растения.

Сабби, никогда не видевшая, чтобы заживление шло так быстро, ошеломленно воскликнула:

— У тебя, должно быть, потрясающий иммунитет.

— Иммунитет не срабатывает против ядов, необходимо противоядие, которое мне никто не вводил, — заметил Гил. После ранения, насколько он помнил, боль и оцепенение постепенно росли на протяжении ночи. И когда он подхватил крест, сползавший с зашатавшегося алтаря, рука совсем разболелась. Но как только он взял в руки ларец, мучения прекратились.

Гил потянулся, чтобы потрогать шишку на голове — напоминание о неосторожном соприкосновении с каменным потолком погреба. Он уже знал, что там обнаружит, еще до того, как его пальцы коснулись макушки. Никакой шишки, никакой боли. Ни на опухоль, ни на ссадину не осталось даже намека.

Гил удивленно покачал головой. Сабби согласно кивнула. Не было нужды облекать в слова то, с чем они столкнулись.

Им предстоят часа два езды, сказала она. Три, если прибавить еще час, который им потребуется, чтобы пересечь Лондон. Как только они доберутся до окрестностей Лондона, она укажет безопасный путь к нужному месту. Пока же ему придется править машиной и ориентироваться самому. А ей необходимо сосредоточиться на работе со свитком. Следует извлечь его из ларца так, чтобы не повредить ни того ни другого.

— Ларец понадобится для идентификации, если до нее дойдет дело, — сказала Сабби.

В довершение ко всему может оказаться, что свиток сделан из столь же тонких листов меди, как и свиток третьей пещеры. Тогда развернуть и перевести его в движущейся машине будет еще трудней, чем она себе представляла. Но, добавила она, у них нет выбора. Существует нешуточный повод для беспокойства. В дневнике Элиаса говорится, что в его времена свиток, вывезенный из Кумрана, сочли богохульным. Несомненно, что-то в нем тогда казалось противоречащим основным положениям христианства. Проблема же заключается в том, что нет иного способа выяснить, явит ли это послание нечто новое и захватывающее для современного восприятия.

— Интерпретации того, что подразумевалось под учением и деяниями Христа, изменялись от века к веку. И то, в чем некогда усматривали святотатство, теперь может восприниматься как дань традиции или норма, — заключила Сабби.

На деле же не имеет значения, чьи взгляды в современном мире поддержит найденный свиток. Ценность возможного обретения учения Иисуса, учения, которое он продиктовал сам тому, кто жил рядом с ним, столь велика, что трудно это себе и представить.

Гил взглянул на нее в зеркало заднего вида.

— Это может поставить на уши многих, — сказал он.

— Только если верить тому, о чем Элиас пишет в своем дневнике, — заявила она.

Он еще раз удивленно взглянул на ее отражение в зеркале.

— И если верить тому, о чем повествуется в свитке, — произнесла она без всякого выражения.

— Какая же причина лгать у Элиаса или у автора свитка? — спросил Гил. — Что это могло дать им обоим?

— А какие причины лгать имеются у любого из нас?

Сабби пожала плечами. Гил снова вернулся к вдумчивому управлению автомобилем, а она к свитку, который уже принялась разворачивать. Слово за словом ей открывалось послание. Оно наполнило ее радостью, затем печалью. История о коварном предательстве перекликалась с ее собственной историей, но обещала обновление и сулила спасение. Когда молодая женщина убедилась, что свиток можно разворачивать без вреда для него, она принялась переводить древний текст вслух. Чтобы Гил тоже мог разделить с ней прикосновение к той величайшей истории, что никогда еще не была поведана никому.

ГЛАВА 37

За тридцать три года до распятия

К юго-западу от Иерусалима

Главная дорога из Хеврона в Египет

Лучших пеленок, чем те, которые приготовили для новорожденного, молоденькая служанка не видела никогда. Челядь сплетничала, будто хозяину подарил эту ткань римский генерал такого высокого ранга, что его принимал без доклада сам Понтий Пилат.

Девушка радовалась тому, что ей посчастливилось служить в доме столь известного господина, чья дружба ценилась дороже трофеев, захваченных в римских кампаниях. Она даже позволила себе погладить краешек исключительного материала, на какое-то мгновение вообразив себя хозяйкой этого великолепного дома, являвшегося средоточием роскоши и всех наслаждений, какие только можно купить за деньги.

Неожиданный резкий крик, который издала госпожа, мгновенно пробудил молоденькую девушку от ее грез. Она повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как повитуха вытянула в этот мир окровавленного младенца.

— Эта битва последняя, которую он ведет в своей жизни. Маленькому ублюдку просто нечего больше желать, — сказала старая кухарка кормилице.

Обе женщины стояли в дверях и наблюдали за происходящим.

Молоденькую служанку такое жестокое замечание заставило покраснеть, однако она понадеялась, что госпожа ничего не услышала. Девушка вызвалась помочь вымыть и завернуть ребенка в его первые шелковые пеленки, и все ее беспокойство прошло.

Хаггаи Бен Ашер ожидал у фонтана во внутреннем дворике, отдав предпочтение одиночеству. Крик первенца принес ему желанное облегчение. Ребенок жив. Сегодня родился сын дома Ашеров, его имя, с благословения Господа, будет Миха.

Больше двух десятилетий они с супругой в огромных количествах прилежно глотали настойки с бальзамами, рекомендованные им целителями, но беременность не наступала. Вполне осведомленный, что еврею запрещено, а что нет, он уже начал помышлять о том, чтобы взять вторую жену для того, чтобы быть уверенным, что его наследство достанется его потомкам. Но теперь, хвала Господу, все было в порядке.

Он трудился усердно, преуспел в торговле и собрал множество золота и серебра, но до сих пор не мог возвестить о том, что не доставляло ни малейших хлопот самым невежественным из селян, о рождении сына, прекрасного красавца сына.

Находясь вне дома, среди своих друзей, Хаггаи обвинял свою жену в том, что у них нет детей, однако, будучи в одиночестве, не раз задавался вопросом, не прогневал ли он чем-нибудь Господа. Может, его страсть к стяжательству была чересчур непомерной. Но ведь подобно и деду своему, и отцу, он лишь искал гарантий тому благополучию, которое обеспечивается богатством. Поскольку и золото, и земли в эти тревожные для Иерусалима времена можно было, если понадобится, обменять на свободу, а то и на жизнь иудея. Теперь же пронзительный крик младенца наполнил его сердце радостью, и он знал, что Господь, конечно же, улыбается ему.

Некоторые считали его изменником, одним из тех, кто примирился с врагом, кто лояльно настроен по отношению к римлянам. Другим казалось, что он благоволит только к тем, кто равен ему по рождению. Третьи утверждали, что поскольку он торгует с фарисеями низшего и среднего классов, то повернулся спиной к наследию саддукеев. В действительности же ему совсем не было дела ни до одной из сект и до их бесконечных толкований закона, ниспосланного иудеям. Однажды все пойдет так, как шло на протяжении предыдущих столетий, еще до римской оккупации, когда в мире насчитывалось едва ли восемь держав, могущественнее иудейского государства. Те же самые злопыхатели тогда первыми попросят у него помощи, денег, которые он с таким трудом скопил, умоляя его употребить заработанные им богатства на спасение их недостойных жизней.

Нет, у него совсем нет времени ни на то, чтобы принимать участие в религиозных спорах, ни на то, чтобы защищать себя от нападок. Он человек практичный, а теперь уже и семейный, и он отлично знает, как далеко могут завести философствования перед мечами римлян. Да и большое количество длинных завистливых языков делали жизнь в Иерусалиме не слишком приятной. Жена уже жаловалась на то, что слуги совершенно отбились от рук, и хотя он не стал поддакивать ей, но знал, кто распускает самые глупые слухи.

Теперь все это изменится. Он перевезет своего новорожденного сына и жену в большой дом, возведенный на берегу моря невдалеке от Кумрана. Строительство столь крупного здания дома вдали от Иерусалима было достаточно необычной затеей. Друзья и домашние предостерегали его, что такое решение будет сопряжено с лишениями для жены и для сына, но Хаггаи был уверен, что деньги все им предоставят. Кроме того, он радовался своей независимости и питал надежду, что переселение подальше от осуждающих взглядов позволяет считать его выбор разумным.

Огромное поместье, которое дожидается Хаггаи с его женой и младенцем Михой, тем не менее обречено пустовать под присмотром единственного слуги до того времени, пока Цезарем Августом не будет закончена перепись и не определится сумма налога. Если бы царь Ирод не выговорил еще один год отсрочки для проведения переписи, то его сын мог бы родиться уже в новом доме. Но и без того это счастье! Вдобавок Хаггаи вынужден был признаться себе, что задержка с переездом дарит ему возможность еще год не платить ничего за обладание таким большим домом, и это само по себе тоже способно сделать человека счастливым. Да, все идет просто прекрасно. Как и должно идти. Он ведь усердно трудился ради такой жизни. И это правильно, что ему дано наслаждаться ею теперь.

В шести милях от дома Хаггаи в яслях раздался пронзительный крик другого только что родившегося младенца. Здесь не было ни служанки, чтобы помочь, ни прекрасных свивальников, в которые можно было бы завернуть дитя, не было и перспективы переселиться в большое загородное поместье, где ребенок нашел бы приют и заботу. Однако и здесь, как и в доме Хаггаи Бен Ашера», царила огромная радость из-за появления первенца, здорового, сильного, перед которым лежала вся его жизнь.

ГЛАВА 38

День десятый, позднее утро

К северо-востоку от Уэймута

Северная окружная дорога на Лондон

— Почему ты перестала читать? — спросил Гил.

— Потому что и Миха прервался, сообщив о рождении второго ребенка. Кроме того, мне нужно в туалет. Тормозни на ближайшей заправке.

Гил кивнул в знак согласия. В любом случае, они нуждались в горючем, но его беспокоило еще кое-что. Остановка даст ему возможность проверить свои подозрения. Нет нужды до того говорить ей что-либо. Да, совсем незачем, решено.

— Итак, что ты думаешь обо всем этом? — спросил он.

— Трудно сказать, — ответила она. — Мой арамейский неплох, но грубоват, а переводческие программы совсем бесполезны. Если второй ребенок окажется… Лучше скажи, что думаешь ты?

Гил поправил зеркало заднего вида и в десятый раз за довольно короткое время внимательно оглядел дорогу у них за спиной.

— Видишь ли, я полагал, что в основе текста найденного нами свитка лежит чья-то автобиография. По крайней мере, Элиас недвусмысленно намекал на то в своем дневнике. Тем не менее автор повествует о ком-то и ни слова не говорит о себе.

— Он и не собирался, — сказала Сабби.

И тоном слишком уж самодовольным, по мнению Гила; принялась выкладывать все, что знала, о причинах появления на свет текстов от третьих лиц. По всей вероятности, заявила она, история, изложенная в свитке, является все-таки автобиографической. Однако две тысячи лет назад никто и не подумал бы описывать свою жизнь от первого лица. Рассказ всегда велся как бы о ком-то. Термин «первое лицо» вообще не был известен.

— Представь себе евангелия Нового Завета. Подумай, как бы странно звучало, если бы Лука написал: «Итак, в тот день мы с Иисусом обсуждали то-то и то-то, а эта женщина подошла к нам…» В те времена все излагалось так, словно свидетелем каких-то событий был некто, а не автор, хотя тот мог лично принимать участие в них. Даже спустя тысячу лет Элиас описывал сожжение на костре своего названого брата точно в той же манере, и лишь последняя часть рассказа, где он повествует о своих чувствах, выбивается из нее. Являя собой не просто что-то необычное, а нечто совершенно неслыханное. Что могли отнести к ереси, — добавила вдруг она.

— Таким образом, вполне естественно, что автор свитка повествует о собственной жизни так, словно ее прожил кто-то другой? — спросил Гил.

— Да, но учти еще, что две тысячи лет тому назад никому ничья жизнь не казалась особенно интересной. Сама идея, что биография любого из нас достойна того, чтобы остаться в истории, является современной концепцией. Если задуматься, насколько незначительным в этом плане две тысячи лет назад представлялся себе человек, то в ту пору записать историю своей жизни да еще начертать ее на медном свитке вообще никому бы и в голову не пришло, если только…

— …если только эта история не казалась исключительно важной… — продолжил Гил.

— …или кто-то в этой истории не являлся настолько важной фигурой… — подхватила Сабби.

— …что о ней нельзя было не рассказать, — заключил Гил.

— Точно.

Больше обсуждать было нечего. Приходилось ждать, что поведает свиток.

Они на скорости приближались к заправке. Гил давил на газ до тех пор, пока не домчался до съезда. Там, не включив сигнальные огни и практически не притормозив, он свернул с автотрассы.

— Эй, — встрепенулась Сабби. — Мне бы хотелось, чтобы хоть что-нибудь уцелело.

— Ты сама или свиток? — поддел ее Гил, а затем уже серьезно добавил: — Именно об этом я и пекусь.

Он продолжал смотреть в зеркало заднего вида в поисках черного городского такси, которое болталось за ними последние двадцать минут. Ни одна из машин не свернула к заправке. Гил бросил взгляд на шоссе. И как раз вовремя, чтобы заметить, как черное такси пронеслось в сторону Лондона. Очевидно, угроза существовала только в его голове.

Он наполнил бак, пока Сабби была в туалете, а затем, когда она возвращалась к машине, сделал ей знак, что тоже сходит кое-куда.

Зеленый седан не привлек бы его внимания, если бы не странное совпадение. Номерные знаки авто были красными. Как и на их машине, и на том черном такси, какое попортило ему нервы. Мочевой пузырь может и подождать. Сабби нельзя сейчас оставлять в одиночестве.

— Я думала, ты собираешься облегчиться, — заметила она, удивленная тем, что он так быстро вернулся.

— Скажи-ка мне кое-что, — попросил он, нажимая на газ. — У всех прокатных машин в Англии красные номера?

— Никогда раньше этого не замечала, — ответила она. — А что?

Не стоило волновать ее по пустякам.

— Просто любопытно, — сказал он. — Ребенком я любил возиться с автомобильными номерами. Не имеет значения.

Сабби пожала плечами и вернулась к переводу.

Он вел машину, и взгляд его был больше прикован к зеркалу заднего вида, чем к дороге впереди. Хотя никаких автомобилей позади не было, Гил знал, что их реально преследуют. Ответить же на вопрос, кто преследует их и в какой машине, он не мог. Пока не мог.

Прошло полчаса, прежде чем Гил осознал, что не заплатил за бензин, который нес его к Лондону. Он улыбнулся и пожал плечами.

«Просто добавьте это к моему списку».

ГЛАВА 39

За семнадцать лет до распятия

На полпути между Медебой и Вифлеемом

Миха сдерживал слезы до тех пор, пока не добрался до пещеры. Оказавшись внутри ее, в безопасности, в месте, о существовании которого никто, кроме него, не знал, он смог позволить себе роскошь дать волю своим чувствам. Слезы ручьями хлынули по его покрытым пылью щекам. По крайней мере, он не доставил им удовольствия видеть, что они довели его до рыданий. Кроме того, прошло уже три года с его бармицвы, и даже если деловые приятели отца все еще относились к нему как к юнцу, он считался взрослым среди своих сверстников-иудеев. Правда, некоторые из его ровесников уже были женаты, а один даже обзавелся собственным сыном. Однако все они, будучи учениками в мастерской отца Михи, вели себя большей частью как сорванцы, а не как юноши, следующие за взрослыми, ища их внимания.

В то утро, демонстрируя великую доблесть, трое старших сыновей самого старого партнера отца заставили Миху спасаться бегством. Все они вдруг решили превратить свои только что выкованные мечи в метательные копья и окружили маленького козленка. Каждый по очереди метнул клинок в перепуганное животное, в конце концов козленок подполз к матери, истекая кровью и блея. Он умер, мечи торчали из его тела.

Когда Миха закричал на буянов и велел им прекратить свои дикие выходки, они вытащили мечи из мертвого козленка и направили их на него. В другое время они, возможно, крепко подумали бы, прежде чем поднимать руку на сына самого Хаггаи, но в тот момент буйство играло в трех братьях так, что последствия их совершенно не волновали.

Иона, старший коваль его отца, направил буянов в другую сторону, так что у Михи было достаточно времени, чтобы скрыться. Его отец пришел бы в ярость, узнав о том, что сделал Иона. Хаггаи придавал большое значение умению мужчины отвечать жестокостью на жестокость. Еще пуще он бы прогневался, если бы узнал о тех наставлениях, которые Иона давал его сыну. Миха, помимо всего прочего, как наследник самого богатого в округе дома, был предназначен для гораздо более великих свершений, чем те, какие являлись уделом обыкновенного коваля.

Для Михи, однако, часы, проведенные в обучении у кузнеца, были самыми лучшими в его жизни. Иона учил его смотреть на мир через кусок металла, через умение в нужный момент к нему прикоснуться.

— Нет-нет, — восклицал Иона. — Не долби так серебро. Металл как женщина, его надо согреть нежностью, только тогда он станет мягким, податливым и будет двигаться, как ты захочешь. Запомни, с металлом, как с женщиной, или же как с самой жизнью, нужно дождаться правильного момента. Это самое важное и самое трудное из умений. Терпение, все время терпение, — добавлял Иона и ерошил волосы Михи. — В этом и заключается разница между настоящим ковалем и ремесленником. И точно так же все это верно для хорошего мужа, если ты собираешься таким стать.

Иногда замечания Ионы были Михе непонятны. Не имели смысла также и едкие выпады коваля против варварского обращения с бедняками или рабами. Однако в последующие годы мудрые наставления Ионы осветили Михе жизненный путь, они вели его, когда рядом не было никого, кто мог бы дать ему совет или утешить.

Если бы только отец Михи прознал о взглядах старого коваля как на премудрости своего ремесла, так и вообще на мироустройство, это могло бы стоить тому жизни. Утверждения Ионы, что ко всем людям следует одинаково относиться, были недалеки от ереси.

Миха чувствовал, что его мать знала о тех часах, которые он проводил с Ионой, но она, видимо, предпочитала не обращать на это внимания. Миха никогда не говорил о том ни с ней, ни с кем-либо еще. Не обронил он ни словечка и тогда, когда ему сказали, что Иона умер, и тогда, когда никто не счел нужным объяснить, почему это произошло, и даже тогда, когда тела усопшего почему-то не оказалось нигде. Даже тогда Миха сохранил их секрет, молча скорбя и отчаянно пытаясь припомнить те мудрые советы, которые дарились ему в течение череды лет. Во многих отношениях Иона был для Михи отцом больше, чем Хаггаи.

Голоса мучителей Михи не залетали под своды пещеры, где он сидел посреди набора своих инструментов и металлических драгоценных листов. Он глубоко вздохнул. Они никогда не найдут его здесь.

Миха взял первый попавшийся брусок меди и потянулся к деревянному молотку, знакомому ему так же, как и его собственные руки. Он с нежностью положил металл на плоский камень, служивший ему наковаленкой, и позволил себе погрузиться в гипнотический ритм ковки. По мере того как медный лист истончался, обретая восхитительный глянец, исчезала и горечь обиды.

Казалось, так было всегда. Хотя он жаждал признания и товарищества всем своим сердцем, и то и другое было всего лишь иллюзией, как и звезды. Их легко увидеть, но невозможно взять в руки. Что проявляется слишком в одном, не преуспевает в другом. Несмотря на немалое время, которое он проводил с ессеями в их соседнем селении, эти ревнители веры продолжали считать его чужаком. Иона сказал, что они никогда не станут доверять Михе, потому что его отец богач, но Миха знал, что дело не только в этом.

Хотя Миха к ним и тянулся, во-первых, из уважения к их готовности сострадать и другим идеалам, а во-вторых, потому, что ими так восхищался Иона, он не мог заставить себя принять их аскетизм. Нет, поначалу жизнь ессеев, лишенная материальных благ и интимных утех, представлялась ему достойной альтернативой богатству и могуществу его отца. Однако спустя какое-то время Миха осознал, что даже среди самых религиозных людей алчность не исчезает, она попросту меняет форму, и жадность к вещам превращается в жадность к духовным вещам.

Даже среди юных сирот и изгоев, которых принимали к себе ессеи и которые жили далеко не в таких условиях, в каких жил последний слуга отца, положение молодого человека в общине измерялось преданностью его служения Господу. Не имело значения, что он нещадно издевался над теми, кто его приютил, хотя никто больше в мире не пожелал поделиться с ним ни пищей, ни кровом. Не имело значения, что он ничего не делал ни для детей, ни для товарищей-сподвижников, которые отнеслись к нему как к своему. Коль скоро подобный приемыш в своей праведности как на словах, так и на деле следовал воле Господней ревностней других, то среди ессеев он становился самым уважаемым членом общины. Миха считал неправильным придавать такое большое значение религиозному рвению человека и столь малое отношению того же человека к своим собратьям-людям. Он никогда бы не смог стать ессеем.

В то же самое время он никогда бы не смог вообразить себя ни саддукеем, постоянно устраивающим тайные заговоры, стремясь во имя Всемогущего к власти, ни фарисеем, увлеченным бесконечными спорами по поводу пустяков, которые предположительно доказывают, кто из них и насколько более остальных рьян в своем служении Господу. Богу, который, по мнению Михи, казалось, отдалился от нужд и борений всех тех людей, которые поклонялись ему.

Грудь Михи полнилась необъяснимой жаждой. Он жаждал обрести друга, наперсника, неважно, мужчину там или женщину, просто кого-нибудь, кто смог бы понять его, полюбить, позаботиться о нем, молодом еще человеке, пытающемся в глубинах своей души определить значение и ценность жизни. Кого-нибудь, чья заботливая душа тоже мечтала бы о равенстве для всех людей и осмеливалась бы лицезреть справедливость в том же равенстве для женщин, слуг и даже рабов.

Его мечты были для него таким же бременем, как и богатство отца, потому что первые манили Миху постичь мир, а второе мешало ему это сделать. На деле он не был свободен и боялся, что не станет таковым никогда. Он был слишком многим обязан отцу, который задаривал его столь щедро, что даже сын римского центуриона мог бы ему позавидовать. Еще существовал долг по рождению перед матерью, младшими сестрами и домашними слугами, перед всеми теми, кто рассчитывал, что он займется финансовыми делами семьи и станет им опорой в их старости.

Его будущее, полное открытий и приключений, продали на торгах в обмен на существование под бременем обязательств задолго до того, как он узнал значение этих слов. Выхода не было. Его удел мало чем отличался от участи самых жалких из иудеев, которых римляне порабощали. Все находились в плену у кого-то. Единственное отличие было в том, насколько хорошо обустроена та или иная тюрьма. Когда он поделился этим суждением с Ионой, старый мастер побледнел от страха.

— Никогда не говори ничего подобного своему отцу, — жестко предостерег он. — Это станет для тебя крахом. Никогда больше даже не думай об этом.

Иона был прав. Говорить о подобных вещах означало пересечь негласную черту, которая, как всем известно, существует в любом человеке, столкнуться с чем-то немыслимым, что сделает невозможным дальнейшие отношения. Если бы он попытался объяснить свои мысли отцу, если бы он только намекнул, что несколько недоволен той жизнью, которую с таким тщанием выстраивал для него Хаггаи, он бы опорочил ту цель, к какой тот стремился. И это ничего хорошего не принесло бы.

Когда бремя ответственности перед многим начинало слишком давить на него, Миха уединялся в пещере и работал с металлом. В то время как мастера отца выковывали мечи, чтобы отнимать жизнь, Миха изготавливал только приятные вещи, которые в процессе своего преобразования не могли никому нанести вреда.

В полумраке пещеры Миха продолжал глухо постукивать по медному листу. Ритм ковки успокаивал его, он представлял себе, как бредет свободно в лучах солнца, высокий, смелый, несущий мир и истину своим собратьям, а затем восходит на небеса, где его поджидает великодушный Господь.

Мысли о небесном своем попечителе сменились мыслью о попечителе вполне земном, возможно даже пребывающем теперь в ярости, поскольку он дожидается сына, совсем позабывшего о давно уже запланированном праздновании его дня рождения. Мать Михи Руфь наверняка уже беспокоится и то просит его отца набраться терпения, то успокаивает его сестренок, то молится, чтобы никакая внезапная хворь не поразила ее первенца.

В этот знаменательный день отец пообещал исполнить желание Михи и взять его с собой в поездку по Великому шелковому пути. Теперь Хаггаи, конечно же, сожалеет о своем обещании, и то, что Миха задерживается, может вполне резонно позволить ему перенести путешествие на будущий год. Быстро отложив в сторону свою работу, Миха выбежал из пещеры, как только убедился, что его никто не увидит.

ГЛАВА 40

День десятый, полдень

К северо-западу от Уэймута

Северная окружная дорога на Лондон

Сабби подняла глаза от свитка и поймала взгляд Гила в зеркале заднего вида.

— У нас проблема, — сказала она.

— «Проклятье, откуда она узнала?»

Гил примерно с полчаса наблюдал за зеленым автомобилем, следовавшим за ними. С того момента, как они покинули заправку, тот держался через машину от них. Хотя дорога меняла направление и солнце больше не бликовало на ветровом стекле движущегося сзади седана, разглядеть водителя ему все же не удавалось.

Пытаясь прояснить ситуацию, Гил включил аварийные огни и пополз медленней. Седан тоже замедлил движение. Сомнений больше не оставалось. Их преследовали, и водитель не собирался скрывать от них этот факт.

— Есть предложения? — спросил Гил.

— Да, думаю, нам надо разрезать его на полосы, — произнесла она, не отрывая взгляда от свитка.

— Что?

Сабби повторила свое предложение.

— Ненавижу это делать, но другого выхода нет, — добавила она.

— Как мы сделаем это в движущемся автомобиле?

— Я не собираюсь это делать сама. Здесь я не эксперт. Однако помнишь, я рассказывала тебе о человеке, который делает оттиски для музея? Он наверняка сможет сделать и это.

— Что? Разрезать свиток? — недоверчиво спросил Гил.

— Разумеется, свиток. А о чем, ты думаешь, я говорила? Я могу перевести еще кое-что, совсем немногое, но могу сказать по тому, как туго он свернут, что точка, в которой мы можем повредить его, уже где-то рядом. Его придется разрезать на полосы, как и свиток третьей пещеры.

— Я думал, мы говорим о машине, которая преследует нас, — сказал Гил.

Пока он пытался оградить ее от тревог, она взвешивала, надо ли разрезать свиток. Пришло время вернуть ее к реальности, в которой они теперь пребывали.

— Что? Ты имеешь в виду зеленый седан? — спросила, даже не оглянувшись, Сабби.

Гил кивнул головой.

— Не волнуйся. Он не приблизится к нам на шоссе.

— Ты знаешь, кто это? — с надеждой спросил Гил.

— Нет, — ответила Сабби и вернулась к переводу.

— Тогда откуда такая уверенность? — спросил Гил. Он взглянул в зеркало заднего вида, дожидаясь ее ответа.

— Армейский опыт, — буркнула она и снова взялась за свиток.

— Послушай, мне правда жаль прерывать тебя, — с сарказмом заметил Гил, — но мне бы очень хотелось знать, кто меня преследует с намерением нанести мне ущерб. Итак, что произойдет, когда мы свернем с шоссе?

Сабби вздохнула, раздраженная тем, что ей не дают заняться делом.

— Первое, он преследует не тебя. Ему наплевать, жив ты или мертв.

— Это успокаивает.

— И правда, должно бы.

— Итак, ему нужен только свиток, — сказал Гил.

— И я, — добавила она.

— Почему ты?

— Потому что я одна из лучших переводчиц, если только ты придаешь значение мнению де Вриза, хотя об этом и не сказано в моем досье. А теперь могу я вернуться к тому, что я делаю лучше всего?

— Что произойдет, когда мы съедем с шоссе? — гнул свое Гил.

— Ты покатишь направо.

— Не будь задницей. Что произойдет со свитком и с тобой?

— Там и посмотрим, — ответила Сабби.

— О, и это все?

— Все.

ГЛАВА 41

За семнадцать лет до распятия

Медеба, к востоку от Соленого моря

Празднование дня рождения Михи никак не отразилось на деловых планах его отца.

— Сначала мне надо остановиться в лавках двух моих клиентов. Затем, если у нас будет время, мы немного отдохнем в доме Саула Бен Симона. Есть много дел, которые мне надо обсудить с ним, поэтому я хочу, чтобы ты там занялся чем-то своим. Сходи в город или еще куда. Если младший сын Саула… как там его… да, Товия… так вот, если он дома, вы сможете поиграть с ним.

Было бесполезно говорить отцу, что он вышел из возраста, когда «играют» с другими мальчиками. И даже если бы ему захотелось заняться чем-то подобным, вряд ли он выбрал бы Товию себе в компаньоны. Малец на три года моложе его и, по слухам, вдобавок похож на девчонку. Михе невыносимой казалась сама мысль о бездарно потерянном вечере, проведенном в стараниях уклониться от попыток этого Товии выведать у него какие-нибудь скандальные новости, чтобы их завтра вдоволь посмаковать. Однако желания Михи значения не имели. Его отец не считался ни с его мнением, ни с тем, чем он предпочел бы заняться в тот или иной день. Юноша склонился и похлопал гарцующую под ним лошадь, к которой он испытывал гораздо больше чувств, чем к родителю, всегда скакавшему впереди него, и удовлетворился молчаливой неприязнью к отцу.

К тому времени, когда они прибыли в дом Саула Бен Симона, уже стало темно. Однако в городе было людно, все праздновали отмену римских налогов, сделавшихся такими огромными, что в воздухе запахло бунтом. Иудеи сочли отмену своей победой, но Миха полагал, что триумф их недолговечен. Через несколько месяцев римляне введут новый налог. Он будет меньше, но распространится гораздо шире и со временем понемногу начнет расти. Но не до такой степени, чтобы вызвать мятеж. Умный ход, к вящей выгоде римлян.

У ворот дома Симона их встретил томный юнец. Все надежды Михи на то, что ему удастся избежать общества Товии, улетучились. Мальчик, как оказалось, не только жаждал втянуть Миху в разговор, он заявил, что весь вечер дожидался его, чтобы пройтись с ним по городу и весело провести время.

— Празднуют отмену налога, ты знаешь, и все допоздна будет открыто, — радостно объявил Товия.

Следующий час Миха промучился, таскаясь по улицам за мальчишкой, который непрестанно трепался о каких-то бессмысленных деяниях каких-то глупых людей.

Для того чтобы подкрепиться, а также избавиться от вызывающей раздражение бесконечной болтовни своего спутника, Миха предложил ему выпить и поесть хлеба в ближайшей лавке. Вместе со своим неугомонным подопечным он устроился на низеньком каменном ограждении, откуда можно было свободно рассматривать веселящуюся толпу. Мальчик беззаботно махал рукой большинству проходивших мимо мужчин, после чего те торопились побыстрей скрыться с глаз. Подкрепившись, Миха обнаружил, что спутник уже не так сильно раздражает его.

— Эй, глянь-ка туда, — сказал Миха, ткнув мальца локтем в бок.

Четыре молоденькие девушки прогуливались без всякого сопровождения. Самая хорошенькая из них бросила на Миху кокетливый взгляд. Она оглянулась, проходя мимо, и торжествующе улыбнулась, убедившись, что он смотрит ей вслед.

Настроение Михи улучшилось. Это было забавно.

— Давай-ка поищем девчонок! — сказал он, но затем вспомнил об ограниченных предпочтениях Товии.

Казалось, мальчик с каждой минутой все больше совел, а у Михи не было никакого желания вести его домой. Для того чтобы взбодрить Товию, Миха попытался развлечь его.

— Глянь-ка вон на тех дуралеев, — рассмеялся он, тыкая пальцем в пару гуляк, тщетно пытавшихся управиться с тремя ослами. — А каковы те красотки! — добавил он, показывая на двух едва одетых блудниц, которые открыто демонстрировали свои более чем богатые прелести.

Мальчик кивнул, но он почти спал.

Внезапно Михе показалось, что веселящаяся толпа куда-то в один миг девалась. Ему на глаза попался молодой человек примерно его возраста, медленно шествовавший по улице мимо того каменного ограждения, на котором сидел вместе с Товией. Незнакомец в шумной праздничной толчее вел себя так, словно был совершенно один. Люди вокруг него и повсюду пьяно смеялись и выкрикивали непристойности. Некоторые толкали и пинали тех, кто подворачивался им под руку, причем беспричинно. Другие, испытывая нетерпение и раздражение, сыпали оскорблениями в адрес тех, кто их задевал. Молодой же человек проходил сквозь толпу без всяких усилий. Он двигался с такой безмятежностью, какой Миха прежде ни в ком еще не встречал.

Наряд незнакомца, ничем не украшенный, праздничным, судя по всему, не являлся. Юноша был облачен в простой длинный халат белой шерсти, волосы его словно бы оплетал головной убор неизвестного Михе образца.

— Кто это, Товия? — спросил Миха и снова толкнул своего компаньона в надежде его разбудить. — Глянь, вон там, посреди улицы.

— Я мало знаю о нем. А почему ты спрашиваешь? — заинтересовался мгновенно проснувшийся в предвкушении чего-то забавного Товия.

— Просто потому, что он странно выглядит. Интригующе, что ли.

— Интригующе!

Товия понимающе ухмыльнулся.

Не в том смысле, маленький испорченный негодник, подумал Миха. Однако, зная, что Товия выложит больше сведений, если понадеется, что сможет что-нибудь получить взамен, придержал свой язык и кивнул.

Товия загорелся, решив, что у них одни и те же склонности, и поведал Михе все, что знал.

— Его зовут Иешуа Бен Иосиф, — весьма энергично заговорил он. — Говорят, будто перед самым его рождением было провозглашено, что на свет должен появиться царь иудеев и, представь себе, не где-то, а в Вифлееме. — Товия похихикал над абсурдностью самой этой мысли и продолжил: — Говорят также, что храмовые священники провозгласили, будто этот младенец послан исполнить пророчество мессии, и, когда царь Ирод услышал о том, он пришел в ярость. И приказал искать младенца во всех домах Вифлеема. А еще, правда, не знаю, насколько это верно, но вроде бы именно по этой причине Ирод распорядился умертвить всех первенцев мужского пола, родившихся примерно в то время. Я не имею в виду, что это как-то связано с Иешуа, но кто его знает, ведь и он тоже родился тогда. В любом случае, за день до избиения, как называют эту расправу домашние, родители Иешуа сбежали в Александрию, где тайно жили в доме богатых родственников отца Иешуа.

— Он одет не как богач, — сказал Миха рассеянно.

Он все еще не мог отвести взгляд от медленно движущейся фигуры, которая, казалось, скользила в толпе.

— Говорят, он презирает богатство. Хотя мог бы стать состоятельным человеком, если бы захотел. По общему мнению, он неплохой плотник, довольно приличный оружейник и хороший рыбак, однако только тогда, когда ему приходит охота этим заняться.

— Он не выглядит как человек, который уклоняется от труда, — пробормотал Миха себе под нос.

— Ну… из того, что я слышал, он скорее странный, чем ленивый. Его семья перебралась обратно в Назарет, когда Иешуа было примерно два года, но он до сих пор носит одежду тех мест, где жил.

Миха рассеянно кивнул головой.

— Его странности касаются не только одежды. Он нарывается на большие неприятности, вот! — довольно заявил Товия.

Миха, заинтересовавшись, повернулся к нему.

— Что ты имеешь в виду под неприятностями?

— Он ведет себя как учитель, подвергающий сомнению мудрость высших священнослужителей. И наживает себе могущественных врагов, если ты понимаешь, что я имею в виду, — со смешком добавил Товия. — Взять хотя бы его пылкие выступления против римских налогов да и против собратьев-иудеев, которые, как он утверждает, корыстолюбивы, а любая прибыль, по его мнению, есть преступление, ибо плодит нищету. Все это, разумеется, и закрепило за ним репутацию записного смутьяна. А он между тем умоляет людей подготовиться к пришествию Царствия Божьего и отречься от ложных пророков. Самый опасный из тех, кого он чернит, это первосвященник Анания, который, по заявлению Иешуа, тянет своего сына и зятя вслед за собой вверх по иерархической лестнице храма.

Остановившись лишь для того, чтобы перевести дух, Товия придвинулся (слишком близко, на взгляд Михи) к слушателю и продолжил:

— Я знаю, это не мое дело, но, по слухам, когда он молится, то говорит напрямую со своим Небесным Отцом. И заявляет, что молиться можно и в поле, и на склоне горы, и в роще точно так же, как в храме. Разве такое придется по нраву священникам, а?

Сердце Михи заколотилось от сильного возбуждения. Как может его ровесник, лишенный богатств, которые одни только и способны обеспечить его безопасность, не бояться бросить вызов столь почитаемым всеми жрецам?

Однако, по словам Товии, и римляне, и священники были отнюдь не единственной мишенью Иешуа. Он отвергал фарисеев, говоря, что они лицемерны и бесчестны. Он не находил добрых слов и для саддукеев, которые, по его мнению, богатели за счет страданий других. Он ухитрился нажить врагов даже среди ессеев, хотя многие из них не могут понять, что он пытается им втолковать.

Внезапно имя Иешуа прозвенело колокольчиком в отдаленном уголке мозга Михи!

— О, Иешуа? А ведь он мне тоже известен! Старый Абидан Бен Аод говорил о нем только вчера. По его словам, этот Иешуа непременно закончит тюрьмой! — добавил Миха.

— Скверная вещь, — заметил Товия с самодовольным смешком.

В своем возбуждении Миха потерял из виду предмет их дискуссии. Разглядывая толпу, он обнаружил, что Иешуа нигде нет. Сохранился лишь образ этого необычайного юноши, так и пылавший теперь в памяти Михи.

— Может, с ним и случатся неприятности, но их будет гораздо больше, если он не прекратит делать глупости, — с важным видом подвел итог Товия. — Попомни мои слова, Миха, ты еще услышишь о нем!

ГЛАВА 42

День десятый, полдень

Деловой район Лондона

— Если со мной что-то случится, тебе следует знать кое-что, — заявила Сабби.

Гил, следуя ее инструкциям, только что на большой скорости проскочил перекресток и уже завершал запрещенный разворот на 180 градусов, когда она вдруг затеяла обсуждение своей близкой кончины.

Зеленый седан затерялся из виду благодаря безумному вождению Гила.

«Она права. Я справляюсь».

— Послушай, не могли бы мы обсудить это, когда доберемся до места? Если ты все-таки когда-нибудь решишься сказать мне, где оно, — добавил он.

— Выйди и дай мне сесть за руль, — отрубила она.

Он проигнорировал это. Дорога через сотню футов заканчивалась.

— Куда? — спросил Гил. — Налево или направо? Куда?

— Направо и не очень резко. Я пытаюсь уложить свиток обратно в ларец. Но теперь он туда не влезает.

— Что дальше? — спросил он.

— Глядя на указатели, дуй в сторону, — сказала Сабби. — И дай мне знать, когда мы проедем пару кварталов.

Было бесполезно втолковывать ей, что он никогда здесь не бывал. Откуда ему знать, когда они проедут эти несчастные пару кварталов? Она пыталась затолкать свиток в сгнившую, распадающуюся шкатулку. Непростая задача, учитывая, что тот стал в два раза больше, после того как она развернула его.

— Черт с ним, — услышал он ее бормотание, затем с удивлением увидел, как она вытаскивает откуда-то два больших магазинных пакета из непромокаемой бумаги. Сабби запихнула кое-как сложенный свиток в один пакет, а древнюю шкатулку — в другой.

Удовлетворенная, она села и выглянула из-за плеча Гила.

— Хорошо, мы почти на месте, — сказала она, когда они подкатили к вокзалу.

«Итак, мы сядем в поезд».

Создавалось впечатление, что зеленый седан будет долго искать их машину.

— А теперь делай в точности, как я скажу, — медленно произнесла Сабби. — И хоть раз в жизни не задавай мне вопросов.

Гил инстинктивно бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

«Вот он, словно мы никогда от него и не отрывались».

Зеленый седан опять сел им на хвост, но на этот раз не собирался висеть там на расстоянии корпуса или двух. С каждой секундой он приближался. Меньше чем через квартал их нагонят.

— Давай направо, — крикнула Сабби. — Сейчас!

Гил повернулся посмотреть, свободна ли улочка.

— Сейчас! — прошипела Сабби.

Он сжал зубы и крутанул руль, не зная, какой автомобиль может двигаться им навстречу.

— Теперь вперед, неважно как, прямо по кочкам. Не тормози, не сворачивай, просто дуй до горы.

Два поребрика и три «лежачих полицейских» слегка встряхнули их, но Гил автоматически делал все, как приказано.

— Теперь припаркуйся и выходи, — скомандовала Сабби, когда они подкатили к вокзальным перронам. — Брось ключи. Двигай за мной.

Гил бросил машину и побежал. Несколькими большими прыжками он нагнал ее. Она неслась во весь дух, волоча два магазинных пакета. Они вбежали в вокзальное здание, промчались по скользкому полу, миновали билетные кассы.

Ему не хватало дыхания спросить ее, куда они мчатся. Да это было, собственно, и не важно. Он ведь не собирался выдвигать свои предложения, а уж тем более отстаивать их.

Водитель седана выскочил из машины и бросился в погоню. У Сабби с Гилом было какое-то преимущество, но когда-нибудь им предстояло остановиться, и Гил никак не мог взять в толк, что может дать эта дурацкая гонка.

Сабби неслась к вращающейся входной двери. Но по мере приближения к ней она, видимо, поняла, что медленно вращающаяся конструкция со столь же неторопливо двигающимися людьми для них просто капкан. Она заколебалась, затем кинулась в сторону. Гил чуть было не налетел на нее. Она повернулась, оттолкнула в сторону большой контейнер с мусором, который перегораживал дверь из стекла и металла, и с силой ударила в створки плечом. К его удивлению, от удара дверь разошлась, и в тот же миг они с Сабби оказались на улице возле автостоянки.

Большое черное такси привело Гила в изумление. Оно буквально прыгнуло к ним, чуть их не переехав, взвизгнули тормоза. Когда обе дверцы авто распахнулись, Гил приготовился к самому худшему. Однако Сабби повалилась на переднее сиденье и приказала ему лезть в салон.

— Захлопни, захлопни дверцу, — скомандовала она, когда машина тронулась с места.

И они покатили, удаляясь от преследователя, от вокзала, просто уносясь прочь.

ГЛАВА 43

За три года до распятия

Вифиния, восточнее реки Иордан

Независимо от того, какое положение принимал Миха, спина у него постоянно болела. Летние одежды прилипали к телу и закручивались вокруг торса. Душный воздух, наполненный пылью и запахом испражнений животных, заполнял его легкие. Надо бы радоваться тому, что он может ехать на своем старом и верном осле, тогда как другие вынуждены таскаться пешком, частенько напоминал он себе, но даже эти напоминания скорей вызывали у него раздражение, чем заставляли смириться.

Я становлюсь для этого слишком старым.

В юности Миха с радостным возбуждением ожидал приключений. Прошло добрых десять лет, с тех пор как он оставил оружейную мастерскую отца и основал свою по изготовлению металлических украшений. Грязное жилье, почти несъедобная пища, постоянный риск, связанный с деловыми поездками, — всего этого он хлебнул вдосталь. Сделалось ясно, что не имеет значения, куда ехать. Везде было одинаково в плане всего самого наилучшего и наихудшего, что есть в человеке.

Да более десятилетия протекло с той поры, как он проезжал по этим улочкам. Казалось, они вовсе не изменились. Нищета, грязь, разврат — их не затронули даже годы. В юности Миха не одобрял презрения отца к беднякам. Теперь он и сам относился к жалкому простонародью примерно так же.

Как ему нравилось говорить, он стал практичным. Мечты юности умерли вместе с его женой и их еще не рожденным первенцем, судьбу которых определил римский легионер, куда-то верхом торопившийся и растоптавший молодую женщину на сносях, не сумевшую убраться с его дороги.

Лена была любовью всей его жизни, сильная духом женщина, не согласившаяся на брачный обряд и пришедшая к нему как равная. Свободолюбивая и прямая, а еще мягкая и любящая, она стала для него всем. С нею и ради нее он был счастлив делать все, что угодно.

После ее смерти все потеряло значение. У него не было желания ни продавать металлические украшения, ни браться за инструмент. Друзья призревали его. Кормили, когда он забывал о еде, давали приют, когда он не мог добрести до своего дома.

За один год Миха превратился в мертвеца, который поднимался лишь для того, чтобы отправиться в храм и произнести кадиш, традиционную молитву, посредством которой его душа могла воспарить к Олам Хаба. К Грядущему Миру.

Затем, в годовщину смерти жены, в тот момент, когда Миха читал кадиш, боль его чудесным образом рассеялась. Он больше не корчился в муках, ибо постиг, как умерли его Лена и не выношенное ею невинное дитя. Без какой-либо причины, без приговора и, очевидно, без Бога. Высокий, спокойный и свободный, он покинул храм и больше туда не возвращался.

Он вновь попытался справиться с обстоятельствами, он сражался за то, чтобы восстановить свое дело и заново построить жизнь. Возможно, он и добился бы успеха, потому что ему не требовалось многого для того, чтобы выжить, если бы Ирод Антипа не обложил новой податью все покупаемые и продаваемые в Галилее товары. Что явилось смертельным ударом и для стоявших куда крепче Михи ковалей. Миха, правда, был волен браться за любую работу, но все мало-мальски сулившее хоть какие-то заработки отдавалось людям с семьями или высокими связями, а ни того ни другого у него больше не имелось.

Его отец оказался прав. Финансовое благополучие гораздо важней, чем праведная жизнь, а также вера как в себя, так и в Бога. Это единственный путь для разумного человека. И Миха собрался вернуться домой, чтобы обратиться к тому, кого он осуждал в юности, и просить у него как прощения, так и помощи.

Накануне отъезда, когда Миха паковал вещи для путешествия, старый друг нанес ему неожиданный удар.

— Ты не можешь ехать домой, — предостерег его Иеремия.

— Почему? — спросил Миха. — Здесь меня ничего не ждет, кроме бедности и долгов. Те немногие, у кого еще есть деньги, лучше знают, как потворствовать своим желаниям и распорядиться драгоценностями, какие я для них делал. Все бесполезно. Я потерпел неудачу. Я вернусь обратно к своей семье и попрошу прощения и поддержки.

— Эта дверь давно закрыта перед тобой.

— Ты ошибаешься, — сказал Миха. — Отцовская любовь так просто не проходит, независимо от того, сколько минуло лет. И моя мать встретит меня распростертыми объятиями и слезами. И возможно, прекрасной и щедрой трапезой.

Миха рассмеялся, а его желудок громко заурчал от предвкушения.

— Нет, Миха, это не так, — серьезно сказал Иеремия.

Миха перестал паковать вещи.

— О чем ты не решаешься мне поведать?

— После твоего ухода отец сделал больше, чем просто отрекся от тебя, — признался Иеремия. — Каждую ночь он ходил в храм и читал кадиш, произнося твое имя.

— Он причислил меня к усопшим? Нет, этого не может быть! — с недоверием воскликнул Миха. — Ты, наверное, что-то путаешь.

Но Иеремия ничего не напутал в том, чему сам стал свидетелем. Отцу Михи легче было счесть сына мертвым, чем позволить ему строить жизнь по своему разумению. Тогда Иеремия не решился открыть это Михе, а с течением лет, поскольку Миха странствовал вдали от дома, где рос, весть казалась все менее важной. Но теперь выбора не оставалось.

К огромному удивлению Иеремии, Миха, не проронив больше ни слова, снова стал готовиться к отъезду и на рассвете следующего дня распрощался со своим другом.

— Но зачем тебе возвращаться? — спросил Иеремия.

— Я не знаю, — ответил Миха. — Так надо.

— Тебе там нечего делать, мой друг.

— Так же как и в любом другом месте, — заключил Миха.

Теперь, после долгого путешествия, Миха приближался к Назарету. Возможно, из-за тянущейся бесконечно дороги, изнуряющей жары или того факта, что это был тридцатый день рождения Михи, у него было муторно на душе, за которой он не имел ничего, кроме нескольких брусочков серебра и меди, все-таки сберегаемых им неизвестно зачем. К тому же он совершенно не знал, куда ему податься. Конечно, немного хорошей еды и короткая передышка в тени, укрывающей от палящих лучей полуденного солнца, смогли бы оздоровить его тело, но он в этом случае все равно не избавился бы от внутренней пустоты.

Равномерное покачивание на старом осле, чей шаг становился все медленнее с каждым часом передвижения по жаре, погрузило его в тревожную дремоту. Потом сквозь дрему до него донесся женский крик. Миха отогнал образ Лены, который снова мучил его, и заставил себя проснуться.

Его старый осел остановился, чтобы попастись, в том самом месте, куда, по преданию, тысячу лет назад Давид убежал от мятежного Авессалома. Это место находилось южней Галилеи в часе-другом езды по течению реки Иордан. Путешествие Михи завершилось быстрее, чем ожидалось, и он радовался тому, что сможет отдохнуть там, где так любил отдыхать, будучи еще мальчиком. Именно сюда в конце дня приходили отдохнуть и крестьянки. Их нежные голоса, звучавшие вдалеке, часто убаюкивали его, и он засыпал в высокой траве.

Сегодня более сотни человек собралось на берегу реки, некоторые жались друг к другу, некоторые держались особняком. Все они наблюдали за человеком, который превосходил ростом многих. Загорелый, широкоплечий, он был облачен только в белый синдон, обернутый вокруг бедер. С его темных золотисто-красноватых от солнца волос и бороды стекала вода. Погруженный по пояс в реку, он приобнимал молодую женщину и вел ее к берегу, в то время как та издавала восторженные, радостные крики.

При их приближении старая женщина, сидевшая среди своих ровесниц, поднялась и подошла к небольшой группке ожидающих у кромки воды. Хотя, казалось, те сгрудились перед ней, человек в синдоне сделал ей знак подойти к нему. Старая женщина ухватилась за его руку и позволила отвести себя на середину потока.

Двое мужчин присоединились к ним и держали женщину под руки, пока высокий мужчина поливал водой ее голову. Когда все закончилось, она молча направилась к берегу. Казалось, все в ней переменилось, теперь эта женщина держалась прямо, и поступь ее была твердой, словно вода не только омыла ей душу, но и смыла груз прожитых лет.

Миха слез с осла и подошел к ней сзади. Она обернулась к нему. Так, словно знала, что он там стоит, улыбнулась ему и обняла его. Затем, не произнеся ни слова, она двинулась дальше, пожимая протянутые к ней руки.

Михой овладела сладостная печаль. Ему захотелось догнать эту женщину и вернуть только что прожитое мгновение. Наполненный острой щекочущей грустью и песней, почти неприметной для слуха, он ощущал то, что ощущала она, знал то, что знала она, и то, что он сам знал когда-то, пока смертельная боль и борьба не ослабили это знание.

С губ Михи сорвалась молитва. Он молил Господа избавить его от горечи и от злобы. Больше ни о чем не просил он Господа, лишь о даровании последнего шанса послужить Ему словом и делом, неся людям радостную надежду, как это делал стоящий в реке человек.

Затем, словно сам он тоже прошел через омовение, Миха двинулся сквозь толпу. Он превратился в человека, не сломленного тяжелой жизнью.

Следуя его увещеваниям, те, что дожидались крещения, позволили встать перед собой самым хворым и слабым. Он же заверял, что все пройдут крещение соответственно своим нуждам. Голос Михи, тихий и убедительный, внушал доверие. Все те, кто тревожился или же ссорился, теперь терпеливо ожидали. Когда крещение было закончено, Миха отвернулся от реки и отправился к своему ослику.

— Иаков, — обратился креститель к своему другу на берегу, — Ступай, попроси этого человека подождать, мне хотелось бы поговорить с ним.

— Но сегодня мы собирались… — заспорил Иаков.

— Быстрей, Иаков! — приказал мужчина. — Быстрей! А то он уедет.

Иаков не двинулся с места.

Второй мужчина, тот, что вызывал людей с берега, приблизился к крестителю и голосом, который был слышен Михе, объяснил причины нежелания Иакова подчиниться велению.

— Мы не знаем, насколько это хорошая мысль, Иешуа, говорить с ним. Нам с Иаковом она не по душе. Он вполне может оказаться шпионом римлян. Или кем-то из храма. Помимо этого, за короткое время его пребывания здесь он практически захватил власть. Казалось, люди больше слушались его, а не Иакова или же меня.

Креститель проигнорировал объяснения и снова обратился к мужчине на берегу:

— Иаков, останови его. Попроси его присоединиться к моей вечерней трапезе. Делай, как я говорю!

Ворча, Иаков уступил, но пошел так медленно, словно не собирался никого нагонять.

Миха тоже шел медленно, желая получить приглашение и принять его.

По дороге до ближайшего постоялого двора они не разговаривали, Иаков и Петр тихо исчезли. Позаботившись о своих животных, Миха и креститель уселись за простую, но приятную трапезу. Хозяин представился гостю.

— Я Иешуа Бен Иосиф, — сказал он. — Как ты стал тем, кем ты стал?

У Михи не было никаких объяснений как относительно своей жизни, так и той перемены, которую он в себе ощутил в этот день.

— Я еще не знаю, — ответил он.

— Так же как и все мы. Может, поэтому мы и встретились сегодня, — улыбаясь, произнес Иешуа.

Миха кивнул. Он с трудом мог смотреть в глаза тому, кто внушал ему столь великое уважение, что заставлял его ощущать себя чуть ли не недостойным.

Иешуа захотел, чтобы гость поведал о своем прошлом, и Миха заговорил с ним с такой откровенностью, с какой говорил только со своей возлюбленной Леной.

— Я могу подробно рассказать тебе о путешествиях, которые составляют жизнь мужчины, о торговых путях, которыми я прошел от Тира до Сидона на западе, или о караванных дорогах, ведущих на северо-восток от Дамаска. Я мог бы попотчевать тебя историями о своих приключениях на имперских дорогах, которые пересекают всю Палестину, или же о тех знаниях, которые я получил в Антиохии и в приграничье Египта. Но думаю, что на деле ты желаешь не этого, не так ли? — спросил Миха.

— Да, — ответил Иешуа.

На его лице появилась удивленная улыбка.

— Тогда я отвечу тебе на те вопросы, что рождены в твоем сердце, — продолжил Миха. — Я странствовал всюду. Я странствовал в поисках знания и богатств, но не всегда в таком порядке. У меня были самые мудрые учителя и самые усердные ученики.

В годы его юности, объяснил Миха, один отзывчивый и мудрый кузнец показал ему мир и человека внутри его самого, о чем в противном случае он никогда не узнал бы. Покинув дом своего отца, Миха много лет изучал мир, прежде чем занялся кузнечным делом.

Некоторое время он провел с Аполлонием из Тиана, который верил, что обман оправдан, когда обманывают во благо. Великий учитель, известный своими даром облегчать боль и врачевать, наставлял Миху не чураться «благого обмана» и тренировать ловкость рук, которая заставляет даже разумного человека дивиться тому, что вдруг появляется перед его глазами. Из рукописей и из текстов, используемых для обучения, Миха постиг простоту Лао-Цзы, мудрость Конфуция и взыскательность Будды. Только тогда он решил, что готов к семейной жизнь, той самой, которую его сверстники начали вести уже десятилетием раньше.

Иешуа кивнул.

— Это мудро. Ты странствовал, обучаясь. Теперь ты достаточно сведущ в вопросах жизни.

— Это правда, — согласился Миха. — Хотя нигде в обыденной жизни я не мог ни применить свои знания, ни свершить те чудеса, которые в состоянии подтвердить их. Фортуна сделала меня мудрым, но лишила цели… до сего часа это было именно так.

— А теперь? — спросил Иешуа.

Теперь все изменилось, сказал Миха. Прежде он был принужден без конца убеждаться в тщетности своих усилий и бесцельности своего существования.

— Теперь все по-другому. Я снова стал самим собой, — сказал Миха.

— Но тебя ведь не окрестили.

— Нет, — ответил Миха, — тем не менее, перемена произошла. Я прикасался к тем, кого касался ты. В них, видимо, вошел твой дух, и… — Решительно заглянув в глаза Иешуа, Миха продолжил: — И меня наполнило то же, что обитает в тебе.

Иешуа застыл на месте. Ему довелось обращать очень многих, сказал он, некоторых даже удалось исцелить, но никто не говорил с ним, как Миха. Для всех неофитов он был вождем, спасителем и отцом. Для Михи он был братом. И это было именно то, чего он так долго жаждал.

Они засиделись далеко за полночь, общаясь на равных, как очень давние знакомцы или друзья. Каждый поведал свою историю, другой ее со вниманием выслушал. Годы исканий, постижений, потерь и мечтаний, под этим им виделась лишь одна цель — они поделились друг с другом всем, что имели. И вместе стали сильнее, чем были прежде поодиночке. Об этом не говорилось, но было понятно, что Миха останется и присоединится к спутникам Иешуа.

— Одно требуется сказать, — добавил Миха. — Мне ничего не надо от тебя. Быть рядом, помогать тебе в твоих трудах, делить с тобой путь и учиться у тебя, если позволишь. Это все, о чем я прошу.

— А тебе не приходит в голову, — заметил ему, в свою очередь, Иешуа, — что это мне надо бы у тебя учиться? Те, что называют себя моими апостолами, вечно обеспокоены, словно старухи. Хотя, должен сказать, справедливости ради, что резоны для того у них есть. Они говорят, я недооцениваю злобу, которую вызываю в тех, кому мои наставления не по нраву.

— Что же они советуют? — спросил Миха.

— Ах, в том-то и дело, — ответил Иешуа. — Осознавая опасность, они недоумевают, как ей противостоять. Возможно, когда я поведаю тебе о Царствии Небесном, ты поведаешь мне все, что сумел узнать о человеке и человеческой природе, а также поделишься со мной теми чудесными умениями, которые постиг в восточных землях.

— Это будет счастьем для меня, — мягко ответил Миха.

Беспокойство отразилось на лице Иешуа.

— Быть может, нет.

Иешуа пояснил, что двенадцать его спутников примут Миху не особенно радостно.

— Как все люди, они вбили себе в голову, что больше никто не может войти в наш кружок.

Они верят, что должно быть только двенадцать апостолов, сказал Иешуа. По числу двенадцати израильских племен.

Для них большее число станет кощунством. Он не согласен, но он позволил им этот каприз.

— В своем роде они неплохие люди, — сказал Иешуа, — однако они не настолько разумны, образованны и, возможно, не настолько возвышенны по сравнению с тобой.

На рассвете в голову Иешуа пришла идея, и был составлен план. Он введет Миху в круг не в качестве еще одного апостола, а как писца, одного из тех, кто станет записывать их каждодневные деяния для потомков или же, если потребуется, для защиты перед трибуналом.

— Мы скажем, что ты будешь вести хронику моей жизни для будущих поколений, которым, скорее всего, захочется знать все детали, — объявил Иешуа, сделав рукой широкий жест, после чего повалился на спину от смеха, вызванного абсурдностью этого заявления. — Или же, по крайней мере, твои записи смогут засвидетельствовать мою невиновность, если мне все-таки придется оставить сей мир менее благородным образом, — закончил он, подняв свою чашу с вином. — Однако должен предупредить тебя, — произнес Иешуа уже более серьезным тоном. — Несмотря на то что им придется принять тебя в качестве моего писца, они постараются осложнить тебе жизнь. Боюсь, тебе снова придется стать отверженным.

— Я стану полагаться на тебя и на себя самого, — заверил Миха Иешуа. — Я прибыл сюда в надежде, что меня с радостью встретят в доме отца. Вместо этого я обрел его в доме Господа. Я не искал бы ничего лучше, только бы быть причисленным к твоим апостолам. Однако раз уж фортуна приказывает мне быть писцом, я тем не менее буду считать, что мне посчастливилось.

ГЛАВА 44

День десятый, полдень

Хиллингдон, Лондон

Он был слишком высоким и широким в плечах для сирийца. Седые волосы, торчавшие во все стороны, огромный нос, глубоко посаженные карие глаза и темная кожа — все вместе придавало ему вид огромного старого орла.

Сарками провел Гила с Сабби по заднему ходу между домами, соединявшему на своем протяжении небольшие ухоженные дворики. Белый штакетник заборов отмечал границы между владениями; аккуратно выстроившиеся, чистенькие контейнеры для мусора решительно поджидали загрузки.

Для Гила короткая прогулка от такси до дома Сарками была не слишком приятной. Ни Сабби, ни Сарками не обменялись ни словом. Казалось, они в них не нуждались.

Гил тоже хранил молчание, хотя ему было неловко. Он чувствовал себя чужаком, волей-неволей ставшим свидетелем проявлений бессловесно-интимного единения не обращавшей на него внимания пары, и дорого дал бы, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте. В любом другом.

Сарками нес один магазинный пакет, Сабби несла второй. Гил шел следом за ними, поневоле заинтригованный выражением полного удовлетворения на лице Сабби. Это была иная Сабби, женщина совсем из другой жизни, такой ее Гил еще не знал, но хотел бы узнать. Чудно похорошевшая, она то и дело заглядывала в глаза Сарками. Они держались за руки и шли в ногу.

В груди Гила поднималась злость, его лицо пылало. На что он, собственно, так разозлился? Он не имел на нее никаких прав. И тем не менее не собирался спокойно смотреть, как она крутит любовь с этим малым.

Четыре ригельных замка запирали задний вход в крошечный домик Сарками; слишком серьезная защита для такого непритязательного жилища. Однако то, что Гил увидел за синевато-зеленой дверью, удивило его.

Простая планировка квартирки не слишком отличалась от планировки его собственного жилья. Консервативная, простая, практичная мебель занимала минимум пространства. Все остальное служило единственному: работе.

Там, где Гил установил бы компьютеры и мониторы, располагались два протяженных стола с писчебумажными принадлежностями и верстак с тисками, резаками, ножницами и прочими инструментами для гравировки. В углу на изгибе одной из столешниц имелось неприметное поначалу, но хорошо расчищенное местечко, застеленное тонкой белой тканью, на которой были аккуратно разложены несколько небольших обрывков пергамента, пара каких-то свитков и более дюжины медных полос, ничем не отличающихся от полос свитка третьей пещеры, которые Сабби показывала Гилу в музее. Книги, пыль, клочки бумаги, бруски металла и черновые эскизы наличествовали везде и в избытке, но не в пределах рабочего пятачка. Домом Сарками была мастерская, и Гил прекрасно его понимал.

Сарками, по-прежнему его игнорируя, обратился к Сабби.

— Это было ужасно? — спросил он.

Сабби кивнула.

— Он узнал тебя?

Она кивнула снова.

— Они оставили его медленно умирать, повернув лицом к телу Сары.

— Он что-нибудь говорил?

— Сказал, что ему очень жаль, — ответила она и судорожно вздохнула.

Сарками поднял бровь.

— Жаль чего? Он ведь не отдал им дневник.

— Не отдал. Просто он выразил сожаление, что все так обернулось.

Сарками опечаленно покачал головой.

— Жертвы часто винят себя в случившемся, ты же знаешь, — мягко произнесла Сабби, слегка пожав плечами. — Даже если у них не имелось ни малейший возможности повлиять на исход ситуации. Один очень мудрый человек когда-то пытался мне это втолковать, — добавила она, выразительно взглянув на благородные черты своего собеседника.

Она на мгновение прикрыла глаза, затем заговорила опять:

— Еще он сказал, что хотел бы быть дома, когда все это началось. Я пообещала ему довести до конца наше дело. Он улыбнулся и сказал, что лучше бы вообще подождать с этим какое-то время. После чего велел мне забрать все из сейфа в духовке и убираться к чертовой матери.

— Никаких проблем с дневником? — спросил Сарками.

— Никаких. Он был в тайнике вместе с паспортом, который ты сделал для Гила. Кто бы ни были его убийцы, они так и не поняли, что тайник находился в двух шагах от них. — Она подавила рыдание.

— Что-нибудь еще? — спросил Сарками.

Сабби кивнула.

— Рядом с дневником обнаружилось несколько тысяч фунтов в дорожных чеках. Сверху лежала записка: «Возьми их. Тебе они пригодятся». — Ее голос прервался. — Учитывая размер его жалованья, должно быть, понадобились годы лишений, чтобы… чтобы скопить эту сумму.

И она шагнула в раскрытые объятия Сарками.

Гил наблюдал за ней в изумлении. Он и не думал, что эта самодостаточная гордячка способна испытывать такие чувства. К бедняге Ладлоу или к кому-то еще.

Сабби высморкалась в носовой платок, подсунутый ей Сарками, и продолжила:

— Я должна была сразу сообразить, что это работа подручных Маккалума. Почерк БАСХ был виден во всем, даже в том, что они оставили Сару в живых до прихода Ладлоу. Уже всю… всю…

Ею вновь овладели рыдания, и Сарками опять обнял ее.

Она выпрямилась, отерла слезы. До того дня, пока Маккалум не появился в музее, ей не казалось, что он в игре. Маккалум прекратил связываться с де Вризом через e-mail. Иначе ей удалось бы проведать об их альянсе раньше.

— Есть и еще кое-что, — добавила она. — И это только усугубляет все. Ладлоу был нужен не только Маккалуму. Уходя от него, я заметила двоих мужчин, отиравшихся возле дома, определенно не из БАСХ. Один верзила, второй маленький, темный, на щеке вроде бы шрам, но не могу сказать это с уверенностью.

Сарками помрачнел.

Она добавила, что видела этих людей еще раз. В Уэймуте, перед отелем. Она не думает, что они ее видели, но опять же не уверена в этом.

Сарками спросил, не столкнулась ли она еще с кем-либо в Уэймуте, словно бы между прочим подчеркнув слово «столкнулась». Гил понял, что это лишь эвфемизм, чтобы скрыть от него суть вопроса. Сабби, казалось, этой хитрости не заметила.

— Я сняла одного в туалете ресторана и вырубила второго у монастыря. Ни тот ни другой не из БАСХ. Что очень меня беспокоит.

— Парень из монастыря? — перебил Гил. — Ты же сказала, что он просто работник!

— У нас были дела поважней, чтобы выяснять, кто есть кто, — равнодушно сказала она, затем вместе с Сарками покинула комнату. Гил услышал, как за ними захлопнулась дверь.

Они вернулись несколько минут спустя. Гил продолжал стоять как стоял.

— Дай мне бумажник, — сказала Сабби, требовательно вытянув руку.

Гил не пошевелился.

— Банкноты с текстами переводов нужны Сарками, — поторопила она.

— Да пошла ты!

Он вынес более чем достаточно, заявил Гил. Он устал от того, что с ним обращаются как с ребенком. Точней, как с потенциальным покойником.

— Ты получила от меня все, что хотела, так что теперь я вам не нужен. Вот и прекрасно. Отпустите меня и делайте что хотите. Но вы почему-то все тянете. Почему? Что вы задумали? Говорите!

Сарками и Сабби изумленно уставились на него, затем разом улыбнулись и покачали головами.

Гил стал закипать. Они опять взялись за свое. Значит, пришла пора им узнать, куда они могут засунуть свои снисходительные улыбочки, а заодно и свой свиток.

— Успокойся, — сказала Сабби. — Никто тут не собирается тебя трогать…

— Значит, теперь мне можно уйти? — спросил Гил.

— Нет, ибо мы еще не закончили, да и свиток тебя не отпустит. Тебе еще многое предстоит сделать. Когда придет время, ты сам все поймешь.

Они все же держат его за придурка.

— Вот как? — бросил язвительно Гил. — Неужто я так натаскан, накачан и прочее, что вы без меня просто не мыслите продолжения ваших маленьких игр?

Сарками в первый раз обратился к нему.

— Натаскан, накачан? — спросил он скептически. — Это вряд ли. Но давай все же прикинем, способен ли ты оберечь свиток от тех, кто собирается уничтожить его? Я лично думаю, да. И молю Господа, чтобы так оно и оказалось. Перед тобой стоит гораздо более ответственная задача, чем простое умение обнаружить преследователей и эффективно их обезвредить.

Гил ждал объяснений, но их не последовало.

— И какого же рода эта задача? — иронично поинтересовался он.

— Та, которая по плечу лишь тебе, — сказала Сабби.

Ее прикосновение к его руке было более чем возбуждающим. Теплая волна, которая омыла его, когда он впервые прикоснулся к находке, снова поднялась в нем. Сабби была рядом, протягивая ему свиток.

— Возьми его, — убеждала она. — Затем решай, как тебе поступить, я соглашусь со всем, что ты скажешь.

Гил оглядел ее. Он знал, что решит, прежде чем принял свиток.

Исчезла злость. Испарились сомнения. Целая жизнь, полная суеты и мелких предательств, исчезла бесследно, со всеми маловажными ее проявлениями: с пустыми тревогами, с глупой ревностью, которые только что переполняли его разум и сердце. Ладлоу, да упокоит Господь его душу, Сарками, Сабби и он сам, все они вместе стремились к одной-единственной цели: выполнить завет тех, кто ушел задолго до них, сберечь свиток и провозгласить то, что он таил в себе более двух тысяч лет.

Хотя кому все это нужно, Гил очень смутно себе представлял.

ГЛАВА 45

На другой день после распятия

Утро в доме Иосифа Аримафейского, Иудея

Это был кошмарный сон. Он ускользал, как только Миха пытался уловить его суть. Возможно, и к лучшему. Пробуждение привело его в ужас. Предательство Иуды, арест Иешуа, бегство двенадцати. Прошлой ночью все изменилось. За несколько мгновений все было потеряно.

Если бы он не был таким глупцом, если бы он не дал потачки своему желанию поддаться заверениям Иешуа, может, он и разглядел бы приближение непоправимой беды и, возможно, предпринял бы какие-нибудь шаги, сделал бы хоть что-нибудь, чтобы предотвратить ее.

Последние десять дней тянулись бесконечно. С того мгновения, как апостолы услышали о намерении Понтия Пилата арестовать Иешуа, споры между ними не утихали, но не давали никаких результатов. Симон предлагал сблизиться со жрецами храма и попытаться смягчить их злобу обещанием держать Иешуа подальше от Иерусалима, а также убедить его умерить свои нападки на них и на фарисеев. Варфоломей и Иаков доказывали, что угроза чересчур велика и что самое лучшее для них не ходить в Иерусалим на празднование Песаха.

Сам Иешуа заявлял, что лучше всего ничему не противиться.

— Римская стража станет искать меня всюду, куда бы я ни направился. Вам же не стоит сопровождать меня. У каждого из вас есть более важные обязанности, чем сидеть со мной в темнице или, того хуже, медленно умирать на кресте. Предпочтительней, если уж это произойдет, чтобы я умер так же, как и жил, исполняя волю моего Отца.

Теперь, оглядываясь назад, Миха жестоко винил себя за то, что поддержал намерение Иешуа отметить окончание Песаха в Иерусалиме. Все знали о той опасности, что поджидала их там, но Иешуа было не переубедить.

Поздно ночью, когда все спали, Иешуа с Михой держали совет. Это была ночь накануне путешествия, и Иешуа упорно оспаривал каждый резон собеседника. В конце, когда не осталось никаких доводов в поддержку его намерения, он просто заявил Михе:

— Я должен сделать что должен.

Миха знал, что, если уж Иешуа что-то решил, он будет таким же неколебимым, как храм, и потому переключил все внимание на то, чтобы убедить Иешуа войти в город незаметно. Но тот продолжал стоять на своем.

— Я приду в Иерусалим праздновать вместе со своими собратьями. Если они решат признать меня и последовать за мной, так тому и быть.

По прибытии в город самые худшие опасения Михи подтвердились. Собрание перед городскими воротами было даже более многолюдным, чем он себе представлял. С толпой следовавших за ним и славивших его имя Иешуа проделал свой путь до храма. Обнаружив там менял, торговавших в такой святой день, Иешуа пришел в неописуемую ярость. Не будучи в состоянии сдержать свой гнев и полностью осознавая, что могут повлечь за собой его действия, Иешуа изгнал недостойных из храма.

В тот день Иешуа мало говорил во время седера и сделал лишь несколько замечаний по поводу вина и хлеба, показавшихся апостолам непонятными. Только Миха, возлежавший рядом с Иешуа, сумел уяснить в достаточной мере, что символизируют упомянутые им кровь и плоть.

Когда Иешуа возвестил о том, что кто-то вскоре предаст его, некоторые из апостолов проявили проблески понимания. Предать Иешуа — это все равно что предать их самих, сказали они и больше к этому не возвращались. Только Миха полностью осознал всю значимость горестного предвестия. Только одно его сердце заныло от непреложности того, что должно было вскоре произойти.

Это по просьбе Иешуа Миха присоединился к остальным и возлег в соответствии с традициями седера у стола, отлично осознавая, что это, возможно, последняя их совместная трапеза. Миха был учеником, как насмешливо называли его двенадцать. Они не считали его апостолом, для них он являлся всего лишь последователем, которому никогда не сделаться вестником. Однако в душе Миха знал, что Иешуа отнюдь не относился к нему так, как они.

— Знай, — уверял его Иешуа, — мы все ученики, следующие путем Господа. Это честь, а не унижение так называться. И еще будь уверен, мой дорогой друг, что ты такой же апостол, как и все остальные. Ты понесешь мою проповедь в те края и в те времена, о каких они даже помыслить не могут. Ты навсегда останешься защитником Слова. Ты один, мой возлюбленный тринадцатый апостол.

За едой Миха хранил молчание. Иешуа знаком запретил ему говорить о том, что вскоре должно было свершиться. Когда они все вместе отправились в Гефсиманию, ему стало плохо от уверенности в неотвратимости грядущих событий. Утомившись после путешествия, двенадцать спали. Наконец Миха был волен присоединиться к тому, кто стоял в одиночестве.

Там, среди оливковых деревьев, Иешуа поведал ему о цадиках, о тридцати шести праведных душах, нарождающихся в каждом из поколений и самим своим существованием обеспечивающих продление существования мира.

Согласно завету Авраама, пояснил Иешуа, раз в тысячелетие Господь будет возвращаться на землю, чтобы отыскать среди многих тех, что сохраняют праведность. Ибо только цадики, представ перед Божьим судом, одной своей праведностью могут убедить Господа подтвердить обещание, данное Аврааму, и сохранить цепь времен непрерывной. Без этих праведных душ, без цадиков, человечество ждет печальная участь, ставящая его на край гибельной пропасти.

Однако эти цадики не знают ничего друг о друге, точно так же, как не ведают и о своей миссии. Будучи невинными, они останутся в неведении о значимости своих мыслей, своих деяний и крепости своей веры.

— Все это мне известно, — мягко сказал Миха.

Иешуа взглянул на него с удивлением.

— Кое-кто говорит, что ты цадик, — добавил Миха.

— Я не стану утверждать это, ибо тем самым докажу, что это не так, — ответил Иешуа.

— Однако ты не можешь и отрицать это, — тихо заметил Миха.

Иешуа улыбнулся.

— Твоя мудрость и впрямь столь глубока, как я о ней думал, дорогой друг, ибо ты ведаешь то, о чем я не могу говорить.

Миха кивнул.

— Хорошо, — произнес Иешуа с видимым удовольствием. — Позволь мне добавить только одно. Если по воле Господа и с Его благословения я несу то тяжкое бремя, которое, как ты знаешь, мне и должно нести, и если я не смогу завершить мои священные обязательства, тогда, когда моя душа сбросит свою смертную оболочку, я молю тебя, дорогой брат, встань и займи мое место.

— Твое желание есть и мое, — прошептал Миха.

— В эти тяжелые времена, — продолжил Иешуа, — вещи не всегда таковы, какими они кажутся. Точно так же, как и люди, — добавил он, задумчиво глядя на спящих апостолов. — Те, что не смогут вынести правду, постараются сделать все, чтобы предать ее забвению. Как и меня.

Миха стоял неподвижно, не сводя глаз со своего возлюбленного Иешуа. Слезы текли по его щекам. Он все понял.

— Я прошу только о том, что, как я знаю, ты можешь сделать…

— С радостью, — прервал его Миха.

— Да, — улыбнулся Иешуа. — В этом тебе нет равных. Так вот, я прошу, что бы ни случилось, не дай истине умереть вместе со мной.

— Мне невыносима сама мысль… — перебил Миха.

— Ты даешь слово? — не отступался Иешуа.

— Перед Господом.

Иешуа улыбнулся, он, казалось, был доволен, хотя и дрожал от холода. На нем не было накидки, потому что по дороге к Гефсимании он отдал ее старику, чтобы тот не мерз холодными ночами под открытым небом. Миха снял с себя свою накидку, убеждая Иешуа завернуться в нее и согреться.

— Тогда на тебе не останется ничего, кроме синдона, — запротестовал Иешуа. — Я не могу принять твою накидку. Со мной все в порядке.

Миха указал на незначительность жертвы:

— Все, что я есть, и все, что есть у меня есть, я с радостью отдам во имя Господне, Елион.

Иешуа улыбнулся и принял пожертвование Михи.

— А теперь, дорогой друг, оставь меня с Ним.

На лице Иешуа отразилось блаженное умиротворение.

Миха наблюдал за своим другом, не в силах предотвратить то, что он предсказал: предательство одного из двенадцати. Мучаясь от мысли, что этот час уже близок.

Затем, когда страдания сделались невыносимыми, его тоска породила план, который, при известной удаче, мог спасти жизнь Иешуа. Его душа воспарила. Да, еще существовал способ выручить друга! Если Иешуа арестуют и приговорят к распятию, Миха еще сможет его освободить. Страх превратился в надежду, злость в радость. Не имело значения, что вскоре совершит один из двенадцати. Миха, тринадцатый, презираемый остальными, еще в состоянии отвести от возлюбленного друга неминуемую беду.

Миха поспешил к Иешуа, чтобы открыть ему свой план, но как раз в этот миг увидел, что Иуда входит в сад и поцелуем подает сигнал дожидающимся стражникам арестовать того, кого он целует, предавая тем самым и человека, и Бога.

В то время как римские стражники уводили Иешуа, апостолы разбежались, испугавшись за свои жизни. В саду не осталось никого, никто не последовал за Иешуа, чтобы просить за него или чтобы быть с ним рядом. Апостолы хорошо знали, что они разделят участь Иешуа, если вступятся, и каждый из них заботился гораздо больше о себе, чем о нем.

Миха тоже скрылся из сада, но не из боязни за свою жизнь. Он помчался заручиться помощью, которая ему требовалась для подготовки к хитроумному предприятию, втайне надеясь, что надобность в нем все-таки отпадет. Прошлым вечером план этот вряд ли показался бы чем-либо большим, чем порождение ночных кошмаров. Теперь он был единственной надеждой Иешуа.

ГЛАВА 46

День десятый, вечер

Хиллингдон, Лондон

Они оставили Сарками делать то, что он умел делать лучше их и всех прочих. А именно: подготавливать оставшуюся часть свитка для перевода. То есть резать ее на полосы. Весьма трудоемкая работа, обещавшая занять всю ночь.

— Мы не можем оставить все в таком виде еще на тысячелетие или два, — сказала Сабби.

Гил знал, что она права, и все-таки им обоим столь необходимая по логике акция казалась ужасным кощунством. Тем самым, которое лучше бы никогда не совершать.

О том, чтобы заночевать у Сарками, не могло быть и речи. Хотя все реставрационные работы проводились им в Англии, он до сих пор считался сотрудником музея Израиля, и раз уж Сабби разыскивают, то вычислить ее здесь проще простого. Да еще с новыми игроками. И они отправились в оживленный отель, чтобы продолжить ночное бдение там. Сарками позвонит, как только закончит.

Сабби спросила два номера. Это казалось необязательным, но Гил не стал возражать. Разве не чудесно провести немного времени в одиночестве? Не тут-то было.

— Одна комната для нас, вторая для них, — объяснила Сабби. — Мы остановимся в одной, зажжем свет и будем делать все, что нам заблагорассудится.

Другая комната предназначалась для наблюдения за тем, что творится на улице. Было бы слишком заметно, сказала она, каждый раз выключать свет, когда им захочется глянуть в окно, а затем снова включать его.

— Теперь нам остается лишь ждать, — добавила Сабби.

Гил подавил порыв подойти к окну и как следует осмотреть улицу, неважно, со светом или без света. Он сел на кровать напротив Сабби.

Похоже, ночь обещала быть долгой.

Сабби уселась на свой край большой двуспальной кровати, скинула туфли и принялась массировать ступни.

— Ты когда-нибудь играл в шахматы?

«Не предлагает же она сыграть в шахматы, чтобы скоротать время!»

Гил кивнул.

— Значит, знаком с рокировкой?

Рокировка являлась весьма действенным и наиболее шоковым приемом в стратегии шахматного сражения. Она состояла в мгновенном перемещении короля с его обычной позиции в центре доски в защищенный угол. Один ход — и все тщательно разрабатываемые планы противника терпят крах. Гил цепко держал это в уме. В нужный момент всегда неплохо рокироваться.

— На деле теперь рокируемся вовсе не мы, — заявила Сабби. — Маккалум уже не единственный король на шахматном поле.

Когда какое-то время назад Сарками увел ее в другую комнату своего домика, он имел на то веские основания. И она посвятила Гила в детали.

Сарками сказал ей, что одним из двоих мужчин, замеченных ею возле квартиры Ладлоу, был Абдул Малука, глава видеостудии «Мусульмане во имя истины», а вторым — его телохранитель, наемный убийца Айжаз.

— Они сирийцы, — сообщил ей Сарками.

— Соотечественники! — воскликнула Сабби.

Она понимала, какими крепкими могли быть узы такого рода.

— Нет, Малука родился в Сирии, как и я, но он не мой соотечественник, — ответил Сарками. — Малука стремится явить миру послание, которое несет свиток, но только если оно послужит его целям. В противном случае он уничтожит его. Он мне не соотечественник, — повторил Сарками.

— Они не слишком отличаются один от другого, Малука и Маккалум, — сказала Сабби.

Она повернулась к Гилу.

— Тот, кто застал нас врасплох в монастыре, не показался тебе знакомым? — спросила она.

Гил попытался припомнить. Морщинистое лицо, искривленное тело. Да, таков был уборщик музея, но, как и многие прочие, Гил не обращал на него никакого внимания. Сабби сразу же опознала его, но она понятия не имела, что он шпионил в пользу Малуки, а возможно, и убивал.

— И наверняка есть что-то еще, — заявила Сабби. — Что-то, что мы упускаем.

Сарками тоже с этим согласен, сказала она. Кусочки головоломки не складываются, как должны бы. Головорезы Маккалума и Малука со своим киллером появились у квартиры Ладлоу примерно в одно и то же время и, очевидно, с одним и тем же намерением. Человек Маккалума, засекший их в ресторане, и Малука со своими людьми прибыли в Уэймут почти одновременно. Это не могло быть случайностью. И куда делся де Вриз? Что-то не сходится, и этот пробел весьма смахивает на рокировку.

Поэтому лучше всего сейчас держать и свиток, и человека, который способен перевести его, в разных местах. По крайней мере, какое-то время. Кроме того, сказала Сабби, в тексте свитка имеется нечто большее, чем то, что усваивается при беглом его прочтении.

— Взять, например, сцену в Гефсимании, — сказала она. — Помнишь, где Иешуа разговаривает с Михой как раз перед появлением римских стражников, пришедших арестовать его? Что тебе в ней кажется странным?

Единственное, что засело у него в голове, это как Миха отдает Иешуа свою накидку, а сам остается в одном синдоне, то есть в том, что Сабби классифицировала как набедренную повязку.

Подробность и впрямь довольно странная, чтобы пересылать ее через десятки веков.

— Правильно, — воскликнула она. — В том-то и дело. Зачем бы Михе включать это в текст?

— Может, для того, чтобы подчеркнуть, что он в результате отморозил себе задницу? — предположил со смехом Гил.

Она не улыбнулась. Каждое слово, которое Миха награвировал на медных листах, требовало времени и драгоценного кусочка площади для его размещения. Эта подробность, должно быть, имела огромнейшее значение, иначе Миха не привел бы ее в своем тексте. На Гила, казалось, это не произвело впечатления.

— Ты не улавливаешь, — разочарованно сказала Сабби. — Послушай, ведь эта сцена и есть непреложное доказательство подлинности документа. То самое, что мы так долго искали и за что Ладлоу отдал свою… Подожди, — в возбуждении воскликнула она, — я знаю, как объяснить, чтобы ты понял. Эта сцена — знак Михи нам. Как те знаки, которые оставлял нам Элиас на спрятанном за обложкой обрывке страницы. Она говорит: «Здесь есть нечто важное, что я должен сказать. Ищи здесь подсказку».

Подсказку, похоже, весьма необычную.

— В отрывке, где римляне уводят Иешуа, Миха представляется нам, — продолжала Сабби. — Говорит, кто он и что он. А евангелисты Марк и Иоанн подтверждают его слова. Они оба упоминают об ученике, который был в Гефсиманском саду после последней вечери. На нем была только набедренная повязка, и этого ученика, я цитирую, «Иисус любил». В своем евангелии Иоанн даже говорит, что он возлежал рядом с Иисусом во время последней вечери. Точно так же и Миха описывает свое положение во время седера. По словам Иоанна, этот возлюбленный ученик спрашивал Иисуса: «Кто же тот, кто предаст тебя?»

— Дошло до тебя? — не отступалась она. — Сцены, которые Миха описывает в своем свитке, совпадают с теми, какие описывают Марк с Иоанном. И это позволяет нам заключить, что возлюбленный ученик, упомянутый ими, есть Миха.

— Наш Миха?

— Наш Миха, — сказала Сабби. — Для апостолов Миха был учеником, которого Иисус любил больше остальных, но всего лишь учеником. Для Иисуса он был апостолом, его тринадцатым апостолом.

Слова, которые Миха занес в свою хронику, были словами самого Иисуса, оттиснутыми в меди навечно рукой того, кто более всех был любим Им. Они обнаружили самый важный документ в истории человечества. Что даже невозможно представить себе, а уж тем более позволить, чтобы он попал не в те руки.

— Пока текст свитка подтверждает все, что евангелисты говорят о взрослых годах Иисуса, — медленно проговорила Сабби. — Это именно то, что Маккалум и его организация будут рады предъявить миру, а Малука с его видеостудией «Мусульмане во имя истины» захотят похоронить навсегда. Оба сделали ставку, и она огромна.

Но никто не знает, что откроется в оставшейся части свитка, вот в чем проблема. Пока еще сокрытая от нас информация может либо подтвердить свидетельства евангелистов, либо вступить с ними в противоречие. Она также может обнажить совершенно новую истину, о которой никто никогда и не помышлял, способную пошатнуть основы самого христианства.

— Тогда все переменится, — произнес Гил со спокойствием, какого на деле в нем не было ни на йоту. — Малука захочет обнародовать документ, чтобы показать всему миру, что христианство насквозь фальшиво.

— А Маккалум возжаждет уничтожить все следы существования свитка, — присовокупила Сабби.

— Слышала когда-нибудь выражение «держать тигра за хвост»? — спросил Гил. — Это значит, что у нас в руках нечто большее, чем даже нам сейчас представляется, и нам остается только надеяться, что оно внезапно не повернется и не набросится на нас. Более того, думаю, что мы держим по тигру в каждой руке, — заключил он.

— А может, и больше, — задумчиво добавила Сабби.

ГЛАВА 47

На следующий день после распятия, полдень

К северу от Иерусалима

Апостолы собрались в старом заброшенном крестьянском доме. Больше суток прошло с момента ареста Иешуа, а его друзья все еще тревожились за его жизнь. Двенадцать пришли в себя после бегства, и, пока спорили, те, кто был наиболее близок к нему, принесли известие, что Иешуа таскают с места на место и вершат мнимый суд, исходя из собственных интересов.

Апостолы продолжили свои умозрительные дебаты. Когда у Михи не осталось возможности терпеть, он отвел двенадцать в сторону и изложил им свой план. Пока они слушали, пришло известие, что Иешуа будет распят на кресте. Спорить больше было не о чем. Пришло время действовать.

Предложение Михи заключало в себе долю риска, хотя и не для апостолов. Все согласились и тут же принялись за дело, пошли добывать лекарственные травы, которые нужны были Михе, чтобы приготовить по рецепту Аполлония эликсир смерти, зелье, про которое он узнал во время последнего путешествия на восток. Сладкая ароматная микстура, которую можно дать Иешуа даже тогда, когда он будет висеть на кресте.

Если все пойдет по плану, то спустя несколько минут после приема зелье подействует так, что покажется, будто Иешуа умер. Противоядием можно воспользоваться по прошествии не более двух дней после приема эликсира, и оно уничтожит его действие.

Это был довольно простой план, который имел лишь один недостаток, непредсказуемое действие эликсира. Если дать его слишком мало, то Иешуа очнется слишком быстро и станет ясно, что он еще жив. Если дать слишком много, то он может вообще не очнуться. Тут очень важно было соблюсти меру. Более того, противоядие не всегда давало желаемый результат, не всегда возвращало к жизни мнимого мертвеца.

Дай противоядие одному человеку через два дня, и тот поднимется, дай его другому через день, и тот не очнется. Хотя сама мысль о том, что Иешуа умрет, приняв эликсир, терзала душу Михи, словно короткий меч римского воина, все-таки это было единственным планом, внушавшим хотя бы небольшую надежду.

Все согласились на том, что Миха заручится поддержкой и помощью Иосифа Аримафейского. Они вдвоем затребуют тело Иешуа и унесут его якобы для того, чтобы похоронить. А уж там, в безопасных пределах склепа, в дело вступят апостолы. Их задача дать Иешуа изготовленное Михой противоядие, которое пробудит его ото сна, подобного смерти. Тем временем сам Миха отправится в холмы близ Кумрана и подготовит им всем убежище в тайной пещере. Там, в уединении и безопасности, они все смогут укрыться, пока Иешуа не поправится и снова не наберется сил.

Казалось, это не вызвало у апостолов никаких возражений. Аккуратными и хорошо обдуманными штрихами Миха нарисовал подробную карту, которая должна была привести апостолов к его пещере. После этого он отправился к Иосифу, чтобы вместе с ним отнести Иешуа эликсир смерти, даже если он уже висит на кресте.

Иосиф Аримафейский, глубоко скорбевший об участи Иешуа, с радостью согласился оказать помощь. Он упросил Понтия Пилата выдать ему тело Иешуа. Он молил долго, усердно, убеждая римлянина в явной выгодности этой больше чем хорошо продуманной милости, и в конце концов Понтий Пилат согласился. Согласие Понтия Пилата было все, что требовалось Иосифу. Он уже обратился за помощью к Никодиму, который позволил Михе нарядиться в его одежды и ехать на его муле, для того чтобы назваться подручным Иосифа, если какой-нибудь римский стражник их остановит.

Иосиф проводил Миху к тому месту, где Иешуа висел на кресте. Перед тем как они поднялись на Голгофу, Иосиф достал приказ Пилата, в котором повелевалось отдать им тело Иешуа.

— Еще не умер, — равнодушно сообщил Иосифу жирный римский стражник. Он взглянул на Миху, закутанного в лохмотья, который, стоя чуть в отдалении, словно бы безучастно смотрел куда-то. Стражник снова вернулся к своей недоеденной пище.

— О нет! — разочаровано воскликнул Иосиф. — Говорили, что он совсем плох и не протянет и пары часов. Я не могу таскаться туда-сюда. У меня нет на это времени, знаешь ли.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал? Я могу проткнуть его мечом, если надо, — сказал стражник и вытащил из ножен свой меч. — Но это будет стоить тебе денег. Не полагается облегчать им смерть, ты же знаешь.

Стражник оглянулся, чтобы убедиться, что остальные стражники далеко.

— Я имею в виду, что твое время наверняка для тебя ценно. Просто стыд, если тебе придется ждать здесь несколько часов, а может, и дней.

Это была обычная вещь. Наблюдать за распятыми поручали пониженным в должности стражникам. То ли за старость, то ли за глупость, то ли за непригодность к чему-либо другому. По тем же самым причинам они также считались и самыми продажными из римских солдат. За несколько золотых каждый из них был готов перерезать горло любому, а под горячую руку и тому, кто платил.

Понимающе улыбнувшись, Иосиф полез в складки халата и достал небольшой мешочек, который он показал стражнику:

— Ну, у меня здесь есть кое-что, что поможет мне сократить свое ожидание, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Стражник снова засунул меч в ножны. Миха поймал взгляд Иосифа, и они вместе пережили миг огромного облегчения. Заинтересованный теперь только мешочком, стражник взял его из рук Иосифа, раскрыл и высыпал содержимое на ладонь.

— Что это? — спросил он, пока его пальцы перебирали монеты, и другой рукой поднял пузырек, в котором поблескивал драгоценный эликсир смерти.

— То, что принесет тебе еще больше монет, — сказал Иосиф, поднимая мешочек потолще. — Вылей его содержимое в чашу с вином и дай это пленнику. Тому, кто называет себя Иешуа из Назарета. Это сделает вино кисловатым, но горечь не должна его удивить.

— Да? А вдруг он откажется, — предположил стражник.

— Скажи ему, что Иосиф Аримафейский принес это, чтобы облегчить его страдания. Он поверит тебе и выпьет. Но не бойся. Это хорошее средство, такое, которое сделает мое ожидание короче, а тебя богаче. После этого мы с тобой оба сможем по-доброму разойтись.

— Почему я не могу просто прирезать его, как свинью, каковой он и является?

— Потому что тебе даны четкие указания, чтобы он висел и медленно умирал. Давай не искать неприятностей.

Стражник пожал плечами, затем, встав так, чтобы другие стражники не могли увидеть, как он берет мзду, быстро пересчитал монеты. Он рассмеялся и засунул их поглубже за пазуху, потом повернулся и пошел прочь, не произнеся больше ни слова.

Иосиф отступил к тому месту, где Миха позволил попастись лошади.

— Что происходит? — спросил Миха. — Он просто взял деньги или же он собирается сделать, что обещал?

— Не знаю, — ответил Иосиф. — Я не уверен…

Они ждали. По предположениям Иосифа, стражник, похоже, собирался дать Иешуа питье, поскольку он взял деньги, но, с другой стороны, он также в любой момент мог подать сигнал другим стражникам, чтобы те подошли и прогнали Иосифа с Михой. Они дожидались своей участи точно так же, как Иешуа дожидался своей.

Стражник, сначала направившийся в сторону Иешуа, остановился и поговорил с двумя другими людьми, на которых не было формы. Они рассмеялись, и, поскольку время шло, делалось все ясней и ясней, что Иешуа лишился своего последнего шанса по прихоти тупого, кичливого и неотесанного мужлана.

Стражник похлопал себя по ляжкам, заходясь смехом, затем двинулся туда, где в отдалении Иешуа уже, возможно, цеплялся за последние крохи отмеренной ему жизни. Иосиф и Миха напряглись, чтобы лучше видеть. Им показалось, что стражник взобрался на столб и влил эликсир в рот тому, кто висел там, но на таком большом расстоянии нельзя было утверждать что-то с уверенностью. Медленно, сделав остановку, чтобы передохнуть у подножия одного из крестов, стражник вернулся.

— Дело сделано, — заявил он. — Теперь по-быстрому забирайте его. Если вы скажете об этом кому-нибудь, я буду все отрицать, а затем найду способ заставить вас замолчать навсегда.

Иосиф и Миха кивнули в знак согласия, а затем поспешили туда, откуда пришел стражник.

— Подождите, — скомандовал стражник.

Они затаили дыхание. Стражник вытянул руку и покачал на ладони несуществующий мешочек с деньгами, чтобы показать, что он ждет.

Иосиф заколебался. Если заплатить стражнику сейчас, эта свинья может легко забрать деньги и отказать им. С другой стороны, если ему не довериться, можно все потерять. Молча попросив помощи у Господа, Иосиф залез в свой рукав и бросил тяжелый мешочек в жадную руку, которая дожидалась добычи. Казалось, произошло чудо, стражник сделал шаг в сторону и позволил им пройти.

Огромное количество крестов открылось их взорам. Лица, застывшие от боли, покрытые кровью, походили одно на другое. Не было никакой возможности опознать их возлюбленного Иешуа. Тем не менее они направились туда, откуда пришел стражник, и оба, не сговариваясь, остановились под одним и тем же крестом, потому что почувствовали, в чьей тени оказались.

О, если бы они могли принять на себя его боль. Они, насколько могли, осторожно сняли Иешуа с креста и пронесли мимо небольшой группки стражников, которые посчитали его мертвым и потребовали несколько монет, прежде чем позволили им пройти.

План работал!

Теперь они спрячут его в гробнице, которую приготовил Иосиф. Апостолы дадут ему противоядие, и Иешуа очнется. О, как он будет смеяться, когда они подробно расскажут ему о своей хитрости и о той победе, которую они одержали над римлянами. И Миха примет их в своей пещере, где они все и отпразднуют.

Однако не все шло так гладко, как мыслилось. Быть может, римский стражник не был таким уж покладистым, как они надеялись, или же остальные стражники что-то заподозрили. А может, Пилата встревожили слухи, или же — и эта мысль больше всего тревожила Миху — один из апостолов рассказал об их плане. Как бы там ни было, но возле гробницы, в которую уложили Иешуа, Миха с Иосифом обнаружили римских стражников, присланных ее охранять.

— Что нам делать? — в отчаянии спросил Миха Иосифа. — Он не очнется без противоядия, а его нельзя вводить, пока не подействует эликсир. Если дать противоядие слишком рано или слишком поздно, он никогда не очнется.

— Не волнуйся, — заверил его Иосиф. — Стражники позволят мне ходить туда-сюда, ибо Иешуа надо подготовить к погребению. Завтра на закате солнца я отправлюсь в гробницу, заберу тело и отнесу его к апостолам. Туда, где они смогут дать ему противоядие, а дальше все пойдет так, как ты задумал.

— Но как ты вынесешь тело из гробницы, если стражники следят за каждым твоим действием? — спросил Миха.

— Стражники сменяются дважды в сутки. Те, что сейчас несут караул, не вернутся сюда раньше следующей полуночи, — пояснил Иосиф. — Я намекну им, что, когда они вернутся, в благодарность за их предупредительность и за дозволение подготовить Иешуа к погребению пришлю им в подарок вина. Римские караульные падки на мзду, поэтому ничего не заподозрят. Я хорошо знаю этих двоих, что расположились у входа. Они наверняка мертвецки напьются и сами. Однако я все же кое-что добавлю в вино, чтобы помочь им в этом. Кроме всего прочего, ты не единственный, кто разбирается в эликсирах, — посмеиваясь, пошутил Иосиф, затем он продолжил: — Когда они заснут, я отнесу Иешуа к апостолам, чтобы он смог получить противоядие, а уж те доставят его к тебе. Я присоединюсь к вам ко всем позже в соседствующей с Кумраном пещере, где ты будешь ждать.

Иосиф еще больше понизил голос и продолжил:

— Доставив Иешуа к апостолам, я поспешу к гробнице и, пока стражники не проснулись, завалю вход большим камнем, который станет свидетельством того, что никто больше не может войти туда, чтобы повредить или осквернить тело. Проспавшиеся стражники никогда не признаются, что напились и не видели, как я ставил камень на место. Поскольку у меня никаких жалоб на них не будет, кто станет задавать вопросы, ревностно ли они несли службу, если им самим не захочется нарываться на неприятности?

Миха не разделял уверенности Иосифа. Существовало слишком много препятствий, на его взгляд.

Я должен был предусмотреть, что рядом с телом поставят охрану. А что же еще я не предусмотрел?

Иосиф по-отечески положил руку на плечо Михи и кивнул головой, без слов понимая, почему он переживает. Порядочный человек прежде всего винит в неудачах себя.

— А теперь, Миха, ты должен идти! — заявил он. — Противоядие ведь еще не готово. Но Варфоломей, вероятно, уже вернулся в лачугу с особой едкой миррой, которая требовалась, чтобы ты все закончил.

Миха колебался.

— Ступай, — приказал Иосиф. — Апостолы ждут тебя. Через два дня вы с Иешуа снова будете вместе.

ГЛАВА 48

День десятый, поздний вечер

Отель «Карлтон-Бей», Лондон

Гил включил горячую воду и принялся смывать с себя дневную грязь. Он слышал, как Сабби принимает душ в соседнем снятом ею номере. К тому времени, как он закончил, она уже вернулась, очевидно, с одной мыслью в голове. Теплая, приглашающая и обнаженная, она дожидалась его, вытянувшись на прохладных простынях. Мечта стала явью, и его тело откликнулось без малейшего колебания.

— Нам обоим надо немного снять напряжение, — просто заметила Сабби.

— Что?

— Это поможет нам заснуть, — продолжила она успокаивающе.

Комок застрял у него в горле. Гил скользнул под покрывало и повернулся к Сабби спиной.

— Спасибо, не надо, — кинул он через плечо.

— Что? Ты отвергаешь меня? — удивленно спросила она.

Он и сам был удивлен, однако в нем с новой силой вспыхнула ревность, царапнувшая его еще в мастерской Сарками. Тогда, правда, он сумел с ней справиться, уговаривая себя, что этика делового партнерства не позволяет ему культивировать в себе что-то личное, но раз они ни с того ни с сего собрались вступить в близкие отношения, то это автоматически разбудило обиду. Как она вчера смотрела на Сарками! Гил отдал бы все, чтобы она хоть разок посмотрела на него так же, как на этого старого хищника. Взамен ему предложили снимающий напряжение секс. Гил повернулся и сел.

— Ты понимаешь, что я ничего о тебе не знаю? — спросил он обвиняющим тоном. — Проклятье, совсем ничего. То ты со мной сама деловитость, то сама теплота, ну а с другими так вообще просто чудо.

— С другими? С кем это? — оскорбилась Сабби.

— С Сарками, с Ладлоу.

— С Ладлоу! Боже, да он был мне как родной. Как дед. Они с Сарой пригрели меня, когда я не знала, куда мне податься. А Сарками?! Ты ведь видел его. Он самый мудрый и самый честный даже в своих помыслах человек, какие когда-либо появлялись на свет. Он отдаст все, даже жизнь, за то, что ему представляется справедливым. Я знаю не очень-то много людей, схожих с ним. Сомневаюсь, что и ты знаешь многих. Что ты вообразил? — спросила она, помолчав. — Что мы с ним любовники? Что я предпочитаю мужчин постарше?

Гил внезапно осознал всю неуместность своей дурацкой ревности. Что он мог сказать? Что длительное воздержание малость завело ему ум за разум? Что он совсем одурел, пожелав узнать ее чуть получше, прежде чем кинуться на нее?

Он потряс головой, раздраженный тем, что у него совершенно нет слов, чтобы поправить неловкую ситуацию и притом не выглядеть полным ослом.

Слова пришли, но не те. Не успели они сорваться с его языка, как он уже понял, что их неправильно истолкуют… как и взятый им тон.

— Ты никогда и ничем со мной не делишься, — произнес он брюзгливо. — Ты то горячая, то холодная. То у тебя на уме лишь дело, то ты вдруг предлагаешь заняться любовью. Я чувствую себя сбитым с толку.

— Чего же ты хочешь? Одну из простушек, которые думают, что занудное перечисление всех тех несправедливостей, которым они когда-то подверглись, является подходящей прелюдией к сексу?

Сабби была права. Сам факт, что ей вообще не присуще стремление с бухты-барахты выкладывать всю подноготную о себе, уже нес в себе немалую ценность. Однако ведь нужно придерживаться какой-то золотой середины, а не упрятываться в бронированный панцирь.

— Послушай, — заговорил он опять, — когда, например, ты упоминаешь о пережитом тобой изнасиловании, то ведешь себя так, словно это…

— Об изнасиловании? — скептически спросила она. Ее лицо запылало от гнева. — Вот, значит, чего тебе хочется? Чтобы я рассказала, каково это, когда тебя берут силой? Да? Ты считаешь, что это весьма сексуально? Хорошо, я расскажу. Представь себе нож у своего горла и четверых мужчин, терзающих тебя по очереди и хохочущих над твоими мучениями. Представь перерезанное горло твоей лучшей подруги, поскольку она защищалась, представь, как на нее взгромождаются, хотя из нее уже вытекла последняя кровь. Представь себе теплую струю мочи на своем лице, потому что твои насильники еще не пресытились.

Гил уставился на нее, не в силах двинуться или сказать хоть слово. Этим образам суждено теперь было век пылать у него в голове, а самого его жег стыд за свое идиотское высокомерие.

Сабби слепо смотрела в его лицо, очевидно пытаясь вновь взять под контроль свои чувства. Раньше ей это хорошо удавалось, удалось и сейчас. Взгляд ее стал осмысленным, и она вдруг кивнула, почти незаметно, словно бы соглашаясь с внутренним голосом, который подсказывал, что рядом с ней тот, кому можно довериться, кто поймет ее боль.

Было и еще кое-что, объяснила она. Второе, моральное изнасилование. Гораздо более изощренное и жестокое. Оно было совершено теми, с кем она вместе жила и сражалась. Политическая ситуация того времени, как оказалось, неофициально предписывала воздерживаться от огласки «происшествий» подобного рода. Старшие офицеры Алефа решили спустить на тормозах расследование столь сенсационного преступления, способного дискредитировать весь отряд спецназа.

— Мне было сказано, что, к сожалению, обстановка для разбирательства подобного «казуса» менее чем подходящая. Менее чем подходящая, — повторила она. — Бюджет Алефа подвергался детальной проверке, а общественность в который раз поднимала вопрос, стоит ли привлекать женщин к опасной работе. Короче, военный совет пришел к выводу, что чем меньше шума, тем лучше.

— Но то, что произошло с тобой, не имело никакого отношения к военным вопросам, — удивился Гил.

Это никого не волновало, сказала она.

— Они не хотели проблем. Я была проблемой. Алана была проблемой поменьше. Ибо была мертва. Я требовала правосудия для нас обеих, и они сделали все, что могли, чтобы заткнуть мне рот.

Сабби настояла на разбирательстве. Алеф вынужден был согласиться. Ее боевые товарищи, как рядовые, так и офицеры, присутствовали на нем. Но те из них, что владели фактами, доказывавшими ее правоту, вдруг принялись обвинять ее в беспорядочных половых связях и в отсутствии здравомыслия. Подруги, с которыми она воевала бок о бок и за которых готова была отдать жизнь, приписывали ей неуравновешенность и безнравственность. Друзья, которые некогда тщетно жаждали пригласить ее на свидание, свидетельствовали, что она проблемная молодая особа, регулярно занимающаяся экстремальным сексом с многочисленными партнерами.

Записи в ее личном деле также подвергли сомнению. Незначительные порицания, о некоторых она вообще не могла вспомнить, непомерно раздувались, а поощрения умалялись, подрывая доверие к разумности и ответственности их получательницы.

— Любого можно изобразить так, как кому-то требуется, — подытожила Сабби, пожимая плечами. — Осталось нерасследованным то, что касалось смерти Аланы, — продолжила она. — Отдельное слушание по этому поводу было назначено на следующую неделю. Позднее оно было отменено, разумеется, по просьбе родителей Аланы. В конце концов я сделала то, что должна была сделать.

Сабби отказалась от почетного увольнения, которое предложил Алеф. Без каких-либо объяснений она подала в отставку и занялась поисками людей, которые отняли у нее все, кроме жизни, и жизнь у Аланы. Воспользовавшись опытом, о котором Гил боялся и думать, Сабби вытянула из первого насильника имена остальных.

— И если бы не Сарками, — сказала Сабби, — я бы продолжила убивать их одного за другим в надежде воздать им за то, чему нет достойной кары.

Гил удивленно выпрямился.

— Сарками? Проклятье, он-то что мог?

— Все, — ответила она.

Не успела она выпустить в голову своего истязателя последнюю пулю, как неожиданно появился сириец.

— Я направила на него оружие, — продолжала Сабби свою исповедь, — хотя и не хотела его убивать. Он ведь ничего мне не сделал, — пояснила она. — Прикончить кого-то за надругательство над тобой и над твоей уже мертвой и ни в чем не повинной подругой — это одно. Убить же случайного свидетеля твоей мести — совершенно другое. Так мы и стояли, лицом к лицу… с мертвецом у моих ног. Не знаю, чего я от него ожидала. Что он ужаснется. Или испугается, по крайней мере.

Ни того ни другого. Вместо этого Сарками совершенно спокойно спросил, как она собирается избавиться от тела и нельзя ли достойно предать его земле? Или соблюсти другой похоронный обряд? Этими словами, объяснила Сабби, он сделал акт возмездия завершившимся и превратил жертву в человеческое существо.

Она рассказала Сарками свою историю. С начала и до конца. Почти так же, как только что Гилу, сочла она нужным добавить.

— Затем он сделал совершенно немыслимое, — сказала Сабби. — Он спросил меня, чем он может помочь.

Своим предложением Сарками вернул Сабби жизнь. Она больше не была животным, защищающим себя в этом мире, где все стремятся заживо его уничтожить. Она опять стала человеком, способным вызвать сочувствие у другого человека. И сострадание.

Она сказала все, что должна была сказать, и теперь ждала, что ей ответят. Гил отчаянно пытался отыскать хоть какие-то слова, отличные от обычных слов утешения.

В итоге он прошептал только одну фразу, очень простую, но которая шла от самого сердца.

— Мне жаль, что тебе довелось пройти через это, — сказал он.

Сабби взглянула на него с сомнением, но кривая усмешка понемногу сходила с ее лица. И вдруг все исчезло. Барьер между ними. Ее гнев. Отчуждение. Страшная боль. И даже то, что Гил считал в ней рационализмом.

Все вмиг ушло, и она зарыдала, всхлипывая, как девчонка. Молоденькая и несчастная, ужасно несчастная. Гил знал, что она так не плакала с того дня, когда ей все показалось потерянным.

Когда плач утих, он обнял ее, так и не произнося ни слова. Он гладил ее волосы, целовал в лоб, ходил в туалет за бумажными полотенцами, чтобы она могла высморкаться. В конце, когда она вроде бы все выплакала, он нежно укрыл ее и принес стакан воды.

Она потянулась к нему, обняла обеими руками за шею и притянула к себе. Только тут они все-таки занялись любовью. Нежно, сильно, честно. Они не отрывали глаз друг от друга, вдыхая, впитывая и обоняя все то, чем им было дано обменяться, от физического наслаждения до острой радости жить и любить.

ГЛАВА 49

День одиннадцатый, раннее утро

Отель «Карлтон-Бей», Лондон

Это было весьма сексуальное сновидение. Их тела сливались в одно, избрав верный ритм. Она изгибалась, ловя его выпады. Ее возбуждение наполняло его предвкушением, превосходящим по силе все, что ему доводилось испытывать раньше, и они вместе достигли оргазма.

Гил проснулся и выругался. Луч рассветного солнца внезапно пронзил его, извлекая из сна. О, какая боль! Ну зачем же? С пробуждением можно было бы повременить. Чтобы еще раз вдохнуть ее запах, коснуться ее и поверить, что она настоящая. Затем вместе с теплой волной наслаждения реальность вернулась. Это не было сном. Он повернулся, неохотно проверил время. 8.45. Они не смыкали глаз до рассвета. Стоило ему смежить веки, и его начинали инструктировать, как половчей переправить свиток в Штаты, словно он должен был делать это один. Ему хотелось отвлечь ее от пессимистичных предчувствий, но все было бесполезно.

— Ты можешь положить свиток в рюкзак и взять его с собой в качестве ручной клади, — объясняла она. — Это кажется странным, знаю, но проблем с этим не будет. Даже когда его просветят, тебе не станут задавать лишних вопросов. Их работа искать то, что представляет угрозу. Ты же не собираешься с помощью рулончика меди взрывать самолет.

Гил не купился на это.

— Нельзя таскать с собой древний свиток, надеясь, что никто не спросит, откуда он у тебя взялся, — возразил он.

— Нет, можно. На таможне в Штатах, по всей вероятности, поинтересуются, есть ли у тебя что-нибудь, что ты не задекларировал. Ты скажешь «нет», потому что фактически у тебя нет ничего, что нужно вносить в декларацию. Все шансы за то, что они не станут тебя проверять.

— А если проверят?

— Если проверят, то тут же посмотрят, нет ли свитка в перечне объявленных в розыск вещей, а твоего имени в списке уголовных преступников. Если и там чисто, тебя пропустят, и все.

Все это достаточно спорно, пришел к выводу он, но ведь она будет рядом.

— Ах, я, — сказала Сабби. — Тогда все насмарку. Я-то как раз имею судимость.

Сабби велела ему немного отдохнуть, пока она сходит в соседний номер и проверит улицу. Всю ночь там никто не показывался. Хороший знак, кивнул Гил. Сабби не была столь оптимистично настроена.

— Пожалуйста, не говори мне, что ты из тех, кто считает, что отсутствие новостей — это хорошая новость, — сказала она. — У меня нет времени подобно страусу прятать голову в песок.

Гил мудро подавил порыв поправить ее представление о поведении этих птиц. Сейчас не время и не место, сказал он себе. Кроме того, его собственные представления о конспирации были весьма далеки от идеальных. Сабби гораздо лучше его разбиралась в таких вещах. Гораздо лучше, чем ему бы хотелось. И наверняка она гораздо меньше нуждалась во сне.

Гил поднялся на ноги и прислушался. Никаких звуков из душа. Возможно, она в туалете.

Он постучал в дверь, но ответа не получил. Может, она в соседней комнате, в тысячный раз проверяет улицу. Покачивая головой, Гил откинул занавеску и встал под горячие струи. Давненько ему не требовался столь обжигающий душ.

ГЛАВА 50

Спустя день после распятия, вечер

К северу от Иерусалима

Миха остановился, чтобы перевести дух. Он шел быстро, однако стараясь не привлекать к себе внимания, его душа была окутана страхом. Вот и лачуга. Он осторожно приблизился к ней.

Тусклый свет пробивался сквозь щели. Неужели это ловушка? Для кого? Для апостолов? Или для него? Нет, римляне не могли развернуться так быстро. Все, кроме апостолов и Иосифа, считают, что Иешуа лежит мертвый в гробнице. Миха украдкой подобрался поближе. Некоторые голоса были ему знакомы. Сжав в руках драгоценный мешок с ингредиентами для напитка, который был призван спасти жизнь Иешуа, Миха затаился и стал слушать.

Легче всего было узнать глубокий голос Петра.

— Мы должны позаботиться и о себе. Только по милости Господа мы не были тоже арестованы и повешены на крестах рядом с ним. Его действия разгневали слишком многих. Он всех нас подверг опасности.

— Согласен, — пришел к тому же выводу Варфоломей. — И кто же спасет нас? Он слишком далеко зашел на этот раз, бросив вызов жрецам и фарисеям. Говорил я вам, надо идти праздновать в Галилею. Тамошние власти не оскорбились бы.

Миха пришел в ярость. Он продолжал прижимать ухо к щели, когда заговорил Иаков:

— Покуда он жив, мы пребудем в опасности. Вы все знаете, что это правда. Я скажу то, что никто из вас не отваживается сказать. Для всех нас лучше, чтобы он никогда не ожил.

Фома поднялся и по привычке широко развел руками, чтобы придать значительности своим словам.

— Мы с самого начала последовали за ним, поскольку он обещал, что сделается царем иудеев, а мы станем благоденствовать, окружая его. Это обещание теперь подобно дыму костра, каковой поднимается и исчезает. Я верю только в то, что справедливо. И по-моему, справедливо, что мы хотим избавиться от того зла, в которое он нас ввергнет, если останется жить. Он больше не служит ни нашим целям, ни своим.

— Ни целям его Господа, — добавил кто-то.

Холодная злость перехватила горло Михи. Предатели! Как много Иешуа сделал для них, и как же ему теперь за это платят! Принадлежат ли эти слова раздосадованным обывателям, пережевывающим жвачку собственного недовольства, или же они и впрямь обдумывают, как навредить тому, кто принял их и одарил святостью?

Мгновение назад что-то подобное казалось немыслимым. Теперь же он сам слышал слова настолько темные и настолько страшные, что произнести их мог только сам Сатана.

Если учесть все произошедшее в последние несколько дней, могло ли статься, что только они с Иосифом воздвигали барьер между Иешуа и смертью? Еще более мрачная мысль мелькнула у него в голове. Можно ли все еще доверять Иосифу или же он тоже является частью гнусного заговора?

Нет, только не Иосиф, Миха был в этом уверен. Они вместе принесли окровавленное и изломанное тело Иешуа с холма, и при каждом шаге добрый человек из Аримафеи молча заливался слезами от горя. Из всех прочих ему одному можно теперь доверять. Лицо Михи побагровело от стыда за мысли о его вероломстве, какими бы мимолетными ни были эти мысли.

Итак, происходит то, что происходит.

Ночь стояла тихая и прохладная. Миха заставил себя продолжить подслушивание у щели. Следующим заговорил Фаддей:

— Разве нельзя просто оживить его где-то подальше, так, чтобы потом нас оставили в покое?

По крайней мере, хоть кто-то вступился за Иешуа! Последовало осуждающее молчание. Потом взял слово Матфей:

— О жрецах с фарисеями нам известны три вещи. Они ненавидят Иешуа, они держат бразды власти в своих руках, и среди них есть те, кто доносит Понтию Пилату. Если Иешуа оживет, римляне станут охотиться на него до скончания времен, его имя бросит тень и на нас, на нас тоже объявят охоту. Я должен согласиться с Иоанном и сказать со всей прямотой то, что все мы уже знаем. Иешуа лучше послужит нам, оставаясь мертвым.

С еще большей уверенностью Матфей продолжил:

— Смерть Иешуа может сделать его в глазах людей мучеником, что сплотит их против жрецов, римлян и фарисеев. Нас, апостолов, возвеличат, если только Иешуа не войдет в историю как подстрекатель и бунтовщик. Все зависит теперь от решения, трудного решения, которое мы принимаем сегодня. Смело могу сказать, один из нас все еще может быть почитаем как царь иудеев.

— Все в воле Господа, — произнес другой голос, и все рассмеялись.

Миха не мог больше слушать. Он переборол свой гнев и вошел в лачугу. С кажущимся дружелюбием он поведал о том, как они с Иосифом перехитрили римского стражника, и о том, что удачно совлеченный с креста Иешуа помещен в приготовленную Иосифом гробницу.

Все выслушали сообщение Михи, что Пилат повелел римским стражникам охранять вход в гробницу. Если бы Миха не проведал о злобных планах апостолов, он мог бы решить, что те встревожились, беспокоясь о безопасности Иешуа, но теперь, зная об их намерениях, Миха знал и другое. Апостолы просто боялись, что Иешуа еще может воскреснуть и тем самым навлечет на них новые беды.

Явно ликуя от облегчения, они радостно восприняли весть, что Иосиф Аримафейский собирается доставить Иешуа к ним ближе к субботе. Сдерживая слезы, Миха понял, почему это вызвало такую радость. Они с Иосифом через какое-то время сами отдадут жизнь Иешуа прямо в их руки.

Миха продолжил игру, которую начали другие. Объяснив, что должен покинуть их, чтобы приготовить противоядие, способное воскресить Иешуа, он предложил им как следует отдохнуть и сказал, что разбудит Петра, когда все будет готово.

Перебравшись в пристройку к лачуге, Миха подумал, что и сам он может разделить участь Иешуа. Скорее всего, так и будет, сказал он себе, но страха при этом не испытал.

Готовя противоядие, Миха раздумывал о способе, при помощи которого он мог бы надеяться вырвать Иешуа из рук тех, кто собирался лишить его жизни.

По мере того как шел час за часом, Миха все самоотверженнее боролся с усталостью, словно считая ее одним из врагов, стремящихся погубить Иешуа. Веки Михи отяжелели, тело молило о сне, поскольку ночь была на исходе. Когда процесс изготовления противоядия завершился, ему в голову пришел план, который обещал быть успешным, и он взмолился о том, чтобы так все и вышло.

Миха смешал несколько капель сильно пахнущего противоядия с остатками вина от ужина и перелил полученный состав в маленькую фляжку. Он был убежден, что это фальшивое зелье никогда не коснется губ Иешуа. Если Иешуа и удастся спасти, это произойдет лишь в том случае, если Миха сбережет настоящее противоядие.

Миха положил флягу с фальшивым зельем на самодельный стол, где все еще спавшие апостолы рассчитывали обнаружить его, затем стал готовиться к собственному отъезду. Аккуратно перелив остатки противоядия в маленький глиняный сосуд, он заткнул его пробкой и уложил в походную суму, позаботившись о том, чтобы не пролилось ни капли.

Спрятав сосуд, он разбудил Петра и сообщил ему, что противоядие готово и лежит на столе. С трудом проснувшийся Петр выслушал наставления, как и когда надо дать поддельное зелье.

Покончив с наставлениями, Миха добавил, что он отправляется в свою пещеру, где они все условились встретиться, после чего позволил Петру опять уснуть.

При свете луны Миха еще раз бросил взгляд на спящих людей, которые называли себя апостолами Иешуа. Затем он покинул лачугу, сел на мула и, поскольку луна была еще видна, направился к дому Иосифа Аримафейского.

ГЛАВА 51

День одиннадцатый, позднее утро

Отель «Карлтон Бей», Лондон

Пробило десять, а Сабби все не появлялась.

«Она бы не ушла, не прочитав мне одну из своих лекций на тему: “Если мы с тобой не увидимся”».

Гил какое-то время колебался. Внезапно все намеки Сабби на свою возможную кончину перестали казаться ему глупыми. Нет, это нелепо. Она ушла за завтраком или за газетой. Возможно, планируя вернуться до того, как он проснется, но что-то произошло. Может, она решила сама отправиться к Сарками и забрать свиток.

Гил выкинул из головы мысль об утреннем сексе.

Он теперь просто жаждал увидеть ее на пороге. Он, разумеется, наорет на нее за то, что она не оставила хотя бы записки, они поцапаются, а затем посмеются над его склонностью попусту себя взвинчивать. Минуты шли. Она не появлялась и не звонила.

Когда его вконец извели все эти «ну, еще пять минут», он стал разрабатывать план. Возникала необходимость сделать три вещи. Первое: убедиться, что Сабби отправилась к Сарками, и, если это не так, предупредить Сарками, что она пропала. Второе: попробовать с его помощью ее отыскать. Третье: забрать свиток. Как ни крути, а ему надлежало отправиться к Сарками.

Гил ухитрился рассмотреть кое-что, когда они уезжали от Сарками прошлой ночью. Такси остановилось на хорошо освещенном углу перекрестка, и Гил запомнил название улицы, тогда еще не совсем понимая зачем. Теперь эти два слова были самыми важными в его словаре. Третьим шло «деньги».

Гил порылся в карманах брюк и отыскал кредитную карту, которую не забрала Сабби. Теперь, если добраться до банкомата, есть шанс получить необходимую сумму, да еще в нужной валюте. Затем все, что ему потребуется, это взять курс к перекрестку, соседствующему с мастерской Сарками.

Неожиданное воспоминание вызвало у него радостную улыбку. Гил, не мешкая, полез в задний карман брюк и извлек оттуда свой карманный компьютер. Он не брал его в руки с того момента, как покинул родимый «Кибернет». Сладостная дрожь пронизала его. Он потерял работу, дом, жизнь. Он потерял даже Джорджа. Ну, скажем, почти.

Гил послал запрос относительно местного банкомата, и система поиска пришла в действие. Деньги дожидались его за дверью гостиницы в двух кварталах налево. Он сделал запрос относительно перекрестка и оттуда стал двигаться к дому Сарками. Поблуждал, разумеется, по задним дворикам, но все-таки подошел к зеленой двери с четырьмя замками. Поисковая система предложила на выбор либо карту, либо коррекцию направления, шаг за шагом.

Настроение Гила улучшилось. Он отыщет Сабби у Сарками, тут нет сомнений. Шансы верные, она запросто могла счесть, что ей безопасней выйти одной, чтобы затем удивить его, все еще дрыхнущего без задних ног в номере, демонстрацией свитка. Полностью разрезанного на полосы и готового к транспортировке. Она, конечно, скажет, что ей некогда было ждать весь день, пока он проспится, и что она безусловно намеревалась позвонить ему, как только подвернется момент. В любом случае, он будет дьявольски рад ее видеть.

Гил на скорую руку оделся и ринулся к двери. Он почувствовал, как к нему снова возвращается прежнее чувство уверенности в себе. Столь сильное, что он даже не дал себе труда глянуть в окно, прежде чем покинуть номер.

ГЛАВА 52

Второй день после распятия

Утро в доме Иосифа Аримафейского

Иосиф с застывшим лицом сидел недвижно.

— Мне нет нужды спрашивать тебя, уверен ли ты в том, что услышал, — сказал он.

— Хотелось бы мне, чтобы это было неправдой, но клянусь тебе, Иосиф, все так, как я описал. Я не знаю, кому еще можно теперь доверять.

— Но тот фальшивый напиток, который ты им оставил… что будет, если они дадут его Иешуа?

— Он не причинит ему вреда, но я уверен, что это питье его губ не коснется, — печально сказал Миха. — Ты должен пойти и отнести Иешуа в безопасное место, пока его не затронуло тление. Я больше ничего не могу для него сделать.

— Тогда сделаю я, — кивнул Иосиф. — Я думал отнести к ним Иешуа задолго до рассвета. Но знакомые мне стражники заступят в караул только в полночь. Однако теперь мне боязно ждать…

— Петр вместе с остальными крепко спит и до утра не проснется, — заверил Миха.

— Как будто они могут позволить себе наслаждаться сном, — горько промолвил Иосиф, затем он подождал, пока Миха даст ему указания.

Все было расписано по минутам. Иосиф настоял, чтобы Миха взял его лошадь вместо своего осла, доказывая, что кобыла донесет Миху до пещеры гораздо быстрей, чтобы он успел все подготовить.

— Мне же не нужна лошадь, — объяснил Иосиф. — Если все пройдет успешно, я повезу Иешуа к тебе, и для нас будет безопасней ехать каждому на своем осле. Сидя вдвоем на одной лошади, мы привлечем больше внимания. Если же Господь воспрепятствует, и я не смогу вынести Иешуа из гробницы, мне не будет нужды торопиться, и лошадь опять-таки не понадобится.

— С другой стороны, тебе, — продолжил Иосиф, — больше подойдет лошадь даже в том случае, если придется быстро покинуть пещеру.

Они обнялись и сжимали друг друга в объятиях чуть дольше, чем при других расставаниях, не произнося прощальных слов, но желая друг другу только хорошего.

Миха добрался до соседствующей с Кумраном пещеры быстро и без каких-либо происшествий, однако он был настолько переполнен другими страхами и печалью, что не получил от поездки ни малейшего удовольствия.

Он вошел внутрь прибежища своей юности. Влажная земля встретила его знакомым резким, но таким чудесным запахом. Все было точно так, как и в прошлом. За много лет, которые протекли с того момента, когда Миха был здесь в последний раз, скалы не сдвинулись и, насколько он мог заметить, никто не входил в его тайный приют. В этих благословенных прохладных пределах все инструменты, все драгоценные запасы серебра и меди дожидались его возвращения.

Он снова был дома, овеваемый приятными воспоминаниями об ощущении защищенности, всегда охватывавшем его в стенах единственного святилища, какое у него когда-либо было. В юности Миха провел здесь несчетное число часов, постигая таинства гравировки и ремесла, которое позже кормило его. Здесь он впервые понял, что у человека могут быть цели превыше финансового благополучия. Здесь начиналась его жизнь, и, как это ни смешно, он вдруг почувствовал, что здесь она может и закончиться.

В лучшем случае у него имелся лишь день, чтобы свершить то, что должно. Миха подавил в себе растущую панику и попытался сосредоточиться. Если он не уложится в срок, все будет потеряно. Нет смысла начинать работу, подумал вдруг он. Он не сможет ее выполнить, даже имея в запасе еще один день. Ведь и в том случае, если бы текст свитка уже был составлен, а этого нет, только для того, чтобы подготовить лист меди и искусно выдавить на нем буквы, складывающиеся в слова, а слова в предложения, потребовалось бы больше времени, чем то, каким он ограничен. А есть также и другие заботы. Тоже связанные с важнейшей миссией, возложенной на него. И если он не справится со всем этим, то и жизнь Иешуа, и его жизнь, и, возможно, жизни всех тех, кто живет на земле, потеряют значение.

Новая тошнотворная волна страха охватила Миху, но вместе с ней пришло и осознание, что тошноту скорей вызывает вовсе не страх, а голод. Он не спал и не ел уже дня полтора и, видимо, совсем обессилел.

Он принялся рыться в своей суме и извлек оттуда небольшой мешочек с едой, о которой совсем забыл в последнее время. Сильный запах прогорклого сыра вызвал слезы на глазах Михи. Это его не спасет. Он достал мех с вином и большой ломоть черствого хлеба из второго мешочка. Он ел хлеб, пил вино и работал.

Первая часть текста, история о бедах в жизни Иешуа, должна быть подробной. Будущим поколениям необходимо знать и о непростительном предательстве, и о бесподобном мужестве того, кого предали. И слова для всего этого следует подобрать весомые, передающие смысл.

Однако больше беспокоила Миху вторая часть текста. Именно она, упрятанная внутри свитка, каждой своей буквой, выдавленной в мягкой меди, должна была быть предельно точной. Единственная ошибка могла сделать послание бесполезным. Послание Иешуа, от которого зависело будущее всего человечества.

И все же, хотя единственная ошибка могла повлечь за собой самые пагубные последствия, слишком большое тщание, в свою очередь, могло не позволить Михе завершить свою миссию в срок. Слишком быстро, но неточно, и все будет потеряно. Слишком медленно, хотя и точно, и все будет потеряно тоже.

Миха задавил в душе страх. Нельзя позволять себе думать о том, что все зависит от твоей сиюминутной неловкости. Его умение, его решимость и более всего любовь Иешуа, живущая в нем, не позволят, чтобы все пропало втуне.

По пути от Иосифа он беспокоился, что ему не хватит меди на то, чтобы увековечить и историю, и послание. Когда же он прибыл на место, то обнаружил, что еще в юности заготовил изрядный запас медных листов. Они ждали его, и он понял, что у него более чем достаточно материала для одного свитка. Даже для двух.

При этой мысли все встало на свои места. Он сделает не один, он сделает два свитка. Первый станет свидетельством мудрости Иешуа, истинности его учения, а также возвестит о коварном предательстве тех, кому он доверял больше всего. В этот свиток Миха включит и то, что станет гарантией жизни будущих поколений, тайну, которую Иешуа счел возможным раскрыть ему.

В тексте второго свитка, фальшивого, он скроет знак, что существует подлинный свиток.

Он спрячет подлинный свиток в маленьком закоулке пещеры, куда можно пробраться только ползком через лабиринт разветвляющихся ходов. Это место он обнаружил, когда уже стал почти юношей. Улыбаясь, Миха напомнил себе, что больше таковым не является. Однако он был уверен, что сможет пролезть по проходу.

Он поместит медный свиток, что несет в себе истинное послание, в просмоленный ящичек, в котором хранились его самые ценные инструменты. Смолу можно будет расплавить на пламени старой масляной лампы, для того чтобы наглухо запечатать укладку. В камере, в конце самого узенького прохода, этот ларец останется дожидаться появления достойной души, которая, возможно, обнаружит его и доставит тем, кому предназначалось послание.

Фальшивый свиток он спрячет в одной из соседних пещер, где ессеи хранят свои самые важные документы. Поле его Миха заполнит перечнем не существующих на деле сокровищ и мест, где они якобы спрятаны, чтобы сбить со следа тех, что недостоин знать истину.

Миха улыбнулся при мысли, как хорошо все складывается. Фальшивый свиток благодаря подложному перечню несметных богатств станет гарантией того, что после его обнаружения с ним станут хорошо обращаться и извлекут на свет как можно быстрей. Тот, кто недостоин знать истину, увидит в нем только отражение своей алчности. Праведник же или достойный разглядит за словами еще одно послание, послание, которое приведет его к настоящему документу.

На самом деле Миха совершенно не представлял себе, как он сумеет со всем этим управиться. Теперь свитков стало два, тогда как у него не было времени даже и на один. А ведь еще требовалось поломать голову, как написать тайное сообщение, чтобы оно не бросалось в глаза недостойным, и в то же самое время, чтобы его мог обнаружить праведный человек.

Я не смогу это сделать.

Сердце его упало. Неужели история предательства никогда не будет поведана? Хуже того, неужели тайна, которую передал ему Иешуа, навсегда останется тайной и неужели же все человечество обречено?

Миха закрыл глаза и вызвал в своем сердце и в мыслях образ своего друга.

«Иешуа, — мысленно произнес он, — все потеряно, боюсь, я подвел тебя».

Черты его дорогого друга, казалось, выступили из тени дальнего угла пещеры.

— Ты не подведешь, — мягко прошептал Иешуа, а затем исчез так же быстро, как и появился.

Как только видение пропало, от меди, на которой он делал оттиски, казалось, стало исходить тепло, какого Миха никогда раньше не ощущал.

Мгновение назад его руки были слабы, теперь в них пульсировала энергия, а смешанное со страхом смятение сердца и разума заменились непреклонным стремлением.

Миха работал размеренно и умело. Ни над чем не задумываясь, словно его вел кто-то иной, и в те часы, что прошли от заката и до рассвета, он, не делая перерывов, легко завершил свою миссию.

К тому времени, когда вдали послышался стук копыт, все было готово. Фальшивый свиток лежал за нагромождением камней в одной из пещер ессеев, а подлинный был укрыт в глубине пещеры Михи. Оба свитка были освящены молитвой. Убедившись, что детище его трудов и любви как следует спрятано, Миха двинулся к выходу из пещеры и стал дожидаться, что еще уготовано ему Господом.

ГЛАВА 53

День одиннадцатый, позднее утро

Хиллингдон, Лондон

В течение ближайшего получаса Гил выудил из банкомата нужную ему сумму, поймал такси и отправился к Сарками, мысленно представляя себе лишь одно: он постучит, Сарками ответит, Сабби, корпящая над переводом, оторвет взгляд от медных полос.

Правда, у мизансцены имелись две версии. В одной из них Сабби выражала бурное восхищение тем, что он сам, без чьей-либо помощи сумел добраться до них. В другой она вообще стояла у телефона, названивая ему в отель. Сердитая, но в то же самое время облегченно вздыхающая, увидев, как он входит в дверь дома Сарками. Оба сценария казались ему просто прекрасными.

Однако действительность не имела ничего общего с тем, что он себе навоображал. Маленькие, но глубокие выемки в зеленой краске и щепки, торчащие в дверном полотне тщательно запираемой мастерской Сарками, ни с чем не вязались. Два замка были наполовину выломаны, остальные исчезли. Гил заколебался, не очень уверенный, что он хочет войти в этот дом, но при этом и не представляющий, когда еще он получит такой шанс.

Он оглянулся на перекресток, где громыхали машины и грузовики, измерив взглядом кратчайшее расстояние до спасительного многолюдья. В случае надобности это могло пригодиться.

Набравшись храбрости, он осторожно повернул ручку, готовый захлопнуть дверь при малейшем движении внутри дома. Комната, в которую он вошел, выглядела точно так же, как и накануне. Никаких перевернутых столов, разбросанных книг, никаких следов чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего борьбу. Гил медленно продвинулся в глубь мастерской, чтобы осмотреться получше, но из предосторожности оставил дверь открытой на случай внезапного отступления.

К рабочим столам никто не прикасался. Все было как прошлой ночью. На расчищенной части одного из столов лежали те же обрывки пергамента, свитки, полоски меди. Гил не знал, успокаиваться ему или, наоборот, начинать всерьез беспокоиться. Все было непонятно.

Если Сарками начал разрезать медный свиток, наверняка остались бы следы его работы. Алмазная пилка, какие-нибудь медные крошки, подстилка, на какой он работал, что-нибудь должно было остаться. Если Сарками и свиток забрали силой, то где же свидетельства состоявшейся схватки? Их нигде нет.

Гил обеспокоенно оглядел комнату в надежде увидеть магазинные пакеты Сабби, поскольку она оставила их здесь прошлой ночью. Ничего. Ни пакетов, ни свитка, ничего, что могло бы удостоверить, что они с Сабби вообще были здесь когда-либо.

Он молча направился к спальне. Он не заходил туда прошлой ночью. Может, лишь чуточку более опрятная, чем гостиная-тире-мастерская, она все же выглядела точно так же, как и всякая другая спальня. Только желтый свитер в цветах, свисавший со спинки кровати, дисгармонировал с относительной белизной покрывала. Сердце Гила забилось сильней, когда его накрыла и захлестнула волна осознания.

Это был свитер Сабби. Ярко-желтый свитер, который она ежедневно носила и который служил Гилу ориентиром во время вокзальной гонки, дурацкий желтый свитер, дававший ему нескончаемую возможность ее поддевать, тот самый, она натянула в отеле, когда отправилась в пустой номер, чтобы проверить, что делается на улице. То, что он принял за цветы, было совсем не цветами, а какими-то бурыми пятнами. Пятнами крови. Ее крови.

К горлу Гила подкатил комок ужаса. Кровь блестела.

«Она еще не подсохла?»

Его сердце заколотилось так сильно, что он с трудом мог дышать. Он медленно подошел и дотронулся до свитера. Самое большое пятно было все еще влажным и липким. Гил поднес свитер к лицу, чтобы по запаху убедиться, что его догадка верна. Пятно ничем не пахло.

Оставался единственный способ проверки: попробовать на язык.

Он не мог. Это было бы слишком.

Гил так и не успел провести свой анализ. Тонкий железный прут ударил его прямо в основание шеи. Желтый свитер с бурыми пятнами упал на пол, а следом за ним и Гил.

ГЛАВА 54

На третий день после распятия, утро

Пещеры Кумрана, Иудея

На фоне безоблачного неба показалась фигура Иосифа Аримафейского. Миха бросился к нему в надежде увидеть рядом с ним Иешуа. Иосиф ехал один.

— Все свершилось. Кончено. Они сделали все так, как ты и сказал, — сообщил Иосиф.

Он закрыл лицо руками и зарыдал.

— Он мертв? — вскричал Миха. — Петр, Иаков и другие… они…

Иосиф поднял свое залитое слезами лицо.

— Они пришли, как только заснули стражники. Они, наверное, ждали и следили. Как только я вошел в гробницу, они пришли с какими-то людьми, которых я не узнал. Одни из них схватили меня и удерживали до тех пор, пока остальные не вынесли тело. Я умолял их позволить мне пойти с ним, — горестно произнес Иосиф. — Они засмеялись и вылили содержимое фляги, которую ты оставил им, в грязь. А затем они забрали его. Оставшиеся окружили вход в гробницу, и, когда к ним приблизились те, что явились на шум, эти лжецы принялись бесноваться и выкрикивать сказки о том, что Иешуа вознесся на небеса.

Миха засомневался в услышанном.

— Люди поверили им? — недоверчиво спросил он.

— Люди верят в то, во что хотят верить. Так же как тебе или мне, многим хотелось, чтобы он от нас не ушел.

— А что же стражники?

— Шум вывел их из спячки, и, увидев, что Иешуа исчез, они испугались. Такое страшное преступление легко могло кончиться для них смертью, поэтому они примкнули к очевидцам вознесения.

На лице Михи отразились все его сердечные муки.

— Нет! — воскликнул он. — Они неспособны так лгать! Только не о мертвом!

— Я тоже так думал, — согласился Иосиф. — Это обыкновенные стражники, ты же знаешь. Но страх сделал их сообразительными. Сейчас они уже заявляют, что Иешуа предвидел свою кончину на кресте и предсказал свое воскресение.

Все еще не веря, Миха покачал головой и спросил:

— Но что же они с ним сделали?

Иосиф снова зарыдал.

— Я не знаю, что с ним произошло. Я даже не знаю, был ли он еще жив, когда они забрали его.

— Они не оставят его в живых, — прошептал Миха. — Это было бы неразумно. Иначе зачем бы им понадобилось выливать то, что они считали противоядием? Нет, они убили его. И это так же верно, как если бы они задушили его собственными руками.

— Я ничего не мог поделать, — рыдал Иосиф. — Если бы только я мог, я дал бы ему противоядие, но я не мог.

— Я знаю, дорогой друг, — мягко сказал Миха, обняв сотрясающееся от рыданий тело Иосифа. — Я знаю.

Миха отступил на шаг и обретшим твердость голосом принялся инструктировать своего друга. Хотя, сам не зная почему, он сказал ему только о фальшивом свитке.

— Есть свиток, Иосиф, который я спрятал в одной из пещер ессеев. Там, на холме. Он внутри, за камнями. Мы с Иосифом Флавием бродили здесь, когда оба были учениками. Это было наше место для игр в искателей приключений. Он вспомнит.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Иосиф.

— Теперь ничего. Просто передай Флавию мои слова и предложи ему взять тебя в ту пещеру, но не позволяй никому и сам не пытайся искать свиток. Просто запомни местоположение пещеры и держи в голове, что свиток существует. Тайна, где он находится, пусть принадлежит вам двоим, тогда она не исчезнет. Затем наблюдай и сделай запись, если свиток обнаружат другие.

— А если этого не произойдет? — спросил Иосиф.

— Тогда вы оба перед кончиной передайте свое знание двоим другим, достойным этого знания. Таким же праведным и таким же честным, как ты и Флавий. Добрым людям, не снедаемым алчностью и не ищущим выгоды. Пусть те двое тоже передадут эту тайну еще двум достойным, а те, в свою очередь, следующим двоим, пока она не дойдет до тех потомков, которые придут, когда наступит время пролить свет на послание, какое несет в себе свиток. Может пройти много времени, прежде чем его обнаружат. Но к этому времени люди, возможно, будут нуждаться в истине, особенно если они продолжат поклоняться и почитать тех, кто подобен этим двенадцати.

— Ты думаешь, они станут почитать его, те, что прочтут свиток в будущем? — спросил Иосиф.

На какой-то миг в голову Михи закралось сомнение. Он не разрешал себе думать об этом до тех пор, пока слова друга не поразили его в самое сердце. Что, если никто ничего не разглядит в первом свитке за уловкой с сокровищами? Что, если никто никогда не отыщет второй свиток? Что, если правда никогда не будет открыта? Даже хуже, что, если та правда, которая будет открыта, не возымеет никакого значения для будущих поколений? Тогда человечество обречено.

Нет! Он не позволит сомнениям поколебать свою веру. Когда-нибудь праведный человек отыщет след, оставленный им. И отыщет подлинное послание и явленную им истину, и воспользуется ею для того, чтобы уничтожить ложь, которую апостолы творят сейчас для будущих поколений. И когда это произойдет, та душа, появления коей дожидается свиток, провозгласит слова, от которых зависит судьба человечества.

Нежный ветерок коснулся щеки Михи. Он вдохнул его и успокоился. Все произойдет так, как должно, в свой срок. Теперь он видел это столь же ясно, как солнце, облака и деревья, которые высились перед ним, столь же ясно, как озабоченность и усталость на лице друга.

— Ты должен сейчас уехать, Иосиф, — приказал Миха. — Ты должен уехать немедленно. Они скоро будут здесь. Я оставил им карту.

— Но у тебя тоже есть время уехать. У тебя ведь есть лошадь, — возразил Иосиф.

Лицо Михи озарила слабая улыбка.

— Теперь я ничего больше не боюсь.

Миха проводил Иосифа до лошади и развернул ее в сторону Аримафеи.

— Узнай же, дорогой друг, прежде чем ты отправишься в путь, — произнес Миха, — те, что хотят опозорить его память ложью, не добьются успеха. Иешуа жив. Он живет теперь и точно так же будет жить вечно. Не только в нашей памяти, но и в сердцах тех, кто никогда не видел его.

Миха помолчал и убежденно продолжил:

— Иешуа однажды сказал, что лучше сомневаться в истине, чем верить в ложь. Благодаря твоей помощи будущие поколения узнают, каким он был на самом деле. Его правда будет жить, и она, несомненно, освободит их.

Двое мужчин обнялись. Миха проводил взглядом уехавшего Иосифа. Солнце скоро скроется за горизонтом, сказал он себе.

«Почему ты не поведал Иосифу о втором свитке?»

Миха улыбнулся. Человек должен бороться за то, что он считает для себя дорогим. Жертвуя, душа очищается.

Он ждал. Знакомый стук копыт скоро возвестит о приезде двенадцати человек, которые завершат то, что еще осталось незавершенным.

Он не испытывал страха.

ГЛАВА 55

День тринадцатый, ближе к вечеру

Видеостудия «Мусульмане во имя истины», Лондон

Гил пришел в себя. Запах пота был таким сильным, что он задыхался. Инстинктивно он отвернул голову, но тут же понял, что потом несет от него самого, и опять провалился в благословенный глубокий сон.

Ему снова двенадцать, он жарится за городом на солнцепеке и с трепетом, самостоятельно, исследует окружающий мир. Школьные занятия закончены, и он совершенно свободен. Неожиданно яркий день его грез обрел черты душной каморки с грязным матрасом, на каком он лежал. Он был кем угодно, но только не свободным.

Глубоко в паху его поднялась боль. Она отдалась в позвоночнике, пошла шире. Он застонал.

— Туалет там, — произнес маленький человечек, показывая на серую дверь в дальнем углу комнаты.

Гил вскочил с кровати и стрелой помчался в ванную, там его вывернуло в грязный унитаз, затем он с минуту, не меньше, мочился в него. Боль прошла.

«Господи. Похоже, я год не мочился».

Какое-то смутное воспоминание об огромном мужчине мелькнуло у него в голове и исчезло.

В затылке заработал отбойный молоток, и он прижался лбом к прохладному кафелю ванной комнаты. Это было приятно. Ему захотелось остаться тут навсегда. Щетина на щеках была мягкой, исходя из чего Гил рассудил, что прошло больше двух дней с того момента, как он брился в последний раз, а это означало, что его держат здесь по крайней мере двадцать четыре часа, а может, и все тридцать шесть. Он ощущал слабость, желудок сводило от голода. Должно быть, он столь же долго не ел.

Голос из соседней комнаты прервал его размышления:

— Питье и еда ждут вас, когда вы закончите.

Гил напрягся, пытаясь определить акцент. Он был британским. Точней даже, среднеанглийским, плюс к тому, что дал быстрый взгляд, брошенный по пути в туалет.

«Весьма приличное образование. Нефтяной магнат? Тогда что он делает в этой дыре?»

Голодный спазм скрутил ему желудок. Пообещав себе ничего никому не рассказывать независимо от последствий, Гил вернулся к своему похитителю и к ожидающим его еде и питью.

Его план, не беря в расчет неуступчивость, был весьма прост. Он, конечно, поест, для того чтобы вернуть себе силы, соберет всю информацию, которую сможет, потом дождется подходящего момента и попытается вырваться на свободу. Он не обманывал себя, зная, что никакой это не план, однако его наличие унимало в нем панические позывы и, более того, несколько приглушало внутренний голос, долдонивший, что он готов продаться врагу за еду.

Вернувшись к грязной постели, Гил попытался сфокусировать зрение на лице своего похитителя. Шрам в виде полумесяца глубоко уходил в его смуглую щеку. Он был одет в полуспортивного вида костюм из верблюжьей шерсти, сшитый словно для того, чтобы обтекать хорошо развитое мускулистое тело. Похититель любезно улыбнулся. Его улыбка не вязалась с образом безжалостного убийцы.

В голове Гила промелькнуло видение. Свитер Сабби в пятнах крови. Этот человек захватил Сарками, дождался Сабби и сотворил с ней бог ведает что. Затем ненадолго притих, дождался Гила и похитил его. Он явно был одним из тех, кого Сабби заметила у квартиры Ладлоу. Тот самый новый игрок, который так ее беспокоил.

Гил знал это с той непреложной уверенностью, которая причиняла ему гораздо большую боль, чем пустой желудок. Куда бы ни шел этот человек, за ним повсюду следовала смерть. Теперь прекрасно одетый маленький убийца держал в своих руках его жизнь.

Гил вперил суровый взгляд в глаза похитителя. Тот посмотрел на него с очевидным изумлением и представился как Абдул Малука, затем предложил Гилу бутылку холодной «перье» и тарелку с крекерами.

— Это немного облегчит рези в желудке. Когда вы сможете позволить себе больше, вам все принесут, — сказал Малука. — Мы заботимся о своих гостях.

«Гость, вот задница! Я твой узник!»

Потом в голове Гила мелькнуло: «Он сказал «о гостях». Во множественном числе. Кого же еще они удерживают? Может, Сабби? Или Сарками?»

Гил жадно приступил к скудной трапезе, изо всех сил стараясь не показывать, какое отчаяние терзает его. Отвернувшись от похитителя, он в процессе поглощения крекеров даже позволил себе осмотреть помещение.

Серые стены высотой в двадцать футов, ширина вдвое больше. Никаких окон и всего две двери, одна из которых ведет в ванную комнату. Единственное освещение — верхние лампы дневного света. Короче, его тюрьма походила на любую другую из миллиона каморок. Он мог быть где угодно.

— Вы немного заторможены, — сказал Малука. — Вы испытываете кое-что неприятное, включая спазмы и тошноту, но со временем они пройдут.

«Со временем! Отлично, значит, ты не собираешься убивать меня прямо сейчас».

— Головная боль и боль в шее — это от удара, который нанес вам Айжаз, — продолжал Малука.

Он показал на огромного малого, стоявшего на пороге каморки. Малука кивнул, и Айжаз исчез.

Гил повернулся к Малуке.

— Что вы сделали с Сабби?

Малука прищурился и одобрительно кивнул головой.

— Очень умно, мистер Пирсон, но такие штучки на меня не действуют.

Гил попытался вникнуть в сказанное.

— Во время нашего поспешного отступления из дома Сарками прибыла полиция. Даже она оказалась недостаточно глупой, — продолжил Малука. — Криминальный спектакль, знаете ли, не произвел впечатления. Очевидная и неумелая постановка.

— Какой криминальный спектакль? — спросил Гил.

Тонкая улыбка мелькнула на губах Малуки.

— Тот самый, какой поставили Сарками и Сабби, чтобы все выглядело так, словно она была ранена и схвачена, разумеется. Но у нас есть более важные вещи для обсуждения.

— Какого черта Сабби и Сарками понадобилось что-то разыгрывать?

— Я вынужден сделать вывод, что вас они исключили из своих планов, иначе вы были бы с ними. Однако я не могу заставить себя поверить, что, несмотря на всю очевидность этого факта, вы еще не пришли к выводу, что вас обманули, — заключил Малука.

— Она так бы не поступила, — спокойно ответил Гил, надеясь, что в его словах проявится больше уверенности, чем в его внутренних ощущениях. — Послушайте, я знаю, что вы взяли ее. Почему бы вам просто не сказать мне правду? Я же ничего не могу вам сделать.

— Точно. Как и она, так зачем же нам убивать ее?

Образ шпиона Малуки, недвижно лежащего на монастырском дворе, промелькнул в голове Гила. Если Сабби убила его, то нет сомнений, что и Малука без колебаний отплатит ей тем же. Если уже не отплатил.

— Смерть Хасана была несчастным случаем, — сказал Малука, словно прочитав мысли Гила. — У него было больное сердце, недуг, о котором я узнал только после его недавней кончины. Кроме того, я не убиваю из мести.

«Но все-таки убиваешь. Да-а, это, конечно же, утешает».

Однако все это не имело смысла. Малука, очевидно, не знал, где находится Сабби. Зачем бы ему еще вести эти разговоры? И потом, захватив Сабби, он захватил бы и свиток. А если бы свиток был теперь у Малуки, то он, Гил, здесь сейчас не сидел бы. Итак, Малуке что-то нужно от него. Вопрос лишь в том, что?

— Ладлоу? — спросил Гил.

Лучший способ узнать что-нибудь, это спрашивать об уже известных тебе вещах.

— В смерти Ладлоу я неповинен. Думаю, что в этом вопросе больше сведущ доктор де Вриз.

Де Вриз!

Гил ожидал, что Малука обвинит в смерти Ладлоу Маккалума. Это подтвердило бы то, что Сабби сообщила Сарками. Но де Вриз!

Вывод напрашивался один: Малука ничего не знает об участии БАСХ в этом деле. Ведь, не держа в уме эту организацию, с его стороны логичней всего было предположить, что Ладлоу устранил не кто иной, как де Вриз. Вполне разумное заключение. И кстати, указывающее на то, где Малука дает слабину.

«Но почему же Малука ничего не знает о таком сильном сопернике, как Маккалум? Или же он просто притворяется, чтобы посмотреть, не начну ли я лгать?»

Жизнь Гила могла зависеть от ответа на этот вопрос. С одной стороны, если Малука лишь притворяется, что и слыхом не слыхивал о Маккалуме, тогда сокрытие этой информации может убедить его, что Гилу нельзя доверять. И следовательно, с ним можно покончить.

С другой стороны, если Малука и в самом деле не знает ничего о Маккалуме, полученная информация может дать ему то, что требуется. И с Гилом опять-таки можно будет покончить.

«Что там сказала Сабби этому Сарками? Маккалум перестал пользоваться e-mail, и потому она не смогла его выявить. Маккалум, должно быть, остался невидимым и для Хасана.

Именно поэтому у Малуки и не было улик относительно участия в этом деле Маккалума».

Малука заговорил. Чуть потверже, чем раньше.

— Итак, думаю, я с вами более чем терпелив. Я мог бы воспользоваться наркотиками, чтобы развязать вам язык, но полагаю, что ваш интеллект способен противостоять им. Кроме того, я предпочитаю умных противников. В любом случае, я надеюсь на ваше сотрудничество, так что помощь Айжаза нам вряд ли понадобится. Прямо сейчас он смотрит телевизор и может здорово разозлиться, если побеспокоить его.

Требования Малуки были очень просты: полный отчет обо всем, что происходило между Сарками и Сабби.

— Если случалось, что они совещались без вас, мне хотелось бы знать и об этом.

Он по-прежнему полагает, что Сабби и Сарками не посвящали Гила в свои замыслы, но у него сложилось мнение, что Гилу известно больше, чем он осознает это сам.

— Что бы вы ни видели, что бы ни слышали, что бы ни мелькало у вас в голове, все это может быть для меня очень полезным, — сказал Малука. — Ваша задача рассказать мне об этом. Моя — все это истолковать.

Гилу не хватало времени, чтобы все обдумать, элементарного времени, чтобы просчитать, что, к дьяволу, происходит. Возможно ли, что Сабби и Сарками что-то там инсценировали? Неужели окровавленный свитер — не более чем коварный прием, чтобы сбить его со следа?

«И почему вообще Сабби отправилась с Сарками в соседнюю комнату? О чем там они толковали с глазу на глаз?»

Все говорило за то, что из него делали идиота. Ее замкнутость, ее равнодушие, ее панибратские отношения с Сарками. Последняя мысль резанула, словно кинжал. Она бросила его в отеле и убралась вместе с Сарками и со свитком.

«Оставила мне лишь рюкзак!»

Глубоко в мозгу его шевельнулась еще одна мысль.

«Молодчики Маккалума!»

Предположим, молодчики Маккалума захватили ее, Сарками и свиток. Обе версии, как бегства, так и захвата, собственно говоря, не подтверждались ничем. Однако каждая из них диктовала свой вариант отношений Гила с Малукой.

Если Сабби ушла с Сарками по своей воле, то она, должно быть, рассчитывает продать свиток тому, кто больше за него даст. А поскольку люди обычно склонны больше платить за сведения, которые следует утаить, а не обнародовать, то свиток, скорее всего, в дальнейшем нигде никогда не всплывет. В этом случае Гил ничего не потеряет, если расскажет Малуке все, что тому хочется знать. По крайней мере, с Малукой у послания имеется шанс быть преданным широкой огласке в зависимости от того, что содержится в нем.

С другой стороны, если Сабби схватили молодчики Маккалума, то, будучи откровенным с Малукой, можно разом все потерять. Даже простое упоминание о Маккалуме способно подвигнуть Малуку на радикальные действия что, несомненно, подвергнет опасности жизни Сабби с Сарками и грозит полным уничтожением свитку. Патовая ситуация, когда ничего нельзя сделать. Все поставлено на кон, и есть лишь мгновения, чтобы принять хоть какое-нибудь решение.

ГЛАВА 56

Несколько минут спустя

Он принял решение. Оно было глупым, но выбора у него не имелось. Вариант предельной искренности с Малукой отпал сам собой. Невзирая ни на что, она не могла предать его. Или свиток. Это не лезло бы ни в какие ворота. А если же, паче чаяния, она это сделала, то все остальное уже не имело значения. В любом случае Гил собирался либо кинуть ублюдка, либо умереть, пытаясь кинуть его.

«Плохой подбор слов».

Часы, которые за этим последовали, были посвящены созиданию самой невероятной в своей грандиозности ахинеи, которую Гил когда-либо измышлял. Разыграв ярость человека, сообразившего, что его одурачили, Гил вдохновенно принялся вспоминать о несуществующих людях и о вымышленных разговорах его партнеров о них.

Ему не представляло труда отслеживать свою ложь. Каждый из придуманных им персонажей наделялся неким характером, целями и возможностями их достичь. Затем его вовлекали в круговерть нехитрых действий, легко держащихся в памяти. Даже все подозрительные личности, встречавшиеся Гилу в недавнем прошлом, получили свои имена, поведенческие мотивы и заняли нужное место в предположительно вспоминаемых им беседах.

Сначала Гил не был уверен, что Малука на все это купится, но время шло, и, поскольку цепь последовательных и правдоподобных фактов не нарушалась ни в одном из звеньев, в нем постепенно росла уверенность в благополучном исходе затеи.

К тому же удача благоволила к нему. Гил начал давать свои признательные показания с информации, якобы почерпнутой им из разговоров Сабби с Сарками. Он сделал выбор совершенно случайно. Но оказалось, что, как и о Маккалуме, Малука и о Сарками не знал ничего. Его приходы, его уходы, его связи, дела были белым листом для Малуки. Таким образом, все, что сообщал ему о Сарками Гил, не могло быть ни проверено, ни опровергнуто.

Другое дело Сабби. Если бы Гил начал с нее, Малука почти тотчас же поймал бы его на обмане. А поскольку Малука также вполне мог держать ее в заложницах, Гил не имел желания даже задумываться о тех последствиях, к каким это могло привести. Или же о том, что ждет его, когда Малука сочтет, что он больше ему не нужен.

Плевать. Он не мог на это влиять. Поэтому все плел и плел свои сказки в надежде, что не запутается в дюжинах нитей, из которых он их плел.

Малука дотошно расспрашивал Гила о Сарками по крайней мере часа четыре. Возможно, больше. Гил закрыл глаза. Он нуждался в отдыхе. Он отчаянно нуждался в отдыхе.

Еду, которую ему обещали, все не несли.

— Мы в складских помещениях над моим производственным офисом, — объяснил Малука. — Вам скоро доставят еду, как только уйдет последняя смена.

Он не был уверен, что сможет ясно мыслить и дальше. Уже дважды за последние полчаса он ловил себя на том, что собирается ляпнуть нечто, опровергающее предыдущую ложь. Малука был быстр, но он был быстрее. По крайней мере пока.

Малука проверял свои записи. Гил ждал, что он дальше предпримет. Однако следующий ход произвел не Малука, раздался звук открываемой двери.

Айжаз без всяких церемоний, словно тряпичную куклу, свалил перед ними тело. Волосы мужчины были седыми и сальными, лицо бледным и изможденным. Айжаз улыбнулся Малуке, словно любящее дитя, но больше всего он походил на кота, который принес замученную мышь к ногам своего хозяина.

— Он ничего не знает, — сообщил человек-гора и в ожидании замер.

Малука встал, подошел и легонько ткнул почти бесчувственного пленника ногой под ребра. Убедившись, что жертва еще жива и способна стонать, он кивнул.

— Хочешь, чтобы я убил его, пока он не пришел в себя?

— Нет, — ответил Малука. — Но подними его и усади в кресло.

Малука вернулся к своему креслу и посмотрел в лицо Гилу.

— Этот несчастный — Роберт Петерсон, бывший ассистент ныне покойного профессора Арнольда Ладлоу. Состояние мистера Петерсона есть результат его прискорбного нежелания сообщить правду, когда его о том попросили. Второй раз я уже не спрашиваю, — добавил Малука, затем вернулся к нагромождению лжи, надиктованной ему Гилом.

Наконец взгляд его оторвался от записей.

— Только одно сбивает меня с толку, — сказал он. — Почему Сарками счел нужным поведать вам все это, если они с Сабби на другой же день намеревались вас бросить?

Гил честно пытался найти разумный ответ на вполне резонный вопрос Малуки, но, прежде чем он открыл рот, дверь скрипнула снова.

«Спасительный гонг».

Айжаз стоял в дверном проеме, указывая на мобильник, утопавший в его огромной ручище. Малука приблизился к подручному, и тот что-то прошептал ему на ухо.

Малука повернулся к Гилу.

— Хорошие новости, — объявил он, а затем вышел из комнаты вслед за Айжазом.

ГЛАВА 57

Час спустя

Дверь долго не открывалась. За все это время собрат Гила по несчастью так и не пошевелился. Петерсон лежал в кресле, куда его свалил Айжаз, голова бедняги была откинута, рот открыт. В какой-то момент Гил попытался растормошить его, предложить ему остатки воды, короче, быть чем-то полезным. Петерсон на мгновение пришел в себя, застонал, затем снова соскользнул в милосердное забытье. Гил побрел к своей грязной постели, чувствуя, что взволнован гораздо больше, чем ожидал.

Айжаз вернулся, притащив с собой еще одно наполовину безжизненное тело.

«Неужто на фабрике имеется черный ход?»

Вновь прибывший, хотя и слегка всклокоченный, страдалец имел поразительное сходство с человеком, которого Гил некогда знал как де Вриза. Айжаз вздернул заведующего отделом новых поступлений на ноги и легонько похлопал его по щекам.

— Просыпайся, ты, кусок дерьма, — со смешком проговорил Айжаз, затем попытался отступить от де Вриза, чтобы тот шел дальше сам.

Де Вриз какое-то время качался, затем рухнул на широченную грудь громилы с очевидным намерением обрести в ней опору.

— Отцепись от меня, — раздраженно рявкнул Айжаз и швырнул безвольное тело на кровать.

Гил попытался высвободиться из-под придавившего его груза.

Айжаз какое-то время смотрел на него с удивлением, затем выволок из противоположного угла ящик и уселся на него. Откуда-то он извлек упаковку жевательной резинки и затолкал себе в рот сразу пять сладких пластинок. Гордо улыбнувшись величию своего подвига, он хрюкал и чавкал всей этой массой, пока Гил безропотно ждал продолжения сериала «Мои ночные кошмары».

Неудовлетворенный степенью удовольствия, получаемого от огромного количества жвачки, человек-гора вышел из комнаты, а затем вернулся с портативным плеером, который издавал блеяние группы «Three Stooges».

«Великолепно. Просто великолепно».

Де Вриз осторожно сел. Очевидно, он не потерял сознания, а лишь притворялся. Он уставился на их стража и громким шепотом сообщил Гилу:

— Его имя Айжаз. Он едва понимает по-английски. Можно говорить при нем что угодно.

При звуках своего имени на лице Айжаза промелькнула улыбка. Наполовину беззубая. Как человек, в совершенстве постигший все тонкости обращения с жвачкой, он вытащил изо рта клейкий комок и без лишних церемоний прилепил его к ящику, на котором сидел. Затем он вроде бы передумал, а может, вспомнил, что Малука не жалует неопрятность, и тщательно отковырял жвачку от ящика, после чего кинул ее в корзину для мусора и бумажной салфеткой затер все следы.

Все это Айжаз проделал с гордостью прима-балерины, уверенной, что за каждым ее движением следят те, у кого она вызывает величайший интерес. Он по очереди облизал липкие пальцы, похожие на сосиски, опять сел на ящик и занялся сложным делом снятия кожуры с большого апельсина, плода, который, по разумению Гила, обладал большим коэффициентом интеллекта, чем очищавший его человек.

— Доставлять мне хлопоты, я и с вас шкуру снимать! — сказал Айжаз.

Очевидно довольный своей остротой, Айжаз повторил ее на родном языке и снова взялся за свой DVD-плеер.

Гил повернулся так, чтобы сесть к де Вризу лицом.

— Где Сабби? — спросил он, а затем посмотрел, не слышит ли его Айжаз.

— Я же сказал вам, он нас не понимает, — повторил де Вриз.

Продолжая смотреть на Айжаза, Гил хранил молчание.

Для того чтобы подтвердить свое заявление, де Вриз окликнул Айжаза и на хорошем английском сказал мусульманину, что тот к пожираемому им апельсину может присоединить свою мать.

Громила, разобравший лишь собственное имя и слово «апельсин», рассмеялся. Он, очевидно, счел, что де Вриз просит его поделиться с ним вожделенным плодом, и покачал головой, поддразнивая попрошайку, затем поднял оставшуюся пару долек и выдавил их себе в рот.

Де Вриз мотнул головой в сторону третьего пленника, который все еще лежал в кресле без признаков жизни.

— Это Петерсон, ассистент Ладлоу, — произнес он достаточно громко, чтобы Петерсон мог его слышать, если сознание вдруг вернулось к нему. — Эй, Роберт! Малука неплохо платит за информацию, а?

Гил надавил большим пальцем на шею де Вриза, чуть ниже адамова яблока, и со значением посмотрел тому в глаза.

— Хватит. Вы меня понимаете? — спросил он.

Де Вриз кивнул, почти не дыша. Гил ослабил нажим, готовый, если потребуется, опять усилить его.

— А теперь я буду спрашивать. Что случилось с Сабби?

— Откуда мне знать? Говорят, что вы инсценировали ее похищение, — ответил де Вриз.

— За каким дьяволом мне это делать?

Де Вриз пожал плечами.

— Теперь это не важно. Если она сейчас и не у них, то скоро будет.

Гил обхватил голову прорицателя и дернул ее к себе. Желание размозжить доктору череп было почти непреодолимым.

— Откуда вам знать! — крикнул он прямо в лицо наглеца.

— Прекратите! — взвыл де Вриз. — Это лишь вопрос времени.

Айжаз, очевидно, наслаждался происходящим, испуская подбадривающие крики. Гил заставил себя отпустить де Вриза и, борясь с желанием приняться за Айжаза, закрыл лицо ладонями. Это был единственный способ хоть как-то отгородиться от всех.

— Послушайте, вы сражаетесь в заведомо проигранной битве, — сказал де Вриз. — Вы можете продолжать надеяться, воля ваша, но если вы не хотите думать о том, что они не одним, так другим способом отыщут и Сабби, и свиток, то призадумайтесь о другом.

— О чем это? — автоматически спросил Гил.

На лице де Вриза мелькнула язвительная улыбка.

— Они ведь отыскали нас обоих, не так ли?

ГЛАВА 58

День четырнадцатый, утро

Видеостудия «Мусульмане во имя истины», Лондон

Гил смотрел на Сабби, сидевшую напротив него за столом, накрытым на День благодарения. Она улыбалась и предлагала ему еще индейки. Не могу съесть больше ни кусочка, сказал он. Ну, может, совсем малюсенький. Это был восхитительный сон.

Джордж тоже был там. Когда он на мгновение покинул комнату и они удостоверились, что он не может их слышать, они с Сабби посмеялись над тем, какие огромные порции способен поглощать этот великан.

Сабби исчезла в другой комнате, чтобы принести десерт. Вернувшись с яблочным пирогом в руках, она сделалась еще как бы и Джорджем. В то время как она смеялась над изумлением Гила, Джордж запихивал себе в рот огромные куски пирога в предвкушении последнего лакомства, которым, похоже, являлся сам Гил.

Гил проснулся и узрел еще одного хищника, на этот раз вполне реального. Огромная ручища Айжаза схватила Гила за ворот и сдернула его с грязного матраса, на котором остался лишь спящий де Вриз. Без каких-либо объяснений Айжаз выволок Гила из комнаты и потащил по коридору.

«Малука, кажется, предупреждал, что Айжаз не любит, когда его отвлекают от просмотра телевизионных программ».

Айжаз распахнул последнюю дверь в коридоре, бесцеремонно запихнул своего подопечного в какое-то помещение и швырнул на кровать, казавшуюся еще более грязной, чем та, с какой он его стащил. На ломаном английском великан сообщил Гилу, что он вернется через минуту и в том случае, если Гил доставит ему хлопоты… Айжаз закончил предупреждение, проведя указательным пальцем по своей шее и сопроводив это движение шипящим звуком «хшшш».

Если пыточные в аду можно сравнивать, то эта выглядела не столь ужасно, как предыдущая. Она была больше, и, хотя солнце просачивалось через широкие грязные окна, духоты в ней не ощущалось.

Три ломберных столика, прихотливо составленные в ряд, образовывали под стеной с окнами рабочую зону. Каждый был покрыт чистой белой тканью, резко контрастировавшей с убожеством обстановки. Стопка чистой бумаги и пластиковый стаканчик с маркерами располагались на углу стола, стоявшего в центре. Красота и удобство. Эта картина вызвала у Гила душевную боль. Гораздо более глубокую, чем все его недавние переживания, связанные с непреходящей угрозой насилия.

Ему хотелось домой. Ему хотелось войти в свою комнату и увидеть там Сабби, здоровую и счастливую, объясняющую ему, что все в порядке, что она просто решила опередить его, чтобы приготовить сюрприз.

Рискуя вызвать гнев Айжаза, Гил соскользнул с кровати и приник к окну. В глаза ударили цвет и движение. Здания, улицы, полные людей и машин. Рядовой городской пейзаж, простиравшийся перед ним, воспринимался теперь как великолепное пиршество цивилизованного нормального мира.

Вчера эту панораму можно было бы отнести к типичным образчикам человеческого пренебрежения и невнимания к себе и к планете. Сегодня Гил менее всего склонен был придавать значение загрязнению атмосферы, падению нравов и бессмысленности стремления к мнимым целям. Мир за мутными окнами из плексигласа был его миром. Он любил его и страстно мечтал снова стать его частью.

Задумавшись, Гил не услышал шагов за спиной.

— Мы в центре Лондона, но точно так же мы могли бы быть и на другой планете, — произнес женский голос.

Гил обернулся.

Он не сразу узнал ее. Всю в крови, в синяках. Ее правый глаз распух и почти заплыл, порез на левом виске нуждался в очистке от запекшейся крови и наложении швов. Одежда Сабби была грязной и мокрой, волосы свалялись от грязи. Но она была жива. Жива! И стояла рядом.

Гил обнял ее, прижал к себе, почти испугавшись, что это всего лишь галлюцинация. Она скривилась от боли, он отпустил ее.

— Ты в порядке? — спросил он.

Она склонила голову набок, словно прислушиваясь к своим ощущениям.

— Да. Я в порядке, просто немного больно.

Гил открыл было рот, чтобы спросить ее, что произошло, но она прервала его милой улыбкой, которая, впрочем, длилась всего пару секунд. Затем Сабби снова напустила на себя деловой вид.

— Молчи, — предостерегла она. — Слушай меня. Все идет как надо, но нам следует поскорей сговориться, чтобы наши истории совпадали.

— Что идет как надо?

Не ответив, она подняла с пола завернутый в одеяло знакомый ларец, которого поначалу он не заметил.

Гил положил руки на ларец, чтобы ощутить оздоровляющее тепло. Но ничего не произошло.

Айжаз распахнул дверь и вошел. Равнодушный к их разговорам, верзила уселся на пол в дальнем углу и увеличил громкость на своем DVD-плеере, чтобы таким образом заглушить всю наверняка бесполезную болтовню своих пленников.

— Мы поговорим, пока будем работать. А теперь помоги мне, — сказала Сабби.

Она пыталась совлечь шелк с содержимого ящичка. Ткань, вся в красновато-бурых пятнах, цеплялась за многочисленные зазубрины того, что под ней находилось.

— Это кровь? — спросил Гил.

Десятки порезов, неровных, в потеках сукровицы, виднелись на ее пальцах.

— Когда разрезаешь свиток на полосы, волей-неволей прольешь толику крови. К этому следует быть готовым, — объяснила Сабби, пожимая плечами. — Когда этим занимается Сарками, крови практически не бывает, — добавила она. — Он пользуется алмазными пилками, лупой и прочими точными инструментами. А такого рода порезы наносят старые маникюрные ножницы и пинцет, — заметила она после паузы.

— Тебе надо сделать укол от столбняка, — сказал Гил, нежно баюкая ее пораненные руки.

Она рассмеялась, очевидно над его озабоченностью, и продолжила выкладывать на стол полосы меди.

То, что некогда составляло единый свиток, теперь лежало расправленным в стопках, каждая полоса имела свой номер на ярлыке. Это было все равно что увидеть труп вместо красивого тела, расслабленного освежающим сном. Возможно, именно по этой причине свиток больше не обладал силой, которая некогда источала несущее радость тепло.

От неожиданного озарения у Гила екнуло в животе.

— Итак, ты все-таки инсценировала похищение, — сказал он. — Все вплоть до свитера. Это был обман.

Сабби подняла свои израненные пальцы.

— Что касается крови, все было настоящим, — с кривой усмешкой сказала она.

И с серьезным видом разложила последние полосы.

— Нам надо по-быстрому столковаться. Малука думает, что мы здесь занимаемся переводом. У него нет ни малейшего представления относительно того, что мы нашли, и, если ты ничего ему не рассказал, мы какое-то время сможем водить его за нос. — Она примолкла в ожидании подтверждения.

Гил кивнул, обрадованный, что не поверил Малуке и его россказням о вероломстве Сабби.

— Хорошо. Я продолжу перебирать полосы, словно вникая в текст, нанесенный на них, а ты делай вид, что пытаешься расшифровать то, что я тебе сообщаю. Пока мы этим занимаемся, я поделюсь с тобой информацией, — сказала Сабби.

Гил принялся деловито заполнять чистый лист случайными словами и числами.

— Не оставалось другого способа опередить их, — продолжала Сабби. — Так или иначе, молодчики Маккалума или же люди Малуки отыскали бы нас. Вопрос был только в том, кто найдет нас первым. Мне же нужно было время, чтобы понять, о чем говорится в оставшейся части свитка, и уяснить, кто больше выиграет от обладания им. Или от его уничтожения, — добавила она, аккуратно раскладывая все части свитка на покрытых белой тканью столах в порядке их нумерации — справа налево.

Взгляд Гила снова упал на медные полосы. Этот документ был совершенным во всех отношениях плодом человеческого мастерства, а также свидетельством неодолимого стремления человечества к единению. Он ждал два тысячелетия, а его раскромсали маникюрными ножницами!

Сабби все распространялась, почему ей пришлось столь внезапно сбежать.

Когда Гил в то последнее утро в отеле уснул, из мелькнувших по телевизору новостей она узнала, что тело Хасана уже обнаружено, а потом телезрителям были показаны фотографии с именами. Их фотографии, ее и Гила. Хотя она и ожидала чего-то такого, но просмотр всей передачи подтолкнул ее к действиям. Ведущий объявил, что преступники отправились в Лондон, и добавил, что Скотленд-Ярд просит граждан оказать содействие в их аресте.

— Скотленд-Ярд не мог развернуться так быстро, — сказала Сабби. — Они показали не только карточки с наших с тобой паспортов, но и мои фото, которых я никогда раньше не видела. Им также известно твое настоящее имя. Если бы Скотленд-Ярд проводил расследование самостоятельно, то по твоим паспортным данным тебя установили бы как Арнольда Ладлоу, а не как Гила Пирсона. Значит, кто-то снабдил полицию дополнительной информацией.

— Маккалум? Малука? Зачем бы им вмешивать в эти дела Скотленд-Ярд? — спросил Гил. — В этом нет смысла.

— Псы взяли след, — сказала Сабби. — Кто бы ни выдал нас, он теперь ожидает, что и Скотленд-Ярд, и законопослушные жители Лондона будут смотреть в оба. Чтобы загнать нас, если возможно. А при удобном случае и подстрелить. Похоже, и у Маккалума, и у Малуки есть свои люди в полиции, — добавила она задумчиво.

Сабби поняла, что не сможет справиться со всем этим, поэтому ей и пришло в голову инсценировать свое похищение. Для начала она испачкала кровью свитер, чтобы заставить любого преследователя заключить, что кто-то, охотившийся и за ней, и за свитком, достиг цели.

— Ты не слишком-то хорошо с этим справилась, — сказал Гил. — Все поняли, что это инсценировка, включая и Скотленд-Ярд.

— Знаю. Я же сказала, что это был мой первоначальный план. Сообразив, что у меня нет времени проделать все достаточно убедительно, я решила обернуть недостаток достоверности себе на пользу. И даже немного подсуетилась, чтобы те, кто придет, посчитали, будто мы с Сарками устроили все это, чтобы сбежать вместе со свитком.

— И оставить меня с носом, — сказал Гил.

— Я не могла ничего рассказать тебе. Я не знала, как поступит Малука, когда схватит тебя. А так, раз тебе ничего не известно…

— Значит, ты знала, что он схватит меня? Во имя спасения, ты могла бы предупредить меня?! — воскликнул Гил.

Айжаз посмотрел на них и, прижав указательный палец к губам, издал звук «хшшш», явно недовольный тем, что ему не дают предаваться наслаждению.

Сабби понизила голос:

— Это не имело значения. За тобой шло слишком много людей… я имею в виду, за нами. Таким способом я, по крайней мере, могла спасти свиток и…

— Я думал, что ты мертва, — перебил ее Гил.

— …и вернуться за тобой. Что я и сделала, — заключила она.

— Я думал, что ты мертва, — повторил Гил.

— Я не знала, что ты будешь волноваться, — небрежно бросила она.

Он вперил в нее взгляд.

— Отлично, ты ошибалась.

Она тоже посмотрела на него.

— Я подумала, что без меня или без свитка ты им не понадобишься. Кроме того, я ведь говорила тебе, что это являлось единственным способом потянуть время и выяснить, что написано в остальной части свитка.

Гил ждал.

Неожиданно она улыбнулась ему точно так же, как улыбалась одному лишь Сарками.

— Разве ты не хочешь узнать, о чем там говорится? — спросила она.

Гил кивнул, унимая дыхание.

— Последняя часть непреложно доказывает, что свиток содержит именно то, что прозревал в нем Ладлоу, и даже большее. Это путь в историю, которого никто никогда прежде не знал.

ГЛАВА 59

— Какой, к черту, путь в историю? — спросил Гил.

Айжаз, казалось, уже ощущал раздражение, а Малука мог войти в любой момент. Время было неподходящим для детального разбирательства.

— Послушай, это очень важно. Ты должен узнать это, — строго сказала Сабби.

Он даже не стал уточнять почему. Пусть излагает, раз уж он «должен».

— Вспомни, что Иисус говорил о цадиках, о праведных душах? Это было в саду, когда они в последний раз виделись с Михой. Иисус попросил Миху занять его место, когда он умрет. Однако в то же самое время Иисус сказал, что он не может признать, что он цадик, потому что цадик не знает, кем он на самом деле является.

Гил кивнул, желая поторопить ее.

— Но вспомни, Иисус также сказал, что он не может и отрицать этого? — добавила она.

Гил пожал плечами.

— Итак, возникает вопрос, как Иисус мог просить Миху занять его место цадика, если он таковым не был? — торжественно закончила она.

Гил покачал головой. Он не имел представления, к чему она вела.

— Послушай. Миха дает нам ответ в своем последнем обращении к Иисусу. Он называет его Елион.

Елион, объяснила она, означает «высочайший» и может относиться как к Иисусу, так и к Богу. Согласно древним писаниям, каждое тысячелетие рождается цадик Елион, верховный цадик, который не относится к числу тридцати шести, а стоит отдельно. Именно на этого цадика и возложена ответственность за дальнейшую судьбу мира, потому что именно ему вменено совершить три великих деяния. Если эти три деяния не будут свершаться в каждое тысячелетие, человечество перестанет существовать.

— Продолжай, — сказал Гил уже спокойней.

— Для того чтобы цадик Елион успел завершить свои деяния, ему дается знание о его выдающемся долге. Но до урочного времени он живет как и все те, кто борется за то, чтобы сделать жизнь справедливей. На его пути ему могут помогать и другие люди, но последние шаги он должен сделать один. Если смерть угрожает настичь его до завершения трех деяний, он должен избрать себе на замену другого, кто так же чист сердцем, чтобы миссия была все-таки выполнена. Если же этого не случится, то человечеству несдобровать.

— Ты имеешь в виду, что, если этот особенный цадик…

— Верховный цадик, — поправила Сабби.

— Если этот верховный цадик умрет, чего-то там не закончив, то человечество будет стерто с лица земли? — спросил Гил недоверчиво.

— Так бывало, — сказала Сабби. — Согласно Книге Бытия, во времена Содома и Гоморры Господь призвал пятьдесят цадиков, чтобы проверить добродетельность человечества. Самим своим существованием эти пятьдесят праведников могли подтвердить, что люди достойны населять землю и далее. Когда не смогли отыскать столько праведных душ, Авраам попросил Господа согласиться на десять праведников. Господь согласился. В конце концов сумели найти только одного праведника, и Содом был уничтожен. После чего было установлено необходимое количество праведников. А поскольку праведникам или праведницам не дано знать о своей избранности, то нам всем надлежит вести себя так, как если бы мы таковыми являлись, для того чтобы быть уверенными, что человеческий род продлится на этой земле.

— Так по-твоему, обращение «Елион», употребленное Михой по отношению к Иисусу, указывает на то, что Иисус был верховным цадиком? — спросил Гил.

— Да, но не только это, — взволнованно продолжила Сабби. — Миха рассказывает нам, почему создан свиток и как нам следует с ним обойтись!

Ее лицо сияло от радости.

— Послушай. Миха разговаривал с Иисусом в Гефсиманском саду. В этом последнем их разговоре Михе было доверено завершить исполнение тех обязательств, что возлагаются на верховного цадика. Это ведь не случайность!

— То есть Иисус был верховным цадиком? — спросил Гил.

Сабби кивнула:

— Да, и когда двенадцать помешали ему исполнить все, что он был должен исполнить, тринадцатый, будучи избранным на роль преемника, довершил священную миссию. Миха все изложил в свитке и сделал так, чтобы бесценный документ дождался следующего верховного цадика.

— Вильгельма, брата Элиаса, который тысячу лет спустя обнаружил свиток, — пришел к выводу Гил. — Итак, он был следующим верховным цадиком?

— Нет, Вильгельм был рыцарем. Он убивал в битвах. Ни один верховный цадик не может отнимать у кого-либо жизнь. Вильгельм был лишь посланцем, который принес свиток Элиасу, праведнику, осознавшему свое назначение.

— А что же сейчас? — спросил Гил.

— А сейчас мы должны оберегать свиток, пока он не попадет в руки следующего верховного цадика, — сказала она. — Только бы не затянуть это дело.

— А каковы у нас сроки?

— Не существует определенных дат в человеческом календаре, в какие мир может перевернуться. День избирается произвольно, но раз в тысячелетие, век туда, век сюда. Элиас был назван спустя сто пятьдесят лет после начала нового тысячелетия. На этот раз все может произойти раньше.

— Откуда ты знаешь? — спросил Гил.

— Я просто чувствую. Все случится вот-вот, — сказала она.

— Но как мы сможем передать ему свиток…

— Или ей, — уточнила Сабби.

— Но как мы сумеем вовремя передать свиток верховному цадику, если не имеем представления, кто он? — спросил Гил.

Сабби улыбнулась и наклонила голову.

— Почему ты думаешь, что нам это неизвестно?

ГЛАВА 60

Гил так и не получил ответа на новый, вполне очевидный вопрос, готовый сорваться с его языка. Малука быстро вошел в комнату, громко хлопнув дверью. Айжаз встрепенулся и в предвкушении близких насильственных мер широко улыбнулся.

Малука был краток.

— У меня нет времени для игр, — сказал он, повернулся и снова вышел.

На этот раз Айжаз следовал за ним по пятам.

— Во имя Христова спасения, отдай ему что-нибудь, — стал убеждать Сабби Гил. — Он знает, что ты несешь какую-то ахинею. Скинь ему какой-нибудь простой перевод из начала. Например, о жизни Михи и о его любви к ремеслу.

Но даже если бы Гилу удалось напичкать это повествование ворохом вымышленных деталей, каких хватило бы на два свитка, он знал, что это все равно не сработало бы. Малука никогда не поверит, что столь древняя рукопись содержит лишь историю какого-то кузнеца и перечень испытанных им несчастий. А если даже и поверит на короткое время, что хорошего им это даст?

— Нет, на это я не пойду, — сказала Сабби. — Я не скажу ему ни слова. Ни единого. А если ты собираешься отдать ему свиток, чтобы спасти свою шкуру, то ты гораздо хуже, чем я полагала.

Ее ледяной, спокойный взгляд был одним из тех, какие Гил видел лишь дважды. Перед ее перемещением в туалет уэймутского ресторанчика, куда она выманила их преследователя, и в предрассветных сумерках монастырского двора, когда Хасан лежал у их ног. Этот взгляд испугал его до чертиков. Не было никаких сомнений, что она отдаст жизнь, чтобы спасти свиток, или с такой же легкостью лишит жизни его.

Взгляд Гила упал на промежность Сабби.

«Что, если у нее там по-прежнему оружие?»

Он не был уверен, какой ответ лучше, положительный или отрицательный. А потому попытался воззвать к ней еще раз.

— Послушай, не каждое же слово свитка священно. Ну что такого произойдет…

— Вот именно, — сказала она. — Каждое слово священно. Именно этого ты, кажется, так и не понял.

— Но все, что требуется сейчас Малуке, это избавиться от нас и отдать свиток для перевода кому-то еще. Он в любом случае узнает, что в нем.

Выражение ее лица смягчилось.

— Бог мой, — сказала она. — Ты думаешь, это подлинный свиток?

Гил уставился на нее в недоумении.

— Ну да. Конечно, если бы это был подлинный свиток, то не имело бы никакого смысла утаивать что-нибудь от Малуки, — сказала Сабби. — В этом ты прав. Он мог бы просто убить нас и привлечь других переводчиков. Я хороша, но я не незаменима, — добавила она, тряхнув головой. — Я решила, ты понял, что это не подлинный свиток, когда коснулся ларца.

Внезапно он прозрел. Неудивительно, что от медных полос ничего не струилось. Никакого тепла. Они были фальшивыми, нарезанными из тех копий, какие нашлись у Сарками. Именно потому они с Сарками и сбежали. Для того чтобы дать Сарками время закончить работу или же просто чтобы все выглядело так, будто они хотят скрыться. Или разом преследуя обе цели.

Не важно. Подлинный свиток в целости и сохранности. Здесь всего лишь бесполезные куски меди. Если они с Сабби не откроют Малуке то, что ему хочется знать, он никогда не выпустит их из этих заброшенных складских помещений.

— Но ты сказала, что поранила руки, когда разрезала свиток, — тупо сказал Гил.

— Нет. Полагаю, я сказала что-то вроде: «Если ты разрезаешь свиток на полосы, готовься к тому, что прольется немного крови». Другими словами, мне пришлось поранить руки потому, что Малука ожидал увидеть порезы, идиот.

Нет, она все же неподражаема. Он увидел лишь то, что хотел увидеть, то же произошло и с Малукой.

— Тогда где же подлинный…

Вернулся Малука. Его сопровождал зверь помощник, державший за горло почти бездыханное тело.

— Как вы оба знаете, — начал Малука, — это мистер Роберт Петерсон, бывший ассистент профессора Ладлоу. Мистер Петерсон — заботливый отец двух маленьких девочек, младшая из которых сильно искалечена. Он пошел бы на все, чтобы его дочь получила медицинскую помощь, в которой она так отчаянно нуждается. Он продал свою душу, за что и был щедро вознагражден. Но теперь он отказывается давать дополнительную информацию.

Малука сделал знак Айжазу подтащить тело поближе. Петерсон в знак протеста, казалось, собрал все свои силы и поднял голову. Ему больше ничего не известно, сказал он, затем голова его поникла.

— Возможно, ему и впрямь больше ничего не известно, а может, он что-то утаивает, — продолжил Малука. — В любом случае, он мне больше не нужен.

Гил следил за тем, как свободной рукой Айжаз полез себе за спину. Сердце его заныло от неотвратимости того, что должно было произойти.

— Поскольку вы оба настаиваете на том, чтобы вести себя как упрямые дети, давайте обратимся к самому действенному методу убеждения. Я стану считать до трех. Раз, два…

Звук выстрела был оглушающим. Он болью отдался в ушах. Гил инстинктивно схватился за голову и посмотрел, не ранена ли и Сабби. Та стояла, опустив руки, лицо ее оставалось бесстрастным, лоб и щеки были покрыты кусками костей и мозга Петерсона. Гил не мог бы определить, где ее гематомы, а где…

— Вы, кажется, удивлены, — сказал Малука, очевидно довольный тем ужасом, в какой ему удалось ввергнуть американца. — Может быть, вы решили, что я намеревался показать вам, насколько важно мне отвечать до того, как я досчитаю до трех. Но суть этого урока в другом — напомнить вам, что вы не всегда можете предсказать действия кого-то другого. Особенно мои.

Гил бросил взгляд на Сабби. Она не дала себе труда утереться. Стояла прямо, не выказывая никаких эмоций, и смотрела прямо, мимо Малуки.

— А теперь у кого-нибудь из вас есть что сообщить мне? — спросил Малука.

Протестовать было бесполезно. Гил стоически молчал. Затем, пока он дожидался своей участи, что-то в нем изменилось. Его омыло спокойствие, какого он никогда прежде не знал. Никаких внутренних метаний, никакого страха. Он не в силах на что-либо повлиять. Этот убийца сделает то, что хочет. И возможно, даже избежит наказания. Тут ничего не попишешь. Все, что Гил мог, — это отказаться сотрудничать с ним, и он именно так и поступит. Даже если это будет стоить им с Сабби жизни.

Малука повернулся к Айжазу.

— Давай поднимем ставки, Айжаз. Ступай за следующим.

Гил приготовился к возвращению Айжаза и новому убийству. Он был спокоен. Неважно, что они выкинут, он не взглянет ни на Айжаза, ни на Малуку. Неважно, что будет дальше, он не скажет ни слова. Пусть все идет, как идет.

«Пока ее не сделают следующей».

Эта мысль наполнила его холодным ужасом.

Спустя мгновение дверь распахнулась, и, несмотря на то обещание, какое Гил дал себе, массивная фигура, заполнившая дверной проем, все-таки привлекла его внимание.

Там, на месте Айжаза и его очередной жертвы, стоял Джордж, улыбающийся, уверенный, пышущий здоровьем. Айжаз держался позади него с вытянутым и застывшим лицом. Его всегдашняя беззубая улыбка странным образом куда-то подевалась.

ГЛАВА 61

Когда Гил будет мысленно возвращаться к воспоминанию об этом дне (а он будет возвращаться к нему чуть ли не ежедневно на протяжении всей своей жизни), его вновь и вновь будет поражать несказанная радость, появившаяся на лице Малуки при виде Джорджа. Хотя и весьма странно ни с того ни с сего лицезреть своего босса в центре своего персонального земного ада, но еще более странно вдруг обнаружить, что тому, как приятелю, улыбается твой похититель.

Реакция же Сабби была вообще поразительной.

— Дерьмо! — заорала она. — Я знала это. Сукин ты сын, я это знала! Не смей его убивать!

«Зачем бы Малуке убивать Джорджа?» Гил, все еще не веря глазам, завороженно следил, как Малука с распростертыми объятиями идет к Джорджу. Он повернулся к Сабби.

— Его вовсе не собираются убивать, его, наоборот…

Она торопливо шарила у себя между ног. Потом без тени стеснения разорвала колготки и выхватила оружие из тайника.

Пока она прицеливалась, Гил повернулся в сторону двери. Звук выстрела эхом отразился от голых стен. Сабби удивленно воззрилась на Гила. Она еще не успела выстрелить, но рот замешкавшегося в дверном проеме Айжаза удивленно раскрылся. Из дыры в его огромном брюхе хлынула кровь. Словно в замедленном кино, Гил наблюдал, как верзила посмотрел на свой живот, а потом вставил огромный палец в отверстие, столь неожиданно возникшее там, словно пытаясь заткнуть красный фонтан, из него вырывавшийся. Не произнеся ни слова, Айжаз посмотрел на Малуку, на мгновение задержал на нем взгляд, затем рухнул на пол.

На пороге показался убийца Айжаза. Высокий блондин, и, хотя он был не в белом, Гил мгновенно понял, кто это.

«Нацист Маккалума!»

Могущественный ангел шагнул вперед, чтобы пропустить свое зеркальное отражение. Его клон швырнул на пол упирающегося де Вриза. Затем второй ангел смерти быстро выпустил три пули, одну в голову де Вриза, а две в затылок Малуки.

Какой-то безумный сон, жуткий кошмар, где все поменялось местами и нет никакой возможности пробудиться.

Джордж стоял не шевелясь, по обе стороны от него застыли два грозных ангела БАСХ.

Гил ждал неизбежного и только удивлялся, зачем бы Маккалуму посылать своих самых могущественных ангелов для того, чтобы убить безобидного Джорджа?

Сабби не двигалась, ее оружие было направлено на Джорджа и его эскорт.

— Двигай сюда, — приказала она. Потом повторила: — Давай!

Похоже, она обращалась вовсе не к Джорджу. К кому же тогда? Неужели к нему? Гил колебался, пытаясь осмыслить все это. Что оказалось фатальной ошибкой.

Оба могущественных ангела отшагнули от Джорджа. Каждый из них взял Гила на мушку. Сабби не могла достать одной пулей сразу двоих убийц. Самое большее — одного. Гила вдруг словно ударило током. Он неожиданно понял, что Сабби колеблется не из-за себя, а защищает его, недоумка.

— Взять их, — приказал Джордж.

Пока один из ангелов держал Гила под прицелом, второй двинулся не колеблясь вперед и отобрал у Сабби пистолет. Хотя она не сказала ни слова и даже не шевельнулась, из ее глаз текли слезы.

— Теперь уберите этот мусор, — приказал Джордж.

Он поднял руку. Один из могущественных ангелов взялся за ноги Айжаза, очевидно решив, что так его проще убрать, а второй отдал Джорджу оружие, чтобы тот мог следить за Сабби и Гилом.

— Заберите у него оружие, — велел Джордж близнецам-убийцам.

Он указал на тушу, которая прежде была Айжазом. Оба они в унисон склонились над окровавленной горой плоти, и оба рухнули на нее, когда Джордж выстрелил каждому из них в спину.

Гил стоял лицом к лицу с толстяком, которого он когда-то жалел и который теперь целился ему в грудь.

— Дьявол, что происходит?

— Ничего личного, — просто заметил Джордж. — Ты ведь знаешь меня, Гил. Дело есть дело. Иногда не стоит быть мягкотелым.

Гил ждал, когда его превратят в часть кровавого месива, которое покрывало полсклада. Раздались два выстрела, но он не почувствовал боли. И опустил глаза, припоминая удивленное выражение лица Айжаза, в расчете увидеть, как его душа покидает тело.

Вместо него на пол тяжело грохнулся Джордж, выронив от удара оружие.

Сабби присела, все еще целясь в противника. Пистолет, что она держала в руках, принадлежал Айжазу. Гил видел, как тот, застрелив Петерсона, опять любовно убрал оружие за спину. Она, должно быть, вытащила его из-за пояса великана, пока Джордж давал Гилу прощальные разъяснения.

— Собери пистолеты, — произнесла Сабби хриплым шепотом. — Быстро.

— Никуда они не денутся, — буркнул Гил.

Она не ответила. Когда он обернулся, то понял, почему его подгоняют. Времени и вправду нельзя было терять.

ГЛАВА 62

Сабби лежала на полу в неловкой позе. Гил склонился над ней и, не заботясь о каких-то там пистолетах, принялся искать рану. Ничего такого не обнаружилось.

— Ты в порядке, — сказал Гил. — Он не попал в тебя.

— Я так не думаю, — ответила она мягко.

Гил велел ей выпрямить ногу. Та была согнута под каким-то странным углом.

— Это проблема. Я не могу шевельнуться. — Сабби взглянула ему в лицо, которое находилось менее чем в футе от ее собственного. — Голова — это все, чем я могу двигать, — произнесла она хрипло. — Больше я ничего не чувствую.

— Но в тебя не попали!

Взгляни, нет ли входного отверстия где-нибудь на груди, — прошептала она с жутким спокойствием.

Маленькое отверстие в выемке чуть выше ключицы едва кровоточило. Довольно большое для пули, оно тем не менее выглядело как легкая ранка, которая заживет сама по себе.

— Пуля Джорджа, должно быть, попала мне в позвоночник, — хрипло произнесла она. — Чуть пониже четвертого позвонка… я думаю. Дыхание в порядке… но затруднено. И я не в состоянии двинуть ни… рукой, ни ногой.

Ему безотчетно хотелось бросить: «А как же с армейскими навыками?» — но эти слова умерли у него в горле. Сабби не приняла бы шутку. Слезы струились из ее глаз, стекали на пол по шее.

Гил осторожно освободил ее ногу, придавленную ее же телом.

— Скажи мне… кто выжил? — попросила она слабым голосом.

Он проигнорировал ее вопрос и ответил на тот, который, по его мнению, был ему задан.

— Никто ничего тебе больше не сделает, успокойся. Я только вызову «скорую» и тут же вернусь.

— Нет! — слабо вскрикнула она и попыталась поднять голову. — Скажи мне… кто мертв?

— Единственное, что сейчас имеет значение, это оказать тебе помощь.

Она пыталась вытолкнуть из себя слова:

— Проклятье, скажи мне!

— Все, — ответил он.

— Откуда ты… знаешь? Ты проверял их? Каждого… из них? Сделай это! — шепотом приказала она.

Гил пошел по комнате, осматривая тела и по ходу дела докладывая.

— Могущественный ангел номер один мертв. — Он отпихнул его в сторону. — Могущественный ангел номер два мертв. Сейчас я попробую перевернуть его, чтобы добраться до Айжаза. Так, Айжаз тоже сражен, — произнес Гил с нарочитой беспечностью.

— Это не смешно, — прошептала она. — Ты слишком торопишься. Не спеши, проверяй тщательней.

Гил принялся искать пульс на шее и на запястьях очередного поверженного.

— Малука мертв. Это точно.

Не было никакой нужды проверять Петерсона. Следующего пришлось.

— Де Вриз мертв, — сказал Гил.

— А что с Джорджем? — настаивала Сабби. — Ты его проверил?

Джордж был последним и лежал ближе всех к ней. Лицом вверх, рубаха, куртка и брюки в крови. Он никак не мог остаться в живых. Он потерял чересчур много крови.

Сабби повернула голову и пристально посмотрела на Джорджа.

— Думаю, он еще дышит, — сказала она.

— Я не засуну его в одну машину с тобой, если тебя это беспокоит…

Договорить Гил не успел. По мере его приближения Джордж начал поворачиваться на бок, подобно выброшенному на сушу киту, поддерживая руку с оружием второй рукой, дуло смотрело в грудь Гила.

— Шевелись! — завопила Сабби.

Это прозвучало очень громко. Гил и не думал, что у нее еще столько сил. Он, не раздумывая, подчинился команде. В два прыжка заскочил за спину Джорджа и выбил оружие из его рук. Но в какой-то момент тот сумел направить оружие на Сабби и выстрелить.

— На этот раз… попало выше, — прошептала она. — Я едва… могу дышать…

Гил опустился рядом с ней на колени и замер, поддерживая рукой ее голову. Каждый следующий ее вздох был слабей предыдущего.

— Куда? — в отчаянии спросил он. — Я не вижу.

Она посмотрела ему прямо в глаза. Слезы текли у нее по щекам.

— Я вызову «скорую»… — произнес он ласково, осторожно опуская ее голову на пол.

— Подожди, — остановила его она, силясь сказать еще что-то.

Их взгляды встретились, потом ее глаза устремились к его руке. Он знал, что она там увидит. Все в нем перевернулось. Странная прозрачная жидкость и густая кровь капали с его руки на пол. Он с трудом удерживался от того, чтобы не сорваться на крик.

— Сарками… — прошептала она.

Неужели она зовет его? Гил уставился на Сабби, не зная, как быть и что делать.

— Сар…ками, — повторила она.

— Ты хочешь знать, что случилось с Сарками, так? — в отчаянии спросил Гил.

— Пропал, — ответила она.

Итак, Малука заполучил в свои руки и Сарками. Или же она сообщает, что Сарками умер? О боже! Это ее последние слова, а он не имеет понятия, что они значат.

— Свиток, — прошептала она еще тише.

Гил беспомощно покачал головой.

— Сарками… не убивай его, — сказала она едва слышно.

— Кого? Не убивать кого? Сарками?

— Не… убивай… Джорджа, — прошептала она.

Сердце Гила забилось как сумасшедшее. Джордж только что стрелял в нее. Дважды! Какого черта она так о нем беспокоится?

— Лучшее место… — сказала она.

— Лучшее место, где скрыться? — спросил Гил, отчаянно пытаясь понять, к чему она клонит.

— Нет, лучшее место…

Затем ей не хватило дыхания. Ни на слова, ни на жизнь.

Она умерла, и наступила оглушительная тишина.

Какое-то мгновение он не ощущал горя, ничего не ощущал. Затем чья-то гигантская рука сдавила ему грудь и словно смяла ее. Слезы ярости брызнули из его глаз. Он повернулся, схватил Джорджа и принялся изо всех сил трясти его огромное тело.

— Проклятье, какого дьявола ты это сделал? — вопил Гил. — Зачем?

Джордж уставился на него, но не произнес ни слова. Гил отпустил толстяка, и тот снова распластался на полу.

— Зачем? — кричал Гил. — Зачем? Что тебе могло дать ее убийство?

Но взывать уже было не к кому.

Голова Джорджа откинулась в сторону, он продолжал смотреть, но уже не на Гила, а в пустоту вечности.

Гил вернулся к своей Сабби, встал перед ней на колени, в последний раз сжал ее в объятиях и исторг громкий крик прямо из глубин своей души, терзаемой нарастающей болью.

ГЛАВА 63

Несколько часов спустя

Казалось, шло медленное пробуждение от кошмара. То, что в тусклом свете дня было окровавленными телами на полу склада, теперь превратилось в абстрактные тени. Только бледное лицо Сабби, холодное и застывшее, свидетельствовало о том, что произошло здесь всего несколько часов тому назад.

Гила переполняла такая пустота, которой он никогда не ощущал прежде. Хотя его разум был ясным и мозг работал отлично. Но здесь применения этому уже не имелось, а в нем самом тоже не было ничего, кроме проклятой уверенности, что Сабби совсем не понравились бы его потерянность и скулеж.

Она бы заорала, что у него есть работа, которую он должен выполнить, и что поэтому ему следует выбираться отсюда ко всем чертям. И она была бы права.

Он нуждался в пище, ночлеге и авиабилете до дома, именно в таком порядке. О первом и втором надо было позаботиться немедленно. Третье могло подождать до тех пор, пока он не выполнит то, что им было начато вместе с Сабби.

Теперь подойдет и дом Сарками. Там, должно быть, завалялось что-нибудь в холодильнике, и если Гил проберется туда ночью, то меньше шансов, что его… как это сказала Сабби?.. опознают добропорядочные жители Лондона. Он все еще в бегах, напомнил себе Гил, и он должен думать так, как думают беглецы.

Гил собрал полосы меди, разбросанные по столу и по полу. Хотя они были всего лишь кусками мало что значащей копии уже известного документа, он все же осторожно поместил их в старый деревянный ларец, который вновь обернул одеялом. Пара полос, может, и прячется под расшвырянными телами, подумалось ему мельком, но у него не было ни времени, ни сил, ни выдержки, чтобы переворачивать мертвецов. Полиция наверняка распутает когда-нибудь все это дело. То, что он унесет прямые улики и предположительно не оставит других, может позволить ему выиграть несколько дополнительных дней.

«Разумеется, если они не сочтут, что я один все это устроил».

Если бы Сабби была жива, они бы, возможно, перекинулись шутками по поводу неуклонно растущего списка его преступлений. Теперь же, совсем неожиданно, перед ним замаячило реальное обвинение во множественном убийстве.

Задняя дверь в дом Сарками так и оставалась открытой. В ней болтались сломанные замки. Войдя внутрь, Гил подпер дверь каким-то комодом. Это создавало всего лишь иллюзию защищенности, но он сомневался, что за ним кто-то следил. По крайней мере, не на данном этапе. Кроме того, если кому-то приспичит причинить ему зло, достаточно посильней толкнуть в дверь, опрокинуть комод, и дело в шляпе. А в остальном сойдет и так.

Хумус засох, пита зачерствела, а холодный чай кто-то сильно пересластил. Но он был так голоден, что все это показалось ему самой вкусной едой, какая только может существовать. Гил расправился с первой порцией в одно мгновение и решил отдохнуть, прежде чем совершить следующий набег на кухню Сарками.

Он оглядел комнату. В ее беспорядке просматривалась некая логика. В том, как установлены лампы, разложены инструменты, записи, книги. Организованность явно наличествовала, и имелся шанс уловить ее, если дать себе время как следует приглядеться к очевидным вещам.

«Дерево лучше всего прятать в лесу. Лучше всего что-то таить в хаосе, в беспорядке, в фальшивом нагромождении всякой всячины… в его центре».

Неожиданно Гил встрепенулся. «Лучшее место…» Это были последние слова Сабби. Он уверенно поднялся, подошел к столу, тщательно застеленному белой тканью, и поднес ладони к медному свитку, лежавшему посреди медных полос, обрывков пергамента и других документов. Его овеяло знакомым теплом. И кроме того… свиток не был разрезан! От внезапного прилива радости его сердце забилось сильней.

Это был тот самый свиток, за который одни готовы были убить, а другие отдать свои жизни, и он был тут, в этой комнате, когда люди Малуки схватили Гила. Он находился совсем рядом, прямо у них под носом, но они увидели только то, что ожидали увидеть: какие-то бесполезные копии, дожидавшиеся отправки в музей.

Это был блестящий план, очень смелый. Сарками знал своего врага, знал его слабые стороны, он понадеялся на свое знание. Гил ломал голову, принимала ли Сабби участие в решении оставить настоящий свиток на видном месте. Он получил ответ на этот вопрос даже быстрее, чем ожидал.

В мастерской, находящейся в его полном распоряжении, Гил подготовил свиток к транспортировке. Аккуратно заворачивая документ в разорванную на несколько частей ткань, он поймал себя на мысли, что не имеет понятия, куда ему двигать дальше. Лучшим вариантом казалось направиться обратно в Штаты.

Секунду подумав (Маккалум ведь все еще там, а не где-то!), Гил решил, что возвращение домой, похоже, не самое мудрое из решений. Кроме того, что ему делать со свитком в городе небоскребов? Разве что дать объявление в «Нью-Йорк таймс»? Так, мол, и так, уведомляем верховного цадика, что кое у кого имеется вещь возрастом в две тысячи лет, необходимая оному праведнику для спасения человечества.

Гил засунул свиток в свой пустой рюкзак, подобранный с пола. Нужно бы уложить его получше, подумал он. Потом сдвинул в сторону все, что перед ним находилось, добавив к образовавшемуся вороху те медные полосы, что прибыли с ним со склада, и стянул со стола покрывавшую его белую ткань. Из-под нее вывалился какой-то конвертик. Он упал к его ногам. «Тому, кого это может интересовать», — гласила надпись, сделанная разборчивым почерком Сабби.

Внутри конвертика обнаружились известные строки Роберта Фроста, также начертанные ее рукой. В них имелись две важные поправки, которые и сказали Гилу все, что ему было нужно.

Прекрасен лес, дремучий и густой,

Но должен обещанье ты исполнить,

И мили прошагать, и сна не ведать.

И мили прошагать, и сна не ведать.

Гил осторожно положил записку на свиток, уже угнездившийся в рюкзаке. Кроме того, он опустил туда паспорт с именем Арнольда Ладлоу и со своим собственным фото.

В робком предчувствии он поднес к лицу белую ткань. Как он и надеялся, она пахла ванилью. Точно так же, как и свитер Сабби, который был на ней в часовне всего лишь несколько дней назад.

Гил прижал ткань к груди и свободной рукой закрыл рюкзак. Завтра драгоценный груз, скрытый в нем, обретет мягкое ложе. Но не теперь.

Завтра он улетит в Израиль в надежде отыскать там того, кому этот документ предназначен. Сегодня же ему отчаянно нужны сон и время… сон и время. Чтобы как следует отдохнуть и собраться с мыслями.

Гил осторожно накрыл белой тканью подушку рядом со своим изголовьем. Более всего ему сейчас требовалось хотя бы на несколько мгновений прикрыть глаза и представить, что он опять обнимает Сабби.

ГЛАВА 64

День пятнадцатый, полдень

Библиотека музея Израиля, Иерусалим

Рука, которая ухватила Гила за плечо, заставила его пальцы замереть на клавиатуре компьютера.

«Ты мог бы поверить, что я сумел к этому времени хоть чему-нибудь научиться».

Он прибыл в Израиль утром и прямиком направился в библиотеку музея, чтобы на целый день приклеиться к ее основному компьютеру. Получив доступ к арамейской программе, Гил надеялся самостоятельно перевести текст свитка в поисках подсказки, которую просмотрела Сабби. Свиток лучше подскажет, куда ему двигаться дальше, если попробовать с ним столковаться на его языке.

После восьми часов работы Гилу пришлось признаться себе, что он не стал ближе свитку, чем был вначале. В пределах одной фразы он вроде бы ориентировался и делал вполне приемлемый перевод, однако тот неукоснительно противоречил смыслу следующей фразы, заставляя его гадать, где он правильно перевел, а где нет. И тем не менее Гил работал как заведенный. Хотя он и не продвигался в трудах, сложность задачи сама по себе приносила ему безмерное удовлетворение.

Теперь же неожиданное прикосновение подействовало на него словно электрический разряд. Он медленно повернулся.

Частично он был готов к тому, что обнаружит за своей спиной еще одну пару могущественных ангелов, однако увидел смуглого человека, которого считал мертвым.

— Сарками!

— Я ждал тебя, — прошептал старик. — Пойдем туда, где мы сможем поговорить.

Конференц-зал библиотеки предоставил им то уединение, в котором они нуждались.

— Я думал, ты умер, — сказал Гил.

Сарками выглядел удивленным.

— Сабби сказала, ты пропал.

Старик рассмеялся.

— Да, — сказал он, — пропал… знаешь ли, устранился. Уехал в Израиль, чтобы дождаться тебя.

Гил подробно рассказал обо всем, о чем предпочел бы больше не вспоминать. Сарками молча слушал, не выказывая никакого удивления. Когда Гил рассказывал о втором неожиданном нападении Джорджа на Сабби, Сарками печально кивнул головой, словно он ожидал чего-то подобного. Гил произнес еще пару слов, затем стал ждать, что ему ответят.

Сарками колебался, словно надеясь, что к сообщению о кончине Сабби будет добавлено еще что-то.

Гил не имел представления, что тут можно добавить.

Единственная слеза скатилась с орлиного лика.

— У нее было еще одно имя, — мягко сказал Сарками. — Я увез ее из Израиля, как ты знаешь, и привез к Ладлоу, в Лондон. Невзирая на то что с ней произошло, он и его жена Сара приняли ее как собственную дочь, которой у них никогда не было. Они помогли ей стать новой личностью. И Ладлоу дал ей новое имя. Сабра.

— Что означает «рождена в Израиле», да? — спросил Гил.

Довольно странный выбор имени для человека, который пытался оставить все в прошлом.

— Да, оно происходит от названия разновидности кактуса. Колючее грушевидное растение, которое снаружи покрыто колючками, чтобы защитить сладкую мякоть внутри. После Второй мировой войны первые поселенцы Израиля так называли детей, увидевших свет на своей новой родине. Для того чтобы выжить, им надлежало стать такими же жизнестойкими, как этот кактус. Ладлоу выбрал это имя и по созвучию, и как напоминание о новых жизненных горизонтах.

У Гила перехватило горло.

— Она в меня поверила, знаешь, — сказал он.

— Я надеялся на это.

— Для нее это было важно, — серьезно повторил Гил.

Сарками рассмеялся:

— О, а для тебя?

Он показал на записи Гила.

— Итак, свиток, разумеется, у тебя, — заметил он.

— Да, а откуда ты знаешь?

— Мы с Сабби решили, что ты в состоянии соединить все кусочки мозаики. Скажи мне, что ты узнал?

— Ничего, — признался Гил. — Ничего нового в сравнении с тем, что Сабби уже прочла мне, сидя на заднем сиденье автомобиля. Ничего, что подсказало бы мне, как поступить со свитком.

— Разумеется, и не подскажет, — согласился Сарками.

Гил тупо посмотрел на него.

— Ты подобен человеку, который потерял на улице ключ, — продолжил Сарками.

Гил покачал головой. Он не имел представления, о чем говорит этот пожилой человек.

— Есть чудесный анекдот о мужчине, которого ночью жена обнаружила на коленях под уличным фонарем. Он увлеченно ковырялся в мусоре и дерьме. Жена спросила, чем он там занят, и муж объяснил, что ищет потерянные ключи, а также попросил жену принять участие в поисках. «А где именно ты потерял ключи?» — спросила она. «В квартале отсюда», — ответил мужчина. «Тогда почему ты ищешь их здесь?» — спросила она. «Потому что здесь лучше видно».

«Я просто свернул за угол и попал в сумеречную зону».

— Дело в том, что и ты ковыряешься там, где лучше видно, а не там, где надо бы. Переместившись туда, где вести поиск легче, и проглядев то местечко, где есть надежда получить все ответы. Конечно, ты, должно быть, думаешь, что тратишь время не зря, ища подтверждений тому, что уже сообщила тебе Сабби, так ведь проще. Помимо всего прочего, у тебя есть и свиток, и программа для перевода, и занятие, которое дает ощущение, что ты что-то делаешь. Единственная проблема в том, что все это не имеет смысла, и ты знаешь об этом. То, что тебе сейчас нужно, не найдешь ни в одном свитке.

Злость, которая поднялась в душе Гила, тоже не имела смысла. Вот о чем он знал точно, но ему было плевать. Разве он уже не достаточно вынес? Чего еще хочет от него этот человек?

— И что же дальше? — холодно спросил Гил.

— Это зависит от твоей цели, — спокойно ответил Сарками. — Если ты хочешь развлекаться, переводя уже переведенный текст, то продолжай, обретешь хоть какое-то утешение. Если ты хочешь узнать, как отыскать человека, которому нужно передать свиток, тогда тебе надо ступить на другой путь.

Гил оставался невозмутимым.

— И этот путь…

— Компьютерное расследование, — ответил Сарками. — Подумай, что ты пытаешься сказать себе самому? Или лучше так… какие мысли ты постоянно от себя гонишь? Что это за голос внутри тебя непрестанно взывает к тебе?

Орел попал в цель. Гилу нечего было возразить. С того момента, как у него за спиной захлопнулись двери склада, он начал старательно возводить барьер между тем ужасом, который там произошел, и той чистой, незамутненной действительностью, в которой ему посчастливилось оказаться. Заставив себя сфокусироваться на том, что можно, собственно, со всей честностью поименовать «бурной деятельностью».

Гил посмотрел на Сарками. Гордый орел, казалось, чего-то ждал. Сотни картинок промелькнули в голове Гила. Он столько всего избегал в своей жизни. И вообще, и когда умирала Люси. Он тогда набрал прорву работы, в те дни, когда был ей более всего нужен. А потом принялся обвинять доктора в том, что тот поманил их фальшивой надеждой, хотя столь рьяно зарабатывать деньги уже не имелось причин. Теперь ему вдруг все увиделось в истинном свете. Было много проще зарыться в работу, чем делить с Люси ее боль и глядеть в глаза собственному бессилию. И с Сабби было так же. Он отказывался всерьез принимать ее страхи, пока не сделалось слишком поздно.

Но чего же он избегает теперь? В этом весь вопрос. Как к нему подступиться?

— Это может определить только твой новый шаг, — сказал Сарками, словно прочитав мысли Гила.

— Но я не имею представления, куда мне направиться! — запротестовал Гил.

— Ну, это только начало, — ответил Сарками и повернулся, чтобы уйти. — Постарайся выяснить, — добавил старик, прежде чем закрыть за собой дверь, — почему Сабби не хотела, чтобы ты убивал Джорджа, и получишь ответ, который ищешь.

ГЛАВА 65

День двадцать третий, поздний полдень

Библиотека музея Израиля, Иерусалим

Возможно, из-за солидной комплекции Джорджа или же из-за его жадности, а может, потому, что чертов толстяк был отменным актером, а может, еще почему-то… Короче, какой бы ни была истинная причина, Гил его явно недооценивал.

— У тебя было восемь дней. Что ты узнал? — коротко спросил Сарками.

Когда-то он был способен играючи получить доступ ко всем файлам Джорджа в «Кибернет форенсикс», пояснил Гил. Благодаря системе «Кибернет» он мог просмотреть и все файлы домашнего компьютера Джорджа. В любое время, но… в прошлом, ибо, очевидно, Джордж счел, что Гилу это уже ни к чему. И все же в последние восемь дней только один документ ускользнул от него. E-mail, созданный Джорджем в тот день, когда он отправил Гила в Израиль, и снабженный особым паролем.

— Сначала я решил, что там нет ничего важного, — сказал Гил, — однако после мне стало ясно, что тут что-то не так, ибо e-mail был расположен на отдельном секторе жесткого диска. Это задело меня.

Какое-то время Гил повторял атаки на непокорный маленький документ. Чем больше тот сопротивлялся изобретательным наскокам Гила, тем более непреклонным он становился. Затем, после десятка атак, Гил прекратил бесполезную игру. В прошлом он никогда не избегал вызова, особенно если выпадал случай натянуть Джорджу нос и показать ему, кто из них лучший в компьютерном деле.

— Но тут я подумал, что наше соперничество уже не имеет большого значения, — сказал Гил.

Джордж оставил после себя кучу электронного мусора, больше напоминающего распечатки, которые обычно громоздились на столе толстяка, только эта груда была безразмерной. Затем начал вырисовываться странный шаблон, пояснил Гил.

С каждым новым документом, к которому Гил получал доступ, он обнаруживал сети ходов, в которых протекала тайная жизнь Джорджа. След был длинным, запутанным, являя собой огромный трехмерный лабиринт нелегально перехваченных e-mail и обшаренных интернет-сайтов, так же как и несанкционированных входов в охраняемые драйверы и базы данных. Когда куски головоломки были вычленены и оказались на виду, они сложились в портрет злого гения.

Гилу потребовалось больше недели пахоты от зари до зари, чтобы пройти обратным путем до истока. Отправной точкой все возрастающего влияния Джорджа была простая программа, созданная им годы назад для Ладлоу, призванная уменьшить возможности доступа музейных интернов к его связям и текстам.

— Джордж был тогда студентом-выпускником, вольным зашибать деньги на свое обучение. Он содрал с Ладлоу чуть ли не вдвое против первоначальной цены и притом умудрился поставить программу скрытого доступа к его e-mail-системе.

— Остроумно, — заметил Сарками.

— Ты пока еще ничего не услышал.

Программа, получившая наименование «Дарвин», начала слежку незамедлительно. «Дарвин» изначально был способен прикрепляться к каждому посланию, которое профессор отправлял или получал. Замысел был безупречным.

С этого момента в каждом послании, которое принимал или отсылал компьютер Ладлоу, имелся зародыш программы «Дарвин». Однажды проложив дорогу к новому компьютеру, он внедрялся в него, приглашая с собой и Джорджа. Установленная программа сразу же принималась отслеживать информацию. Позднее в сферу доступа Джорджа добавились web-сайты, чаты и текущие сообщения. Все, что видел пользователь, видел и Джордж. Стоило ему только этого захотеть.

В качестве последнего штриха Джордж снабдил свое детище мощной способностью тиражироваться. Каждый бит программы нес в себе приказ к воспроизведению оной, которое повторялось и повторялось.

Со своими кибернетическими кротами Джордж мог, развалившись в кресле, развлекаться, проглядывая чью-либо амурную переписку, или внимательно изучать деловые web-сайты тысяч потенциальных мишеней.

— Сколько же людей вовлечено в это? — спросил Сарками.

— Было вовлечено, — ответил Гил. — Через минуту я объясню.

Компьютерный след вел от маленького ноутбука Ладлоу к главному компьютеру де Вриза, а от него — к самым секретным материалам музея. Далее «Дарвин» пошел путешествовать по компьютерам как всех музейных сотрудников, так и наиболее влиятельных лиц из различных мировых фондов.

Гил назвал несколько известных имен, принадлежавших к богатейшим семействам планеты, в тайной надежде поразить Сарками. Старый орел оставался невозмутимым. Не преуспев, Гил продолжил.

Посиживая дома и набивая чем-нибудь лакомым рот, Джордж буквально одним движением пальца мог теперь потрясти мир. Пара ударов по клавиатуре делали его вхожим и в самые недоступные банковские хранилища, и в недра коммуникационных потоков, и в мировую политику.

— Я мог бы сказать, что он планировал что-то невообразимое по своим масштабам, — сказал Гил. — Джордж ежедневно отбрасывал все малозначащее, оставляя в зоне досмотра только самых могущественных и именитых людей. Казалось, он выжидал, потому что довольно долгое время ничего не делал с накапливаемой информацией. Затем, совершенно неожиданно, пару месяцев назад Джордж начал входить в каждое послание, в каждый поисковый запрос и во все прочее, что проходило через музейную компьютерную систему. Все, что имело в себе слова «дневник» или «свиток», интересовало его.

— Должно быть, это было огромное количество информации, — сказал Сарками.

Гил рассмеялся:

— Да, поначалу, наверное, это заставило его поплясать. Но Джордж знал, как уменьшить объем работы. Он просто написал подпрограмму, которая вычищала все письма, содержащие некие ключевые слова.

— Это так он натолкнулся на связь Хасана с Малукой? — спросил Сарками.

— Да. Как ты это понял?

— Продолжай, — сказал Сарками.

Интерес Джорджа к дневнику пробудился, когда в первых письмах к де Вризу Ладлоу назвал его «открытием всей своей жизни».

— Джордж никогда не был склонен считаться с чьим-либо мнением, — сказал Гил, — но, очевидно, он доверял Ладлоу больше, чем кому-то еще. Исходя из этого, я могу представить себе ход его мыслей. Раз старик думает, что это важно, значит, там есть что ловить.

Пронюхав о дневнике, Джордж завладел всей картотекой, всеми каталогами информации и всем ворохом интернет-поисков Ладлоу, де Вриза и Малуки с Хасаном.

— Он копировал даже те документы, которые не имели непосредственного отношения к дневнику или возможному месту нахождения уэймутского свитка, — добавил Гил. — Все, что интересовало их, интересовало и Джорджа.

— Он был очень основательным человеком, — сухо произнес Сарками.

Гил подавил в себе раздражение, вызванное этим подобием похвалы, и продолжил, намереваясь вскоре показать собеседнику, что и у Джорджа имелись проколы.

Маккалум никогда не пользовался e-mail, пояснил он, и потому оставался невидимым. Только получив доступ к телефонным разговорам де Вриза, Джордж обнаружил, что тот часто звонит в штаб-квартиру БАСХ.

— Эта маленькая информация, свидетельствующая о том, что Маккалум тоже вовлечен в дело, подтолкнула Джорджа к действиям. Что до меня, то просмотр коллекции его e-mail переписки с Малукой, де Вризом и Маккалумом предоставил мне все, что я хотел знать.

— Я думал, Маккалум не доверяет e-mail, — сказал Сарками.

— С Джорджем Маккалум нарушил свое правило, — ответил Гил. — Джордж сделал ему предложение, перед которым тот не смог устоять.

В первую очередь Джордж связался с тремя участниками игры по отдельности и сообщил каждому о деятельности остальных двух конкурентов. Для того чтобы подогреть интерес игроков, Джордж предъявил каждому из них ряд e-mail писем, доказывающих, что соперники опережают его в охоте за свитком. Затем, когда все трое убедились, что только Джордж может обеспечить им первенство в достижении свитка, толстяк предложил каждому игроку свою помощь, причем на одном и том же условии.

Каждый игрок считал, что он является единственным партнером Джорджа. Каждому была предложена своевременная поставка эксклюзивной внутренней информации о деятельности остальных конкурентов: их электронную переписку, записи телефонных переговоров, компьютерные распечатки и прочее. В обмен на это каждый дал обязательство, отыскав свиток, предоставить его Джорджу в полное распоряжение на три месяца, после чего обнаруживший документ волен поступить с ним, как ему заблагорассудится.

— Интересное соглашение, — задумчиво произнес Сарками. — Почему только на три?

— Джордж заявил, что ему хватит трех месяцев для того, чтобы отыскать сокровища, о которых подробно рассказывает свиток третьей пещеры, воспользовавшись новым свитком в качестве путеводителя. Джордж сказал им, что сокровища — это все, что его заботит.

— И они поверили ему? Даже Малука? — Сарками был настроен скептически.

— Из того малого, что я знаю о де Вризе, алчность Джорджа произвела на него впечатление, и на Маккалума тоже. Малука же был твердым орешком, поэтому Джордж оставил его напоследок и к тому времени накопил столько важных сведений о действиях остальных игроков, что Малука не смог не принять его предложение. Хотя он все время что-то подозревал.

— Итак, — заключил Сарками, — в конце концов все трое согласились войти с ним в сделку, хотя каждый из них думал, что он является единственным партнером Джорджа.

— Да, и Джордж стал делиться с ними информацией, как и обещал.

— Каждый из них получал свежие новости о деятельности конкурентов, гонка становилась все неистовей по мере уменьшения преимуществ, — задумчиво произнес Сарками.

— И естественно, каждый из них обращался к Джорджу за все большей помощью, — добавил Гил.

— Джордж же являлся кукловодом, который ничем не рисковал. Ему было все равно, кто первым доберется до свитка, ведь он так и так рассчитывал его получить, по крайней мере на какое-то время.

Гил кивнул.

— И можешь не сомневаться, что после получения приза у него не имелось намерений оставить кого-либо из своих партнеров в живых.

Однако у Джорджа было одно слабое место, добавил Гил, и это дорого обошлось ему. Несмотря на все свое хитроумие, Джордж недооценил Сабби.

— Это было его самой большой ошибкой, — сказал Гил.

Даже узнав о ее попытках проникнуть в его систему, Джордж отнесся к этому как к чему-то малозначительному. Что оказалось его ахиллесовой пятой, а в итоге и ее тоже.

— Смешно, — добавил Сарками. — Много лет назад именно Джордж предложил Ладлоу надавить на де Вриза, чтобы тот взял Сабби на работу в музей.

— Возможно, он решил, что это станет еще одной его тайной картой в случае надобности.

Сарками кивнул и глубоко вздохнул:

— Что-нибудь еще?

Да, кивнул Гил. Даже получив все ответы, он не хотел трубить отбой. Оставались еще два вопроса. Первый: что спрятал Джордж в файле, не поддающемся вскрытию? И второй, точней, прежний, исходящий от Сарками. Почему Сабби так хотела сохранить Джорджу жизнь?

Сарками взглянул на него с удивлением, но сделал знак продолжать.

Ответ на первый вопрос, сказал Гил, отыскался в послании Джорджа, обнаруженном после нового тщательного обследования его системы. В центре ее оказалась картинка, заполненная улыбающимся лицом толстяка.

— Я ненавижу все эти «если ты смотришь на меня, значит, я уже мертв», — начал Джордж. — Но на случай, если ты еще не вычислил это, позволь сообщить тебе о моей участи и, зная, что на первом месте у тебя стоит вовсе не выгода, позволь также присовокупить кое-что. Удивительная паутина, которую ты только что обнаружил, составляет мой персиковый сад, акры сладких плодов, вызревающий в жарких лучах виноград. Каждая из пятисот упомянутых в моей системе компаний, каждый миллиардер, каждый до неприличия процветающий фонд угнетены одним-единственным общим для всех для них страхом, точнее, ужасом перед тем, что вдруг вскроются все их махинации или, скажем так, они окажутся в поле зрения несимпатизирующих им лиц. Каждому из потенциальных клиентов, одному за другим, я предоставлял неопровержимые свидетельства всех их нелегальных, потаенных и закулисных деяний. Я отдавал эту информацию совершенно бесплатно, сочувствуя и предлагая им защититься от дальнейших проникновений, воспользовавшись услугами «Кибернет».

Джордж усмехнулся.

— Никто не отказывался, как ты знаешь. Все шло на удивление хорошо. Я брал в качестве комиссионных то, что считал справедливо причитающейся мне долей. Превосходящей, конечно, проценты, обусловленные моим контрактом, но, думаю, вполне заслуженно.

Компьютерный образ Джорджа, казалось, заглянул прямо в глаза Гила, будто они, как раньше, посиживали вдвоем в его офисе.

— Итак, Гил, — продолжил Джордж, — если ты когда-нибудь задумывался над тем, почему у компании столько солидных клиентов, а она до сих пор не купается в золоте, то — вуаля! — теперь ты знаешь, кто придерживал для себя небольшой резерв.

Джордж наклонился еще ближе к камере.

— Теперь я должен сказать то, что тебе может показаться совсем не смешным, а для меня в двух вещах оказаться даже и неприемлемым. Первая предполагает, что, обнаружив плоды моего тяжкого труда, бойскаут вроде тебя, возможно, почувствует себя обязанным уничтожить наиценнейшие данные, какие когда-либо собирала поисковая система. Хуже второе. Ты не проглотил наживку, которую я тебе подбросил. Маленькое тревожное послание, до которого ты не смог добраться, содержит бросовые данные, а на деле — мою маленькую электронную бомбу. Она взведена, чтобы взорваться на твоей двенадцатой попытке: я решил, что тебе их понадобится не менее дюжины.

Если бы Гил взломал упрямый e-mail, все записи на зараженных программой «Дарвин» файлах были бы стерты. В то время как сама программа продолжила бы развиваться, и не осталось бы никакой возможности деактивировать ее. Все это было подстроено с тем расчетом, чтобы однажды (на что Джордж очень надеялся) при известном везении к этой программе получил доступ какой-нибудь очень сообразительный паренек и начал собирать с ее помощью сливки. В этом случае Джордж одержал бы окончательную победу в своем интеллектуальном сражении с Гилом.

Лицо у Джорджа на экране стало печальным.

— Но раз ты видишь меня, значит, наживка не тронута и процесс самоуничтожения не запущен. Это не похоже на тебя, Гил. — Джордж погрозил пальцем камере. — Это говорит о том, что, подобно моей программе, ты тоже совершенствуешься. В чем дело? Ты потерял часть азарта, малыш?

Джордж отошел от камеры, которая записывала его послание, и продолжил уже без сарказма:

— Ты победил меня, малыш, ну и ладно. Я признаю это. Но прежде чем я уйду, у меня для тебя есть еще один сюрприз. Пока ты с интересом слушал мои прощальные речи, мой новейший маленький «Дарвин» был очень занят. Он запускал собственную подпрограмму самоуничтожения, которая сотрет все мои наработки и их следы, а также все, зараженное моей программой «Дарвин». Во многих отношениях это очень похоже на действие механизма e-mail, который так тобой и не взломан, только с одним важным отличием. Не подтвердив мою гипотезу, что люди ничуть не меняются, ты заслуживаешь награды. Поэтому когда все мои записи и все их концы будут стерты, то в честь того, что ты развиваешься, будет уничтожена и сама программа «Дарвин». Не будет дальнейшего развития, не будет игр с каким-нибудь плохим парнем вроде меня. Мы назовем эволюционный эксперимент с «Дарвином» ошибкой, и ты сможешь почить на лаврах, уверенный, что ничто ему равное больше никогда не всплывет.

Даже сейчас, когда ты слушаешь это, мое величайшее творение, подобно мне самому, уходит в небытие, и все потому, что ты отказался продолжить игру. Надеюсь, это сделает тебя счастливым.

Экран стал темным.

— Итак, ты вычислил, чем занимался Джордж, обойдясь без запуска электронной бомбы, — произнес Сарками. — Это должно тебя радовать.

— Разумеется. Я очень рад.

— А что же с другим вопросом? — продолжил Сарками.

— Почему Сабби не хотела, чтобы Джорджа убили? Нет, тут ответа я так и не нашел.

— Это потому, что ты до сих пор ищешь под уличным фонарем, — ответил Сарками и снова двинулся к двери.

— Подожди минутку! — задыхаясь, проговорил Гил.

Он схватил Сарками за плечо, чтобы не дать ему удалиться.

Сарками высвободился и зашагал дальше. Гилу пришлось бежать за ним, чтобы не отставать.

— Я проделал такую работу, а ты не желаешь помочь мне даже намеком, — сердито бросил Гил.

— Да, — подтвердил Сарками.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил Гил. В его голосе слышались нотки отчаяния. — Какое теперь имеет значение, почему Сабби не хотела, чтобы убили Джорджа? Кого это волнует?

Сарками остановился и повернулся лицом к Гилу. В пустом зале библиотеки голос старика загремел:

— Это волнует и меня, и тебя, хотя ты делаешь вид, что тебя это не волнует. Всех живущих на земле это волнует, хотя они даже не подозревают о том.

— Всех на земле? — усмехнулся Гил.

— Да, все человечество, хотя никто не отдает себе в том отчета. А ты все еще считаешь, что это не важно, — гремел Сарками. — Да на земле ничего нет важней!

Он, должно быть, сошел с ума, заключил Гил. Какое отношение имела последняя фраза Сабби к кому-нибудь, кроме Джорджа, не говоря уже обо всем человечестве? При чем тут оно?

— Может, тебе желательно узнать еще кое-что? — сказал Сарками, его большой орлиный нос чуть не клевал Гила в щеку. — Сабби не говорила, что она не хочет, чтобы Джорджа убили, она сказала, что не хочет, чтобы его убил ты.

Разум Гила лихорадочно заработал. Единственно возможный вывод был слишком невероятен. Верховным цадиком мог быть только тот, кто никогда никого не лишал жизни. Если она пыталась сказать ему, что он не должен убивать, то тогда…

— Тогда я верховный цадик, — прошептал Гил.

Сарками посмотрел на него с презрением.

— Бог мой, Гил. Твое высокомерие ошеломляет. Ты-то уж точно не верховный цадик. Ибо это я.

ГЛАВА 66

День двадцать пятый, сумерки

Главный вестибюль библиотеки музея Израиля,

Иерусалим

Гил ждал снаружи на ступенях лестницы и в наступающей полумгле, щурясь, поглядывал на часы. Он подождет еще минут пять. Сарками назначил встречу в малом конференц-зале, но Гил что-то неважно себя чувствовал. Все силы его уходили на то, чтобы не дать тошноте и слабости взять над ним верх. Сама мысль о небольшом помещении, наполненном спертым горячим воздухом, вгоняла его в панику.

Он перехватит Сарками здесь, ведь все равно сообщить ему нечего. Старик сам настоял, чтобы Гил отдохнул пару дней. Вот два дня и пропало. В кромешной тоске, когда нечего делать, только сидеть сложа руки и вспоминать о Сабби.

Гил, собственно, и согласился на перерыв лишь потому, что не знал, что ему делать дальше. А Сарками, видно, знал. Но если сириец — верховный цадик, почему бы ему просто не забрать у него свиток? Гил пожал плечами. Все это чересчур глупо, а сам он ничтожество, и не больше.

Он сел на ступени и опустил голову между ног.

— Плохо чувствуешь себя, а? — спросил Сарками.

Гил не видел и не слышал, как тот подошел к нему. Гил отер холодный пот со лба тыльной стороной ладони.

— Должно быть, что-то съел, — ответил он.

— Или что-то гложет тебя.

Гил вскинул голову в знак протеста, но у него не было ни сил, ни желания спорить. Кроме того, как обычно, старый ублюдок попал в точку.

Он взглянул в глаза Сарками. Забавно, но он никогда не замечал в них печали. Или сочувствия. По крайней мере к себе.

Сарками кивнул, и это единственное движение побудило Гила уступить тому, чему нельзя было больше противиться.

Боль тут же нахлынула. Сильная и внезапная боль. Из его груди вырвался беззвучный вопль. И прямо там, на ступенях лестницы, посреди людного музейного комплекса Гил вдруг разрыдался, взахлеб, бурно, так, как никогда еще не рыдал в жизни. Сила рыданий удивила его самого, хотя Сарками, кажется, ожидал чего-то подобного.

— Хорошо, — произнес Сарками.

Он терпеливо стоял рядом, пока не затих первый приступ, потом взял Гила за руку и повел в библиотеку. Золотистый свет конференц-зала, казалось, приветствовал их, а воздух был таким же прохладным и свежим, как вечерний воздух снаружи.

— Очень хорошо, — сказал Сарками, помогая Гилу сесть в кресло.

Сам старик устроился напротив него за столом, потом откинулся и спокойно стал ждать, не задавая вопросов.

— Я это сделал, — сказал тихо Гил. — Я убил ее. Если бы я не…

Существовало столько фраз, которые начинались с «если бы я не…», что он растерялся. Если бы он не отмел подозрения Сабби насчет Джорджа, они могли бы остановить его, пока у них было время. Если бы Гил не посмеялся над ее утверждением, что глобальная поисковая система может работать в двух направлениях, то, возможно, он выбросил бы свой карманный компьютер, который, теперь в этом нет сомнений, позволял Джорджу следить за каждым их перемещением. Если бы он не зациклился на своих ощущениях, а прислушался к ней, когда она заподозрила, что Джордж еще жив… Так много «если бы», но это было хуже всех прочих.

Гил снова разрыдался. Он плакал над всем, что он совершал и не совершал, оплакивая последствия своей заносчивости и свое будущее без Сабби.

— Хорошо. Эти два дня прошли с толком, — прошептал больше словно бы для себя Сарками.

Он повернулся к Гилу:

— Ты все сделал правильно. Жертва очищает душу. Это первое из трех деяний, которые тебе надлежит совершить, для того чтобы свиток нашел дорогу к тому, кому он предназначен.

— Я думал, что это ты, — обвиняющим тоном произнес Гил. — Ты сказал, что ты верховный цадик, а Сабби говорила, что свиток предназначен верховному цадику, тогда почему бы тебе просто не забрать у меня эту проклятую штуку?

— Жертва очищает душу, — повторил Сарками, словно Гил ничего не сказал. — Это первое из трех деяний, которые тебе надлежит совершить.

— Что ты имеешь в виду? Что Сабби должна была умереть, чтобы ты мог принять свиток, или что ее смерть это и есть моя жертва?

— Ни то, ни другое, — ответил Сарками. — Смерть Сабби не была твоей жертвой. И не ее, если уж на то пошло. Жертва подразумевает потерю личного, а не внешнего плана. Потерю уверенности в том, что ты во всем прав, а остальные всегда ошибаются, потерю иллюзии, что все в твоих руках.

Что-то в словах Сарками проняло Гила. И в то же самое время ужаснуло его.

— Сабби потеряла человека, которого знала как себя, пережив изнасилование и смерть подруги, — продолжил Сарками. — Это первое превращение не было ее выбором, оно сделало ее меньше, а не больше. К счастью, она снова изменилась, на этот раз это был ее выбор. После того, как она убила своего насильника.

— Ты имеешь в виду, когда она убила своего насильника, — поправил Гил.

— Нет, я имею в виду то, что сказал. Убив своего мучителя, она не утратила ничего. И вполне могла остаться такой, какой сделалась после изнасилования. Жертву Сабби принесла уже после убийства.

— После? — переспросил Гил.

— Да, после. Совершив первый акт мести, она отказалась от своего намерения отомстить остальным. Для нее это была огромная жертва. Существовало немного шансов, что ей не захочется довести дело до конца.

— Но… — поторопил его Гил.

— Но вместо этого она выбрала другой путь и не осталась тем хищным животным, в которого они превратили ее. Она предпочла посвятить свою жизнь чему-то более значительному, тому, во что веришь.

— Она считала, что ты спас ее в день убийства. Ты это знал? — спросил Гил.

— Она спаслась сама.

— Она сказала, ты убедил ее, что жить стоит, — продолжил Гил.

— Это сделал я, это же сделал и ты.

— Я?

— Да, — подтвердил Сарками. — Обнаружив в Уэймутском монастыре то, что должен был обнаружить.

Свиток. Сарками прав. Именно к нему так стремились и она, и Сарками, и Ладлоу. Именно его поискам они отдавали все свое время и силы. И он нашел его для нее, для всех них. И для себя тоже.

Из сердца Гила исчезло чувство вины. Он дал Сабби нечто более ценное, чем мог дать ей кто-либо другой. Рыдания облегчения уже готовы были вырваться из груди его, но он подавил их. Имелось еще кое-что, что он должен был выяснить.

— Как она смотрела на тебя! С такой бесконечной любовью. Я никогда не встречал чего-либо подобного, — сказал Гил.

— Это было больше чем любовь, — ответил Сарками. — Она мне доверяла.

— Почему?

— Наверное, впечатлившись тем, как я поступил, обнаружив ее возле тела убитого ею молодого мужчины, — сказал Сарками.

— Но он был ничтожеством и заслужил смерть. Любой в здравом уме позволил бы ей уйти, пока не поднялся шум, — заметил Гил.

— Да, он был ничтожеством, и это к лучшему, что он умер. И конечно же, ей надо было дать уйти. Но видишь ли, — добавил Сарками, — он был еще и моим сыном.

Гил недоверчиво уставился на него.

Итак, это была жертва Сарками. Не смерть его сына, а смерть его самого как человека, которого непрестанно заботило будущее его чада, как отца, который неважно за что все еще слепо любил свое собственное дитя. В тот миг Сарками отказался от всего этого просто потому, что того требовала справедливость.

— Может, ты этого еще не знаешь, Гил, но ты тоже переменился, — мягко сказал Сарками. — Ты больше никогда не поведешь себя самоуверенно, сталкиваясь с чужими проступками, и всегда будешь сострадать чужому раскаянию. Твое чувство вины и твои муки были искренними, и они очистили твою душу.

Однако впереди у него еще две задачи, пояснил Сарками. Справившись с ними, Гил сможет передать свиток праведнику, которому тот предназначен.

— Но если ты верховный цадик, разве свиток предназначен не тебе? — спросил Гил. — Почему ты не можешь просто забрать его у меня и поступить с ним по своему усмотрению?

— Потому что он предназначен не мне, — ответил Сарками. — И еще потому, что если я приму его, то в случае моей гибели он будет потерян.

Гил похолодел. Что это за разговоры? И он потребовал от человека, которого теперь стал считать своим наставником, объяснений. Их не последовало.

— Ну, ты еще долго нас не покинешь, — заявил Гил, пытаясь взять более веселую ноту. — Помимо всего прочего, ты не такой уж старец и крепок.

— Китайцы говорят, что нет ничего, чего нельзя потерять во время кораблекрушения, — ответил Сарками с мягкой улыбкой. — А теперь давай вернемся к работе.

Вторая задача не заставила себя ждать и была относительно легкой. В течение двух последующих дней по просьбе Сарками Гил создал и загрузил в киберпространство послание, которому надлежало послужить числовым маяком в течение последующего тысячелетия.

Гил записал его, используя продвинутую бинарную систему, язык, который, как он полагал, будет понят избранным праведником столь отдаленного будущего. Там, в киберпространстве, послание и будет храниться, пока не востребуется для того, чтобы через тысячу лет привести очередного верховного цадика к свитку тринадцатого апостола.

Оставалась невыполненной только третья задача.

— Ждать недолго, — заверил Гила Сарками. — Маккалум уже совсем рядом. И настроен решительно, как никогда. Ты все поймешь, когда придет время.

ГЛАВА 67

Часом позже

Конференц-зал библиотеки музея Израиля

Сарками тщательно выбрал позицию. Сидя спиной к открытой двери конференц-зала, он не вызывал подозрений. Маккалум поверит, что его тут не ждут. Притворство было необходимым для осуществления плана Сарками. Если все будет разыграно хорошо, это даст Гилу несколько дополнительных деньков.

Маккалум наверняка приведет с собой двух новых могущественных ангелов, в равной степени обладающих еще большей жестокостью, чем двое погибших не так давно близнецов. О, как эта потеря, должно быть, разъярила старого наци, подумал Сарками. Горечь потери смягчил разве что выход из игры Джорджа. Ну да не важно.

Орлиные глаза старика оглядели тщательно расставленный им реквизит. На полу, справа от кресла, где он сидел, виднелся новый красивый дорожный чемодан, частично прикрытый его темным плащом и в данный момент совершенно пустой. Стол конференц-зала сплошь покрывали сделанные от руки записи с пометками и подчеркнутыми предложениями, раскрытые копии переводов с арамейского языка и компьютерные распечатки. Сарками инстинктивно дотронулся до своего правого кармана. Ключ от замка библиотечного ящичка находился там, куда он аккуратно его поместил.

Если бы не нужда, диктуемая стремительным приближением Маккалума, он не прервал бы так рано свою последнюю встречу с Гилом. Столько всего недосказано из того, что могло бы помочь Гилу в разрешении предстоящих проблем. Сарками покачал головой. Нет, Гилу придется все постигать самому. Это единственный способ. Но он преуспеет. В этом Сарками был уверен. Таким образом, все, возможно, и к лучшему.

Теперь, когда все было сделано, оставалось лишь ждать. Однако даже и здесь все произошло стремительней, чем рассчитывал Сарками.

Один звук, одно движение, и дверь в конференц-зал оказалась закрытой, а Сарками выдернул из кресла один из скандально известных белых ангелов ада, и очень сердитый Маккалум уже ждал ответа на единственный волновавший его вопрос.

— Где свиток? — спросил Маккалум.

Сарками хранил молчание, не двигался, ожидая развития сценария, который он уже дюжину раз прокрутил в голове. Замечательно, подумал он, насколько все-таки предсказуемы люди определенного сорта.

— Не так уж много мест, где ты мог бы его спрятать так, чтобы я не нашел, — говорил Маккалум, роясь в записях, разложенных на столе. — Ясно, что он где-то рядом.

Сарками едва сдержал кривую усмешку. Глупец полностью проигнорировал пустой дорожный чемодан на полу. Могущественный ангел № 1 между тем выкладывал содержимое карманов Сарками на стол. Возбуждение Маккалума при виде ключа от библиотечного ящичка было почти осязаемым. И донельзя банальным. Сарками, кажется, предпочел бы, чтобы затеялось что-нибудь посложней.

Правда, мгновенная вспышка паники охватила его, когда оказалось, что Маккалум не в состоянии определить местонахождение ящичка.

Иисусе, мне что, нарисовать тебе карту?

В итоге Сарками пришел к выводу, что глупость Маккалума ему даже на пользу. Побои и угрозы оттягивали момент обнаружения свитка и позволяли Сарками открыть, где тот спрятан, лишь после ряда весьма убедительных мер, к которым не преминул прибегнуть Маккалум.

Заткнув Сарками рот носками, они сломали ему три пальца и подрезали ахиллесовы сухожилия на обеих ногах. Понимая, что та же участь ждет сухожилия на руках и что его карьера художника завершена, Сарками уступил и рассказал о тайнике, который находился всего лишь в нескольких футах от помещения, в котором его пытали.

Взяв ключ, ангел № 2 вернулся с призом и вложил тускло поблескивающий свиток в руки Маккалума. Из-за раны, нанесенной в сердце, Сарками с трудом расслышал последние слова своего палача.

— Откуда нам знать, подлинный ли это свиток? — спросил белый убийца. — Я имею в виду, кроме всего прочего, он ведь всю свою жизнь клепал подделки, не так ли?

— Он не стал бы так мучиться из-за простой копии, — ответил Маккалум с улыбкой удовлетворения, затем дверь за ним закрылась.

Последняя мысль Сарками доставила ему неизъяснимое умиротворение:

«Нет, но я с радостью претерпел бы эти муки ради спасения настоящего свитка».

ГЛАВА 68

Спустя три дня, рассвет

Сад скульптур музея Израиля

Статья на шести газетных страницах свидетельствовала, что ожиданию пришел конец: «Сотрудник музея обнаружен мертвым. Мотивы ограбления отсутствуют».

Гил не знал, с какой жестокостью Сарками предали смерти, но старик подготовил его к тому, что она неизбежна. Теперь старый орел умер.

— Я достиг большего, чем мог рассчитывать. Я создавал копии древностей, к которым мир будет еще обращаться на протяжении долгих веков. Мудрость и любовь двух тысячелетий изменили меня. Я любил и был любим. Хотя я и не увижу, как исполнится моя последняя воля, мне радостно знать, что ты закончишь то, что было доверено мне.

Сарками положил руку на плечо Гила.

— Чего еще можно желать? — спросил он с усмешкой, которая на миг явила молодого и красивого Сарками прежних дней.

Он подарил Гилу мягкий белый восточный халат, сшитый из той же ткани, которая покрывала рабочий стол в его доме.

— Это одеяние передал мне верховный цадик, который был до меня. Теперь оно твое.

Указания Сарками были лаконичными, четкими:

— Ты сам поймешь, когда придет время очистить себя и надеть этот халат. Более того, ты поймешь, что надо сделать. Пусть твое сердце и твой разум будут открыты. Позволь тем, кто соприкасался с тобой в течение жизни, стать твоими учителями и сделаться частью тебя. Живи не воспоминаниями, а скорее той мудростью, какой они тебя одарили.

— И это все твои наставления? — недоверчиво спросил Гил. — Положиться на мудрость, которой меня одарили? Как же получается, что я, такой мудрый, не имею понятия, о чем ты говоришь? Постой же, не поступай так со мной.

Сарками улыбнулся и посмотрел на Гила с такой же любовью, какой однажды наполнились его орлиные очи, когда он как-то при нем бросил взгляд на Сабби.

— Тогда узнай вот что, — сказал старый художник. — На плечах верховного цадика лежит огромнейшая ответственность. Это он взывает к Богу и умоляет его отыскать среди нас праведников. Это ему, верховному цадику, являет Господь свою волю. Это ему одному дадут знать, будет ли человечеству, согласно завету, даровано жить на земле в следующем тысячелетии или же его сочтут недостойным.

— Свиток поведет тебя. Стань лишь каналом, по которому может пройти послание, заключенное в нем.

— Но я не могу прочесть его, — запротестовал Гил. — Как же я могу что-то передать?

— Это не требует понимания языка, на котором написан текст свитка. Слова в нем всего лишь дань истории. Послание, которое он несет, гораздо шире того, что поддается словесному выражению.

— Как я пойму, что мне делать?

— Если тебя сочтут достойным, свиток скажет тебе.

— А если нет? — спросил Гил.

— Тогда завет продления будет нарушен, — просто сказал Сарками.

— Но ведь не хочешь же ты сказать, что судьба человечества и суждение Господа о том, достойны ли люди длить свои дни на земле еще тысячу лет, зависят от одного лишь меня? — дерзко спросил Гил.

— Нет, все это зависит от того, что Господь обнаружит, когда придет время призвать и пересчитать цадиков-праведников, которые ходят по этой земле, — пояснил Сарками.

— Я должен призвать… кого?

— Ты не слушаешь! — раздраженно бросил Сарками. — Тебе никого призывать не нужно. Ты станешь каналом, по какому из свитка уйдет послание. Оно будет подобно молитве, песне… не твоей, а той, что пройдет через тебя. Ты должен быть чист сердцем и разумом. Чтобы не стать препятствием.

Оставался еще один, самый резонный, вопрос, но такой, какой лучше, пожалуй, не задавать бы. По крайней мере, Гил не был уверен, нужен ему ответ на него или нет.

— Почему я? — все же рискнул спросить он.

Сарками посмотрел на него с искренним недоумением:

— Почему нет?

— Ну как же. Я не самый религиозный человек на земле и не самый праведный. Дьявол, существует огромное число людей, более достойных стать верховными цадиками, чем я.

— О, вот оно что, — ответил Сарками, внезапно словно бы что-то себе уяснив. — Имидж. Медийные штучки. Очень по-американски, знаешь ли. Нет, мой друг, ты путаешь Сесила Б. Де Милла[2] с Господом Богом. Господь не требует от тебя совершенства в обмен на Его любовь. Для того чтобы стать верховным цадиком, как и цадиком вообще, достаточно быть добрым малым, порядочным малым, но совершенно необязательно быть лучшим человеком на свете. Это не какое-нибудь глобальное состязание. Все, что от тебя нужно, это достойно жить и стараться получше распорядиться тем, что тебе даровано, но никаких подвигов вовсе не требуется. Просто нормально делай свое дело, стремясь поднять планку повыше и никого при этом не убивать. Хотя иногда руки чешутся, — добавил Сарками со смехом.

— И все же не понимаю, почему именно я? Ведь таких на земле миллионы. Добрых, честных, порядочных, и вокруг, и повсюду…

— Хороший выбор, — криво усмехнулся Сарками, — почти идентичен плохому. Все зависит от того, как на него посмотреть.

Гил невольно поежился, подумав о том, что творилось в последнюю пару-тройку недель.

Старый орел погрозил Гилу своим длинным костистым пальцем:

— Самое смешное, что ты абсолютно прав. В тебе нет ничего особенного, и именно такого человека Господу захочется отыскать, когда Он вернется, чтобы взвесить завет продления. В тебе есть все ответы, которые ищет Господь.

Гил удивленно посмотрел на него. Сарками продолжил:

— Когда ты позовешь, Господь придет. Песнь, заключенная в свитке, приведет его к тебе. В тебе Бог узрит: что есть человек сегодня? Каким он стал за последнее тысячелетие? Достоин ли он, чтобы ему в очередной раз дали время для роста и для развития, для того, чтобы он продолжил в себе культивировать сходство с образом Божьим?

— И я должен ответить за все человечество? Ты, похоже, впал в детство!

— Нет, мой эгоистичный друг. Помни, что я сказал. Ты послужишь всего лишь каналом, сосудом, посредством которого Бог коснется души человеческой. Тебе надо только открыться и позволить Ему войти в тебя.

Внезапно Гил понял.

— Так вот почему верховный цадик не должен убивать, — уверенно произнес он.

— Да. Подобное зло в душе помешает Богу войти в нее. Ты не сможешь стать каналом, если уже был наполнен такой злобой в прошлом.

— Но предположим, убийство было справедливым? — возразил Гил.

— Справедливость не имеет значения, — ответил Сарками. — Сабби здесь не в счет, если ты об этом. И она умерла не за то, чтобы ты стал верховным цадиком, поэтому тебе нет нужды защищать ее. При жизни тебя не наказывают за твои деяния, точно так же, как и через них. Она сделала то, что должна была тогда сделать. А позднее нашла избавление и покой. Она приняла свою роль в ходе вещей, и ты тоже должен.

Сарками помолчал минуту, затем добавил еще одну мысль:

— Ты стал частью ее избавления, Гил. Сабби, хорошо сознававшая, что не может занять мое место, была уверена в том, что, когда придет время, это сделает кто-то другой. Какой-нибудь неплохой человек, достаточно подходящий и в меру праведный, хотя, возможно, и несколько заурядный, — добавил Сарками с улыбкой.

Это были последние слова старика, обращенные к Гилу. Однако оставалось сделать еще кое-что, способное достойным образом завершить расставание. Являющееся своего рода подарком Гила Сарками.

Гил ласково взял Сарками за руку и повел своего наставника к лежавшему в углу комнаты рюкзаку. Не произнеся ни слова, Сарками встал на колени, и, когда Гил достал свиток и вложил его в протянутые руки Сарками, всеобъемлющее умиротворение снизошло на них обоих.

Теперь Сарками не стало, и появился новый верховный цадик.

Гил поднялся в три часа утра. Он принял душ и надел белое одеяние, которое передал ему Сарками. Откуда-то он знал, что этот халат точно такой же, какой Миха совлек с себя в Гефсиманском саду и отдал Иешуа.

Гил забрал рюкзак из угла, накинул его себе на плечи и отправился по пустынным улицам к музейному комплексу. Пролом в ограде, о котором как-то упомянула Сабби, был достаточно удален от павильона с охраной и позволил ему легко пробраться к саду скульптур.

Огромные изваяния сада приветствовали Гила. Они, казалось, дожидались его. Сооружение на холме, называвшееся Нева-Шаанан, Место Успокоения, составляли гладкие, угловатые и округлые монументы, порой на десятки футов взбегавшие ввысь. Будучи творениями человеческих рук, все вместе они словно бы говорили, что являют собой нечто большее, чем то, что в них вкладывали их созидатели. Гил пересек пять акров сада и приблизился к цели.

Массивная белая гранитная лестница сияла в предутреннем свете. Казалось, она достигала небес. За миг до того, как первые лучи солнца возвестили о наступлении нового дня, Гил взошел на ее вершину и сел там.

В полном одиночестве он достал свиток, на котором Миха выгравировал свою историю более двух тысячелетий назад. Внутренняя часть свитка, которую Сабби не смогла развернуть, скрывала истинное послание, молитву, которой нельзя было позволить исчезнуть. Ибо в ней заключалось единственное, на что мог уповать человек. В ней таился призыв, способный дать Господу знак прийти и судить достоинства человечества. В этот момент со всей непреложностью выяснится, можно ли еще отыскать тридцать шесть праведных душ, которые определят дальнейшую участь людского рода. В этот момент будет решено, оставить ли в силе договор, заключенный между Богом и человеком, еще на одну тысячу лет.

И именно в этот момент, прямо здесь, завершится и третье задание. Следуя наставлениям Сарками, Гил дождался исчезновения последней звезды с утреннего небосклона. Когда последняя яркая точка на горизонте мигнула в последний раз и исчезла, он легонько дотронулся пальцами до краешка медного свитка. Знакомое тепло вновь вошло в него.

Затем без малейших усилий с его стороны в нем зазвучало моление. Гил не пытался вникнуть в смысл слов. Они исходили из него, подобно дыханию. Он был всего лишь пустым каналом, через который текли два тысячелетия. Он с радостью уступил им дорогу.

Священный гимн еще прокладывал себе путь ввысь, а Гил уже знал мысли того, кто давно умер, но чья мудрость была жива и поныне.

«Не печалься, брат мой. Исцелись. Мы все несовершенны, нам всем сопутствуют неудачи, падения. Каждый из нас, зная о том или не зная, способствует умножению страданий вокруг если и не умышленно, то своим ханжеством, злоречием, чванством. Отринувшие в себе все подобное становятся праведными как в мыслях, так и деяниях. В этом и заключается жертва каждого, а также и спасение каждого».

Последняя граница между личным и общим растаяла. Теперь он понял.

Каждый является созидателем притчи, носителем слова. У каждой души своя история, и каждая такая история есть живое звено в цепи истины, цепи, которая тянется через поколения от тысячелетия к тысячелетию. Пока длится история, пока длится борьба за истину, пока во имя ее приносятся жертвы, тринадцатому апостолу даровано жить внутри любого из нас. Чтобы Господь мог оценить, насколько наши усилия оправдывают наше существование на этой земле.

Тринадцатый апостол — это не один человек, это не просто тот, кто бродил с Иисусом и принял на себя бремя, которое Иисусу не дано было нести далее. Мы все, подобно тринадцатому апостолу Михе, стараемся преодолеть бездну между тем, какие мы есть, и тем, какими однажды могли бы нас сделать наши усилия.

Подобно нашим бесчисленным предкам, окончившим свои дни задолго до нас, мы можем никогда не узнать, являлся ли кто-либо из нас цадиком-праведником, но в этом изменяющемся и требующем постоянного напряжения мире каждому из нас надлежит жить так, как если бы он был им.

БЛАГОДАРНОСТИ

Нам хотелось бы выразить глубокую признательность следующим людям:

Мелу Бергеру из Агентства Вильяма Мориса, самому лучшему агенту в мире, — за его замечательные вспышки интуиции вкупе с толковыми и язвительными советами, за его творчество, острый ум, краткость замечаний, многолетний опыт, заботу, трудолюбие и стремление вложить все в проект, в который он верит, что и делает его лучшим агентом и лучшим другом, какого когда-либо мог иметь автор.

Издателю Лиат Стехлик и коммерческому директору Адриане Ди Пьетро, «Харпер Коллинз», — за их столь важное руководство и управление.

Саре Дюран, нашему поистине выдающемуся издателю, — за ее понимание этого проекта, за вдумчивость, мудрый совет, замечательное редакторское мастерство и прилежание. Мы высоко ценим мнение Сары, что выпускать надо только первоклассный продукт, и ее вклад в организацию защиты этой книги и разработку обложки, лучшей из тех, что мы когда-либо видели.

Эмили Крамп — за ее заразительный энтузиазм и необычайное внимание к деталям.

Тому Игнеру, нашему преданному художнику, чье стремление вдохнуть жизнь в этот роман существенно изменило дело.

Эмми Хэлприн, замечательному художнику-оформителю, чья выдающаяся работа оживила саму душу этого романа, чего не смог бы никто иной.

Харви и Барбаре Эрдснекер — за их отзывчивость и участие.

Марвину и Лоре Милз, чей интерес, поддержка и энтузиазм заражали энергией.

Чарльзу Д. Бесфорду, главному исполнительному финансовому директору Диснейленда в Токио, — за энергичную поддержку и понимание.

Робу Шлоссу и его опытным помощникам, Челси Бауман и Захре Малеки, — за их интерес, ежедневный вклад, критические советы и хорошо продуманные предложения.

Фреду Вагнини, доктору медицины, — за его верность дружбе, постоянно совершенствующиеся познания в медицинских исследованиях, за его мудрый совет и чудесный юмор.

Бобу Фелпсу, доктору медицины, — за его твердую приверженность благополучию пациентов, за его поразительные умения, обширные познания, открытость новым идеям и выдающуюся способность излагать свое разумное и хорошо обдуманное мнение.

Филиппу Гутину, доктору медицины, чья помощь на всех уровнях существенно изменила нашу жизнь. Без его умения, знания и заботы эта книга, возможно, никогда бы не вышла.

Патси Йео-Рамакер, дипломированной медсестре, которая привнесла в свою напряженную работу энергию, умение, опыт и жизнелюбие.

Бет Курах, чья истинная забота о пациентах фактически не имеет себе равных. Ее великодушие, неназойливая помощь и умение довести задуманное до конца делают ее редкой и драгоценной находкой.

Жаклин Бик, доктору медицины, — за ее понимание, интеллект и независимое мышление. А также Даниэлю и Мелани за их огромную заботу.

Роберту Херболду, доктору медицины, — за его острый глаз, блестящий ум и заботливое сердце.

Брайану Маркинсону, доктору медицины, — за его замечательную заботу о благополучии своих пациентов, умение хирурга, богатство опыта и знаний.

Шарон Рот, чье великодушие, интеллект и забота столь высоко ценимы.

Майклу, Теду и Роджеру, без которых эта книга никогда бы не была написана.

Компьютерной компании «Эппл», ее отличной и знающей ремонтной бригаде, их разумному и ответственному отделу по работе с клиентами, который никогда не перестанет удивлять и восхищать нас. Трудолюбие и высокие стандарты «Эппл» сделали нашу жизнь приятной и плодотворной. Благодаря «Эппл» мы горды сообщить, что не делаем «окон».

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Алеф — первая буква в алфавите иврита.

2

Де Милл, Сесил Блаунт (1881–1951) — знаменитый американский кинорежиссер, прославившийся постановкой масштабных кинобоевиков на библейские сюжеты «Царь царей», «Самсон и Далила», «Десять заповедей».

Content

Хеллер Ричард и Рейчел Тринадцатый апостол

Ричард и Рейчел Хеллер «Тринадцатый апостол»

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ГЛАВА 55

ГЛАВА 56

ГЛАВА 57

ГЛАВА 58

ГЛАВА 59

ГЛАВА 60

ГЛАВА 61

ГЛАВА 62

ГЛАВА 63

ГЛАВА 64

ГЛАВА 65

ГЛАВА 66

ГЛАВА 67

ГЛАВА 68

БЛАГОДАРНОСТИ

ПРИМЕЧАНИЯ