Майкл Корда

Идеальная пара

Маргарет – с любовью

«Весь мир – театр,

В нем женщины, мужчины – все актеры».[1]

Пролог

С холодного, свинцово-серого неба не переставая лил дождь.

В камине ярко горел огонь, центральное отопление было включено на полную мощность, так что на стеклах окон выступила влага, но лорд Вейн, казалось, не чувствовал тепла: его пробирал озноб, губы и кончики его пальцев посинели. У него так сильно дрожали руки, что он с трудом держал вилку и нож, впервые за многие недели спустившись к обеду в столовую.

Долгие месяцы он медленно умирал, нарушая тем самым свое главное правило: «Когда ты закончил то, что должен был сделать, уходи со сцены как можно скорее».

Даже пресса устала ждать, когда величайший актер Англии, удостоенный за свои театральные достижения звания пэра, сойдет наконец со сцены. Уже давно были подготовлены его некрологи вместе со статьями о его жизни и творчестве и фотографиями, которые должны были их сопровождать. Неделю назад из Букингемского дворца прибыл посыльный с запиской, собственноручно написанной королевой, в которой она сообщала лорду Вейну, что она сама и вся королевская семья постоянно думает о нем, но даже такая беспрецедентная честь не ускорила развязку.

На деле это послание, казалось, возымело совершенно обратное действие. Ко всеобщему удивлению больной почувствовал себя лучше, опровергая все прогнозы и как бы желая досадить своим врачам. Его дыхание нормализовалось; сначала ему позволили вставать с постели, чтобы посидеть часок в кресле, а потом, поддерживаемый медсестрой, он начал делать осторожные шаги по комнате. Наконец, не обращая внимания на возражения врачей, он высказал желание – точнее сказать, свое намерение – спуститься к обеду в столовую.

Повару пришлось изрядно потрудиться, но Вейн даже не попробовал ни одного блюда. Он потихоньку потягивал вино и делал вид, что ест, передвигая кусочки по тарелке. Казалось, на еду он был способен лишь смотреть – не более того.

Леди Вейн, которая с самого начала возражала против этого обеда, не скрывала своего раздражения. Гиллам Пентекост, помощник, консультант и доверенное лицо Вейна, работавший с ним в течение почти сорока лет, ел, как всегда, с большим аппетитом. Все трое сидели на одном конце длинного обеденного стола, за которым могли поместиться – и бывало помещались – восемнадцать человек. Сейчас их обед походил на трапезу в офицерской столовой на следующий день после сражения: огромный стол и размеры комнаты контрастировали с малочисленностью оставшихся в живых.

Сидевший во главе стола Вейн в изнеможении откинулся на спинку стула. Даже больной он держался с большим достоинством. С белоснежными волосами, небольшой бородкой, которую он отпустил к старости, с синими глазами, с годами не утратившими своей красоты, и величественным профилем, он мог бы играть Лира и в современном костюме. Он взглянул на дворецкого, стоявшего у стола с серебряным соусником, наполненным заварным кремом.

– Чаю, – слабым голосом сказал Вейн. – Чашку чая с ложкой-другой бренди.

Леди Вейн нахмурилась.

– По-твоему, это хорошая идея, Робби, дорогой? – спросила она.

– Мне это кажется чертовски хорошей идеей. – Вейн сердито посмотрел на дворецкого, который вопросительно взглянул на леди Вейн. Та вздохнула и кивнула головой. В конце концов, какой смысл был спорить с ним сейчас.

– Гиллам рассказал тебе, как успешно продвигается подготовка выставки, дорогой? – спросила она, повышая голос. Вейн отказывался носить слуховой аппарат, но с другой стороны не любил, когда ему начинали кричать, поэтому окружающие не знали, насколько хорошо он их слышит.

Выставка, которую предполагалось открыть в Национальном театре, была приурочена к восьмидесятипятилетию лорда Вейна, и на ней должны были быть представлены многие документы и личные вещи великого актера, тщательно отобранные Пентекостом. Первоначально планировалось, что Вейн сам откроет экспозицию, но от этого плана пришлось отказаться. Леди Вейн должна была заменить его.

Вейн устало закрыл глаза – его веки были голубоватыми, почти прозрачными, кожа на лице была такой бледной и так обтягивала скулы, что сидящего за столом человека можно было принять за мертвеца – и на мгновение задумался.

– Я и не сомневался, – произнес он наконец. – Но мне все равно. Я не доживу до ее открытия.

С наигранной живостью Пентекост попытался возразить ему.

– Бьюсь об заклад, Робби, что доживешь. Готов держать пари, что ты сам разрежешь ленточку. Выставка будет потрясающей: твои театральные костюмы, личные вещи, записные книжки, тексты твоих ролей, сотни фотографий… Везде будут стоять телевизоры, где будут показывать отрывки из твоих фильмов. Это называют «мультимедиа» – черт его знает, что это значит.

– Я знаю, что это значит. – Вейн взял с серебряного подноса чашку чая, сдобренного бренди, и дрожащей рукой поднес ее к губам. Осторожно подув на поданный ему напиток и убедившись, что он уже достаточно остыл, он с шумом сделал пару глотков. Чай, казалось, придал ему бодрости. Его кожа осталась по-прежнему бледной, но в синих глазах мелькнула искра жизни. – И портрет Фелисии тоже будет там? – хитро спросил он.

Пентекост и леди Вейн обменялись взглядами: в его глазах читалось смущение, в ее – раздражение. Любое упоминание Фелисии Лайл, первой леди Вейн, всегда оскорбляло нынешнюю, вторую леди Вейн. Пентекост подумал, как бестактно – даже неприлично – было со стороны его друга упоминать имя Фелисии, особенно после всех усилий, затраченных леди Вейн на подготовку этого обеда.

Разговор о портрете был в любом случае болезненной темой, поскольку леди Вейн категорически возражала против его включения в экспозицию выставки, но ее возражение было отвергнуто. Фелисия Лайл была самой знаменитой актрисой своего времени, фактически более знаменитой, чем сам Вейн, и в течение почти пятнадцати лет они были самой прославленной романтической парой в театральном мире, легендарными любовниками на сцене, на экране и в жизни, хотя после войны они уже больше не играли вместе – что всегда было и осталось загадкой для Пентекоста.

Уже этого было достаточно, чтобы нынешняя леди Вейн завидовала своей предшественнице. К тому же Фелисия Лайл была одной из самых красивых женщин в мире, воплощением изысканности, очарования, шарма и таланта. Упоминание о ней, как и ее портрет, невозможно было исключить из экспозиции, и Пентекосту пришлось использовать весь свой такт, чтобы убедить в этом леди Вейн.

– Он будет там, Робби, непременно будет, – спокойно сказал Пентекост, стараясь так можно скорее закончить обсуждение опасной темы.

Выражение лица леди Вейн сделало бы честь Медее, которую она когда-то играла. Она была – теперь уже в прошлом – эффектной женщиной и достаточно способной актрисой, но ей было вдвойне трудно всю жизнь играть роль преемницы легендарной Фелисии – ведь Фелисия Лайл стала звездой сцены в двадцать лет, а в тридцать уже получила свою первую премию Американской академии киноискусства, мгновенно покорив Голливуд. Бронзовая звезда с ее именем была вмурована в асфальт бульвара Голливуд; отпечаток ее ладоней навечно остался на бетонной плите у Китайского театра Граумана; театры на Бродвее и в лондонском Уэст-Энде носили ее имя; печали и радости ее жизни стали темой многочисленных журнальных статей и художественных жизнеописаний. Двадцать пять лет назад ее смерть от пневмонии, обостренной непрерывным курением и неумеренным потреблением спиртного, стала причиной национального траура по обе стороны Атлантики.

Чай наконец совсем остыл, и Вейн осушил чашку одним глотком.

– Я хочу увидеть портрет, пока его не увезли.

– Право же, Робби! Неужели это так необходимо? – раздраженно бросила леди Вейн.

– Я – хочу – его – видеть, – недовольным тоном повторил Вейн, как ребенок, выделяя каждое слово. Многие считали, что он уже выжил из ума, но Пентекост отлично знал, что это не так. Вейн оставался величайшим актером, даже в таком преклонном возрасте. Он вполне мог заставить людей считать себя дряхлым и выжившим из ума, лишь бы добиться своего; особенно часто он прибегал к этому, когда знал, что ему будут перечить.

– Это ужасно! – сдавленным голосом произнесла леди Вейн, прижимая салфетку к глазам. – После всех хлопот об этом глупом обеде… после всего, что я вынесла за последние недели… ты мог бы сейчас по крайней мере из приличия не напоминать мне о ней.

– Я просто выразил желание увидеть ее портрет. – Силы, казалось, вновь оставили Вейна. На мгновение Пентекост подумал, что Вейн готов уступить супруге, но старик собрал остаток сил и упрямо затряс головой, сердито сверкнув глазами. – Я хочу, чтобы его повесили в моей комнате, – сказал он. – Так, чтобы я мог его видеть. Немедленно. – Он обращался с приказом к Пентекосту, а не к леди Вейн, отлично зная, что она ни за что не выполнит его желание, а Пентекост, пусть и с неохотой, все же сделает, как он велит.

– Да делайте что хотите, вы оба, черт бы вас побрал! – воскликнула леди Вейн. – У меня от вас разболелась голова! – Она скомкала салфетку, швырнула ее в сторону Вейна и, выскочив из-за стола, в слезах выбежала из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Вейн посмотрел на салфетку, угодившую в тарелку с пудингом.

– Великолепно! – сказал он, тихо усмехнувшись. – Если бы она так же хорошо играла на сцене!

Пентекост послал дворецкого за портретом, а сам закурил. Леди Вейн была ярой противницей курения и не выносила табачного дыма в своем присутствии. Фелисия Лайл курила непрерывно, и ее смерть напугала Вейна настолько, что он навсегда отказался от сигарет.

– Робби, ты чертовски непорядочно поступил, – с укоризной сказал Пентекост.

– Ради Бога, Гиллам, если человек, умирая, не может сделать то, что он хочет, то когда ему еще удастся это сделать? – Вейн опять начал дышать прерывисто; его голос упал до шепота, так что Пентекосту, стоявшему рядом, пришлось наклониться, чтобы разобрать, что он говорит.

Гилламу было ясно, что решение Вейна спуститься к обеду было не только его промахом на семейном фронте – это было и слишком большой нагрузкой для его организма. Доктора беспокоились о состоянии его сердца и легких, давно предсказав, что они могут отказать в любой момент. Сейчас Пентекост ясно видел, что прогнозы врачей на сей раз могут сбыться.

– Робби, – сказал он, – мне кажется, нам следует позвать медсестру. Тебе надо подняться в свою комнату и отдохнуть.

Вейн слабо покачал головой, но было видно, что сейчас его возражение не стоило принимать всерьез. Он спустился к обеду в столовую, как того и хотел, еще раз показав леди Вейн силу своего характера, но теперь, почувствовал Пентекост, его друг хотел как можно скорее вернуться в постель.

– Зачем? – спросил Гиллам, нажимая кнопку звонка, чтобы вызвать медсестру. – Зачем сейчас приносить этот портрет?

Глаза Вейна затуманились. Казалось, ему было также тяжело сосредоточиться, как и дышать. Он медленно обвел взглядом столовую, как будто не помнил, где находится, и его внимание привлекли цветы.

– Она любила цветы. Их всегда было множество вокруг. В доме. В саду. Знаешь, в Голливуде в тот год, когда Лисия получила «Оскара», у нас был садовник-японец. Она была счастлива, как жаворонок в небе, болтала с садовником о цветах, хотя они не понимали ни слова из того, что говорил каждый из них.

– Счастлива? В Голливуде? В 1939 году? А я думал, что именно тогда у нее впервые помутился рассудок?

– Это случилось позднее, – раздраженно сказал Вейн. – Кажется, в Сан-Франциско. – Он замолчал. Казалось, что он спит, только глаза его оставались открытыми. У Пентекоста возникло опасение, что он умер, но тут Вейн взглянул на него с таким видом, как будто не ожидал его здесь увидеть. – Я любил ее, – задумчиво произнес он, – и по-прежнему люблю. И всегда буду любить. Когда-то я дал ей слово. – Он издал странный звук, похожий на смех. – Не уверен, что это не было своего рода заклятием. Любить человека до самой своей смерти, даже когда его уже давно нет в живых. Думаю, ты не выбрал бы такое по собственной воле, верно?

– Вероятно.

– Тебе повезло, приятель. Во всяком случае, я хочу еще раз увидеть ее лицо прежде, чем меня не станет, только и всего. Понимаешь, я должен это сделать. – Он закрыл глаза. – Слаб как котенок, – пожаловался он. – Где эта чертова медсестра?

Она появилась с выражением лица, которое ясно давало понять, насколько она осуждает поведение своего пациента. Вместе с Пентекостом они кое-как подняли Вейна со стула и перенесли его в кресло-каталку. И дело было вовсе не в весе больного – он был легким как перышко, – просто его тело казалось настолько вялым и хрупким, что за него было страшно взяться.

Остальное Пентекост предоставил медсестре. Ему казалось, что везти Вейна в каталке было все равно, что перевозить труп – труп человека, которого он любил и которым восхищался.

– Я велел повесить одну картину в комнате лорда Вейна, сестра, – сказал он.

Медсестра фыркнула, как будто хотела сказать, что им повезет, если лорд Вейн доживет до того, чтобы увидеть эту картину, и быстро покатила каталку по коридору, в конце которого дворецкий уже открыл дверцу небольшого лифта. Несмотря на упорное сопротивление Вейна, лифт появился в доме вскоре после его первого сердечного приступа, когда всем, кроме него самого, стало ясно, что он уже никогда не сможет подняться по лестнице пешком.

Иногда Пентекосту приходила в голову мысль, что если Вейн когда-либо и надеялся на счастливый брак с нынешней леди Вейн – а он определенно должен был питать такую надежду, иначе зачем он женился? – то он сам обрек его на провал в тот день, когда решил сохранить этот дом.

Гиллама всегда удивляло, как леди Вейн могла жить в доме, где все напоминало о ее предшественнице – ведь это был тот самый знаменитый дом, купленный Робертом и Фелисией вскоре после войны, их подарок друг другу, их семейный очаг, обустройством и оформлением которого Фелисия занималась не один год.

Гиллам Пентекост наклонил голову – его высокий рост мешал ему свободно проходить через дверные проемы из комнаты в комнату – и отправился проверить, успели ли достать с чердака картину и повесить ее в спальне Вейна.

– Я не могу понять, какую власть эта женщина имеет над ним даже сейчас, после стольких лет, – пожаловалась леди Вейн. Она «отдыхала» у себя в спальне, закрыв глаза влажным полотенцем – первый признак начинавшейся мигрени, от которой она страдала в последние годы.

Пентекост сочувственно покачал головой.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – осведомился он, хотя точно знал, что ничего не мог для нее сделать. Бедная женщина была измучена долгими неделями медленного разрушения остатка здоровья Робби, и самое лучшее было оставить ее в покое и дать возможность заснуть, если ей это удастся. Гиллам осторожно закрыл за собой дверь и пошел дальше по коридору к спальне Робби.

Он тихо открыл дверь, стараясь не шуметь вошел и на мгновение задержался у порога.

В комнате стояла тишина; тяжелые шторы не пропускали тусклый свет зимнего английского дня. Единственная лампа на прикроватной тумбочке освещала лицо Робби. Его глаза были закрыты. Белая пластиковая кислородная маска, выглядевшая весьма неуместной в комнате, декорированной в более утонченном веке, сейчас закрывала нижнюю часть его лица.

Заботясь, как всегда, о сценических эффектах, Робби много месяцев назад решил, что он умрет в своей собственной постели в комнате с потолком, расписанном еще в восемнадцатом веке нимфами и херувимами, веселящимися на свадьбе Вакха. В викторианскую эпоху потолок был признан непристойным, и его закрасили белой краской; потом, потратив большие деньги, Фелисия Лайл восстановила его в прежнем виде. Сейчас яркие краски торжествующей плоти опять выглядели непристойными, контрастируя с бледной кожей и прерывистым дыханием человека, лежащего на кровати.

Пентекост догадывался, что Робби представлял себе сцену у постели умирающего в викторианском духе – скорбящие люди, сгрудившиеся у постели в ожидании последнего слова; солома, разбросанная на булыжнике у подъезда, чтобы заглушать топот копыт; огонь, мерцающий в камине, но врачи, раздраженные его отказом, как все нормальные люди, поехать в больницу, лишили его этой обстановки, тем более, что он был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Вейн лежал в своей собственной постели, но вокруг него были все новейшие средства современной медицинской техники – баллон с кислородом, монитор, отображающий работу сердца, хромированный штатив с капельницей. Медсестра опять подключила ему всю эту сложную технику. Но сейчас Робби выглядел гораздо хуже, чем внизу, в столовой. Пентекост рассчитывал застать своего друга спящим или хотя бы дремлющим, но он, казалось, находился в коме, дыша с большим трудом, несмотря на кислород. Гиллам вопросительно посмотрел на медсестру; та покачала головой.

– Он очень слаб, – сказала она. – Я послала за врачом.

Пентекост сел у постели напротив медсестры. Портрет Фелисии повесили над камином, как он и велел, сняв картину с изображением старинного театра герцога Йоркского. Когда-то на этом месте висела картина Ренуара, подаренная Фелисии американским импресарио Марти Куиком. После ее смерти Робби продал картину на аукционе Кристи, хотя все советовали ему не расставаться с этим полотном. Все выглядело так, будто он просто хотел как можно скорее избавиться от этой картины.

Это удивило всех, кроме Пентекоста, которому была известна причина такого поступка.

Он вновь взглянул на портрет Фелисии, смотревшей на мир с загадочной улыбкой, одновременно невинной и чувственной, на ее зеленые глаза, которые околдовывали мужчин в течение всей ее полной тревог жизни. Этот портрет был подарен ей после войны ее дядей Гарри – его, как помнил Пентекост, Робби особенно не любил. Ласло,[2] который всегда писал только красивых женщин, здесь превзошел себя, запечатлев Фелисию в зените ее красоты – хотя в действительности она почти не постарела за годы, прошедшие после написания портрета до ее смерти.

Вспомнив эти годы, Пентекост грустно покачал головой. Только такой сильный человек, как Роберт Вейн, мог выдержать такое, подумал он. «Она затмила факелов лучи»,[3] пробормотал Робби, когда впервые увидел этот портрет, но потом факелы стали гореть слишком ярко для Фелисии Вейн. Сейчас Пентекост подумал не только о том, что случилось с ней самой, но и о преждевременной смерти ее дочери, разбившейся на скачках.

Он перевел взгляд на другие хорошо знакомые ему полотна на стенах: Бербедж[4] в роли Гамлета, Кин[5] в роли Шейлока, портрет Гаррика[6] в роли Ричарда III, который Робби всегда держал в своей гримерной как талисман, изображение сэра Генри Ирвинга[7] в роли короля Лира. Сам непревзойденный актер, Робби высоко ценил талант в других, чем, вероятно, объяснялось присутствие на его письменном столе фотографий его старого друга сэра Тоби Идена в роли Пер Гюнта и сэра Филипа Чагрина, его великого соперника, который закончил длившееся всю жизнь соперничество с Вейном лишь умерев раньше него.

Рядом с фотографиями были аккуратно расставлены дорогие Вейну предметы: среди них «Оскар», которого Вейн в конце концов получил двадцать пять лет спустя после того, как Фелисия получила своего, и бронзовая фигурка балерины работы Дега, подарок от Рэнди Брукса и его жены Натали, которых уже давно не было в живых. Бедняга Вейн, подумал Пентекост, столько смертей…

В комнате было тепло. Тихое шипение кислорода и монотонное гудение монитора действовали усыпляюще; Пентекост с трудом сдерживался, чтобы не заснуть. Наконец его голова стала клониться вниз, и он задремал. Во сне портрет Фелисии стал сливаться у него с ее образом в роли Клеопатры, какой он ее помнил. Как сверкали ее глаза, когда она выходила в первом акте рука об руку с Робби… Гилламу было двадцать лет, когда он впервые увидел их вместе на сцене. Сейчас ему было почти шестьдесят пять…

Внезапно он проснулся, почувствовав, как кто-то дергает его за рукав.

– Мне не нравится состояние больного, – прошептала медсестра. – Пульс совсем слабый.

Дыхание сильно затруднено. Врач сейчас на обходе, но я попросила секретаря как можно скорее найти его и сказать, что дело срочное.

– Да-да, вы правы. – Пентекост боролся с желанием опять заснуть. Он попытался вспомнить, сколько он выпил за обедом. Давно прошли те времена, когда он мог пропустить пару коктейлей перед обедом, затем еще бутылку вина, и после этого продолжать работать.

Одного взгляда на Робби было достаточно, чтобы он окончательно проснулся.

– Боже мой, – прошептал он. – Он умирает? Медсестра поджала губы, давая понять, что высказывать мнение о состоянии больного не входит в ее обязанности.

– Трудно сказать, – ответила она, увеличивая подачу кислорода. – Может быть опять ложная тревога.

Пентекост кивнул. За последние недели такая ложная тревога была уже не раз. Он подумал, не позвать ли ему леди Вейн, но потом решил не спешить. Медсестра внимательно смотрела на зеленую кривую, мерцающую на экране монитора, как будто она могла сказать ей больше того, что она уже знала: организм пациента продолжал цепляться за жизнь, хотя от этого уже никому не было никакой пользы.

Она наклонилась, чтобы рукой проверить пульс Вейна, как будто не доверяла сложной технике. На ее лице отразилось удивление.

– Мне кажется, он пытается что-то сказать, – сказала она.

– Вы уверены?

– Абсолютно уверена, – холодно произнесла она, не привыкшая, чтобы ей возражали.

Она сняла с больного кислородную маску. Пентекост почти прижался ухом к губам Робби, так что почувствовал его дыхание. Ему показалось, что он услышал два или три слова, но он не был в этом уверен. Это было похоже на «моя царица». Неужели он произнес слова своей роли из «Антония и Клеопатры»?

– Я не слышу тебя, Робби, – прошептал он и тут же понял, что напрасно это сделал, ведь Робби тоже не в состоянии расслышать его, поэтому он повторил эту фразу громче – пожалуй, даже слишком громко.

Робби чуть приоткрыл глаза.

– Там папка хранится, – с трудом прохрипел он.

– Папка?

– В столе. В ящике. – Робби сделал судорожный вдох. Гиллам разобрал слова: – Ты безмозглый дурак! – Потом: – Перестань кричать!

– В ящике письменного стола хранится папка?

Вейн, как мог, кивнул ему, чуть заметно наклонив голову, но даже это слабое движение явно утомило его. Медсестра опять поднесла к его лицу кислородную маску. Он отстранил ее нетерпеливым движением дрожащей руки.

Его пальцы были короткими и крепкими, с большими, квадратными ногтями – пальцы труженика, не аристократа. Он гордился своими руками, потому что считал актерскую профессию делом, ремеслом, которое надо оттачивать и совершенствовать. Это была работа, как он любил говорить, все равно, что сделать стол или построить корабль, и при этом чертовски тяжелая работа.

– Я обыкновенный парень – я просто читаю текст и пытаюсь поставить себя на место другого человека, – обычно говорил он о своем таланте, словно фокусник, боящийся раскрыть свои секреты.

Пентекост послушно попытался открыть ящик стола. Он был заперт. Гиллам медлил, не зная, что делать.

– Коробка, – услышал он нетерпеливый шепот Робби у себя за спиной. Сначала он был озадачен, потом увидел на полированной поверхности стола серебряную сигаретницу с выгравированной надписью:

Робби и Лисии

от друзей и соседей Рэнди и Натали Брукс

Лос-Анджелес, 15 октября 1939

Крышка сигаретницы была поцарапана, как будто кто-то острым предметом пытался стереть имя Рэнди Брукса. Пентекост часто думал, когда это случилось и почему Робби хранил эту коробку в числе своих самых дорогих вещей. Сейчас он открыл крышку и нашел в сигаретнице маленький ключик, с помощью которого и отпер ящик стола.

В глубине он увидел простую картонную папку, поблекшую, с потрепанными уголками. На выцветшей наклейке было написано «Марти Куик Продакшнс» и ниже его нью-йоркский адрес. Под папкой лежало что-то, завернутое в покрытый пятнами кусок шелка.

Пентекост бросил взгляд в сторону постели. Глаза Робби были сейчас широко открыты и смотрели повелительно и строго, как бывало на сцене в лучших его ролях.

Гиллам принес папку Вейну и поднял ее так, чтобы Робби мог без труда увидеть ее. Робби несколько мгновений молча смотрел на нее, лицо его оставалось совершенно бесстрастным, потом тихо вздохнул и закрыл глаза.

– Сожги ее.

Гиллам удивленно поднял брови.

– Сейчас? Здесь?

Робби открыл глаза и посмотрел прямо в лицо другу. Пентекост усвоил еще много лет назад, что он может спорить с Робби или возражать ему только до определенного предела – до тех пор пока взгляд этих синих глаз не даст ему понять, что терпение Вейна истощилось.

– Ну хорошо, – сказал он и повернулся к камину. Огонь в камине не горел – еще одна победа врачей, которые запретили разжигать огонь в комнате, где находится баллон с легковоспламеняющимся кислородом.

– Я только сожгу вот это в камине, сестра, – предупредил Пентекост медсестру. – Это не займет много времени.

– Вы не можете этого сделать, – возразила она, бросив на него взгляд, способный остановить любого, только не ее собеседника.

Пентекост часто удивлял людей; его огромный рост и некрасивая внешность давно превратили его в своеобразную достопримечательность английского театра. У него уже была репутация строгого критика и острого на язык интеллектуала до того, как он стал близким и, пожалуй, единственным помощником лорда Вейна, которому тот поручал выполнять самые неприятные дела, например, говорить людям «нет», что сам Вейн не любил делать. Пентекост грозно нахмурил густые брови и сердито посмотрел на медсестру.

– Вы же слышали, сестра, – твердо сказал он. – Он ясно выразил свое желание.

– Его светлость не может требовать выполнения своих желаний. Он всего лишь пациент и к тому же в тяжелом состоянии.

Пентекост понял, что спорить с ней бесполезно.

– Лорд Вейн, может быть, и в тяжелом состоянии, но он знает, чего хочет, – спокойно сказал он. – И я намерен выполнить его желание. Если вы не хотите отключить кислород, ну что ж, тогда мы взлетим на воздух вместе, только и всего. – Он обнажил свои крупные зубы в улыбке, как будто такая перспектива его очень обрадовала.

Она сердито закусила губу, помедлила секунду, потом перекрыла клапан кислородного баллона. Шипящий звук, к которому Пентекост так привык, стал слабее, потом вообще прекратился.

Гиллам быстро подошел к камину, открыл дымоход и, держа папку обеими руками, попытался разорвать ее пополам. Она оказалась прочнее, чем он рассчитывал. Он ощутил легкое смущение, чувствуя на себе пристальный взгляд медсестры. Уж она-то, без сомнения, разорвала бы ее в мелкие клочки!

Он глубоко вздохнул и попытался снова, на сей раз с большим успехом. К его ногам упал клочок бумаги – часть какой-то фотографии. Пентекост узнал Вейна, красивого и улыбающегося, сидящего на краю бассейна. На его плече лежала чья-то рука, как будто кто-то, сидевший рядом с ним, обнимал его за плечи. Кто бы это ни был, на запястье он носил золотой браслет с алмазными буквами. Пентекост поднял клочок фотографии, положил стопку бумаг на каминную решетку, поднес спичку и зажег бумагу с четырех сторон.

Языки пламени слились в общий костер, обуглившиеся листки начали сворачиваться в трубочку. Робби слегка приподнял голову; отсвет огня упал ему на лицо, так что в эту минуту оно показалось полным жизни. Потом бумага почернела, превратилась в пепел, и лицо Робби опять стало безжизненным.

– Отлично, Гиллам, – благодарно прошептал он. Его голос смолк как тихий всплеск в озере тишины.

Пентекост вернулся к письменному столу. Он сунул руку в ящик, достал сверток и стал разворачивать его. Теперь он увидел, что кусок шелка был бледно-бежевым шарфом, того же цвета, что и галстуки американских офицеров в годы войны. Местами на шарфе были бурые пятна, похожие на ржавчину: На одном его конце были вышиты инициалы «МК», так что он без труда догадался, что шарф принадлежал Марти Куику – хотя как он оказался здесь, было объяснить гораздо труднее.

Достав завернутый в шарф предмет, Пентекост чуть не вскрикнул от удивления. Это была самая знаменитая вещь, связанная с историей английского театра, пропавшая почти сорок пять лет назад, чье местонахождение Робби упорно отказывался обсуждать: шекспировский кинжал!

Пентекост знал практически все об этом кинжале – да и какой театровед не знал этого? Он был подарен самим Шекспиром своему другу, соратнику и выдающемуся актеру Ричарду Бербеджу, и с тех пор в течение трех столетий переходил от одного великого исполнителя шекспировских ролей к другому. Он принадлежал Гаррику, потом Кину, Ирвингу, а совсем недавно Филипу Чагрину. Кинжал был своего рода связью с прошлым, с самой историей английского театра, и своеобразным символом театрального величия, равным монаршей короне.

Пентекост с благоговением взял кинжал в руки. Он был очень простым, лишь гарда была украшена декоративной гравировкой, да полоска серебряной проволоки обвивала его рукоятку. В ту эпоху, когда мужчины в основном были вооружены, Бербедж и играл с ним на сцене, и носил его как оружие, так что лезвие кинжала был острым как бритва, а его острие напоминало иглу.

На острие были какие-то пятна, похожие на ржавчину, а в остальном кинжал выглядел как новый. Пентекост не видел его со дня свадьбы Робби и Фелисии; тогда, насколько он помнил, он стал причиной каких-то неприятностей…

Он ощутил странный прилив радости и облегчения. Многие годы он собирал все, что имело отношение к творчеству Робби: помимо организации выставки у него были планы создать мемориальный музей Роберта Вейна в Национальном театре, а так же увековечить его имя открытием нового театра и кафедры при факультете елизаветинской драмы в Оксфорде, не говоря уже о других многочисленных проектах в Великобритании и Соединенных Штатах. И везде требовались какие-то вещи, которые принадлежали Робби. Гиллам провел с Вейном немало времени, особенно в последние недели, составляя списки этих вещей и решая, куда пойдет каждая из них после смерти великого актера, но когда речь заходила о шекспировском кинжале, Вейн упорно, даже сердито молчал.

Пентекост в конце концов сделал вывод, что Робби, вероятно, куда-то положил реликвию и не хотел признаться, что забыл куда. Так оно, видимо, и было, раз Гиллам теперь нашел кинжал. Он поднес его к постели Вейна, чтобы тот мог его увидеть.

– Слава Богу, – сказал он. – Наконец я нашел его!

Но на лице Робби появилось такое испуганное выражение, что Пентекост едва не уронил кинжал на кровать. Глаза умирающего расширились от ужаса, губы скривились в страшной гримасе, он заскрежетал зубами, сжимая пальцами одеяло. Медсестра поспешно достала шприц и приготовилась сделать ему укол.

– Убери его! – прохрипел Робби. Его голос звучал теперь громче, хотя и был искажен, как понял Гиллам, неподдельным страхом.

– Чего ты боишься, старина? – попытался успокоить его Пентекост. – Он непременно должен быть в экспозиции. В ней как раз его и не хватало…

Выражение лица Робби заставило его замолчать. Медсестра уже протирала ему руку тампоном, но силы вдруг вернулись к нему, хоть и на мгновение, и он резко оттолкнул ее руку.

– Убери эту проклятую штуку, – отрывисто велел он. – Я хочу, чтобы ее положили со мной в могилу.

Пентекост озадаченно посмотрел на друга.

– Зарыть? Вместе с тобой? – Он не мог поверить своим ушам. Это была реликвия с трехсотлетней историей, самая дорогая вещь в театральном мире. По правде говоря, кинжал принадлежал театру, нации, а не одному человеку, пусть даже самому великому. – Ты шутишь, Робби, – с мольбой в голосе произнес он.

Но взгляд Вейна остался суровым, непреклонным.

– Обещай, – хриплым голосом потребовал Вейн.

Гиллам Пентекост кивнул.

– Обещаю.

– Спасибо. Ты всегда был хорошим другом. Возьми меня за руку, пожалуйста. – Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, как будто завершил все дела, которые у него оставались на этом свете, и теперь был готов наконец покинуть его.

Пентекост был непривычен к физическим проявлениям чувств там, где дело касалось его старого друга и наставника, потому что между ними всегда существовала определенная дистанция. К тому же он испытывал неловкость от объятий и поцелуев, которыми щедро обменивались люди театра, и знал, что Робби тоже, насколько возможно, избегал их. Сейчас рядом с Вейном не было никого, кто бы мог выполнить его просьбу. Гиллам осторожно взял Робби за руку.

Он почувствовал, как пальцы Робби с необычной силой сжали его руку, как будто тот хотел удержать ускользающую от него жизнь. Может быть, он искал последнего человеческого участия?

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканием часов да шипением кислорода, поступавшего из вновь включенного медсестрой баллона. Дыхания Вейна совсем не было слышно. По крайней мере, он умирает спокойно, подумал Пентекост, желая поскорее высвободить свою руку из сухих пальцев умирающего друга.

Но Робби был еще жив. Его губы дрогнули, и Пентекост наклонился к его лицу.

– Лисия, – пробормотал Робби. Его глаза были открыты. На мгновение Гилламу показалось, что умирающий смотрит в пространство, но потом он понял, что взгляд Вейна был устремлен на портрет Фелисии, как будто он только что увидел его. У него на глазах выступили слезы и потекли по впалым щекам. – «Я не так перед другими грешен, как другие передо мной»,[8] – прошептал он, хотя невозможно было понять, думал ли он в этот момент о себе или о Фелисии.

И почему он цитировал «Короля Лира», пьесу, в которой он последний раз вышел на сцену в возрасте восьмидесяти лет? Воображал ли он сейчас себя Лиром? Конечно, выбор подходящий – старость и смерть…

Пентекост почувствовал, как пальцы Робби еще крепче сжали его руку, впившись в нее ногтями, и услышал его настойчивый шепот:

– Лисия, не уходи! Поцелуй меня!

Гиллам колебался. Даже мысль о том, чтобы поцеловать умирающего, вызывала у него отвращение. Наконец он собрался с духом, наклонился и, закрыв глаза, быстро поцеловал Робби в лоб. Губами он ощутил испарину на лбу друга, и ему на мгновение показалось, что он, как Лир, почувствовал запах смерти.

– Прости меня! – крикнул Робби. Потом он сделал глубокий вдох и голосом, который шестьдесят лет наполнял своим звуком театр, без усилителей (которые Робби презирал) долетая до самых последних рядов галерки, голосом такой силы, которую, казалось, не могли выдержать стены этой комнаты, воскликнул:

– «Вот так я умираю с поцелуем».[9]

Его голова упала на подушку, пальцы, державшие руку Пентекоста, разжались. Глаза Вейна были по-прежнему открыты и устремлены на портрет Фелисии, но они уже подернулись пеленой.

Медсестра поднесла была кислородную маску к его губам, но потом убрала ее. Она, казалось, была потрясена, но не самим видом смерти, а внезапным возрождением сил умирающего лорда Вейна.

– Он скончался, – сказала она. Пентекост кивнул. Он и без нее понял, что Робби с проникновенностью и мастерством, накопленными за долгую жизнь на сцене, произнес свою последнюю реплику и ушел. Минуту он стоял молча, опустив голову, стараясь найти верный жест, подходящие слова. Если бы Робби был религиозным человеком, Гиллам мог бы произнести слова молитвы, но он не был верующим. Они оба больше верили в Шекспира, чем в Библию.

И тут Пентекост понял, что он должен сделать, и хотя он был во многих отношениях весьма консервативен, он начал аплодировать, сначала нерешительно, потом все громче и энергичнее, равнодушный к возмущенным взглядам медсестры, к своему собственному смущению, ко всему, кроме этих звуков, которых всю жизнь добивался Роберт Джиллс Вейн и которые он, вероятно, слышал чаще, чем любой другой актер.

Пентекост все аплодировал и аплодировал до боли в ладонях, а по его щекам текли слезы.

АКТ ПЕРВЫЙ

Муза огня

1940

Сцена первая

Зал затаил дыхание, когда самые знаменитые в мире любовники обнялись.

Не разжимая объятий, почти соприкасаясь губами, они стояли на узком балконе над темной сценой в лучах прожектора, глядя в глаза друг другу. Они стояли так, что зрители видели их в профиль; обращенное к партнеру лицо актрисы светилось любовью.

– «Прости, прости! Последний поцелуй – и я спущусь»,[10] – произнес мужчина своим красивым, исполненным нежности голосом. Когда они поцеловались, публика глубоко вздохнула – во всяком случае женщины, хотя в зале, заполненном лишь наполовину, их было не так много.

Именно за этим они и пришли в театр – не просто посмотреть шекспировскую пьесу «Ромео и Джульетта», а увидеть Роберта Вейна и Фелисию Лайл – ту, которая несколько месяцев назад получила «Оскара» за лучшее исполнение главной женской роли в своем первом голливудском фильме, – играющих Ромео и Джульетту.

Медленно, неохотно он разжал объятия, нежно провел пальцами по ее щеке, будто хотел навсегда удержать в памяти ее прекрасный образ, потом легко перепрыгнул через ограждение балкона и повис на руках, глядя ей в лицо.

Наступила долгая пауза – такая долгая, что в зале начали покашливать, а потом хихикать. Те, кто сидел в первых рядах, видели, что губы Вейна двигались, как будто он шептал что-то, но лицо Фелисии Лайл оставалось совершенно безжизненным, лишь в глазах застыло выражение ужаса.

Несколько минут, которые показались Вейну часами, он висел над сценой, ожидая, как и зрители, когда Джульетта возьмет себя в руки и произнесет свою реплику. Потом с неподдельным испугом, не имевшим ничего общего с актерской игрой, он разжал руки и тяжело рухнул на сцену, вскрикнув от боли.

На мгновение воцарилась тишина, пока Фелисия Лайл удивленно смотрела на своего партнера и любовника, как будто не могла понять, что он делает, лежа внизу на сцене. И вдруг она начала хохотать.

Ее смех продолжал звучать, даже когда опустили занавес, скрыв наконец актеров от глаз публики.

«Вот так я умираю с поцелуем». Эти слова были аккуратно выведены на обороте почтовой открытки такими крупными буквами, что они залезали на правую сторону, предназначенную для адресата. Его имя было написано очень мелко в самом углу тем же знакомым почерком. Вейн задумался, не было ли в этом какого-то скрытого смысла.

Он прочитал эти слова вслух; они четко прозвучали в разогретом, неподвижном воздухе. Его голос поднялся над шумом вентиляторов и стуком инструментов плотников, в очередной раз менявших декорации в соседнем павильоне. Снаружи стояла тридцатиградусная жара и ярко светило солнце, но здесь воздух был спертым как внутри подводной лодки – пахло застоявшимся сигаретным дымом, потом, разогретым металлом, пылью.

– Выходишь на площадку?

Роберт Вейн даже не взглянул на приятеля. Он рассматривал изображение на открытке – цветную фотографию здания, похожего на миниатюрный вариант отеля «Беверли-Хиллз» одноименного городка, с такими же ярко-розовыми стенами, вдоль которых росли пальмы, с крышей под испанской черепицей. На окнах были решетки, но при такой любви к кованым чугунным украшениям, как в южной Калифорнии, они вполне могли быть просто прихотью архитектора или декоратора. На одном из окон верхнего этажа чернилами был поставлен жирный крест, как будто обитатель этой комнаты взывал о помощи. Вейн ощутил, как у него внутри все сжалось от привычного чувства вины и страха, и поморщился.

– Это «Ромео и Джульетта», – с легким раздражением объяснил он. – Последняя реплика Ромео. Потом этот дурак несчастный убивает себя.

Вейн сидел перед столом в гримерной и курил. Он был в гриме; на нем была тонкая рубашка с рюшами и узкие лосины. Его довольно длинные волосы были тщательно уложены: таков был голливудский стиль для романтических героев восемнадцатого века. Он снял сапоги, которые были сшиты для Рональда Колмана, у которого, очевидно, был меньший размер обуви, и Вейну они ужасно жали. Куртки, рубашки и брюки можно было переделать в костюмерном цехе за один день, но когда дело касалось шляп и обуви, приходилось брать, что есть. Вейн отложил открытку и со вздохом стал массировать себе ноги.

– Боже, как я ненавижу ждать, – сказал он.

– Ну, платят-то одинаково, играешь ты или ждешь. Почему бы не взять вязание, чтобы скоротать время? – сказал находившийся с ним рядом мужчина. Он взял пару воображаемых спиц и начал ритмично двигать руками. Увидев, что Вейн не смеется, он покачал головой. – Чувство жалости к себе не поможет, приятель.

– В самом деле? Помимо выпивки, это сейчас единственное мое утешение.

– Предполагается, что здесь люди не должны испытывать такого чувства. Это против правил, все равно что гулять по ночам по Беверли-Хиллз. «Ты должен каждый день вставать с улыбкой», – передразнил он Джимми Дюранта так ловко, что сам Джимми был бы поражен, но это ничуть не тронуло Вейна, потому что тот никогда даже не слышал о нем.

У Рэнди Брукса была необыкновенная способность использовать каждую черточку своего лица для большей выразительности. В этом не было ничего удивительного: ведь он был одним из самых знаменитых комиков в мире. Развалившийся в складном парусиновом кресле, что стояло напротив Вейна, он был одет по местной моде: белые брюки, пестрая гавайская рубашка, солнечные очки и мексиканские сандалеты. Но несмотря на одежду, в нем было что-то такое, что выдавало в нем не калифорнийца, хотя такие были не редкость в Голливуде: быстрая речь уличного мальчишки из большого города, бледная, веснушчатая кожа, которая на солнце становилась розовой вместо того, чтобы покрываться загаром.

Брукс не был красавцем по голливудским стандартам героев-любовников – его черты лица были слишком резкими и угловатыми, а ярко-рыжие вьющиеся волосы придавали ему вид клоуна, даже когда он старался быть серьезным – но в нем была мальчишеская живость, благодаря которой он выглядел моложе своих лет. Ему, как и Вейну, было уже за тридцать. Но в отличие от Вейна его имя было лишь одним из десятков других имен в списке звезд Голливуда.

– Слушай, я же стараюсь тебя развеселить. Я хочу сказать, что на сегодня я свою работу закончил. Я мог бы спокойно сидеть дома у своего бассейна и читать о себе статью в «Лайфе».

– Мне не нужно, чтобы меня веселили, – мрачно произнес Вейн. – Я не могу себе представить, чтобы жизнь могла быть хуже этой. Работа обещала хороший заработок, но все пошло прахом.

– Ты связался с Марти Куиком, а он тебя наколол, – спокойно заметил Брукс. – Прости за грубое выражение, – быстро добавил он. Брукс редко произносил грубые слова и всегда извинялся, если ему случалось это делать, вероятно, поэтому у него было много поклонников среди детей. – Добро пожаловать в наш клуб. Но это же не конец света, черт возьми.

– Благодарю, – сказал Вейн с мрачной иронией, смысл которой явно не дошел до Брукса. – Я прекрасно понимаю, что я – не первая жертва Куика. Я так же понимаю, что у Фелисии нервный срыв, и она уже четыре недели находится в руках известного медицинского светилы, услуги которого мне оплатить не по карману. Не говоря уже о том, что Гитлер в любой момент может напасть на Англию, а я сижу здесь, не поднимая задницу со стула, и жду, пока этот осел-режиссер примет какое-нибудь решение. Мне надо быть дома, надеть форму и идти воевать. А этот чертов врач лишь твердит, что состояние Фелисии «улучшается». Как я должен его понимать?

– Ты должен понять, что ей пришлось очень нелегко, Робби, – сказал Брукс, тщательно подбирая слова. – Полное выздоровление может потребовать больше времени, чем ты думаешь.

– Нам обоим пришлось нелегко, – возразил Вейн. Он достал из золотого портсигара еще одну сигарету, постучал ею по крышке, закурил и, сделав затяжку, выпустил кольцо дыма.

Все, кто видели ранние фильмы Вейна с лихими романтическими героями, в которых он снимался в Англии в тридцатые годы, сразу узнали бы этот жест. Вейн сделал его чем-то вроде своей визитной карточки, вместе с мягкой шляпой, которую он носил щегольски сдвинутой на бок, и двубортным пальто из верблюжьей шерсти, наброшенным на плечи.

– А ты знаешь, – печально спросил он Брукса, – что в Англии действительно выпустили сигареты, названные моим именем? Нет, вполне серьезно! «Вейнс»! А реклама звучала так: «В каждом дюйме – великолепное ощущение!» – Он грустно усмехнулся. – Лисия всегда говорила, что не каждому мужчине удалось бы соответствовать такой рекламе. Не могу понять, как она находит двойной смысл там, где другие его не видят! Боже, после того, как она это сказала, я чуть не сошел с ума! Я представил себе этот дурацкий плакат с моим портретом на автобусах, в метро, на стенах домов и заборах по всей стране! Мне стало казаться, что все женское население Англии смеется надо мной.

На лице Брукса появилось завистливое выражение. Он сам был звездой первой величины, но он никогда не был секс-символом.

– Ты должен видеть в этом положительный момент, Робби, – сказал он. – Многие женщины наверняка хотели бы убедиться, так ли это на самом деле!

– Думаю, что да, – задумчиво произнес Вейн. – Я никогда об этом не задумывался. После разрыва с Пенелопой, моей женой, и до встречи с Лисией я пользовался большим успехом у женщин… пожалуй, даже слишком большим.

– Я бы сказал, что и сейчас ничего не изменилось.

Вейн мрачно кивнул и провел рукой по лицу, как будто воспоминания утомили его.

– Боже мой, Рэнди, – простонал он, – дело в том, что там я был звездой! В Англии каждый знал, кто я такой. А здесь я просто еще один английский актер. И никому до меня нет дела!

– Перестань! У тебя был такой успех в последнем фильме. И у Фелисии тоже. – Брукс тактично не стал напоминать, что у Фелисии он был гораздо больше.

Вейн криво усмехнулся.

– Какая ирония судьбы, верно? Еще год назад казалось, что у нас было все. Я хочу сказать, кто бы мог подумать, что Лисия сыграет самую знаменитую в истории красавицу Юга и с первого раза получит «Оскара»? – Эта мысль на минуту приободрила его. – Она показала всем в этом проклятом городе! «Оскар» достался ей, но я тоже выдвигался на премию – и получил бы ее, если бы не этот мистер Гарри – чертов – Купер! Мы купались в деньгах и были счастливы как птицы…

– Мне казалось, ты говорил, что Фелисия была несчастлива даже тогда?

– Ну, она была то счастлива, то нет, – сдержанно произнес Вейн. – Иногда ее трудно было понять, честное слово.

Брукс скосил глаза, издал пронзительный петушиный крик (это был его коронный номер) и затараторил без передышки один из своих знаменитых монологов, которые всегда заставляли публику хохотать до упаду, когда он произносил их со сцены.

– И ты считаешь это неприятностями? Тебе повезло, приятель, что ты не женат на дочери Лео Стоуна, некоронованного короля Голливуда, которая родилась не просто с серебряной ложкой во рту, а с ложкой для икры. Можешь себе представить, чтобы такой гониф,[11] как Лео, был твоим тестем! Наполеон из Калвер-Сити,[12] он руководит своей студией как Гитлер Германией, только у Лео всем заправляют евреи.

На лице Брукса играла шутовская улыбка, хотя внимательный человек мог бы заметить злобный блеск в его глазах. Всем было известно, что Лео Стоун недолюбливал Рэнди и считал его недостойным своей дочери.

– А такую тещу, как мать Натали? – продолжал кричать Брукс, на мгновение преображаясь в надменную миссис Стоун, которая была известна в кинематографических кругах своим снобизмом. – Представляешь, она обвинила Лео в попытке заставить ее совершить противоестественный акт в их первую брачную ночь? Да, истинная правда! А знаешь, что это было? Лео попросил ее, прежде чем лечь в постель, снять все драгоценности…

Брукс тараторил с такой скоростью, что казалось, он сейчас сломает себе язык. Но он мог продолжать так довольно долго, останавливаясь только чтобы дать зрителям посмеяться. Его речь была такой быстрой, что публика обычно, затаив дыхание, ждала, когда у него сорвется голос или он пропустит какое-нибудь слово, но такого никогда не случалось.

Он помедлил, дожидаясь, когда Вейн засмеется или по крайней мере спросит, что значит «гониф», но поскольку ничего не последовало, заговорил нормальным голосом.

– Слушай, Робби, приятель, мы ведь соседи. Мы с Натали любим вас. – Он снял солнечные очки и вытер глаза. Ему ничего не стоило заплакать, что было характерно для обитателей Беверли-Хиллз. – Я знаю, что тебе пришлось вынести, – сказал он. – Ты чувствуешь себя виноватым, верно?

Он не стал дожидаться ответа. По эту сторону Атлантики, как уже успел узнать Вейн, любили риторические вопросы. Здесь не было настоящей беседы, в английском понимании этого слова – люди говорили до тех пор, пока не выговорятся, не рассчитывая на ответ собеседника или какое-либо вмешательство с его стороны. Когда они умолкали, начинал говорить ты, а они в это время думали о чем-то своем. Вейн закрыл глаза, дожидаясь пока Брукс закончит анализировать его проблемы.

– В этом нет большого вреда, но до определенного предела. Вероятно, тебе не следовало сразу браться за «Ромео и Джульетту», пока Фелисия не отдохнула после съемок. А самая главная твоя ошибка в том, что ты связался с Марти Куиком. Тебе, конечно, надо было уделять Фелисии больше внимания, но ты же знаешь, как здесь обстоят дела: каждый занят лишь собственной карьерой. Знаешь, я когда-то изучал психоанализ и кое-что усвоил. Ты должен научиться прощать себя – это первый этап. А потом ты должен простить ее – это этап номер два.

На лице Брукса было написано воодушевление, как бывало всегда, когда он давал советы. Братские чувства, всепрощение, любовь были частью его роли.

– Хочешь совет? – продолжал он, не дожидаясь, пока Вейн согласится или откажется. – Что бы врачи ни говорили, поезжай к ней. Увидишь, тебе станет лучше. И черт возьми, кто знает? Может быть, ей тоже станет лучше.

Вейн задумался. Даже здесь, в этой скромной гримерной – гримерная Брукса напротив по коридору была гораздо шикарнее, – в нем было что-то королевское, как будто многие годы исполнения ролей королей и принцев придали ему, несмотря на молодость, величественность осанки. Дело было даже не в его внешности, потому что он был невысок ростом и худ, а его в общем-то обыкновенное лицо делали запоминающимся лишь его темно-синие глаза, цвета ляпис-лазури, с золотыми искорками.

– Вся проблема в том, – произнес он наконец, – что я не знаю, хочу ли я видеть ее. Понимаешь, это моя вина. Я вздохнул с облегчением, когда врач запретил мне приезжать. Я не уверен, что смогу спокойно встретиться с ней.

– В этом нет ничего страшного, Робби. Вполне понятно, что ты не хочешь видеть ее в каком-то чертовом «доме отдыха», или как там они его называют, в том ужасном состоянии, в котором она сейчас находится. И нечего стыдиться.

– Я стыжусь не этого. Рэнди, играть «Ромео и Джульетту» было моей идеей. Я вложил в постановку все наши сбережения. Все выглядело так заманчиво – донести Шекспира до масс, проехать с постановкой по стране так, как это сделал в девятнадцатом веке Бут…[13]

Его зубы обнажились в гримасе, которую можно было бы принять за улыбку, но он не улыбался.

– Но массы однозначно показали нам, куда мы могли бы засунуть своего Шекспира! – Зубы Вейна были не такими ровными и белыми, как у Брукса. Его отказ надеть на зубы коронки создал проблемы с крупными планами во время съемок его фильма, который выдвигался на «Оскара». Вейн жаловался, что Си Кригер, продюсер, не видит разницы между актерской игрой и лечением зубов. В отместку Кригер начал жаловаться, что он не понимает английский акцент Вейна, и заставлял его вновь и вновь повторять каждый дубль. Вероятно, этот неприятный опыт, помимо всего прочего, толкнул Вейна на то, чтобы ставить «Ромео и Джульетту» на собственные деньги – и деньги Фелисии.

– Ну, сама идея была неплохой, – сказал Брукс. – Просто тебе не повезло, вот и все. И ты выбрал скверного компаньона. Гитлер и то был бы лучше, чем Марти Куик.

Вейн, кажется, не слышал его.

– А я лучше других должен был знать, как устала Лисия. Она такая хрупкая, ты же знаешь. – Он помолчал. – Нежная, – добавил он, как будто решил, что Брукс его не понял.

Прожив в Соединенных Штатах уже почти восемнадцать месяцев, Вейн по-прежнему говорил очень медленно, тщательно выговаривая слова, как будто боялся, что у местных жителей могут быть проблемы с пониманием языка их исконной родины, когда на нем говорят правильно. Эта привычка выработалась частично в результате шести месяцев позиционной войны с Си Кригером, который однажды кричал на него перед всей съемочной группой:

– К чертям этот королевский английский! Это Метро,[14] а не Виндзорский дворец! Здесь решаю я, на каком английском надо говорить!

– Фелисия всегда жила на нервах, – продолжал Вейн. – Я должен был понять, как ее утомили эта большая роль и такой шумный успех. Она явно была не в состоянии ездить по стране. И роль Джульетты довольно сложная.

– Думаю, что да, – согласился Брукс. Его знание Шекспира было весьма поверхностным, хотя, как все комики, он хотел, чтобы его считали «серьезным» актером.

– Дело даже не в самом тексте. Для зрелой женщины вообще трудно найти верную грань между чувственностью и невинностью, но для пары «самых известных в мире любовников», – он грустно покачал головой – как эти чертовы газеты продолжают нас называть, – что может быть опаснее, чем играть на сцене самую известную в мире пару влюбленных каждый вечер, а по средам и субботам даже дважды!

Он сердито загасил сигарету.

– Публика пришла поглазеть на нас, как будто мы были парой цирковых клоунов. Приходите, приходите все посмотреть на Роберта Вейна и Фелисию Лайл, самую знаменитую любовную пару после Эдуарда и миссис Симпсон[15] – и не менее скандальную! Она вот-вот потеряет права на своего ребенка! А его бракоразводный процесс тянется не один год, и конца ему не видно!

На мгновение Вейн закрыл глаза.

– В какой фарс мы превратили наши жизни. И ничего не добились, кроме долгов.

– Ну я бы не стал так говорить. Вы оба молоды, талантливы, знамениты… – Брукс притворно застонал. – Но если задуматься, то ты прав. Твоему положению не позавидуешь.

– Если бы мы были женаты, – продолжал Вейн, как будто он разговаривал сам с собой, – мы, по крайней мере, могли бы наладить свою жизнь. Лисия ужасно скучает по маленькой Порции. Она чувствует себя виноватой в том, что оставила дочь.

– Я люблю детей, – признался Брукс, и это было истинной правдой. Он любил, когда его окружали дети, был просто счастлив, когда выступал перед ними.

Вейн согласно кивнул.

– Я тоже. Я вырос в большой семье, и сам всегда хотел иметь такую же. И Лисия тоже. Но мы не можем ничего сделать, пока мы неженаты, понимаешь? У нас и так достаточно проблем с проклятыми репортерами из отдела светской хроники и с поборниками нравственности. Знаешь, когда мы приехали сюда, на студии потребовали, чтобы мы сняли два отдельных дома! Не могли позволить, чтобы зрители великой Америки узнали, что мы живем вместе «во грехе», как они говорят. Черт возьми, какая глупая страна!

– Но-но, полегче, приятель. Это все-таки моя страна. Но я не думаю, чтобы и в Англии вам удалось обзавестись ребенком без скандала.

Вейн пожал плечами.

– Верно. Но у нас дома никто не стал бы угрожать пикетированием театра из-за того, что мы живем вместе.

– Послушай, кино – большой бизнес. Это тебе не театр, не забывай об этом. Общественное мнение здесь очень много значит. Поэтому здесь действует только одно правило: «Не попадайся!» – Он понизил голос до шепота. Никто в Голливуде не умел этого делать лучше Рэнди Брукса, стены кабинета которого украшали награды Легиона нравственности; у него всегда были в запасе речи о «нравственных» развлечениях. – Хотя нет, – добавил он, – есть еще одно правило. Когда тебя сбили с ног, поднимайся с пола и продолжай драться или ты сойдешь с ринга.

– Кое-кто уже говорил мне нечто подобное, – сказал Вейн. – Это был мой отец. Было это, когда он уговорил меня участвовать в школьных соревнованиях по боксу.

– Что там произошло?

– Я получил нокаут. Мне разбили нос. «Поднимайся на ноги и дерись, Роберт!» – сказал отец.

– И ты стал драться дальше?

– Да. Перепуганный до смерти, возненавидевший этот спорт, я все же дрался. – Он потер нос, будто до сих пор чувствовал боль. – На следующий день я записался в школьный драматический кружок. Дело в том, что он собирался по тем же дням, что и секция бокса, поэтому я не мог участвовать в обоих одновременно. Меня не особенно интересовало театральное искусство, но я твердо знал, что не хочу заниматься боксом, и я больше никогда им не занимался. Забавно, правда? Я бы не стал актером, если бы мне не разбили нос в первом же выступлении на ринге.

– Слушай, наши истории очень похожи! Знаешь, когда я был маленьким, мы жили в Восточном Гарлеме. Это название, вероятно, ни о чем тебе не говорит, но жизнь там была суровая. Я и моя семья были единственными евреями в округе, поэтому мальчишки били меня каждый день. А если в этот день был престольный праздник, то и дважды. Знаешь, я начал думать, что у них каждый день был какой-нибудь праздник.

– И ты давал им сдачи?

– Шутишь? Вместо этого я нашел способ, как заставить их смеяться надо мной. Вот так я стал комиком.

Вейн попытался представить себе эту сцену – Рэнди Брукс в окружении своих мучителей, он отчаянно шутит и выделывает смешные трюки; худой мальчик с испуганными глазами. У него тогда, без сомнения, была такая же смешная внешность: ярко-рыжие волосы, зеленые глаза и бледная кожа, покрытая веснушками – ну просто цвета ирландского флага. Картина была странно трогательной, прямо сцена из Диккенса. Интересно, была ли здесь хоть капля правды?

Если бы Брукс не сказал, что он еврей, Вейн никогда бы не догадался, но Брукс постоянно упоминал об этом, как будто боялся, что люди могут подумать, что он скрывает свою национальность, потому что он изменил имя. На взгляд Вейна, в его лице не было ничего еврейского. У Брукса были выступающие скулы, твердый подбородок, а большой нос, длинный и прямой со странным утолщением на конце, который придавал его лицу удивительно скорбное выражение, когда Брукс не улыбался, и делал его смешным, стоило ему улыбнуться, был идеальным носом для комика. С помощью небольшой накладки и капельки грима он мог бы стать прекрасным носом для роли Сирано, и Вейн даже считал, что Брукс мог бы неплохо сыграть эту роль, если бы мог научиться не размениваться на шуточки.

Вейн сам удивлялся, почему Рэнди Брукс занимает его мысли. Вероятно, ему легче было думать о Бруксе, чем о Фелисии или своих финансовых проблемах. От мыслей о деньгах у Вейна начинала болеть голова. В нем с детства воспитали серьезное отношение к деньгам, научили беречь каждый пенни, экономить и откладывать на черный день. Его отцу удавалось при скромном жаловании школьного учителя делать вид, что он принадлежит к более состоятельному слою общества. Слово «экономия» могло бы стать девизом их семьи. Это касалось всего, начиная с горячей воды для ванны, которой все члены семьи пользовались по очереди, один за другим, так что к тому времени, когда доходила очередь юному Роберту принимать ванну, вода уже была чуть теплой и мыльной, до воскресного окорока, который мистер Вейн нарезал тонкими, как бумага, ломтиками и подавал только после того, как все уже успели утолить голод большой порцией йоркширского пудинга и картофельного пюре. «Сам не бери в долг и другим не давай взаймы», – вбивали в голову Роберта – однако, он сидит сейчас по уши в долгах за пять тысяч миль от дома.

Думать о Фелисии было еще болезненнее. Иногда душной калифорнийской ночью он лежал без сна, слушая монотонный шум дурацких поливочных машин, и пытался понять, что разладилось в их отношениях и почему. Наверное, ни одну влюбленную пару на свете не влекло друг к другу с такой страстью; и уж определенно ни у одной не было так много общего, как у них – они с Фелисией были не просто любовниками, они были партнерами. И все же на сцене между ними существовало соперничество, которое Фелисия всегда отказывалась признавать.

Послышался стук в дверь. В комнату заглянул Арни Бушер, режиссер.

– Приготовься, Робби, – отрывисто сказал он, потом, заметив Рэнди, расцвел в улыбке, как будто увидел королевскую особу. – Как дела, Рэнди? Как Натали? – спросил он. Рэнди поцеловал кончики пальцев, давая понять, что дома у него все в порядке.

– Мы изменили мизансцену, Робби, – повернулся Бушер к Вейну. – Мы расширили лестницу, чтобы получить лучший угол обзора.

Вейн пожал плечами. Ему было известно, что изменений потребовал продюсер Си Кригер, который решил, что прежние декорации не подходят для Дебби Дарвес, пышногрудой партнерши Вейна.

– Публика платит за то, чтобы видеть титьки Дебби, – закричал Кригер, посмотрев отснятый материал, – а не игру этого англичанина!

После этого начали менять декорации, а Вейну пришлось прохлаждаться у себя в гримерной.

– Может быть, было бы лучше изменить сценарий, Арни? – спросил он.

Бушер замялся, не зная, как ответить, боясь упасть в грязь лицом перед Рэнди, который был зятем самого Лео Стоуна. Очевидно, он решил, что будет лучше принять слова Вейна за шутку, и натянуто улыбнулся, бросив, однако, на Вейна злобный взгляд через толстые стекла своих очков.

– Мне нравится это английское чувство юмора, – сказал он сквозь зубы. – А тебе, Рэнди?

– Мне тоже, Арни. Всякий раз поражаюсь. – Брукс посмотрел на закрывшуюся за Бушером дверь. – Есть еще третье правило, – спокойно сказал он Вейну. – Не плюй на режиссера, пока картина еще не закончена.

– Бушер – идиот.

– Не спорю. Но будь осторожен. Когда лента окажется в монтажной, он может так испоганить твои сцены, приятель, что зрители в течение двух часов будут видеть, как ты суетишься где-то на заднем плане, а на переднем будут титьки Дебби.

Вейн повернулся к зеркалу. Как большинство театральных актеров, он предпочитал гримироваться сам. Это тоже вызвало недовольство и не только гримеров, но режиссеров и операторов, которые считали, что для фильма он выглядит слишком театрально. Вейн достал грим и оттенил себе брови.

– Что я больше всего ненавижу в этом деле, – сказал он, – так это постоянно выслушивать, что я должен делать. Я знаю, что делать. Я – актер.

– Театральный актер, парень. Быть киноактером – совсем другое дело. Ты воспринимаешь камеру как зрителей. Но это не так. Она всего лишь машина, и ты должен научиться использовать ее. И доверять тому парню, что стоит за ней, даже если он такое дерьмо, как Арни Бушер. Возьми Фелисию, она сразу все поняла.

– Лисия всегда без возражений делала то, что ей говорили, до тех пор пока она оставалась в центре внимания. В этом-то частично и заключается ее проблема, понимаешь?

– Не совсем.

– Она привыкла всю жизнь делать то, что ей указывал какой-нибудь авторитет в штанах. Исключая меня, конечно.

Брукс засмеялся.

– Конечно! Муж! – Он отвесил шутовской поклон. – После вас, князь Мышкин!

– Я не муж.

– Можно быть мужем не будучи женатым, приятель. Это как черта характера, как роль. Некоторые мужчины – прирожденные мужья, вот и все.

– Мы с Лисией привыкли считать себя любовниками, – грустно произнес Вейн. – Я по-прежнему так считаю.

– Это тоже роль, но она не может длиться вечно. Поверь моему слову, женщине гораздо важнее иметь мужа, чем любовника. Именно муж дает ей чувство превосходства над мужчинами – во всем! – Он рассмеялся.

У Брукса всегда была удивительная способность давить на больную мозоль, подумал Вейн, даже не на одну. После того, как они восемь лет прожили вместе как любовники, им с Фелисией пришлось «насладиться» всеми отрицательными сторонами супружеской жизни, не имея за это никакой компенсации.

Они сдвигали на своем пути горы – во всяком случае перелетали через них, – чтобы оставаться вместе, и отказывались разлучаться, даже когда от этого, казалось, зависела их карьера. Не соглашаясь играть в пьесах, где они не могли участвовать вместе, каждый из них вынужден был отклонять очень выгодные предложения; не желая сниматься в фильмах друг без друга, они упустили много возможностей. Поэтому, когда Фелисии наконец предложили в Голливуде самую замечательную роль, о которой можно было только мечтать, Вейн согласился просто сопровождать ее, только бы не оставаться на несколько месяцев одному…

На столе зазвонил телефон – раздался очень тихий зуммер, не то что английские, похожие на сирену, звонки, к которым он привык. Забавно, подумал Вейн, как часто разные мелочи напоминают ему, что он находится в чужой стране: пакетики чая; огромные, яркие автомобили; «Джелло»[16] и домашний сыр в салате. Как бы он ни старался, он все равно отчаянно скучал по дому в этой стране мира и благоденствия.

Вейн поднял трубку, послушал и внезапно почувствовал, как внутри у него все сжалось от страха и растерянности. В комнате было тепло, но он ощутил, что у него на спине выступил холодный пот. В ярко освещенном зеркале он увидел, как побледнело его лицо под темным гримом.

– Дорогая, – закричал он в трубку с отчаянным, притворным энтузиазмом. – Как у тебя дела?

– Ты не понимаешь. Меня пугает сама мысль увидеться с ней. – Вейн нервно ходил по комнате.

– Ну что в этом страшного?

Страшно, повторил про себя Вейн. Когда у Фелисии случился нервный срыв после провала в Сан-Франциско пять недель назад, врачи осторожно говорили о многомесячном «отдыхе», о шоковой терапии, новых лекарствах, усиленном лечении – и нате вам! Вот она, жизнерадостная как прежде, просит его приехать навестить ее, очевидно, с благословения своего врача.

– Ты знаешь, – сказал он, – я не имею ни малейшего представления, что я ей скажу? И что буду делать?

– Это же не пьеса, Робби. Здесь нет реплик, которые надо запоминать. Ты придешь, обнимешь ее, и слова сами придут. Это нелегко, я понимаю, но в таких делах нет ничего легкого.

Вейн почувствовал, что завидует Рэнди. Натали Брукс была очень стойкой женщиной, и в ее отношении к мужу не было даже намека на страсть, но по крайней мере они не были соперниками в профессиональном отношении. Натали проводила свою жизнь – ту ее часть, которая не была посвящена светским приемам и магазинам, – создавая имидж своему мужу с настойчивостью и энергией, унаследованными ею от отца. Слава Рэнди была делом ее рук, и упаси Боже всякого, кто высказывал хоть малейшую критику в его адрес.

Их брак был тем, что в Голливуде называли «хорошим» браком, имея при этом в виду, что он способствует кассовому успеху и положительно характеризуется на страницах газет. «Хорошие» браки – те, которые не распадались через год-другой – базировались на взаимном интересе, а не на страсти. Фелисия этого никогда не могла понять. Она, постоянно страдавшая от бессонницы, не признавала отдельные постели, не говоря уже об отдельных спальнях, как у Рэнди и Натали. Когда они с Вейном путешествовали или были на гастролях, в отель всегда посылалась подробная инструкция, чтобы в номере была обязательно двуспальная кровать, а руководство отеля предупреждали, что мисс Лайл привозит с собой собственные простыни и наволочки, без которых она всю ночь не сомкнет глаз. Вейн же, напротив, мог заснуть, лишь опустив голову на подушку.

– Послушай, – услышал он голос Брукса, – это все равно, что окунуться рано утром в бассейн. Чем дольше ты об этом думаешь, тем труднее решиться.

Вейн кивнул. Бассейн в доме Бруксов был хорошо виден Вейну из окон спальни, но он никогда не замечал, чтобы Рэнди плавал там по утрам, хотя иногда по выходным Брукс приглашал мальчишек и девчонок из простых семей поплавать, а сам устраивал для них настоящее представление, бултыхаясь в воде, а Натали стояла на краю бассейна, проверяя, чтобы фотографы из газет сделали достаточное количество снимков.

– Просто скажи ей, что она замечательно выглядит, что ты рад ее видеть, и, помяни мое слово, все будет отлично.

– Ты абсолютно прав, – сказал Вейн голосом человека, которого ведут на расстрел. – Я поеду. – Он помолчал. – И спасибо тебе, Рэнди. Ты настоящий друг.

Брукс пожал плечами.

– Я же всегда говорил, вы с Фелисией для меня как родные.

Вейн встал и посмотрел на часы, чтобы скрыть легкое чувство неловкости: открытое проявление эмоций, принятое в Голливуде, вызывало у него смущение.

– Может быть, мне сначала позвонить, как ты думаешь? – спросил он.

– Не надо. Беседа с врачом только все осложнит. Мой тебе совет: пусть это будет сюрпризом для Фелисии.

– Я привезу ей цветы. Хотя ее комната, должно быть, заполнена ими – я посылал их каждый день.

– Отправляйся, – настойчиво сказал Брукс. – А когда вернешься, приходи к нам, пообедаешь, расскажешь, как съездил. Или скорее всего расскажешь мне одному – кажется, Натали собирается на обед к своему отцу. Ну как, по рукам или нет?

– По рукам, – ответил Вейн, недоумевая, какой странный поворот судьбы сделал Рэнди Брукса его советчиком и доверенным лицом, и как он сам оказался в таком месте, где все превращалось в сделку.

Брукс пристально посмотрел на него.

– Чего ты медлишь, Робби? – спросил он. – Есть еще какие-то проблемы?

Вейн вздохнул.

– Да, – ответил он. – Самое ужасное то, что я должен оплатить пребывание Лисии в этом санатории. Они, конечно, терпеливо ждут, но я понимаю, что они хотели бы получить свои денежки. Когда все это случилось, Марти велел присылать все счета ему. Ха-ха! – Вейн нахмурился, выставил вперед подбородок и изобразил Марти Куика с его повадками уличного хулигана и скрипучим голосом с характерным нью-йоркско-еврейским выговором. – «Не волнуйся о таких пустяках, Робби, – проскрипел Вейн голосом Марти, – все будет сделано в лучшем виде. Предоставь это мне!»

Он оскалил зубы в кривой улыбке, раздвинув губы, как будто держал огромную сигару, которую Марти Куик обычно не выпускал изо рта, пока говорил.

Брукс засмеялся, даже слегка позавидовав искусству перевоплощения, которым обладал Вейн.

– И он не сдержал обещания?

– Конечно, не сдержал, подонок. Как я мог доверять человеку, который носит на пальце кольцо с огромным бриллиантом и пытается нацарапать свои инициалы на бокале с шампанским, чтобы проверить настоящий ли камень.

– Послушай, Робби, приятель, сосед, гений – сколько ты должен заплатить врачам?

Вейн закрыл рукой глаза.

– За две недели. Около десяти тысяч долларов. «Десять косых», как выражается Марти.

– Робби, это же ерунда. Заработок за неделю.

– Да, верно, старина, недельный заработок, если он у тебя есть. А у меня его нет. Проблемы с Лисией отпугнули все студии – включая и твоего тестя, между прочим.

– Робби, я оплачу счет за Лисию, согласен? Иди, заботься о ней, а остальное предоставь мне.

Вейн озадаченно посмотрел на Брукса, удивленный и смущенный его щедростью, от которой он не мог отказаться.

– Это очень любезно с твоей стороны, Рэнди, – сказал он, жалея, что не может побороть свою обычную английскую сдержанность. – А ты уверен, что это тебе по силам? Я не знаю, когда смогу вернуть тебе долг.

– Забудь об этом. Вернешь, когда сможешь. – Брукс сунул солнечные очки в карман рубашки, встал и, взяв руку Вейна обеими руками, крепко сжал ее. На левой руке он носил массивный золотой браслет со своим именем, выложенным бриллиантами. Он стоял рядом с Вейном, слезы туманили его взгляд. Продолжая держать Вейна за руку одной рукой, другой он обнял его за плечи и дружески по-мужски похлопал по спине, будто тренер, поздравляющий спортсмена-победителя после забега.

Вейн, не любивший таких жестов, не мог отстраниться от своего благодетеля.

– Не могу выразить, как я тебе благодарен, – смущенно сказал он. Он чувствовал, что в самые эмоциональные моменты он начинал говорить как надменный англичанин, которых так не любили американцы. Даже Фелисия часто говорила ему об этом. Он также чувствовал, что Брукс, вероятно, ждал более бурного проявления благодарности в духе русско-еврейской эмоциональности.

Вейн не был антисемитом. В худшем случае он разделял некоторые предрассудки своего класса, которые почти стерлись за двадцать лет работы в театре и кино; там даже в Англии многие из самых умных людей были евреями. Он смотрел на жизнь глазами Шекспира: старость – это «Король Лир»; ревность – «Отелло»; еврейство – «Венецианский купец», которого он играл с такой самоотдачей и страстью, что критики обвинили его в том, что он превратил Шейлока в героя, каким он и стал для многих англичан, которые слышали о расистской политике нацистов.

Однако, какие бы чувства он не изливал на сцене, в личной жизни он тщательно скрывал их. Его тронула щедрость Брукса, но он не мог ради него разыграть слезливую сцену благодарности.

– Спасибо, – тихо сказал он.

Брукс похлопал Вейна по загривку; его рука была сухой, но неприятно горячей. Он задержал ее чуть дольше, чем нужно.

– Пустяки, – сказал он. – Для чего же существуют друзья?

Сцена вторая

– Он не «мой друг», доктор.

– Как же вы хотите, чтобы я называл его?

– Не знаю. Может быть, Робби. Как угодно, только не «ваш друг мистер Вейн», если не возражаете.

– А если просто «мистер Вейн»? Согласны?

– Так лучше.

– Почему вам не нравится слово «друг»? Вы же с мистером Вейном друзья, не так ли?

– Мы любовники. Если мы оба когда-нибудь разведемся, мы станем мужем и женой, я надеюсь.

– Значит, любовники не могут быть друзьями?

– Не имею представления. Но друзья – это те люди, к которым обращаются, когда не ладятся отношения с любовником. Или с мужем. Вы друзья с вашей женой, доктор?

– Да, мы с миссис Фогель друзья. Мы все обсуждаем вместе. Мы любим все делать вместе: играть в теннис, бридж и тому подобное.

– Я рада за вас. Однако мы с мистером Вейном не друзья. Я не играю в теннис. Он не играет в бридж. Мы – любовники. Честно сказать, временами я готова его убить, такого не может быть между друзьями.

– И все же вы пытались убить себя? Не мистера Вейна?

– Мы уже сто раз говорили об этом, доктор. Я не пыталась убить себя! Я устала, не могла спать, стала забывать свои слова – Робби всегда злится, когда я замолкаю на сцене, хотя такое случается редко. Я выпила рюмку-другую в тот вечер, а потом, когда снотворное не подействовало, я приняла еще одну таблетку…

– Только одну?

– Может быть, две, я не помню. Во всяком случае я не пыталась убить себя. Если бы Робби не запаниковал и не позвал Марти Куика, а тот не вызвал бы скорую помощь, я бы просто проспала до обеда, а потом проснулась бы с головной болью.

– Разве нельзя предположить, что реакцией мистера Вейна была не паника, а забота о вас?

– Нет. Робби не любит размолвок. Особенно он не выносит их, когда сам является их причиной, а в этот вечер он ужасно накричал на меня после спектакля. Поэтому, естественно, когда он не смог разбудить меня, то сделал неправильный вывод, потому что чувствовал себя виноватым. Как будто я могла убить себя из-за того, что он на меня накричал! Но если вы играете «Ромео и Джульетту» несколько вечеров подряд, вы привыкаете к мысли, что люди убивают себя. Ромео убивает себя. Джульетта убивает себя. Так что вы видите, что такая ошибка вполне естественна.

– Мистер Куик так не думал. Врач скорой помощи тоже.

– Мистер Куик обожает драмы. Он ими живет. Когда я впервые познакомилась с ним, он рассказал мне, что только что отвез в больницу девушку, которая пыталась покончить с собой на яхте Си Кригера, проглотив стекло. Марти готов поджечь ваш дом ради того, чтобы иметь удовольствие спасти вас. А врач в Сан-Франциско решил, что это попытка самоубийства только потому, что так сказал ему Марти. Ничего подобного не было, вот и все.

– Хорошо. Я вас понял.

– Со мной все в порядке, доктор Фогель. Честно сказать, я чувствую себя как симулянтка. Я уже достаточно отдохнула.

– Да? Ну, отдых, несомненно, важен. Вы стали хорошо спать.

– Замечательно! Здесь так спокойно. Не надо каждый вечер готовиться к выходу на сцену в «Ромео и Джульетте» – как я стала ненавидеть эту пьесу! Нет никаких фотографов и репортеров, скрывающихся за каждым деревом. Нет вопящих поклонников, которые хватают меня за одежду… Я чувствую себя другим человеком, и все благодаря вам.

– Не благодаря мне. Вы удалились от ваших проблем благодаря этому, скажем, несчастному случаю. Проблемы остались где-то в стороне, поэтому вам стало лучше, верно? Но меня беспокоит, что вам все равно придется столкнуться с этими проблемами, мисс Лайл, разве нет? Они по-прежнему существуют и поджидают вас. Отдых и изоляция хороши на короткое время, но они не панацея. Я не могу лечить вас, если вы не хотите говорить о том, что вас волнует.

– Дорогой доктор Фогель, меня не надо лечить. Я вполне готова вернуться к работе.

– На сцену?

Она с легким раздражением подняла бровь.

– Ну, конечно, на сцену, – сказала она, теряя терпение. – Куда же еще?

– Снова играть с мистером Вейном?

Она кивнула.

Фогель улыбнулся усталой, скептической улыбкой, как человек, вынужденный мириться со скверными новостями.

– Это большое напряжение, верно? Играть на сцене с человеком, которого любишь?

– Напряжение? Что вы имеете в виду? Да на свете нет никого лучше Робби! – Она не сказала, что она жила ради того, чтобы играть с ним; что с первого момента, как увидела его на сцене, она поняла, что их карьеры должны переплестись, как и их жизни; что если бы она не могла играть с Робби, она не хотела бы играть вообще – скорее бы умерла. Единственным червячком сомнения, который иногда точил ее душу бессонными ночами, было опасение, что Робби мог думать иначе, но она отказывалась вспоминать об этом при свете дня.

– Я готова приступить к работе, – весело сказала она, широко улыбнувшись. – Чем скорее, тем лучше!

Фогель кивнул с видом человека, которого не смогли убедить.

– Значит, так, – сказал он. – А вы готовы увидеться с мистером Вейном, как вы думаете?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что он ждет вас внизу в приемной с дюжиной роз.

– Черт бы его побрал! – воскликнула Фелисия Лайл; она уже забыла, что сама позвала его. – Давно пора было приехать!

«И черт бы побрал этого доктора Фогеля!» – подумала она у себя в комнате, усаживаясь к туалетному столику и рассматривая в зеркале свое лицо.

Когда представители прессы пытались охарактеризовать красоту Фелисии Лайл, они неизбежно обращались к слову «кошачий». Фелисия читала, иногда с веселой улыбкой, бесчисленные описания ее зеленых «как у кошки» глаз, ее «кошачьей» грации, ее очарования «маленького котенка» (которое исчезало, стоило ей «выпустить коготки»), пока ей не стало казаться, что критики и журналисты не успокоятся, если она в конце концов не отрастит шерсть и усы. Когда она была маленькой, ее отец имел привычку называть ее «мой котенок» или «моя киска», но даже тогда она не видела в себе никакого сходства с этими животными и, размышляя о них, не чувствовала себя польщенной таким сравнением. Кошки были ленивыми, тщеславными и сдержанными, а в ней не было этих качеств, что бы люди ни говорили.

Однако самым красивым в ее лице действительно были глаза – огромные, ясные, темно-зеленые, цвета дорогого нефрита, с ресницами столь длинными и густыми, что ей никогда не требовались накладные даже для крупных планов здесь, в Голливуде. У нее были высокие, красиво очерченные скулы (кто когда-нибудь слышал о кошке со скулами?!); лицо имело форму сердечка, сужающегося к твердому маленькому подбородку.

Однако нос, который тоже получал восторженные похвалы («У мисс Лайл такой носик, которого не постыдилась бы и Елена Троянская», писал Джордж Кристи в «Лос-Анджелес Ньюс», когда она приехала в Голливуд), всегда казался ей немного простоватым, маленьким, дерзким, «носом продавщицы», как однажды сказал ее ужасный дядя Гарри… К черту дядю Гарри, подумала она.

Она не имела претензий ни к своим губам, чувственным, изогнутым как лук Купидона, ни к цвету лица, который, несмотря на долгие годы применения густого театрального грима, по-прежнему оставался нежным как английская роза, ни к своей шее, длинной, стройной, лебединой и даже в таком возрасте (Фелисии был тридцать один год) лишенной морщин. Сотни тысяч слов были написаны и напечатаны, чтобы отобразить совершенство этого лица, отражение которого сейчас смотрело на нее из зеркала.

Сколько времени в своей жизни она провела перед зеркалом! Сколько раз она садилась к столу в гримерной, чтобы превратиться в Клеопатру (густые тени под глазами, темный цвет лица, четко очерченные брови, алые губы), в Дездемону (очень бледное, почти белое лицо, чтобы сделать контраст между ней и черным Отелло еще резче), Офелию (невинно розовые щеки и светлый парик), в Джульетту (она поежилась) – не говоря уже о сотне, может быть, тысяче небольших ролей… Для роли Клеопатры она всегда надевала корону в форме золотой змеи, голова которой поднималась у нее над лбом, с зелеными камнями вместо глаз, под стать цвету ее собственных; для Корделии – скромный обруч; для Дездемоны – прозрачную вуаль, наброшенную на голову как шарф, которой Отелло в финале душил ее; для Офелии – венок из полевых цветов (искусственных, потому что от настоящих Вейн начинал чихать на сцене).

Она сосредоточила внимание на своих бровях, потом на губах, стараясь не думать о Робби, шагающем взад-вперед по приемной внизу и явно чувствующем себя здесь весьма неловко.

Что ж, ему есть отчего чувствовать себя неловко! Этим она не поделилась с доктором Фогелем. Фелисии многое нравилось в Калифорнии, но только не страсть местных жителей раскрывать свою душу перед психоаналитиками. Рэнди и Натали Брукс, например, и шагу не могли ступить без совета своего психоаналитика, и не только рассказывали о своих визитах к нему, но и приглашали своего доктора к себе в дом на обед!

В решении своих проблем Фелисия привыкла полагаться только на себя, привыкла смотреть в глаза фактам, а не говорить о них. Отец учил ее быть сильной. И эта сила характера сейчас ей очень нужна, подумала она, вспомнив своего отца, красивого, остроумного пьяницу, который постепенно скатился вниз по социальной лестнице с высот своего дворянского происхождения (хотя ему, как второму сыну, оставалось только смотреть, как титул и земли переходили в руки его брата Гарри) до того, что окончил свои дни охотником в Кении, где он выслеживал львов для богатых клиентов и мимоходом соблазнял их жен. А тем временем мать Фелисии, прекрасная, утонченная и безрассудная, переходила от одной скандальной любовной связи к другой и так до самой смерти, которая для всех, даже для Фелисии, показалась благом.

Она вгляделась в свое отражение в поисках признаков возраста, не нашла таковых и вздохнула. На ее туалетном столике, как всегда в ее жизни, даже здесь, далеко от дома (Но где был ее дом? Уж наверняка не в Беверли-Хиллз!), все было аккуратно разложено, безупречно чисто, заботливо расставлено, как это умела делать только она: баночки, бутылочки и тюбики с кремом выставлены строго в одну линию.

С одной стороны стояла складная серебряная рамка с тремя фотографиями, которую она всегда возила с собой. Одна из них была любительским снимком ее родителей, сделанным в далекий счастливый год их жизни еще до ее рождения: отец в элегантном костюме для верховой езды, с хитрой усмешкой на красивом лице и мать, сжимающая его руку так, как будто он был для нее самым дорогим на свете.

На средней была изображена дочь Фелисии, Порция, в возрасте пяти лет в красивом платьице, которое Фелисия купила ей, несмотря на возражения няни. Это был детский вариант платья, в котором могла бы появиться Мария-Антуанетта на пикнике в Малом Трианоне.[17] Для Фелисии оставалось загадкой, почему ее дочь не унаследовала ни ее хрупкое телосложение, ни ее изящные черты лица. Девочка с пухлыми щечками смотрела в объектив без улыбки, некрасиво нахмурив брови.

Порция держалась за руку отца, но Фелисия маникюрными ножницами отрезала изображение своего мужа Чарльза, оставив только его пальцы, на одном из которых четко было видно обручальное кольцо.

На третьей фотографии был Роберт Вейн в роли Гамлета – в пьесе, где они впервые играли вместе, – его волосы были коротко острижены и обесцвечены, а выражение лица вовсе не походило на того мрачного принца, который никак не мог принять важное решение. Робби играл сильного, энергичного, макиавеллиевского Гамлета, отношения которого с Офелией не оставляли сомнений у зрителя; всезнающая публика сразу догадывалась, что они с Фелисией фактически были любовниками, как в жизни, так и на сцене.

– «Я мог бы поведать такую повесть…»,[18] – прошептала Фелисия, глядя на фотографию. Ничто в ее жизни не имело значения – даже ее успех как актрисы – лишь бы Вейн принадлежал ей. Она без колебаний пожертвовала своим браком, оставила дочь, вызвала возмущение своей семьи и Друзей, и все ради него. Желание быть с ним рядом было сильнее ее…

Однако сейчас она была здесь, скрывалась в шикарном заведении доктора Фогеля, где состоятельные и знаменитые люди, страдающие алкоголизмом, обычно восстанавливали свое здоровье после запоев, тогда как всего шесть месяцев назад она с таким воодушевлением ждала возвращения на сцену вместе с ним! «Это будет как в прежние времена, дорогой!» – вспомнила она свои слова, сказанные ему за бутылкой шампанского.

Но все оказалось совсем иначе. Фактически, все было настолько ужасно, что она начала сомневаться, были ли прежние времена действительно так прекрасны. И такие размышления привели к бессонным ночам, пропущенным репликам и к окончательному провалу, когда стоя на сцене, она вдруг с ужасом поняла, что слова роли вылетели у нее из головы полностью, безвозвратно, и нет никакой надежды вспомнить их.

«Так пусть мне даст твой многолетний опыт

Немедленный совет: иначе – видишь? —

Между моим несчастием и мною

Борьбу рассудит этот острый нож…»[19]

Она не могла понять, почему она легко вспомнила свои слова здесь, где они ей были не нужны. Почему, когда она стояла на балконе в Сан-Франциско, в голове у нее была полная пустота. Запоминание роли наизусть было основой актерской игры, тем, над чем ни одна серьезная актриса никогда не задумывалась. Настоящие актрисы могли забыть имена своих детей, любовников, мужей, даже собственное имя, но лишь только раздавалась нужная реплика партнера, как слова их роли приходили им на память без всяких усилий, строчка за строчкой, будто у них в голове работало воспроизводящее запись устройство. Это было так же естественно, как ходить, и когда память подвела Фелисию, она почувствовала себя парализованной; руки и ноги отказались ей повиноваться.

Бедный Робби, кажется, был парализован не менее ее, подумала она – не без некоторого удовлетворения. «Прости, прости! Последний поцелуй – и я спущусь», произнес он, повиснув на перилах балкона, готовый совершить красивый прыжок (свой коронный номер) вниз, на сцену; прыжок с высоты двенадцати футов, который он проделывал легко, как гимнаст или танцовщик балета, паря в воздухе как птица.

«Как, ты уже ушел?» должна была ответить она, но вместо этого онемев, она стояла на балконе, глядя ему в глаза, в которых вдруг отразился ее собственный страх.

У Робби было выражение человека, у которого в полете не раскрылся парашют. Аналогия была абсолютно точной, потому что он не удержался на шатком балконе и упал на сцену тяжело, как мешок с углем, резко вскрикнув от боли, когда, приземлившись, так подвернул ногу, что его пришлось уносить за кулисы.

С балкона Фелисия хорошо видела лицо Робби. Он кусал губы от боли, но его взгляд был устремлен на нее, и даже с такого расстояния она без труда читала в них выражение гнева. От этого ей стало еще хуже, и она начала смеяться истеричным, безудержным, пронзительным смехом, который не смолкал ни на минуту, долетая до самых дальних рядов балкона. Его не мог заглушить даже опустившийся занавес, и Робби, без сомнения, слышал его у себя гримерной. Фелисия не могла остановиться до тех пор, пока Марти Куик, их продюсер и спонсор, с поразительной быстротой не выскочил на платформу позади нее, не схватил ее за руку, не стащил с балкона и не отвесил ей звонкую пощечину – достаточную, чтобы привести ее в чувство.

– Можешь уже прекратить ломать комедию, Лисия, представление окончено, – прорычал он в неожиданно наступившей тишине.

Только потом, когда у нее было время подумать, она поняла, что пощечина Куика была работой эксперта. У него была репутация человека, способного ударить женщину, даже избить ее. Для Фелисии было настоящим шоком увидеть мгновенное выражение удовольствия, мелькнувшее в глазах Марти Куика, когда он ударил ее по щеке.

Она попыталась восстановить в памяти события того ужасного вечера, как она это делала бессчетное количество раз днем, но чаще всего по ночам.

Фелисия сделала вывод – которым она не поделилась с доктором Фогелем, – что если бы Робби не был таким всепрощающим, она не приняла бы дополнительную таблетку – точнее сказать, несколько таблеток. Если бы Робби по крайней мере вышел из себя, говорила она себе, это могло бы разрядить атмосферу, но к тому времени, как они вернулись в отель после краткого визита в больницу, где ему перевязали ногу, он подавил свой гнев, спрятал его так далеко, что внешне он никак не проявлялся. Это его вина, он слишком давил на нее, сказал тогда Робби, хотя Фелисия знала, что он не верит в это; его вина, что он выбрал именно эту пьесу для гастрольной поездки… Он устало сел, вытянув больную ногу, с выражением мученика на лице и мягко сказал:

– Я не хочу, чтобы ты винила в этом себя, но я считаю, что нам надо отменить гастроли.

– Тогда отмени всю эту чертову жизнь! – бросила она и, забрав стакан с виски, ушла в спальню, приготовившись к еще одной бессонной ночи.

Она попудрила лицо – ее любимая пудра от Шанель быстро кончалась, и из-за войны в Европе не было надежды достать еще – расчесала волосы, нанесла на кожу за ухом капельку духов «Скандал» от Скьяпарелли – теперь, когда немцы в Париже, их тоже скоро будет невозможно найти – и сбросила халат.

Считалось, что жизнь в заведении доктора Фогеля протекает в «неформальной» обстановке, но в тех редких случаях, когда Фелисии приходилось встречать других находящихся здесь пациентов (она отказывалась считать их и себя «отдыхающими»), они выглядели так, будто проводили уик-энд на дорогом курорте. Она же предпочитала есть у себя в комнате, радуясь возможности не переодеваться и не пользоваться косметикой.

Она взглянула на свое отражение в высоком антикварном трюмо. Доктор Фогель затрачивал немало усилий и средств, чтобы его состоятельные клиенты чувствовали себя здесь как дома. Фелисии даже нравились ее небольшие уютные комнаты.

Ее отразившаяся в зеркале фигура не занимала Фелисию так, как ее лицо. Она реально оценивала себя. Ей был тридцать один год, а в этом городе, просто наводненном семнадцатилетними блондинками, которые, казалось, всю жизнь проводили на пляже, длинные ноги и пышная грудь были обычным явлением: их обладательницы выстраивались на киностудиях в очередь у столов помощников режиссеров.

– Это город плоти, – объяснял ей Марти Куик в своей обычной грубоватой манере вскоре после ее приезда в Голливуд. – Никогда не забывай, что то, чем обладаешь ты – это красота, талант, шик. На это большой спрос. А титьки и задницы здесь неходовой товар.

Суждения Марти Куика о женской фигуре были похожи на рассуждения первоклассного тренера о скаковых лошадях. Его карьера началась с организации шоу с девочками, и, по мнению большинства людей, занятых в этом бизнесе, он так и не поднялся выше этого. Именно Марти Куик продал Билли Роузу идею водной феерии; он первый поставил кордебалет на роликовые коньки; он показал публике ровно сто красивых девушек («Можете сосчитать!»), каждая из которых была длинноногой красавицей и лично отобрана самим Куиком, хваставшимся, что он никогда не дает девушке работу, пока не переспит с ней.

О, Куик отлично знал девушек – девушек и шоу-бизнес, которые для него были почти синонимами. Кто еще решился бы ввести кордебалет в воздушное шоу? Двадцать девушек в расшитых блестками купальниках танцевали высоко над толпой на платформе, подвешенной к двум дирижаблям. Кто еще мог собрать вместе целую группу врачей и антропологов из крупных университетов, чтобы определить параметры идеальной американки, потом организовать конкурс по всей стране и жениться на той девушке, которая наиболее точно соответствовала этим идеальным размерам? Фелисия Лайл с удовольствием слушала рассказы Куика о себе самом; он сам нравился ей настолько, что она дала ему прозвище «Калибан»,[20] что было шуткой лишь отчасти.

Все же, говорила Фелисия себе, ей нечего стыдиться, даже если она не соответствовала меркам идеальной американской красавицы Куика, с которой он развелся через полгода. Ее ноги были стройными и красивыми; талия была такой тонкой, что трудно было поверить, она уже успела родить ребенка; груди, маленькие по стандартам киноиндустрии, были крепкими, безупречной формы.

Ее тело не имело ни унции лишнего веса. Фелисия любила хорошую еду – могла бесконечно долго питаться устрицами, икрой и пить шампанское, – но, к счастью, не страдала чрезмерным аппетитом. Встав к зеркалу боком, она полюбовалась своими крепкими ягодицами и стройными бедрами. По ее мнению, она обладала всем, чего только мог желать мужчина; непонятно было одно: почему Роберта Вейна ее тело, кажется, больше не интересовало…

Она надела лифчик, пояс с резинками, трусики: все это пахло ароматическими шариками, которые она всегда клала в шкафы с бельем. Ее аккуратность была просто легендарной. Все ее вещи были тщательно завернуты в пахнущую лавандой папиросную бумагу; нижнее белье, которое она должна была надеть утром, всегда было приготовлено с вечера и лежало под кружевной салфеткой. Фелисия обычно тратила день или два, чтобы приучить горничных к своим требованиям, и удивительное дело – слуги просто обожали ее и с удовольствием выполняли любые ее прихоти.

Она надела чулки и проверила, туго ли они натянуты. В прежние времена Робби любил смотреть, как она одевается, и довольно часто прерывал этот процесс, чтобы заняться с ней любовью. В результате они постоянно опаздывали на званые обеды и ужины, так что однажды очень милый человек Гай Дарлинг велел начать обед в ресторане «Айви» без них. Тогда он сказал, что «не собирается портить свой аппетит, пока Робби и Лисия удовлетворяют свой!»

Тогда их влечение друг к другу было известным фактом, о нем много говорили в театральных кругах Лондона. Робби мог заниматься с ней любовью в ее гримуборной или в своей перед началом спектакля; на уик-эндах в деревне они часто уединялись в своей комнате; на людях и наедине они постоянно прикасались друг к другу, так что однажды Гай спросил, не репетируют ли они роль сиамских близнецов. Во время обеда они снимали обувь, и каждый старался под столом дотронуться до ноги другого. Как-то, слегка подвыпив, Фелисия по ошибке погладила ногу Тоби Идена. Последствия были ужасными, потому что он боялся щекотки и уронил бокал с шампанским себе на колени с криком:

– Слушай, Лисия, перестань, ты щупаешь не того парня!

Она подняла руки и надела комбинацию – здесь в Калифорнии было модно ходить полуголыми, но Фелисия придерживалась привычек своей юности, потому что они ей шли. Она не выносила небрежности в одежде; по правде сказать, она не выносила небрежности ни в чем.

Для встречи с Робби она выбрала костюм, который сшили для нее в Париже у Шанель за год до начала войны, когда они с Робби с огромным успехом играли «Антония и Клеопатру» в «Комеди Франсез». Парижане приветствовали их не только как романтических любовников: для них исполнение Шекспира по-английски на сцене старейшего и самого знаменитого театра Франции было символом англо-французской солидарности против Германии. Каждый вечер публика вставала и пела «Марсельезу» и «Боже, храни короля», театр был украшен государственными флагами Франции и Великобритании. Фелисии и Робби аплодировали с таким патриотическим подъемом, что посол Германии в Париже получил от Гитлера выговор за то, что присутствовал на спектакле и послал Фелисии цветы.

После каждого представления устраивался прием. Их принимали Саша Гитри,[21] Морис Шевалье[22] и президент Французской республики; шеф-повар ресторана «Максим» даже назвал блюдо в честь Фелисии. Они с Робби проводили много времени в своем номере в отеле «Ритц», занимаясь любовью; они посетили Пикассо[23] в его студии, завтракали с Кокто[24] у него в саду…

Стоя перед зеркалом в костюме, который она примеряла у Шанель, пока Робби сидел в золоченом кресле и курил, дожидаясь ее, Фелисия чуть не плакала. Ненавистные боши сейчас в Париже; какой-нибудь толстошеий немецкий генерал в монокле, возможно, спит в том самом номере, где они с Робби любили друг друга; бомбы падают на ее любимую Англию, а она не может вспомнить, когда они с Робби в последний раз проводили время после полудня вместе, в объятиях друг друга…

Фелисия сдержала слезы – нельзя портить макияж – и приколола к вороту костюма бриллиантовую брошь – подарок Робби в день, когда они вместе играли «Влюбленных». Она надела на голову большую нарядную шляпу с розовым шифоновым шарфом вокруг тульи, широкие поля которой затеняли ее лицо. Потом она достала шкатулку и вынула серьги с бриллиантами и жемчугом – свои «счастливые» серьги – подаренные дядей Гарри в память о ее первой большой роли у Гая Дарлинга в пьесе «Безумие Мейфер». Она вставила их в уши, последний раз окинула взглядом свое отражение в зеркале и пошла к двери.

Там внизу ее ждал Робби – ждал уже целый час, она намеренно заставила его помучиться. О как она любила его! Это чувство доводило ее до безумия!

Занавес поднимается, сказала она себе. Ей пора на сцену.

Сцена третья

Роберт Вейн был помешан на пунктуальности. Никто не знал этого лучше Фелисии, поэтому когда она сразу не вышла к нему, он сделал вывод, что либо она наказывает его, либо по-прежнему находится во власти безумия. Более вероятно, решил он, что она все же решила наказать его, поскольку ему пришлось ждать ее не в одиночестве, а вместе с доктором Фогелем, который старался осторожно высказать свое возражение против их встречи наедине.

– Видите ли, конфликт еще не разрешен, – объяснил Фогель, задумчиво потирая нос. – Существует вероятность рецидива.

Вейн не решился спорить с медицинским авторитетом, к тому же втайне он был рад, что ему не придется оставаться с Фелисией наедине. Он ходил взад-вперед по комнате, по-прежнему сжимая в руке букет цветов; ему была ненавистна каждая минута ожидания, как будто он напрасно тратил свое драгоценное время, хотя, по правде говоря, ему все равно нечем было заняться.

Гостиная была небольшой, уютной, с элегантной мебелью. Здесь все говорило о Фелисии: ее фотографии в разных ролях рядом с их общей фотографией на стене; ее любимый шерстяной плед – связанный какой-то давно забытой поклонницей, – аккуратно сложенный в шезлонге, чтобы она могла укрывать им ноги, когда пила чай или читала книгу; стопки последних бестселлеров на полу. На стуле лежало начатое вышивание крестом, над которым Фелисия периодически трудилась, чтобы успокоить нервы, но которое, как Пенелопа свой ковер, так и не могла закончить. В комнате слабо пахло духами «Скандал», ароматическими шариками, лавандой и, конечно, цветами, которыми Фелисия всегда окружала себя.

Вместо того, чтобы беседовать с доктором Фогелем, Вейн стал разглядывать цветы. Здесь были карточки от Марти Куика («Держись, Лисия, я сделал ставку на тебя!»), Рэнди и Натали Брукс, Си Кригера, от режиссеров и кинозвезд многих студий и почти от всех ведущих импресарио, но тех, что он сам регулярно присылал ей, нигде не было видно.

– Как ее состояние, доктор? – спросил он Фогеля.

– Как я уже сказал вам, оно улучшается. Вейн вздохнул. Он невзлюбил доктора Фогеля с первого взгляда, и ничто не могло заставить его изменить свое отношение к нему. Вежливый, как все врачи, доктор Фогель явно винил Роберта в том, что случилось с Фелисией, даже не выслушав его версию происшедшего. К тому же Фогель напоминал Вейну плохого актера, играющего роль психиатра, с нарочитым венским акцентом, о котором он временами забывал, аккуратной фрейдовской бородкой, в ворсистом твидовом костюме с замшевыми заплатками на рукавах. Вейну особенно были отвратительны эти заплатки, потому что костюм был абсолютно новым.

Фогель был высоким, худым, сутулым и имел неприятную привычку сопеть, как будто у него был насморк. Он курил большую вересковую трубку, как у Шерлока Холмса – или, точнее, играл ею: вынимал ее из кармана, постукивал ею о край пепельницы, освобождал от пепла с помощью небольшого серебряного инструмента, похожего на миниатюрные щипцы, чистил ее специальным ершиком – и все это он носил в карманах. Вейн решил, что, случись ему играть врача, он сыграл бы его без бороды, обезоруживающе веселым, с проницательным взглядом, чтобы показать публике, что ему известно, даже о чем думают его пациенты.

Такое упражнение Вейн проделывал постоянно, даже не задумываясь об этом – выискивал у людей мелкие характерные черточки, которые он мог бы использовать в своих ролях, или представлял себе, как бы он сыграл каждого из этих людей. Он был в восторге, обнаружив у Марти Куика, например, множество разных качеств, которые он мог использовать – откровенное коварство, нескрываемое удовольствие, с которым тот манипулировал людьми, природное обаяние, позволявшее ему завоевывать расположение человека, даже предавая его. Вейн не пробыл в обществе Куика и нескольких часов, как уже мысленно создал на его основе Ричарда III: с тяжелыми бровями, длинным кривым носом, с приземистой фигурой борца.

Фелисия единственная понимала, что делал Вейн, когда он внезапно проявлял интерес к какому-нибудь на первый взгляд заурядному незнакомцу на улице. Когда она замечала, как он пристально разглядывает шофера такси или внимательно слушает кого-то из гостей за обедом, она бросала быстрый взгляд в сторону этого человека и шептала: – «Этот подойдет для твоего Фальстафа» или «Он похож на Астрова из «Дяди Вани». Она всегда угадывала, что было у него на уме; иногда – когда она была в хорошем настроении – она даже сама потихоньку указывала ему подходящие модели.

– Посмотри на мужчину с печальными глазами и дерзкими усиками, который сидит справа от меня; у него идеальное лицо для Эдгара из «Пляски смерти».[25] А вон у того, видишь, какой нос. Он подошел бы тебе для Мальволио.

Часто собственное поведение Вейна было скопировано с персонажей, которых он играл, как будто грань, отделявшая игру от реальной жизни, была такой тонкой, что он не знал, по какую сторону в данный момент он находится. Фелисия, однако, знала всегда – потому что в пылу их страстной любви она сумела узнать, каков настоящий Роберт Вейн, которого сам Вейн так тщательно скрывал.

– Значит, улучшается, – повторил он слова врача. – Она чувствует себя счастливой? Как она выглядит? Что она думает обо мне?

– Счастье – состояние относительное, – назидательно заметил доктор Фогель, спрятавшись за облаком табачного дыма. Он издал несколько неприятных пыхтящих звуков, прежде чем раскурить трубку. – Вы должны сначала научиться ходить, а уже потом бегать, верно? Здесь мы можем только заложить базис, – произнес он так, будто говорил по-немецки, – для будущего счастья, а не достичь его. А пока мисс Лайл отдыхает. Ей это идет на пользу тем более, что здесь спиртное исключено. И, конечно, никаких стрессов. Однако и то и другое появится, стоит ей выйти отсюда. Что касается ее внешнего вида, то на мой взгляд она выглядит хорошо. Она красивая женщина, даже без всякой косметики.

– Без косметики?

– Она живет здесь очень просто. Мы, конечно, не практикуем возврат к природе, как вы понимаете, но здесь нет необходимости в косметике и модной одежде. Мисс Лайл много отдыхает, принимает воздушные ванны на балконе, читает. Она ежедневно плавает в бассейне, когда там нет других… гостей. – Он повертел трубку в руке, зажег спичку, подержал ее над трубкой, потом передумал и погасил ее. – Настоящая красота не требует ухищрений, – тоном оракула изрек он.

Вейн попытался представить себе, чтобы Фелисия десять дней обходилась без косметики или услуг парикмахера, и не смог. Гай Дарлинг как-то сказал, что случись Фелисии оказаться на борту «Титаника», она, прежде чем сесть в спасательную шлюпку, долго красилась бы и переодевалась в своей каюте. Если она разгуливает по клинике доктора Фогеля ненакрашенная, значит, она больна гораздо серьезнее, чем он предполагал, с тревогой подумал Вейн.

– Она вспоминает обо мне?

Доктор Фогель пожал плечами как нахохлившийся журавль.

– Постоянно. – Скорбное выражение его лица давало понять, что он слышал о Роберте Вейне гораздо чаще, чем ему хотелось.

– А что именно она обо мне говорит?

– Я не могу вам рассказать. Мисс Лайл – моя пациентка, понимаете? Но здесь несомненно присутствует очень сильное чувство. И я бы сказал, несколько… двойственное.

– О ради Бога, доктор, – воскликнул Вейн, – мы все грешим такой раздвоенностью чувств! Она по-прежнему меня любит? Меня интересует только это! – Он сам удивился, как он решился задать подобный вопрос совершенно чужому человеку.

Доктор Фогель, кажется, совсем не удивился. Он спокойно закурил свою трубку.

– Мой дорогой мистер Вейн, – сказал он, – вопрос вовсе не в этом. – Он пристально посмотрел на Вейна сквозь кольцо дыма. – Я думаю, главный вопрос в другом: любите ли вы ее по-прежнему?

– Что за дурацкий вопрос. Конечно, я люблю ее! – закричал Вейн, и это было правдой. Какие бы разногласия ни существовали между ними, несмотря на разочарование и чувство вины, которые омрачали их счастье в Америке, это было единственным, помимо его таланта, в чем он был абсолютно уверен.

Фогель кивнул, будто ждал от Вейна именно такого ответа.

– Достаточно ли вы ее любите, чтобы отказаться играть с ней вместе?

Вейн уставился на Фогеля, как будто тот сошел с ума.

– Почему, черт возьми, я должен это делать?

– Потому что это слишком большое бремя для ваших отношений. Любовники, партнеры, соперники – потому что вы именно соперники, вам ведь это известно: вы оба жаждете внимания, похвалы, лестных отзывов и всего прочего… Вы играете одновременно слишком много ролей.

– Вы не понимаете, доктор Фогель, – сказал Вейн излишне громко, – Фелисия ни за что не откажется играть со мной. В наших отношениях это для нее важнее всего…

Фогель радостно закивал, будто Вейн подтвердил его точку зрения.

– Нет, – сказал он, – я могу понять. А для вас это тоже важнее всего?

Вейн смотрел на Фогеля с такой злобой, что даже не услышал, как открылась дверь. Инстинктом актера он почувствовал появление Фелисии.

– Привет, Лисия, – сказал он, не оборачиваясь. – Мы как раз говорили о тебе.

– Ну, конечно, милый! – По ее тону было видно, что она не представляет себе, чтобы они могли говорить о чем-то другом. – Хотя больше похоже, что вы кричали, судя по тому, что я слышала. Как я выгляжу, Робби, дорогой?

Он повернулся к ней и удивленно заморгал глазами. Он был готов к самому худшему. В конце концов, эта женщина только несколько недель назад пыталась покончить с собой. Однако вот она стоит перед ним, изысканная и прекрасная, как будто собралась войти в зал нью-йоркского ресторана и лишь задержалась на ступенях лестницы на несколько минут, чтобы каждый мог ее увидеть.

Он знал, что должен был бы испытывать радость, облегчение, но вместо этого его охватило уныние. Фелисия жалкая, бледная, изможденная и страдающая пробудила бы в нем беспокойство за нее, но Фелисия, прекрасная, как всегда – даже более прекрасная, чем всегда, если возможно было быть прекраснее – и безупречно одетая, опять показала ему, что между ними ничего не изменилось. Она заставила его пережить этот ужас, поставила его в дурацкое положение, и вот она здесь, само воплощение здоровья и красоты, застыла в дверях, будто в ожидании аплодисментов.

– Ты выглядишь очень хорошо, любовь моя, – сказал он, чувствуя, что не такого комплимента она ждала.

– Спасибо, – холодно поблагодарила она. – Похвала сэра Хьюберта[26] дорогого стоит. Я думаю, правилами этого заведения тебе не возбраняется поцеловать меня, Робби.

– Конечно. – Вейн приблизился к ней, держа букет цветов перед собой как щит, и поцеловал ее в щеку. Теперь, когда он был совсем близко, он разглядел знакомые признаки напряжения – страх в глубине ее глаз, жилку на шее за ухом, которая всегда подергивалась, когда Фелисия бывала расстроена, легкое дрожание губ, которое большинство мужчин находили сексуальным, но он-то знал, что это все от нервов. Вейн почувствовал, как в нем растет злость на всезнайку Фогеля. Если Фогель считает, что Фелисия отдохнула и расслабилась, то, значит, он ничего не понял. Она просто разыграла спектакль, чтобы убедить его в том, что ей стало лучше. Уж кто-кто, а Вейн отлично знал, как хороша она бывала в таких ролях – он ведь сотни раз выходил вместе с ней на сцену. Она актриса, Фогель! Лучше, чем ты можешь себе представить. Самая лучшая!

Он презирал себя за то, что испортил ей спектакль – потому что это был, без сомнения, хорошо поставленный спектакль, с импровизированным диалогом, который не пошел, потому что он неверно подал свою реплику. Он вздохнул, положил цветы и, обняв ее, нежно поцеловал в губы.

– Ты выглядишь очаровательно как никогда, дорогая, – сказал он, вложив в эти слова как можно больше чувства. – Боже, как я скучал по тебе!

– Вот так-то лучше. – Она грациозно опустилась на диван и показала ему на подушку рядом с собой. Доктор Фогель остался стоять, сведенный на время до положения статиста. – Ну а теперь расскажи мне, чем ты занимаешься.

Он послушно сел рядом с ней. Поджав под себя ноги, так что стали видны ее колени, Фелисия удобно устроилась на диване, безупречно играя роль искусительницы. Вейн был готов аплодировать ее игре, и вместе с тем весь этот спектакль вызывал у него отвращение. Ну что ж, сказал он себе, чудесных исцелений не бывает. Фелисия была тем, кто она есть, – и он тоже.

– Особенно ничем, – сказал он. – Хандрю. Обедаю чаще у Бруксов – они шлют тебе свои наилучшие пожелания. Знаешь, я наелся авокадо на всю оставшуюся жизнь. А как у тебя дела?

– Я божественно провожу здесь время. Мы так мило болтаем, не правда ли, доктор?

Фогель улыбнулся и кивнул. Фелисия открыла пачку сигарет и подождала, пока Вейн достанет зажигалку, даст ей прикурить и закурит сам.

– Садовник-японец кланяется мне каждое утро и спрашивает про «мисси Райл», – сказал Вейн. – Или по крайней мере мне кажется, что он это говорит. Я думаю, он тоже скучает по тебе.

Она засмеялась.

– Милый мистер Фудзита. Такой приятный маленький человечек, все время кланяется и говорит нараспев, как хорист из оперы «Микадо».[27] – Она широко улыбнулась доктору Фогелю, как бы вовлекая его в разговор.

– Рэнди говорит, что он, наверное, шпион. Натали уволила своего японского садовника и наняла мексиканца.

– Как это нехорошо с ее стороны! Я не верю, что человек, который так хорошо ухаживает за цветами, как мистер Фудзита, может быть шпионом. И зачем кому-то в Токио шпионить за нами? Или за Натали, я тебя спрашиваю? Есть какая-нибудь работа на горизонте? Вейн покачал головой.

– Я завтракал с Аароном Даймондом, но он не сказал ничего обнадеживающего. В городе все говорят, что ты переутомилась и отдыхаешь, но ты же знаешь эти студии.

– Ну, я была переутомлена. Теперь я отдохнула и готова опять начать работу. Не так ли, доктор?

Вейн взглянул на доктора Фогеля, который едва заметно покачал головой, рассыпав при этом пепел на свой твидовый жилет. Этой темы определенно нельзя было касаться, потому что весь город был наводнен всевозможными слухами от попытки самоубийства до ссоры влюбленных по законам классического треугольника в составе самого Вейна, Лисии и Марти Куика. Некоторые шепотом говорили, что Фелисия – алкоголичка, другие – что Вейн избил ее так сильно, что ей понадобилась пластическая операция, третьи – что она застала Вейна с другой женщиной и попыталась убить его. Поэтому, несмотря на премию киноакадемии, Фелисия оставалась безработной, да и сам Вейн тоже.

– Не стоит спешить, дорогая, – быстро сказал он и заметил, что доктор Фогель одобрительно закивал как суфлер из своей будки. – Я получил несколько предложений, но это все весьма посредственные роли, к сожалению. Последняя из них – роль надменного английского лорда, у которого молодая, красивая жена. Они попадают в руки Эрола Флинна в роли пирата, и он влюбляется в мою жену. Меня убивают на дуэли, а красавица, естественно, достается Эролу. Я сейчас обдумываю это предложение.

– Надеюсь, ты шутишь.

– Нет, вполне серьезно. Это самое лучшее, что Аарон мог для меня найти, так что можешь себе представить, каковы остальные предложения. У меня будет несколько неплохих сцен, где я буду изображать высокомерного аристократа, а ты же знаешь, что мне всегда удаются роли щеголей.

Он вынул воображаемую табакерку из рукава, взял щепотку табака, изобразил, что подносит к глазам монокль, и окинул доктора Фогеля презрительным взглядом. Фелисия зааплодировала.

– Эрол будет, конечно, бегать голым по пояс, и ему достанется весь хороший текст, – сказал Вейн. – Однако нищие не могут быть слишком разборчивыми.

– Но мы же не нищие, дорогой?

– Почти нищие. После того… что случилось в Сан-Франциско, Марти Куик упорхнул той же ночью – улетел в Нью-Йорк ставить свое очередное шоу с титьками и задницами, излечившись на время от своей фатальной страсти к классическому театру – оставив нас, любовь моя, по уши в долгах. Нет, моя дорогая, деньги нам очень нужны, и если я должен сыграть плохого парня в пиратской мелодраме, так тому и быть.

– Бедный мой Робби. – Она похлопала его по руке. – А как твоя нога? Что там было?

– Ничего страшного. Растяжение. Я уже почти не хромаю. Слава Богу, что это был не перелом.

Она опять похлопала его по руке.

– Я так и не знаю, что на меня тогда нашло. Это выражение на твоем лице! А потом, когда ты сорвался и упал – я подумала, мой Бог, Робби не может упасть…

Он поднял бровь.

– Я не упал.

– Ну, конечно, упал.

– Лисия, разве ты не поняла? Я разжал руки! Это был единственный способ заставить их опустить этот чертов занавес. Я подумал, что ситуацию уже ничем не поправишь, остается только устроить несчастный случай. Поэтому я разжал руки и полетел вниз.

Фелисия сняла шляпу, наклонилась и, обняв Вейна, поцеловала его.

– Милый Робби! А я думала, что ты так рассердился на меня, что потерял равновесие.

– Ну я действительно сердился на тебя, Лисия. Если хочешь знать, был просто вне себя от гнева.

Она теснее прижалась к нему, не обращая внимания на доктора Фогеля, будто тот был частью декорации. Вейн почувствовал смущение. Юбка у Фелисии задралась, обнажив верх одного чулка вместе с резинкой и несколько дюймов бледной кожи. Фогель – врач, говорил себе Вейн, человеческое тело – его профессия. Он осматривал Фелисию, когда она только прибыла в клинику, прикладывал стетоскоп к ее голой груди. Вид небольшого участка открытого бедра Фелисии это мелочь по сравнению с тем, что Фогель уже видел. Все же Вейну было неловко, как будто он участвовал в низкопробном порнографическом спектакле, где доктор Фогель со своей дурацкой трубкой выступал в роли зрителя.

Вейн попытался немного отстраниться, но он уже был прижат к краю дивана, а Фелисия дюйм за дюймом все придвигалась к нему, пока ее рука не легла ему на талию. Он почувствовал, как ее пальцы щекочут его бок, играя с пуговицами на его подтяжках – «помочах», как их называют американцы.

– Ты мог разбиться, мой бедный Робби, – прошептала она низким грудным голосом.

– В тот момент я об этом не думал, – сказал он. Он предполагал лишь изобразить несчастный случай и притвориться, что ушибся, и был удивлен, когда приземлился так неудачно, что по-настоящему вскрикнул от боли. Театр был чем-то сродни войне – он требовал мужества, ловкости, дисциплины, а иногда и отчаянных поступков, риска. Одного взгляда в лицо Фелисии тогда было достаточно, чтобы он понял, что игра окончена и единственный способ спасти ее репутацию – их репутацию – инсценировать несчастный случай.

– Это был такой мужественный поступок. И ты совершил его ради меня! – Она поцеловала его в щеку. – Я люблю тебя, Робби, милый. Ты ведь знаешь об этом, правда?

– Знаю.

– Я вела себя как эгоистичная дура, верно? Нет-нет, это правда, не возражай.

Он пожал плечами, но на самом деле он и не собирался возражать. За последние несколько месяцев Фелисия действительно превратила его жизнь в кошмар своим плохим настроением, ссорами, непрофессиональным поведением на сцене, отказом принимать в расчет напряжение, в котором он находился. Вейн непосредственно взял на себя всю ответственность за постановку: за участвовавших в ней актеров, небольшую армию работников сцены и техников, три контейнера с декорациями и костюмами. Они кочевали из города в город по Соединенным Штатам, получая в награду лишь полупустые залы и обидные отзывы в прессе, постепенно проедая все свои сбережения.

– Это провал, признайся, приятель, – с клинической точностью поставил диагноз Марти Куик в Чикаго, в самом начале их турне. Он посоветовал отменить гастроли, но Вейн упрямо возражал и, как оказалось, напрасно. Проработав всю ночь, он сократил пьесу, завершив ее словами умирающей Джульетты, как это часто делали постановщики викторианской эпохи – выбросив почти две сотни строк и моральный урок, который, по замыслу Шекспира, должны были извлечь и зрители – и согласился с предложением Куика одеть Фелисию в неприлично прозрачную ночную рубашку в сцене в спальне, где она прощается с Ромео.

Но это не помогло. Публика по-прежнему смеялась в неподходящие моменты, невнимательно слушала длинные монологи и рано покидала зал, чтобы успеть на поезд или автобус. Не хватало какой-то искры или, возможно, идея самоубийства во имя любви казалась людям абсурдной, когда в мире шла война.

– Дерьмо, – заявил Марти Куик, очевидно, не знавший сюжет пьесы, на генеральной репетиции. – Ромео – придурок, заколовший себя из-за девчонки! Было бы из-за чего. Нашел бы себе другую: они все устроены одинаково.

– Ты прощаешь меня? – заглядывая ему в глаза, спросила наконец Фелисия. Она взяла его руку в свои и всем своим видом изображала ласковую кошечку. Вейн почувствовал, что скользит по привычной наклонной плоскости. И хотя он любил ее, он не простил – не мог простить ее, – но в присутствии доктора Фогеля в этом нельзя было признаться.

В прежние времена их ссоры заканчивались необузданными приступами страстного секса, после чего наступало примирение. Теперь ссоры приводили просто к взаимному опустошению, падению без взлета.

– Ничего страшного, дорогая, – успокаивающим тоном сказал он, чувствуя, как ее рука все крепче сжимает его руку, так что ногти впиваются ему в кожу. Это было не самое великодушное прощение, но другого он предложить не мог.

– Спасибо, любимый. – Она сильнее сжала его руку. – Мне очень жаль, что мы провалились, но теперь этот кошмар кончился, правда? Ты будешь сниматься в своей пиратской картине. Я тоже найду что-нибудь. Продержимся, верно?

– Конечно, продержимся, дорогая, – сказал он. – Главное – чтобы ты скорее вернулась домой.

Само это слово вызывало в нем острую боль как нож в сердце. «Дом» для него – это дубы и розы в саду, а не пальмы и бугенвиллии; влажный туман над улицей Хеймаркет, а не яркое солнце над бульварами Голливуд и Вайн; терпеливые люди, стоящие в очереди за билетами на Шекспира, а не те, что считают «Ромео и Джульетту» слишком затянутой, слишком романтичной или просто откровенно глупой пьесой. «Дом» – это Англия, и он страстно хотел оказаться там – фактически, он жалел, что приехал в Америку.

– Мы справимся, Лисия, сердце мое, – успокоил он ее. – Снимемся в паре картин – заработаем достаточно денег и начнем расплачиваться с долгами.

– О Боже, – простонала Фелисия. – Деньги. Как я ненавижу говорить о них!

Совершенно верно, подумал Вейн. Отношение Фелисии к деньгам было чисто аристократическим – она была расточительна и считала, что Господь не оставит ее без средств к существованию.

Вейн обвинял себя в том, что не пытался контролировать ее расходы, но обычно он даже не решался заговорить с ней об этом. У них и без того было много других поводов для споров.

– А этот номер… – она в отчаянии обвела взглядом комнату, как будто лично платила за каждый предмет обстановки, – должно быть, стоит целое состояние!

Вейн с удовлетворением отметил испуганное выражение, появившееся на бледном лице доктора Фогеля.

– Не беспокойся, родная, – сказал он. – Честно сказать, Рэнди Брукс обещал помощь, если понадобится.

На глаза Фелисии навернулись слезы.

– О какой милый, милый человек! Как любезно! Какой замечательный жест! Мы должны что-нибудь для него сделать, Робби, дорогой. – Она на минуту задумалась. – Я знаю, что мы сделаем. Мы устроим вечеринку.

Фелисия оживилась, ее глаза засияли сквозь слезы, на щеках появился естественный румянец.

– Мы пригласим всех наших друзей, хорошо? Устроим настоящий праздник. Поставим на лужайке полосатую палатку, зажжем свечи, а мистер Фудзита приготовит букеты цветов. О Робби, я не танцевала целую вечность! А в бассейне непременно должны плавать цветы. Интересно, мистер Фудзита сможет найти кувшинки… – Она перевела дух. – И милый доктор Фогель с женой должен прийти. Обещайте, что придете, доктор!

Нервно улыбнувшись, Фогель медленно кивнул.

– Мы с миссис Фогель будем в восторге, – сказал он. – Миссис Фогель обожает танцевать.

Вейна подмывало заметить, что устраивать дорогостоящую вечеринку – несколько странный способ выразить благодарность человеку, который только что оплатил за тебя счет из больницы, но, поразмыслив, он решил, что Рэнди Брукс будет счастлив стать почетным гостем и центром внимания. К тому же предложение Фелисии было не таким уж плохим. Эта вечеринка покажет всему миру, что они по-прежнему вместе и все еще платежеспособны. В светской жизни Голливуда атака была лучшей формой обороны. В самом деле, решил он, пожалуй, это самое разумное, что они могли сделать – особенно, если Фелисия все это выдержит.

Конечно, трудно сказать, как они будут за все расплачиваться, подумал Вейн, но он тоже заразился беспечным оптимизмом Фелисии. Так бывало уже не раз – он видел трудности там, где она ничего не замечала; ее энтузиазм был огромным, страстным и заразительным. Где бы я был без нее? – спрашивал он себя.

– Это поистине замечательная идея, – с воодушевлением сказал он. – Если тебе это, конечно, не повредит. – И он взглянул на доктора, ища у него поддержки.

Вейну хотелось верить, что Фелисия вылечилась, что они снова будут любить друг друга, как в прежние дни, что эта вечеринка будет иметь грандиозный успех. Ему необходимо было в это верить, и он поверил.

Он взглянул на Фелисию, как всегда бессильный перед такой красотой. Он лучше, чем кто либо другой, знал, как она любит его. Он был ее жизнью – это были не пустые слова, которые она часто повторяла, она действительно это чувствовала, даже когда бывала в скверном настроении и намеренно старалась отравить ему жизнь. Там, где дело касалось любви, Вейн всегда был у нее в долгу и, как всякий должник, испытывал смешанное чувство вины и недовольства собой из опасения, что может оказаться несостоятельным полностью вернуть то, что ему дали в долг.

– Я справлюсь, дорогой, – с чувством сказала она, сияя глазами. – Не так: ли, доктор Фогель? Я никогда не чувствовала себя лучше.

Фогель с, некоторым сомнением взглянул на нее.

– Удовольствия полезны для здоровья, так ведь? – сказал он, будто пытался убедить самого себя. – Я не вижу в этом вреда.

– Вот видишь, дорогой! Но я не могу руководить подготовкой отсюда. Мне надо вернуться домой.

«Так вот где собака зарыта», – подумал Вейн, засомневавшись, не придумала ли Фелисия эту затею с вечеринкой, чтобы вынудить доктора Фогеля отпустить ее. Она была способна на такое – она вообще на все была способна, если очень хотела чего-то добиться.

Фогель, вероятно, поверил, что этот честолюбивый план был признаком душевного здоровья. Но Вейн слишком много играл в кино и театре, чтобы в это поверить. Люди в шоу-бизнесе часто затевали грандиозные, сложные предприятия просто для того, чтобы уйти от проблем и хаоса своей личной жизни. Он сам так поступил с постановкой «Ромео и Джульетты» и подозревал, что Фелисия сейчас делает то же самое.

Все-таки где-то в глубине души он хотел, чтобы Фелисия вернулась домой. Пусть временами счастье покидало их, но они принадлежали друг другу, и это было главное.

Вейн знал свою роль. Он взял обе ее руки в свои и сжал их, глядя при этом ей в глаза – в них он увидел сейчас откровенную, отчаянную мольбу, – и сказал:

– Конечно, ты вернешься домой, родная. Сегодня же! Вы ведь не возражаете, доктор?

Фогель кивнул, вероятно, немного озадаченный тем, как быстро развиваются события. Почему бы и нет? Два великих актера только что безупречно разыграли перед ним сцену примирения. Лицо Фелисии сияло счастьем, ее глаза излучали любовь и страстное желание, две слезинки медленно катились по щеке, губы приоткрылись будто в ожидании поцелуя.

Вейн почувствовал, как часто бывало, когда он был с Фелисией, как стирается тонкая грань между актерской игрой и реальной жизнью. Иногда он не знал, играет ли он любовную сцену с ней или действительно занимается с ней любовью. Ему было мучительно сознавать, что часто он не мог заметить разницу.

Его жизнь была игрой, а игра – его жизнью. В нем не было границы, отделяющей актера от человека.

– Конечно, Робби – великий актер и может с успехом сыграть кого угодно, – сказал однажды Гай Дарлинг, устав выслушивать похвалы своему более молодому собрату, – но одну роль он так и не научился играть – самого себя.

Ну сегодня он превзошел себя, играя эту роль, сказал себе Вейн. Он точно знал все свои реплики.

– Ты нужна мне; я люблю тебя, – произнес он уверенным низким голосом. – Я хочу, чтобы ты была дома, рядом со мной, всегда.

Фелисия тоже знала свои реплики.

– Я больше никогда не покину тебя, Робби, – сказала она. – Обещаю.

Они обнялись, повернувшись лицом к доктору Фогелю, будто ожидая аплодисментов.

Сцена четвертая

Фелисия лежала, вытянувшись, в шезлонге возле бассейна, старательно скрываясь от солнца под полосатым пляжным зонтиком. Она никогда не загорала, как это любили делать местные жители: загар, купальные костюмы, пляжи, яхты и постоянное пребывание на солнце были не для нее. Когда на студии ей предложили позировать для обычных рекламных снимков в купальнике, она отказалась. Когда они стали настаивать, она позвонила Аарону Даймонду, который прервал свою еженедельную игру в гольф и прямо в спортивных брюках и кашемировом пуловере приехал на студию, чтобы сразиться с самим Лео Стоуном на его территории – в роскошном кабинете Стоуна с бело-золотым столом длиной в пятнадцать футов, знаменитым белым кожаным диваном и расставленными вдоль стены двадцатью «Оскарами», полученными студией за лучшие фильмы прошлых лет.

– Если тебе нужна полуголая красотка, пошли своего чертова фотографа в Нью-Йорк в стриптиз-бар! – возмущенно закричал Даймонд. – А здесь перед тобой актриса, понятно?!

Стоун, который никогда никому не уступал и который собственными руками вышвырнул из своего кабинета не одного крупного импресарио, сдался перед натиском тщедушного агента Фелисии, и ее сфотографировали в вечернем туалете.

Рэнди Брукс сидел рядом с шезлонгом с блокнотом и карандашом в руках, составляя список гостей на вечеринку, которая устраивалась в его честь. Невозможно не любить Рэнди, думала Фелисия. Иметь его при себе было все равно, что иметь cavaliere servante[28] или заботливого старшего брата. К тому же у нее с Бруксом были общие интересы: антиквариат, хорошая мебель и искусство. У Брукса был утонченный вкус и развитое чувство прекрасного – он отлично чувствовал цвет и фактуру, весьма редкая способность у мужчины, и хорошо разбирался в моде.

Рэнди по-настоящему боготворил Робби, что было тоже не характерно для Голливуда, где на театральных актеров – особенно английских – смотрели подозрительно и враждебно. Робби считали зазнайкой, с презрением относящимся к тем ценностям, которыми здесь жили все, незваным гостем. Тот факт, что он добился успеха в первом же своем голливудском фильме и лишь по случайности не получил «Оскара», вызывал еще большую неприязнь к нему в кинобизнесе – особенно из-за того, что ему, казалось, было на это наплевать.

В данный момент Робби ходил взад-вперед по лужайке, репетируя свою роль из пиратской мелодрамы. Для актера его таланта задача была слишком простой, не требовавшей почти никакой подготовки, но для него не существовало понятия «незначительная роль». Он уже раз десять менял грим, стараясь превратить свой нос в узкий, аристократический; побрил и обесцветил свои густые брови, сделал себе острый подбородок, истратив на это килограммы воска и бессчетное количество гримировального лака. Когда он наконец закончил, его лицо приобрело поразительное сходство с лицом Рэнди Брукса.

Если Брукс и заметил это сходство, то не подал виду.

– Тебе надо пригласить Луэллу и Гедду, – сказал он Фелисии.

– Робби ненавидит репортеров отдела светской хроники. К тому же они обе писали о нас такие ужасные вещи.

– Они напишут что-нибудь еще более ужасное, если ты их не пригласишь. Поверь моему опыту.

– Ну хорошо. – Фелисия вздохнула, сожалея, что она не в Англии. Там она могла бы пригласить Гая Дарлинга, и милого Ноэля, и Тоби Идена, и Филипа Чагрина вместо Луэллы Парсонс и Гедды Хоппер и всей этой толпы отвратительных людей, которых Робби презирает. – Ты записал Марти Куика? – спросила она.

Брукс приподнял солнечные очки и сдвинул их почти на затылок.

– Он в Нью-Йорке, ставит свое глупое шоу в Уинтер-Гарден. «Звездный салют Марти Куика в честь американских женщин», я думаю. Бетси Росс на высоких каблуках и набедренной повязке вышивает знамя, а сто девушек в форме ополченцев задирают ножки…

– Он приедет, если я его попрошу.

– Я думал, вы с Робби по горло сыты Марти?

– Робби не держит на него зла. А что касается меня, то я всегда находила Марти… интересным.

– Интересным? Марти? Да он же гангстер. Он – Аль Капоне шоу-бизнеса! О черт, не пойми меня превратно, мне он самому нравится. Знаешь, это Марти впервые выпустил меня на сцену – в эстрадном номере в баре со стриптизом, которым он тогда владел. – Брукс засмеялся. – «Заставь их сидеть на месте, пока девочки переодеваются, парень, вот все, что от тебя требуется», – сказал он мне. И я это сделал. В те времена он сам у себя работал вышибалой. Ему нравилось вышвыривать за дверь пьяных, разнимать дерущихся, заставлять девушек работать. – Как дела у вас с Робби? – неожиданно спросил Брукс, меняя тему разговора.

– Прекрасно, – коротко ответила Фелисия, подняв бровь. Интересно, что рассказал ему Робби и насколько откровенно.

В какой-то мере это было правдой – хотя она не переставала задавать себе вопрос, связано ли это с таблетками, которые прописал ей доктор Фогель. Она принимала одну перед сном и еще одну в течение дня, чтобы успокоить нервы, а между приемами жила в каком-то оцепенении, лишь временами впадая в панику при мысли, как она будет жить, когда перестанет принимать лекарство – она ведь не могла принимать таблетки во время работы, которую ей скоро предстояло возобновить.

Даже войну она воспринимала как нечто далекое; лекарство, к счастью, ослабляло боль, иначе она вряд ли смогла бы пережить известия о тех событиях, которые происходили в Англии. Порция, по крайней мере, находилась в деревне, далеко от столицы, где продолжались бомбардировки, хотя это было слабым утешением, потому что здесь все считали, что немцы непременно высадятся в Англии.

Ночи казались ей бесконечными. Она видела, что Робби, будто чувствуя за собой какую-то вину и считая, что она «не готова», а так же сам страдая от усталости, избегал физической близости и обращался с ней как с каким-то хрупким предметом. Секс, который раньше был такой важной частью их отношений, уже давно перестал быть таковым; если говорить откровенно, он отошел на второй план, уступив место работе. То, что когда-то удерживало их вместе, теперь разъединило их, но ни один не решался заговорить об этом, опасаясь то ли того, к чему это может привести, то ли того, что еще может выплыть наружу. Фелисии иногда мучительно хотелось его, но из гордости и страха она не решалась попросить об этом. Страдал ли он так же, как она? Если да, то он не подавал вида. Временами она думала, не была ли их совместная игра на сцене заменой секса – пусть даже не приносящего радости, – но сейчас Робби не принадлежал ей ни в постели, ни на сцене.

Днем она чувствовала себя гораздо лучше; ей почти удавалось убедить себя, что она счастлива. Робби был занят своей ролью; она занималась организацией вечеринки. Она вставала поздно, завтракала в постели, как делала это всегда, когда не снималась в кино, потому что ее распорядок дня был полностью подчинен работе в театре: тогда она редко ложилась спать раньше полуночи.

Она до сих пор ощущала запах грима и цветов, чувствовала человеческое тепло тысячи зрителей, которые как завороженные сидели в зале в течение трех часов… Каждый вечер она воображала, что только что вернулась домой из театра, а утром просыпалась совершенно разбитая, не уверенная, что вообще спала ночью, готовясь к новому спектаклю, и только потом осознавала, что никакого спектакля не было.

И все же у нее с Робби были прекрасные отношения, считала она – но только до того момента, пока не начинала думать о прошлом. Робби был внимателен, заботлив, но обращался с ней с преувеличенной осторожностью, что было, как она догадывалась, результатом полученного от Фогеля указания. Фогель предупреждал и ее, что не стоит сразу ждать слишком многого от жизни, следует избегать, как он сказал, «стрессовых ситуаций» (но как их избегать, он так и не объяснил) и воздерживаться от употребления алкоголя. Фелисия старалась: не пила за ленчем, что было самое важное, один коктейль перед обедом и не более одного бокала вина за обедом. Она не слишком скучала без выпивки – гораздо меньше, чем без множества других вещей.

У нее за спиной раздалось осторожное покашливание: это пришла горничная с почтой на серебряном подносе. Фелисии потребовалась не одна неделя, чтобы вышколить эту чернокожую особу, которую, по ее мнению, безнадежно избаловали прежние хозяева. Их, очевидно, устраивало, когда почта горой лежала на столике в прихожей.

– Спасибо, Марвелла, – сказала она; первое правило воспитать хорошую прислугу – быть с ней вежливым. Ни одно письмо не заинтересовало Фелисию, поэтому она сразу же отложила их в сторону. – Мы будем пить чай здесь, сейчас.

Марвелла кивнула; ее лицо при этом осталось непроницаемым. Было бы ошибкой пытаться понять, о чем думают слуги, предупреждал ее отец, который сам по много месяцев не платил своим слугам.

– Неважно, о чем они думают, если они делают то, что им велят; а они делают то, что им велят, только пока ты не обращаешь внимания на то, о чем они думают.

Фелисия закрыла глаза и мысленно представила себе своего отца. В жаркий день он удобно устраивался в парусиновом кресле в тени баобаба, не спеша потягивал чай и смотрел вдаль в ожидании работы – или, вероятно, размышлял, как он часто это делал, о странном повороте судьбы, которая забросила его и мать Фелисии после вихря светской жизни Лондона в далекую Кению, чтобы здесь разлучить их.

Жизнь не ожесточила его – человек, награжденный «Военным крестом»[29] и переживший вторую битву при Сомме, радовался, что вообще остался в живых – но иногда он был задумчив и печален, не в силах понять, в какой момент и что сломалось в его жизни, и почему.

Фелисия открыла глаза и увидела Робби, с улыбкой стоящего рядом с ней.

– Милостивая государыня, – процедил он сквозь зубы, изобразив аристократическую улыбку. Он посмотрел на нее через воображаемую подзорную трубу, потом наклонился и поцеловал ей руку. – Боже, как мне хочется, чтобы ты играла мою невесту в этой проклятой картине, а не эта маленькая потаскушка, которая училась драматическому искусству, изображая удовольствие на белом диване Лео Стоуна. Как часто ему приходится менять на нем обивку, как ты думаешь, Рэнди?

Рэнди засмеялся.

– Он каждый год получает новый диван, любезно предоставляемый бутафорским цехом студии. Пружины выходят из строя раньше кожи. Лео – крупный мужчина.

Фелисия уже не один день с грустью думала о том, что она не играет с Робби в его фильме – не потому что ей хотелось получить роль красивой, соблазнительной новобрачной, которая с первого взгляда влюбляется в Эрола Флинна. Но ей было неприятно, что Робби снимается в фильме с какой-то грудастой голливудской блондинкой.

Фелисии было известно все о «ННВД» – традиции Голливуда, выражавшейся девизом: «На натуре все дозволено». Марк Стронг, исполнитель главной мужской роли в фильме, за который она получила «Оскара», хотел воспользоваться ею в гостинице в Вакавилле, где жили исполнители главных ролей.

– Я всегда трахаюсь с каждой своей партнершей, – заявил он, пытаясь протиснуться в дверь ее номера. – Это практически записано в моем чертовом контракте. Спроси Аарона Даймонда. Спроси кого хочешь!

Она смерила его таким взглядом, который испепелил бы всякого, только не голливудскую кинозвезду с расстегнутой ширинкой.

– Ну а вот с этой ты трахаться не будешь.

– Ого, – произнес Стронг, выпрямившись в дверях во весь свой почти двухметровый рост. – Значит, у вас в Англии тоже знают это слово?

Робби устало опустился на стул и тяжело вздохнул.

– Почему так бывает, – спросил он, – что глупые роли, за которые берешься ради денег, всегда труднее играть, чем хорошие?

– Потому что ты выше их, – твердо заявил Брукс. – Ты должен играть что-то более серьезное. Короля Лира, например. Вот это роль!

Вейн равнодушно отмахнулся.

– Лир слишком прост, – сказал он. – Он обыкновенный глупый старый хрыч и, как все мы, эгоист, упрямо пытающийся настоять на своем. Единственная сложность этой роли – найти подходящую Корделию. Она должна быть легкой как перышко, понимаешь, ведь тебе придется поднимать ее на руки в конце пьесы после трех часов работы на сцене.

Вид накрытого к чаю стола всегда поднимал у Фелисии настроение – особенно если он был накрыт по всем правилам. В жизни были вещи, которые непременно нужно было делать хорошо, и сервировка чайного стола была одной из них. Фелисия с удовлетворением посмотрела на поднос. Ей было стыдно, что она совершенно разленилась.

Каждый день она давала себе слово, что серьезно займется делом, встретится с Аароном Даймондом и попросит найти для нее роль, пусть даже небольшую и неинтересную, или обсудит с Робби его планы и назначит наконец реальный срок их возвращения домой. Но каждый день она откладывала решение этих проблем; вместо этого она отправлялась по антикварным магазинам с Рэнди Бруксом или дремала в саду после чая, или безуспешно пыталась прочитать хоть один бестселлер из тех, что она дюжинами покупала в книжном магазине Беверли-Хиллз и которые откладывала и забывала о них, едва дочитав первую главу.

Она взяла стопку писем и протянула их Робби. Обычно они не интересовали его, если только среди них не было писем из Англии. Он быстро просмотрел почту, выбрал одно письмо в простом белом конверте и распечатал его. На его лице появилось взволнованное выражение, которое Фелисия не могла не заметить.

– Ага! – закричал он, хлопнув сложенным листом бумаги по своей ладони. – Я получил его!

Рэнди Брукс улыбнулся.

– Без шуток? – спросил он. – Это великолепно! Когда ты начинаешь?

– Немедленно. Я могу совмещать со съемками; во всяком случае могу выделить несколько часов в неделю. У меня не такая большая роль, как у Эрола.

– О чем это ты, дорогой? – спросила Фелисия, стараясь не выглядеть слишком любопытной.

В последнее время у нее все чаще появлялось ощущение, что от нее многое держат в секрете.

Робби выглядел слегка сконфуженным – насколько это было возможно в гриме, имея наклеенный нос и подбородок и мушку на одной щеке.

– А мне кажется, я говорил тебе об этом, – сказал он. – Я подал заявление на курсы летчиков. Оказалось, что по состоянию здоровья я подхожу – я очень рассчитывал, что меня примут. Теперь я могу приступить к занятиям.

Фелисия изумленно уставилась на него. Воздушные перелеты, как ему было хорошо известно, были в числе тех вещей, которые она ненавидела и которых ужасно боялась. Она летала самолетом, только когда не было другого выбора, и это всегда было для нее суровым испытанием. Она соглашалась, только если Робби сидел с ней рядом и держал ее за руку. Из-за того, что они не были женаты, это требование создало множество проблем, когда киностудия организовала ей поездку по Соединенным Штатам с рекламой ее последнего фильма. Фелисия наотрез отказалась лететь без Робби, а отдел по связям с общественностью в столь же резкой форме запретил ему сопровождать ее – в конечном итоге этот замкнутый круг разорвал Лео Стоун, который уговорил Робби садиться в самолет и покидать его отдельно от Фелисии, чтобы их не смогли сфотографировать вместе на ступеньках трапа.

Она ни за что не позволит Робби летать одному. Если произойдет авария, они погибнут вместе, держась за руки. То, что Робби намеревался не только летать без нее, но еще и стать летчиком, было так же пугающе и необъяснимо, как если бы он заявил, что собирается подняться на Эверест.

– Ты, наверное, меня разыгрываешь, – сердито сказала она. – Никогда не слышала такой глупой шутки!

Робби и Брукс быстро и взволнованно переглянулись.

– Сердце мое, – ласково сказал Робби, – летать гораздо менее рискованно, чем вести машину по бульвару Сансет.

– Не говори глупостей! Машины не падают с неба. Это безумие, Робби! Если тебе нужно хобби, играй в гольф, ради Бога. Почему ты решил, что должен научиться летать?

Он закурил и задумчиво посмотрел в пространство. На его лице появилось неопределенное выражение: странное сочетание упрямства и смущения человека, которого уличили во лжи.

– Лисия, – тихо сказал он, – я слишком стар для пехоты.

– Ну, конечно, дорогой, но какое это имеет значение?

– Если я смогу получить удостоверение летчика, Лисия, у меня появится шанс попасть в английскую авиацию. Я не думаю, что меня посадят на истребитель; эта работа не подходит для актера, когда ему уже за тридцать, но из меня может получиться неплохой пилот бомбардировщика.

– Бомбардировщика? О чем ты говоришь?

– Я встречался с нашим консулом здесь, в Лос-Анджелесе. Он велел мне не лезть на рожон – лучшее, что я могу сделать для Англии – продолжать сниматься в американских фильмах. Но разве могу я отсиживаться здесь всю войну, как ты думаешь? Поэтому я позвонил нашему послу в Вашингтон, и он связал меня с военным атташе. Не могу сказать, что моя просьба его обрадовала – очевидно, у нас сейчас больше летчиков, чем самолетов для них, но в конце концов он пообещал, что если я научусь управлять самолетом, меня возьмут в авиацию. – Он улыбнулся. – Вот дословно, что он сказал: «Сейчас мы вынуждены брать в авиацию всех без разбора, так что, я думаю, справимся и с актером». Вот как обстоят дела. Если я получу удостоверение летчика, меня возьмут в авиацию.

– И ты считаешь, что тебе это удастся?

Вейн усмехнулся.

– Не думаю, что научиться управлять самолетом труднее, чем сниматься в кино.

– Сколько времени на это уйдет?

– Три месяца нужно, чтобы снять эту глупую картину. Скажем, столько же – на учебные полеты. – Он посмотрел в небо, будто уже превратился в воздушного аса, с бесшабашной улыбкой, с взглядом, устремленным за дальний горизонт, с манерами безрассудного мальчишки.

Фелисия наклонилась и взяла его за руку. Она чувствовала, что вот-вот заплачет от чувства гордости за него, от страха, от любви…

– О Боже, – тихо произнесла она, – как я не хочу, чтобы ты занимался этим, Робби, дорогой. Но ты ведь уже все решил, верно?

Он кивнул.

– Да. Боюсь только, что у меня ничего не получится. Там разные рычаги и все прочее.

– Получится, – успокоила она его. Фелисия знала, что была права. Робби все удавалось, за что бы он ни брался. Если жизнь бросала ему вызов, он не мог его не принять – в этом была его сила. Другие актеры предпочитали почивать на лаврах; Робби же регулярно уничтожал свои, чтобы начать вновь добиваться их.

– А как же наши долги? – спросила Фелисия. – Мы ведь, наверное, должны целое состояние?

– Я найду способ все уладить.

– Объяви себя банкротом, – весело предложил Рэнди Брукс. – Здесь все так делают.

Робби покачал головой.

– Я не могу так поступить, – твердо заявил он.

– Марти Куик постоянно это делает. И ничего.

– Я не Марти, Рэнди. К тому же четыреста тысяч долларов – еще не конец света, верно?

Теперь, когда эта сумма была наконец названа, наступило молчание. И хотя Фелисия ненавидела даже мысли о деньгах, она сразу поняла что к чему.

Полагавшийся Робби гонорар за фильм, в котором он снимался, должен был составить около ста тысяч – неплохие деньги для актера, который не входил в шестерку самых высокооплачиваемых звезд Голливуда, примерно в два-три раза больше, чем он получал дома. Фелисия подумала об аренде дома, об оплате услуг повара, горничных, садовника, рабочего, который приходил чистить бассейн и мыть машины, о расходах на вечеринку, которую они устраивали в честь Рэнди Брукса, не говоря уже о других расходах, неотъемлемых от их положения звезд, и поняла, что деньги, которые Робби получит за участие в своем пиратском фильме, уже потрачены – их едва хватит на жизнь в ближайшие несколько месяцев.

Она попыталась представить себе, на чем можно было бы сэкономить, но ничего не смогла придумать. Теперь она расплакалась по-настоящему.

– О Боже мой! – простонала она. – Это я одна во всем виновата.

– И вовсе не ты одна, Лисия. Мы оба в этом виноваты. Ты же уже все обсудила с этим чертовым доктором Фогелем. Играть «Ромео и Джульетту» была наша общая идея. Но спектакль провалился задолго до того, как мы приехали в Сан-Франциско. Мы оба опростоволосились. Так что, пожалуйста, перестань плакать.

Но она никак не могла остановиться. Если бы она не настаивала, чтобы они вместе играли в этой пьесе; если бы не убеждала себя, что играя каждый вечер любовников на сцене, они вновь станут любовниками в жизни; если бы она оставила все как есть…

– Я могла бы продать свои драгоценности, – пробормотала она.

– Спасибо, дорогая, но я не хочу даже слышать об этом. Я сказал, что найду выход, и я это сделаю.

Он встал, подошел к шезлонгу и, подняв Фелисию, заключил ее в объятия. В его надежных руках у нее появилось ощущение, что все будет хорошо как прежде – они вернутся домой, процедура развода наконец завершится, они купят себе симпатичный маленький коттедж поблизости от того места, где Робби будет учиться летать, Порция переедет жить к ним, и прошлое со всеми провалами и проблемами будет забыто.

Он поцеловал ее сначала нежно, потом его губы прижались к ее губам с все возрастающей страстью. Фелисия закрыла глаза и подумала, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз вот так же целовал ее.

Впервые Робби по-настоящему поцеловал ее в гримуборной во время репетиции «Гамлета» в Стратфорде. Офелия была ее первой «серьезной» ролью после многих лет головокружительного, но легкого успеха в качестве инженю в легковесных комедиях Гая Дарлинга. Роль Гамлета была одной из первых заявок Вейна на звание великого актера; он намеренно выбрал ее, чтобы посостязаться с Филипом Чагрином спустя всего два года после того, как большинство критиков признали Чагрина «лучшим Гамлетом века».

Фелисия никогда не знала ничего похожего на страсть, которая пробуждалась в ней, когда она играла вместе с Робби. В первый раз оказавшись с ним на сцене, она почувствовала, как магическая искра пробежала между ней и им, между ними и зрителями; сила ее была так велика, что Фелисия вдруг взмокла от пота, ее грудь начала вздыматься, будто она только что занималась любовью. Когда Робби прикоснулся к ней кончиками пальцев в их первой сцене, она вздрогнула как от удара, ее глаза широко раскрылись под воздействием проснувшегося в ней вдохновения, вдохновения, которое время от времени покидало ее, как это случилось в Сан-Франциско в «Ромео и Джульетте», когда она считала, что оно с ней, но, обнаружив его отсутствие, застыла на месте…

В те годы Фелисия была молода, замужем, и так стремилась затащить Робби к себе в постель, что вовсе не удивилась, когда он наконец заключил ее в объятия и поцеловал. Удивительно было то, что он так долго медлил. Она помнила, что в то время он был крашеным блондином, коротко стриженным и болезненно худым, потому что решил, что Гамлет должен быть непременно худым и изможденным, как студент, приехавший домой на каникулы, и неделями морил себя голодом.

– О Робби, – прошептала Фелисия, – я так люблю тебя! – и тут она увидела краем глаза, что Рэнди внимательно смотрит на них, будто это была финальная сцена фильма; на его лице отражались зависть и неподдельный интерес, но не было ни тени смущения.

«Черт бы тебя побрал! – подумала она. – Мог бы по крайней мере отвернуться». – Она почувствовала, что ее тело становится податливым в объятиях Робби, уступая ему. В этот момент она почему-то с тревогой подумала, что Рэнди, а не ей Робби рассказал о своих учебных полетах. Она отругала себя за такие глупые мысли. Рэнди был их другом, Рэнди оплатил ее лечение, Рэнди всегда охотно возил ее, куда она просила, на своем ярко-красном автомобиле с откидным верхом, шутил, рассказывал ей последние сплетни, даже помогал ей выбирать наряды… Что могло быть естественнее для Робби, который всегда полагался на своих друзей таких, как Тоби Иден или Гай Дарлинг, довериться соседу – особенно в тот момент, когда она оставила его одного в кризисный для них обоих период жизни?

Фелисия выскользнула из объятий Робби, извинилась и ушла в прохладную гостиную. Здесь впервые за многие недели она налила себе водки и поднялась со стаканом к себе в спальню.

Там у бассейна она вообразила, что Робби поднимет ее на руки, отнесет наверх, бросит на постель, сорвет с нее одежду и займется с ней любовью, как это бывало раньше в ее гримуборной.

Она разделась, набросила на себя халат и стала не спеша потягивать водку. Чудесно! К черту доктора Фогеля, сказала она себе. В тот вечер в Стратфорде Робби налил ей виски с водой; вероятно, он думал, что так будет легче соблазнить ее. Откуда ему было знать, что она ждала этого момента три месяца, днем и ночью. Она ненавидела виски, не выносила даже запаха, который постоянно напоминал ей отца, без выпивки не способного справиться со своими проблемами, но сейчас она мужественно выпила все до дна, не для того, чтобы придать себе храбрости, а чтобы Робби было легче нарушить свой брачный обет.

Фелисия до сих пор ощущала вкус грима на его лице, запах пота, исходивший от Робби после двух с половиной часов пребывания на сцене в роли, которую потом назвали «самым спортивным Гамлетом в истории», тяжесть его худощавого тела.

Он не стал ждать, пока она разденется, не мог ждать! Он взял ее почти грубо, сдвинув в сторону ее шелковые трусики, и вошел в нее с такой быстротой, будто от этого зависела его жизнь. А она, которая обычно предпочитала долгую любовную игру и медленно нарастающее возбуждение перед самим актом – на что часто жаловался ее муж Чарльз, – с удивлением обнаружила, что сразу была готова принять Робби; между ног у нее стало так влажно, что когда пришло время одеваться, она не смогла надеть трусики, и так и вернулась в гостиницу без них, засунув в сумку, где горничная и нашла их на следующий день.

Фелисия не забыла ощущение, которое она испытала, когда он вошел в нее, мгновенно вызвав в ней, после стольких дней ожидания этого момента, ни с чем не сравнимую волну наслаждения, заставившую ее изогнуться и задрожать всем телом. Он тоже быстро достиг удовлетворения, но не раньше нее, и вместо того, чтобы оставить ее и отдохнуть, опустился у дивана на колени, начал целовать ей бедра, живот, расстегнул на ней подвязки и, стянув чулки, забросил их в дальний угол комнаты, потом повернулся к ней и вновь вошел в нее, на этот раз не спеша, зажимая ей рот рукой, когда она стала слишком громко стонать от удовольствия. Потом она предложила вернуться в гостиницу, где, по крайней мере, им было бы удобно.

– Мне не нужны удобства! – отрывисто сказал он, и, честно сказать, ей они тоже были не нужны. Она получила его, как и обещала себе, и он оказался именно таким, каким она его себе представляла.

Сейчас только от одного воспоминания она почувствовала влажность между ног и рассердилась. Как могло случиться, что он перестал ее хотеть? И почему? Но если такое произошло, то почему она хочет его так же сильно, как прежде? Это показалось ей несправедливым, даже бессмысленным, будто у нее забрали единственное в жизни, что имело для нее значение.

Фелисия запахнула халат и подошла к окну. Сверху она видела Робби и Рэнди, сидящих бок о бок на дальней стороне бассейна, увлеченных беседой.

Она вздохнула и, держа стакан с выпивкой в руке, отправилась принимать ванну, чтобы приготовиться к обеду – опять же – с Бруксами.

Война, решила она, внесла бы в их жизнь какие-то перемены, если бы им удалось вернуться домой.

Сцена пятая

– Смотри, как ей весело. Чего тебе еще надо!

Роберт Вейн пожал плечами. Он хотел, чтобы Фелисии было весело, и ей несомненно действительно было весело, но его не покидала мысль, не слишком ли она веселилась? Он не мог не заметить, что всякий раз, когда официант проносил мимо нее поднос с шампанским, она брала себе полный бокал.

Фелисия очень старалась, чтобы вечер удался, и Вейн отчаянно хотел, чтобы все получилось, как она задумала. В городе, где было нормой выставлять все напоказ, ей удалось продемонстрировать редкий пример хорошего вкуса во всем, начиная с себя. Она была одета в длинное вечернее платье из черных кружев, оставлявшее открытыми ее красивые плечи, платье, которое сшил для нее в Париже перед войной сам Молинью; оно было столь элегантным в своей простоте, что все другие женщины рядом с Фелисией выглядели безвкусно и излишне разодетыми. Большинство голливудских приемов, какими бы шикарными они ни казались со страниц журнала «Лайф», были скучными – мужчины сразу же усаживались где-нибудь, чтобы поговорить о делах, а женщины собирались группками, чтобы посплетничать и пожаловаться на своих мужей. Фелисия решила нарушить эту традицию.

Силой своей энергии и очарования ей удалось заставить гостей не разбредаться – и даже заставить их танцевать, что было весьма непросто в городе, где умение танцевать было доходной профессией.

Она сама танцевала с Си Кригером, с Лео Стоуном, с Рэнди Бруксом и Аароном Даймондом. К удивлению Вейна, она даже протанцевала танго с доктором Фогелем. Большая палатка на лужайке, заполненная цветами, миниатюрными апельсиновыми деревьями и экзотическими кустарниками, выглядела как викторианская оранжерея. Рэнди нашел двух молодых людей, которые закрыли парусиновый потолок зелеными ветками, прикрепив к ним фрукты, цветы и искусственных птиц с ярким оперением, так что при свете свечей казалось, что находишься в волшебном лесу. Здесь был «весь Голливуд»: звезды, продюсеры, режиссеры, даже главы киностудий, частично по причине того, что своим отказом присутствовать на приеме в честь Рэнди Брукса они боялись обидеть Натали и ее отца, частично из любопытства, чтобы собственными глазами увидеть, что же все-таки происходит между Робби Вейном и Фелисией Лайл.

– Замечательный вечер, – заметил Брукс. – Все пришли. Все прекрасно проводят время. Вы получите самые хвалебные отзывы. Вот увидишь – завтра утром Фелисию завалят предложениями сниматься.

Вейн бросил взгляд на мелькавшую среди танцующих Фелисию.

– Я заметил, что Марти Куика здесь нет, – сказал он.

– Я же говорил тебе: Марти в Нью-Йорке. Если хочешь знать мое мнение, это даже к лучшему. Слушай, потанцуй с Лисией. Все ведь только этого и ждут.

Он прав, подумал Вейн, стараясь избавиться от терзавшего его беспокойства. Нельзя было сказать, что он не любил вечеринок – он их любил, – но здесь все казалось ему фальшивым. Здесь не было его друзей, да и сам он хотел бы находиться в другом месте. В Англии его заклеймили бы позором за организацию такого роскошного приема в то время, когда его соотечественники готовились к вторжению немцев, которого ожидали в любой момент.

Английские газеты уже публиковали обличительные статьи о нем, замечая, что он наслаждается жизнью кинозвезды в Калифорнии, когда его коллеги «вносят свой вклад» в оборону страны. «Дейли экспресс» напечатала его фотографию в шезлонге возле бассейна рядом со снимком Тоби Идена в военной форме, с трубкой в зубах, прислонившегося к пропеллеру своего самолета. В «Дейли миррор» появилась карикатура на него в образе Нерона, взирающего на горящий Лондон, а рядом с ним – Фелисия, изображенная в образе Поппеи.

Голливудские корреспонденты английских газет постоянно посылали в свои редакции обличительные материалы о жизни «британской колонии» в Лос-Анджелесе, и имя Вейна, как и имя Фелисии, занимало в них не последнее место.

Если эта вечеринка и заставляла Вейна чувствовать вину перед своей страной, то в гораздо большей степени он чувствовал себя виноватым перед Фелисией. Несмотря на все его благие намерения проводить больше времени с ней, его жизнь определялась жестким графиком съемок. Каждый день ровно в шесть часов утра студийная машина увозила его, и он до позднего вечера не возвращался домой. А те немногие часы, когда он не работал на съемочной площадке, он проводил в небе над аэродромом Бербанк, делая над летным полем круг за кругом, отчаянно сжимая ручку управления. Полеты не доставляли ему никакого удовольствия. Он лишь постоянно ощущал тревогу, вроде той, что возникала на сцене, когда ему приходилось играть трудную роль, не зная твердо свои слова.

Каждый день он пытался выкроить время для Фелисии, и всякий раз у него ничего не получалось. По ночам он засыпал как убитый, расплачиваясь усталостью за сложный грим, который он выбрал для своей роли. Он никогда не нарушал своей привычки полностью менять свою внешность в каждой роли, и чем хуже была роль, тем старательнее он скрывался за накладными носами, париками, гримом, как будто не хотел, чтобы его узнали. Каждое утро он часами сидел перед зеркалом, превращая себя в своего героя, а каждый вечер ему приходилось слой за слоем снимать грим – эта процедура заставляла его задерживаться на студии, когда съемочная группа уже ушла.

Он попросил Рэнди, у которого пока не было съемок, присматривать за Фелисией, и Рэнди с удовольствием выполнял его просьбу. Причин для беспокойства нет, докладывал он Вейну каждый день: Фелисия занята делом, вполне счастлива, не скучает по нему.

– Успокойся. Она прекрасно проводит время, – говорил он Вейну.

Но даже если Фелисия и скучала, она старалась, чтобы Робби не узнал об этом. Она переживала оттого, что ее дни проходили бесцельно; она постоянно терзалась ревностью и подозревала Робби в связи с его партнершей, Вирджинией Глад (которая славилась умением доставлять удовольствие мужчинам постарше, за что и получила на студии прозвище «Гладкая ручка»); она обвиняла Робби в том, что он работает, а она – нет, почти так же, как она всегда обвиняла его в способности спать, когда она не могла заснуть. О, как ей хотелось, чтобы он любил ее, чтобы их жизнь не превращалась в скучную рутину! Но по крайней мере у них были минуты покоя и счастья, когда на людях их руки случайно соприкасались или когда они выходили куда-то вместе рука об руку, или когда Вейн просыпался среди ночи и чувствовал, как ее тело прижимается к нему. Впервые за два года, как они покинули Англию, их отношения, кажется, наладились.

Несомненно, Рэнди был прав. Вейн устремился к гостям, улыбался, пожимал руки, здоровался с теми, кого знал лично, а тех, кого не знал, приветствовал словами: «Счастлив, что ты пришел, старина», позволял по дороге обнимать себя, хлопать по спине, пока не оказался на площадке среди танцующих.

Фелисия, раскрасневшаяся, танцевала с Арни Бушером, бывшим режиссером Вейна. Бушер, несмотря на свою лягушечью внешность, имел репутацию ловеласа, и Вейн не мог не заметить, как крепко он прижимал Фелисию к своему толстому животу. Рука Бушера с короткими пальцами лежала у нее на спине, как раз там, где заканчивалось ее довольно смелое декольте. Еще дюймом ниже – и его рука ляжет ей на задницу, сердито подумал Вейн. Лицо Фелисии было довольным, как у сытой кошки, глаза полуприкрыты, она вся отдавалась танцу. На губах Бушера блуждала озадаченная улыбка человека, который не может поверить собственному счастью. Вейн похлопал его по плечу гораздо сильнее, чем требовалось.

– Не возражаешь, если я уведу твою партнершу? – спросил он.

– Нисколько. – Маленькие черные глазки Бушера уже подыскивали в зале другую даму. – Она в полном твоем распоряжении, – сказал он, будто отдавал ключи от машины.

– Между прочим, мог бы сначала спросить меня, Робби, – сказала Фелисия, вцепившись в руку Бушера.

Вейн почувствовал, что назревает скандал. Спокойно, приказал он себе. Никаких сцен. Он улыбнулся.

– Разрешите пригласить вас на танец? – спросил он.

– Арни был очень мил, танцуя со мной. Он собирается снимать «Анну Каренину», дорогой. Он считает, что я идеально подхожу для главной роли.

– Такой фильм уже снят, – напомнил Вейн. Бушер пожал плечами.

– Но не мной. И не с Лисией в роли Анны.

– Ты мог бы сыграть Каренина, дорогой. Было бы чудесно вновь работать вместе с тобой.

Вейн нахмурился.

– Вронского, ты хотела сказать? Роль Каренина мне совсем не подходит.

– Нет, дорогой, именно Каренина. – Она мило улыбнулась ему. – Холодного, равнодушного мужа, который позволяет своей очаровательной жене покинуть его ради Вронского.

Бушер явно занервничал и поспешил оставить их.

– Я видел здесь Си Кригера, – пробормотал он. – Извините, но мне необходимо поговорить с ним. Благодарю за танец… – Он поцеловал Фелисии руку и скрылся в толпе танцующих.

– Совсем как Принц-лягушка из сказки, – презрительно произнесла она. – Прыгнул назад в пруд при первых признаках грозы.

– Разве будет гроза?

– Будет, если ты сейчас же не станешь танцевать со мной, милый.

Вейн обнял ее за талию, и они присоединились к танцующим. Он не любил танцевать, хотя и прошел соответствующую подготовку. Актер должен уметь все, что требуется по роли, а в его ранних фильмах неизменно были сцены, где он танцевал с героиней. Однажды он даже заставил себя брать уроки балета, потому что почувствовал, что ему не хватает изящества движений. Все же танцы не доставляли ему удовольствия, и он так и не смог развить у себя музыкальный слух. Этот его недостаток был настолько общеизвестным, что Гай Дарлинг утверждал, будто единственная мелодия, которую способен узнать Робби Вейн, это «Боже, храни короля», и то только потому, что ее всегда исполняли, когда опускался занавес. Фелисия же, напротив, любила танцевать. Для нее было настоящим счастьем кружиться в танце в центре зала, чувствуя, что все взгляды прикованы к ней.

Сейчас она точно была в центре внимания, да это и неудивительно, учитывая те слухи об их отношениях с Вейном, которые распространились после несчастного случая в Сан-Франциско. Робби крепко держал ее, прижимаясь щекой к ее щеке, и направлял к центру площадки, который был лучше освещен.

– Давай покажем им кое-что, согласна? – спросил он.

– К черту их всех. Лучше покажи мне кое-что, дорогой.

Он заметил, что речь Фелисии стала чуть-чуть замедленной – опасный признак.

Он изобразил на лице веселую улыбку, а для себя решил, что чем скорее он уведет ее из зала и заставит выпить кофе, тем лучше. Он чувствовал тяжесть ее тела, как будто нес ее на руках; движения ее ног стали медленнее, так что ему приходилось быть осторожным, чтобы не наступить ей на туфли.

– Ты помнишь, дорогая, как мы ходили танцевать в «Кафе-де-Пари» после спектакля? – спросил он. – Хатч обычно играл для нас «Соловей поет на Беркли-сквер» – он еще говорил, что это «наша песня».

Глаза Фелисии были закрыты.

– Ну что ты, Робби, наша песня была «Весна в Майфер». Я думала, что хотя бы это ты можешь запомнить!

Он почувствовал холодок в груди. Память Фелисии на такие вещи, в пьяном ли, в трезвом состоянии, была безупречной. Дни рождения, любимые мелодии, сентиментальные мелочи он всегда запоминал с трудом. Фелисия же точно помнила, где они сидели, что ели, во что каждый из них был одет, когда они впервые обедали вместе (тогда они оба уже понимали, что на карту поставлено гораздо большее, чем вопрос, будет ли она играть Офелию в его «Гамлете» в Стратфорде), тогда как у него в памяти от этого дня осталось лишь воспоминание о том, что Фелисия напропалую флиртовала с ним.

Он покинул ресторан с твердым намерением дать ей роль… Какой была бы его жизнь, если бы он этого не сделал? Сейчас он не был бы здесь, это точно, потому что в Голливуд их привело прежде всего очень заманчивое предложение роли для Фелисии (и еще более заманчивого контракта), которое сделал Лео Стоун.

Они решили, что это будет своего рода развлечение, оплаченный отпуск («Чуть-чуть известности, много радости, старина, – одобрительно сказал тогда Тоби Иден. – Лисия непременно должна поехать!»), несколько месяцев на солнечных пляжах Беверли-Хиллз, а потом они вернутся домой в Лондон разбогатевшими и еще более знаменитыми. Но они допустили ошибку, оставаясь здесь слишком долго, будто доисторические животные, оказавшиеся на водопое у источника Ла-Бри.

– Ты совершенно права, дорогая, – согласился он с ней. – Я абсолютно безнадежен, когда дело касается музыки, ты же знаешь.

– Музыка – это еще не самое страшное. А тебе понравилось танцевать с роскошной мисс Глад?

– Мы еще не снимали сцену бала.

– Вот как? А Рэнди сказал мне, что видел, как вы танцевали – он считает, что вы прекрасно смотритесь вместе.

– Мы репетировали, сердце мое, вот и все. Проверяли костюмы. У режиссера было сомнение, сможет ли она танцевать в костюме, который для нее сшили.

– Рэнди так и сказал. «Ее сиськи вылезали из платья при каждом движении», сказал он мне. Бедный Робби! Тебе, наверное, приходилось помогать ей засовывать их назад.

Вейн с трудом сдерживался, чтобы не взорваться. Честно сказать, Вирджиния Глад согласилась бы переспать с ним, стоило ему заикнуться об этом. Он не отрицал, что испытал искушение при мысли об этой зрелой плоти («Это все равно, что кусать сочный персик, который кусает тебя в ответ!» – шепнул ему Эрол Флинн, уже успевший устроить мисс Глад «пробу», как он это называл), но Вейн не собирался жертвовать своей репутацией, связываясь с одной из самых доступных актрис Голливуда, поэтому он держался с ней с вежливой корректностью пожилого священника, исповедывающего молодую хорошенькую прихожанку.

В ответ на это мисс Глад начала твердить всем членам съемочной группы, что он «закоренелый английский гомик», и при любой возможности старалась осложнить ему жизнь. Поэтому подозрительность Фелисии больно задела его.

– Проблемы были с длиной и шириной ее юбки, – резко возразил он. – «Сиськи» мисс Глад, как ты выразилась, к делу отношения не имели.

– Длина и ширина! – прошептала Фелисия ему на ухо, мило улыбаясь. – Меня теперь на этом не проведешь.

Сейчас было не время спорить на виду у всех влиятельных людей Голливуда и ведущих репортеров отдела светских новостей.

– Лисия, дорогая, – сказал он, – между мной и мисс Глад ничего нет, кроме постоянных ссор из-за ее скверной игры.

– Ну что касается ее актерских способностей, то тут я могу поверить тебе. Я не думаю, что она когда-либо играла с настоящим актером, как ты, дорогой. Но меня удивляет, что ты сумел удержать ее на расстоянии.

– Мне не пришлось делать ничего подобного.

– Как печально. Ты единственный мужчина в городе, на котором Вирджиния Глад не попробовала свои чары. Бедный Робби! Если ты не будешь осмотрительнее, люди могут подумать, что тебе не нравится секс. Иногда мне тоже приходит в голову такая мысль.

– Ты же отлично знаешь, что это не так.

– Ну, я знаю, что раньше он тебе нравился. Во всяком случае, со мной. Конечно, сейчас я редко тебя вижу. Ты встаешь на рассвете и уезжаешь на студию – вероятно, чтобы показать мисс Глад секреты своего грима. Не сомневаюсь, что она очарована этим странным сценическим искусством. А домой ты возвращаешься за полночь, потому что ты либо на студии, либо летаешь на своем чертовом самолете – если ты действительно этим занимаешься.

– Тебе прекрасно известно, чем я занимаюсь. Она вздохнула.

– Да, надеюсь. В какой-то мере я бы скорее поняла тебя, дорогой, если бы ты занимался сексуальными полетами с мисс Глад. Я хочу сказать, тогда у тебя была бы веская причина избегать меня, верно? Так что я вижу единственное объяснение в том, что я тебе надоела.

– Это неправда.

– А я думаю иначе, Робби… Улыбнись и помаши рукой вон той старой грымзе в забавной шляпке, Луэлле или Гедде, никак не могу запомнить, кто из них кто… Замечательно!

Фелисия, смеясь, запрокинула голову, ее глаза засияли, как будто она веселилась от всей души, живое воплощение романтики, красоты, любви, в то время как Вейн приветливо помахал рукой той особе, на которую указала ему Фелисия; на его лице застыло выражение, которое, как он надеялся, должно было означать скрытую страсть. Свет фотовспышки ослепил их. Каждому репортеру было разрешено привести с собой одного фотографа, кроме того, здесь был фоторепортер из «Лайфа». Завтра весь мир увидит, как танцуют они, самая красивая пара в мире, демонстрируя свою любовь миллионам читателей, которых больше интересовали их отношения, чем война.

– Все наладится, как только мы вернемся домой, – сказал Вейн, хотя сам не очень-то верил в такую возможность. Это было всего лишь его желание, но оно вряд ли сбудется, даже если постучать по дереву.

– А там будет война. Или театр. Всегда будет что-то, что разлучит нас. А знаешь, почему, Робби? Потому что ты хочешь, чтобы было так. Ты не хочешь меня, больше не хочешь.

Она начала плакать – прямо посреди зала на собственной вечеринке.

– Поцелуй же меня, дурак несчастный! – приказала она так громко, что он испугался, как бы все присутствующие не услышали ее слова. – Поцелуй меня, как будто ты страстно меня любишь, черт побери!

Вейн наклонился и увидел в глубине ее глаз такую боль, что ему стало страшно. Прижав Фелисию к себе, он крепко, как только мог, поцеловал ее и в этот же момент почувствовал, как кто-то хлопает его по плечу.

– Вот это мне подходит, – прорычал знакомый голос. – Похоже, это именно то, что прописал доктор одному парню, которому пришлось провести двадцать четыре треклятых часа в самолете, чтобы попасть на вечеринку!

Фелисия рассмеялась.

– Мой милый Калибан! – воскликнула она, обнимая его. – Я думала, ты не придешь.

– Черт, как я мог пропустить такое событие. Слушай, Робби, дай мне потанцевать с Лисией. Когда я последний раз ее видел, ей промывали желудок, а вот сейчас она – настоящая царица своего собственного бала, будь он неладен! Держись меня, Лисия, я поставлю великолепное шоу с твоим участием. Великие любовные сцены из Шекспира для балета на льду! Мне уже нравится эта идея.

– Я не умею кататься на коньках, Марти.

– Нет в мире совершенства. Ладно, поговорим об этом потом. – Куик бросил свою сигару, будто она была боевой гранатой, уверенный, что один из его помощников поймает ее. Он всюду ездил в сопровождении широкоплечих, крепких молодых людей, которые были больше похожи на борцов-тяжеловесов, чем на ассистентов, и пары постоянно сменяющихся блондинок, которых он называл своими секретаршами. Как слаженная спортивная команда, они были обучены ловить то, что Марти бросал – входя в помещение, он не глядя бросал в сторону шляпу и пальто, а его свита должна была подхватить эти вещи, чтобы они не упали на пол.

У него было любимым развлечением – где-нибудь в бедном квартале бросать монеты из окна своего лимузина и наблюдать, как дети дерутся из-за них.

Куик любил состязания. Многие годы он хвалился в прессе, что планирует возродить римский цирк, с играми гладиаторов, со схватками людей с дикими животными, и было немало людей, которые верили, что он не шутит.

– К черту эту медленную чушь, – сказал он. – Сыграйте-ка нам что-нибудь, чтобы мы могли потанцевать, – крикнул он оркестру. О том, чтобы музыканты ему не подчинились, не могло быть и речи; он не только был другом Винни Петтрилло, председателя профсоюза музыкантов, но и сам постоянно нанимал джазовые группы и оркестры для своих шоу. Если бы он велел им играть, стоя на голове, они сыграли бы, чтобы угодить ему.

Оркестр заиграл любимую мелодию Куика «Когда Вероника играет на гармонике на пирсе в Санта-Монике» – песню, которую он заказал специально для своей водной феерии к Всемирной выставке 1939 года. Тогда ее исполняла любимица всей Америки олимпийская чемпионка по плаванию, а рядом с ней два дрессированных морских котика играли на губных гармошках. У Куика, который одно время был женат на своей чемпионке по плаванию, песня вызывала сентиментальные воспоминания, насколько он был способен это чувствовать.

В танце он был таким же, как во всем – переполненным дикой энергией. Он держал Фелисию так, будто ему было наплевать, касаются ее ноги пола или нет.

– Как у тебя дела, детка? – прокричал он ей сквозь грохот музыки. Он был единственным, кто называл ее «детка», и это всегда приводило ее в восторг.

– Прекрасно, Марти.

– Серьезно? – усмехнулся Куик.

У него была знаменитая усмешка. Все знали, что Уолт Дисней рисовал с него своего Большого Злого Волка[30] после непродолжительного и печального опыта общения с Куиком в качестве одного из его инвесторов. Даже если бы Фелисия не знала эту историю – которую Куик сам с гордостью рассказывал, – она увидела бы сходство: волчья усмешка, крупные, сверкающую зубы, черные глаза, которые, казалось, радостно сияли, когда он замышлял какое-нибудь злодейство. Чтобы завершить портрет, думала она, надо лишь добавить острые уши и попросить его «разбушеваться и сдуть домик».

У него были черные как смоль волосы, так гладко прилизанные, что казались нарисованными на его плоском черепе, и хотя он брился по крайней мере дважды в день, его подбородок и щеки были всегда темными. Даже его походка была угрожающей, агрессивной – большая голова выставлена вперед, руки отведены назад для большей скорости движения, грудь выпячена, будто в погоне за своей жертвой он собирался пробить ближайшую стену. Руки у него были волосатые, как лапы волка, но с безукоризненно ухоженными ногтями.

Куик был маленького роста, но это не бросалось в глаза. Глядя на него, Фелисии часто казалось, что природа словно задумала создать высокого мужчину и дала ему крупные голову, грудь и плечи, но он так спешил появиться на свет, что не захотел ждать, пока ему дадут высокий рост.

Ей нравился Куик, который умел получать радость от жизни – даже если это происходило за счет других людей: он оставлял за собой череду банкротств, самоубийств, насилия и слухов об убийстве.

– Я слышал, Робби снимается в каком-то дерьмовом фильме у Си Кригера, – проворчал он. – Почему не с тобой?

Фелисия с трудом перевела дух. Танцевать с Куиком было все равно что заниматься гимнастикой.

– Я пока осталась без работы. Из-за того что случилось в Сан-Франциско. Этот вечер и был устроен, чтобы показать, что я полностью поправилась.

– Я это понял, детка, как только узнал о нем. Хорошая идея. Твоя или друга Робби?

– Моя.

– Я так и думал. Это может сработать, если ты продержишься до конца вечера. Будь добра, не пей больше шампанского. – Он сжал ее руку. – Прости меня за то, что мне пришлось тебя ударить там, в Сан-Франциско. Робби меня простил?

– За пощечину?

– Нет. К черту пощечину. Он должен был сам это сделать, Лисия, детка, когда у тебя началась истерика. За то, что я вышел из игры.

– Он все еще на тебя в обиде. Не без основания.

Марти засмеялся.

– Бизнес есть бизнес. Когда шоу летит в тартарары, я не задерживаюсь, чтобы вести беседы с инвесторами. Я быстро исчезаю из города. Он должен был сделать то же самое, как я ему советовал.

– Робби не мог бросить труппу в беде. Это не в его характере.

– Черт возьми, я однажды бросил на произвол судьбы целый цирк. Если билеты плохо покупают, собирай свои манатки и удирай со всех ног, таково мое правило. Если ты начнешь переживать за актеров, ты пропал. Слушай, мне надо поговорить с ним. А ты иди потанцуй с Лео Стоуном. Он собирается опять снимать одну из своих классных картин, по какому-то английскому роману, ну ты знаешь – из времен французской революции, там еще герою отрубают голову в конце…

– «Повесть о двух городах»?

– Кажется, – неуверенно произнес он. Фелисия знала, что он был весьма начитанным человеком, но любил скрывать этот факт из боязни, что люди сочтут это его слабостью, если узнают, что он читает книги. Однажды она застала его за чтением «Холодного дома» в то время, как одна из его «секретарш» делала ему педикюр, и это был единственный раз, когда она видела, как Марти краснеет.

– Как ты узнал про Стоуна? – Она не могла поверить, что Лео Стоун, известный своей скрытностью, мог рассказать о своих планах Марти Куику, которого он презирал, как все в Голливуде. Куик многие годы пытался прибрать к рукам какую-нибудь киностудию, а когда это ему не удалось, он решил лишить места одного из ее директоров.

– Пусть убирается назад на Кони-Айленд[31] и ставит там свои дурацкие шоу. Здесь ему не место, – сказал однажды Лео Стоун, и никто не решился возразить ему.

– Я знаю все, что хочу знать, – ответил Куик – и это было действительно так. Он неустанно собирал информацию; большинство журналистов, освещавших сферу развлечений, и репортеров светской хроники были у него на содержании. – Иди поговори с Лео, – грубовато приказал он, а так как ему всегда было недостаточно просто сказать человеку, что нужно сделать, он повел Фелисию через заполненный людьми зал к тому месту, где Лео Стоун неловко топтался на месте со своей женой, обескураженный внезапной сменой музыкального ритма. – Вот, Лео, наша хозяйка хочет потанцевать с тобой, – и исчез в толпе танцующих, уводя миссис Стоун, которая нисколько не расстроилась от такой замены. Ведущие продюсеры и директора студий могли сколько угодно ненавидеть Куика, но для их жен он был необыкновенно привлекательной личностью, частично благодаря многочисленным историям о его сексуальных способностях, которые он сам же и распространял. О величине его члена ходили легенды: говорили, что у женщин начинали от страха дрожать колени, когда Марти раздевался перед ними, а мужчины, видевшие его обнаженным в сауне Хиллсайд-Кантри-клуба, испытывали благоговейный ужас. Рэнди Брукс, главный распространитель историй о Марти Куике – кое-кто считал, что Куик сам поставлял ему эти истории, – говорил, что Кларенс, банщик-негр из клуба, якобы сказал, что никогда не видел у белого мужчины такого богатства, как у него самого, пока не увидел в душевой Куика.

Фелисию вовсе не занимали эти слухи, хотя после того, как он ударил ее в Сан-Франциско, она не могла избавиться от мыслей о нем. И позднее, когда она беспокойно спала от лекарств и от боли, почти не осознавая, как ее перевозили в Лос-Анджелес на самолете, ее мучили эротические кошмары, в большинстве из которых ей снилось, что она была привязана к кровати в отеле «Сан-Френсис», а Марти Куик приближался к ней сзади, и его знаменитый пенис точно соответствовал рассказам о нем. В некоторых снах присутствовал Робби, одетый как Ромео, с одобрением взирающий на происходящее и подающий Куику полезные советы. Фелисия приписывала эти сны действию лекарств, которые дали ей врачи, и старательно избегала говорить о них с доктором Фогелем, хотя чувствовала, что именно это он хотел от нее услышать.

– Я ненавижу этого сукина сына Куика, – произнес Стоун, возвращая ее к реальности. Как многие пожилые мужчины в Голливуде, он не пожалел денег, чтобы сделать себе фарфоровые зубы, и теперь они – неестественно белые и крупные – придавали его улыбке жуткий вид оскалившегося черепа. Его лицо было покрыто густым загаром, и если присмотреться повнимательнее, то можно было увидеть то место, где накладные волосы переходили в остатки его собственных волос.

Его парик прославился по всему Голливуду, когда Леона Лэндон, устав бегать от Стоуна по его кабинету, сорвала с его головы парик и выбросила в окно прямо на автостоянку. Лео поклялся, что она больше никогда не будет сниматься в Голливуде, и она не снималась. Стоун был не тем человеком, которому можно было возражать, но Фелисия не предавала людей, которые ей нравились.

– А я всегда нахожу Марти забавным, Лео, – сказала она.

– Забавным? Не понимаю я вас, англичан. Он украл деньги у вас с Робби, насколько я слышал. Что, черт возьми, в этом «забавного»?

– Он украл их изящно, – решительно сказала она. Взяв бокал шампанского у проходившего мимо официанта, она залпом осушила его, теснее прижалась к Стоуну, не обращая внимания на его потные руки у себя на спине, заглянула ему в глаза, насколько могла их рассмотреть за толстыми затемненными стеклами, и произнесла голосом маленькой капризной девочки:

– Лео, дорогой, ты знаешь, что Диккенс один из моих любимых писателей? Взять, например, «Повесть о двух городах»…

– Возьми «Повесть о двух городах», Марти, это прекрасный материал для нас обоих. Я в самом деле мог бы сыграть Сиднея Картона. Эта роль лучше, гораздо лучше того, что я играю сейчас… – Вейн задумчиво провел пальцем по своему носу, будто уже пытался решить, какую форму он ему придаст в новой роли.

– Сразу видно, что ты ни черта не смыслишь в кино, Робби. Правило первое: кинозвезда никогда не умирает на экране. Публика этого не любит. Звезды могут быть ранены, но не убиты. Несколько лет назад в фильме убили Гарри Купера, и во многих странах люди не пошли смотреть его следующую картину, потому что решили, что парень на экране – привидение или что-то в этом роде. Пришлось послать Гарри в турне по Южной Америке, чтобы доказать, что он жив, бедняга!

Вейн засмеялся.

– А как же Шекспир?

Куик достал сигару.

– Шекспир давал зрителям своего времени то, что они хотели, верно? Если бы он работал сегодня на Лео Стоуна, ему пришлось бы писать счастливые концы. Это суровый мир, Робби. Люди хотят верить, что для кого-то все обернется хорошо, понимаешь? Если им нужен пессимизм, им достаточно остаться дома и послушать радио или задуматься о своей собственной убогой жизни. Если Лео думает, что они захотят два часа следить за событиями французской революции, а потом еще наблюдать, как главному герою отрубают голову, то значит он окончательно рехнулся.

Куик сел за стол в углу палатки, как можно ближе к выходу, спиной к парусиновой перегородке. Он так и не избавился от некоторых привычек своей юности: всегда садился спиной к стене и рядом с дверью, чтобы видеть, кто к нему приближается, и иметь возможность быстро скрыться.

Он сидел, поставив локти на стол; перед ним стояла бутылка шампанского, которой он распоряжался, а Рэнди Брукс и Робби Вейн сидели по обе стороны от него. Куик сам везде пробивал себе дорогу. Много лет назад в Нью-Йорке он нахально пристроился за столик к артистам в ресторане «Линди», а после того, как предложил разделить с ними расходы, они нехотя согласились, чтобы он стал завсегдатаем. Через несколько месяцев это уже был «его» столик, и уже он сам решал, кого из артистов посадить за него, а кого – нет. Это привело к тому, что в соседнем ресторане появился второй артистический столик, хотя те, кто обедал за ним, были затем исключены из шоу Куика.

– Ты все еще злишься на меня? – спросил он. Вейн пожал плечами. В том, что произошло, он винил себя, а не Куика, который определенно жил по другим правилам. Вейн считал, что надо платить долги, а Куик – нет.

– Марти, – сказал он, – у меня нет времени, чтобы злиться. Я должен четыреста тысяч долларов. Я собираюсь быстро сделать пару фильмов, и было бы неплохо, если бы и Фелисия сделала хотя бы один. Как только я расплачусь с долгами, я вернусь домой и заберу ее с собой. И больше никогда не приеду сюда.

– Это все планы, – задумчиво произнес Куик. – Планы, конечно, всегда полезно строить. Беда лишь в том, по моему мнению, что они не осуществляются.

– У тебя есть другое предложение?

– Возможно. – Куик оглянулся и, понизив голос до таинственного шепота, произнес: – «Дон Кихот».

– Я его не читал, – признался Вейн.

– Черт возьми, а кто читал? Но все знают сюжет. В этом есть смысл.

– Какой смысл, Марти?

– Чтобы снять по нему фильм. Это классика, всемирно известная книга. И в ней счастливый конец.

Вейн напряг память.

– Я что-то сомневаюсь, – неуверенно сказал он.

– Ну, мы можем его дописать. По крайней мере, там никому не отрубают голову, верно?

– Верно, – сказал Рэнди, кивая головой. Странно, подумал Вейн, но Рэнди всегда становился на сторону Куика, когда они бывали вместе. Казалось, что по какой-то причине Рэнди боится его, хотя по отношению к нему Куик вел себя не более жестоко, чем по отношению ко всем остальным. – Это великолепная идея, Марти, но ты думаешь, что ты сможешь получить под нее студию?

Куик свирепо взглянул на него.

– Рэнди, не будь идиотом. Кому нужна студия? Разве мне нужна студия, чтобы сделать шоу на Бродвее? Нет. Так зачем мне студия, чтобы снять фильм? Мне нужна идея – она у меня есть. Мне нужен сценарий – его для меня напишут. Мне нужны деньги – я их найду. И мне нужны звезды, потому что я не смогу найти деньги до тех пор, пока я не скажу инвесторам, что Дон Кихота у меня будет играть знаменитый Роберт Вейн; любимый комик Америки, мой старый друг Рэнди Брукс сыграет Санчо Пансу… – он сделал театральную паузу, – а прекрасная Фелисия Лайл выступит в роли Дульсинеи! С такими именами, друзья мои, я легко получу четыре, пять миллионов не здесь, а в Нью-Йорке, ведь только там у людей есть деньги и мозги. Тогда нам останется только снять фильм такого качества, чтобы мы могли продать его прокатчикам, минуя эти чертовы студии.

На лице Брукса появилось недоверчивое выражение.

– Они никогда не пойдут на это, – сказал он. – Прокатчики не решатся пойти на конфликт со студиями.

Куик бросил на него холодный взгляд. Все знали, что многие годы он сражался с руководством киностудий не на жизнь, а на смерть. Бунгало номер один в отеле «Беверли-Хиллз», которое Куик превратил в свою штаб-квартиру на Западном побережье, вызывало страх и ненависть у тех, кто принадлежал к киноиндустрии, настолько, что многие объезжали его дальней дорогой из боязни, что кто-нибудь может их увидеть у бунгало Куика и решить, что они встречались с ним.

Многие годы Куик носился с идеей снять такой значительный, такой кассовый и такой интересный для зрителей фильм, что лидеры киноиндустрии будут вынуждены принять его в свои ряды. Этот план, который он периодически пытался претворить в жизнь, каждый раз проваливался, потому что главы киностудий, которых Куик хотел уничтожить, контролировали прокат и были достаточно осторожны, чтобы не давать Куику в руки нож, которым он мог перерезать им горло. Теперь он, кажется, выработал план, как обойти их и представить свой фильм непосредственно публике, если ему когда-либо удастся его снять.

Брукс помрачнел и не без причины. Как близкий друг Куика он не мог отказаться работать с ним; как зять Лео Стоуна, получавший большую выгоду от существования киностудий, он приходил в ужас от тех последствий, к которым это могло привести, начиная с того, что скажет Натали.

Что касалось Вейна, то он был актером и иностранцем – власть и сложная политика киностудий его не интересовали. Нельзя было сказать, что он несерьезно относился к игровому кино – ни один актер не мог такого себе позволить – но все же он считал его второстепенным приложением своему таланту.

Здесь он овладел многими приемами, но фокус заключался в том, чтобы применить эти навыки к чему-то стоящему, как он говорил Марти – снять фильм по Шекспиру или другому великому театральному классику. Директора киностудий не хотели даже говорить об этом, но Куик был в какой-то мере более сложной личностью и в глубине души жаждал «качества». Именно это заставило его поддержать Вейна, когда он предложил повезти «Ромео и Джульетту» на гастроли по всей стране, чтобы показать классику американскому народу. Вейн знал, что Куик любит рисковать, мечтает о славе. Он был убежден, что талант Куика в организации шоу-бизнеса привлек бы и Шекспира, который сам жил в эпоху, когда травля быков собаками и паноптикум существовали бок о бок с театром.

Вейн угрюмо смотрел на шумящую вокруг него вечеринку, которая прибавит еще двадцать пять тысяч к его долгу. Площадка была заполнена танцующими. Люди, казалось, веселились от души, что редко бывало в Голливуде. Создавалось впечатление, что жизненная энергия Фелисии и ее красота побуждали гостей проводить время в свое удовольствие. Она умела заставить даже самого скучного из гостей почувствовать себя остроумным и очаровательным. Когда Фелисия выступала в роли хозяйки, самые заурядные дамы расцветали как настоящие красавицы, уродливые мужчины становились привлекательнее, люди, которые никогда не улыбались, начинали рассказывать забавные истории.

Фелисия расходовала свою энергию, будто обладала неисчерпаемым ее запасом, бездумно тратила ее на посторонних людей, на слуг, на разные мероприятия, тогда как Вейн давно научился беречь свою и тратить ее только на работу. Снова и снова он объяснял ей, что любой актер или актриса обладают ограниченным запасом энергии – или лучше сказать, чувства – и весь процесс актерской игры заключается в том, чтобы направить эту энергию непосредственно на персонаж, который ты играешь. Великие актеры – а их рождается один-два на целое поколение – расходовали свою энергию рационально, как атлеты, экономя ее для наиболее важных моментов. Для атлета это был прыжок в высоту или рывок перед финишем; для актера – монолог Гамлета, обращение Лира к стихиям природы, звериный крик Эдипа, когда он понял, слишком поздно, что боги сделали с ним.

Вейн следил за Фелисией, как она переходила от одного партнера к другому, смеялась, улыбалась, посылала воздушные поцелуи и танцевала все быстрее и быстрее, как будто не могла остановиться и отдохнуть… Единственный способ укротить эту энергию, подумал Вейн, как можно скорее вернуть ее к работе, к такой, которую они могли бы делать вместе, чтобы она находилась у него под присмотром. Вновь ввязываться в авантюрный проект Марти Куика было бы ошибкой, решил он.

– Боюсь, это не для нас, Марти, – сказал он. – Извини.

Сопротивление, даже самое вежливое, всегда возмущало Куика.

– О чем ты говоришь, черт побери? – рявкнул он.

– Фелисии нужна роль, которую она могла бы сделать без лишнего напряжения. Простой, тщательно продуманный фильм вроде «Повести о двух городах» с серьезным режиссером и строгим графиком съемок.

– Ты рехнулся, Робби. Я говорю о фильме, который прославится больше, чем «Унесенные ветром», больше, чем «Рождение нации».[32] Я уже договорился с Дали[33] о создании костюмов. Стравинский[34] напишет музыку. Я подумываю о том, чтобы заказать Т. С. Элиоту[35] сценарий, по крайней мере, какую-то его часть…

Лицо Куика загорелось воодушевлением. Его планы всегда предусматривали участие самых выдающихся людей в области культуры; от одних он добивался согласия силой своего характера, от других – ловко используя их жадность. Большинство уступали, только чтобы избавиться от Куика, считая, что в конце концов из его затеи ничего не выйдет, что обычно и случалось.

– Дали – это было бы великолепно, – восторженно сказал Рэнди Брукс.

– Еще бы, – раздраженно бросил Куик. – Могу вам прямо сказать: эскизы костюмов он сделает. – Он мрачно посмотрел на Брукса.

– Дело в том, – продолжал Брукс, уловив ход мыслей Куика, – что ты тоже будешь великолепен, Робби. Дон Кихот и Санчо Панса – Боже, мы могли бы вместе сделать нечто грандиозное! Это было бы как в Бристоле, когда Тоби Иден играл Фальстафа, а ты – судью Шеллоу…[36]

Вейн удивленно поднял бровь. Рэнди, оказывается, знал о его карьере больше, чем он сам. Тогда в Бристоле он чувствовал, как бывало не раз, что Тоби затмил всех других исполнителей – и не удивительно, ведь Фальстаф был более выигрышной ролью. И вообще Тоби всегда легко находил ключ к сердцам зрителей, тогда как Вейну приходилось за них бороться.

Сейчас он должен был признать, что идея сыграть вместе с Рэнди Бруксом была заманчивой. Мысленно он представил себе картину: он сам верхом на худой кляче, с бородой, длинным носом и густыми бровями, в пыльных доспехах, а рядом Рэнди на осле – преданный слуга, который на деле умнее своего хозяина и тверже стоит на земле, для него плоть важнее духа.

В жизни, как и в искусстве, подумал Вейн, настоящую мудрость воплощает шут, потому что шут всегда видит истину вещей: что власть – только притворство; любовь – самообман, попытка представить похоть более тонким, благородным чувством; честолюбие – просто череда ступеней, которые ведут к неизбежному падению.

Вейн всегда мечтал играть комедийные роли, но когда он попробовал Фальстафа, то остался недоволен собой.

– Недостаточно просто привязать себе толстый живот, старина, – сказал ему тогда Тоби. – Важно, чтобы этот живот был у тебя в мыслях.

Сейчас несмотря на искушение, Вейн стоял на своем.

– Тогда в Бристоле Тоби превзошел меня, – сказал он. – Сейчас все иначе. Ни я, ни Фелисия не можем участвовать в сложном долгосрочном проекте, каким бы интересным и заманчивым он ни был. Мы должны поработать на студии, недолго, заработать денег, чтобы расплатиться с долгами и потом вернуться домой. Я польщен твоим предложением, Марти, но сейчас неподходящий момент.

– Ты поступаешь недальновидно, Робби. Это твоя ошибка. Послушай моего совета…

Вейн резко оттолкнул бокал с шампанским.

– Я уже послушал твоего совета, – взорвался он. – В результате мы с Фелисией имеем долгов на четыреста тысяч долларов.

Куик усмехнулся.

– Враки! Я советовал прекратить турне еще в Чикаго. Слушай, я понимаю, что ты плевать на меня хотел, ладно. А как тебе такой вариант? Тебе нужны четыреста тысяч долларов? Ты их получишь. Более того, я заплачу вам по четыреста тысяч каждому, если ты подпишешь со мной договор. Авансом, друг мой, без обмана.

Брукс присвистнул.

– Этого же огромные деньги, – воскликнул он, вытаращив глаза, будто Вейн мог этого не понять.

– Да. И ты получишь столько же, Рэнди. Я сделаю еще лучше. Я дам вам каждому процент от проката. Это больше, чем может предложить Лео Стоун. Подумайте об этом!

Вейн задумался. Это действительно была огромная сумма – более чем в три раза превышающая то, что каждый из них мог заработать на обычном фильме. Все равно у него не было желания подписываться под тем, что могло растянуться на долгие годы работы, в течение которых Куик будет управлять его жизнью.

– Спасибо, Марти, – сказал он, – но я уже все решил.

Куик докурил сигару, достал другую, откусил кончик и выплюнул его. Тут же из тени вынырнул один из его приспешников с коробком спичек «Суон Веста».

Марти Куик всегда выискивал какие-то мелкие детали, которые могли бы прибавить ему значимости. Он, без сомнения, узнал о спичках «Суон Веста» в Англии, догадался Вейн, так же как о ботинках от Лобба и портных с Савил-Роу, в Париже – о галстуках Шарве, шелковом нижнем белье и шампанском «Редрар Кристал». Кто кроме Куика мог набраться нахальства, чтобы в ресторане подойти к герцогу Виндзорскому и спросить, где он заказывает свои рубашки? Кто еще мог узнать у Уинстона Черчилля, где изготовлены его сигары, и потом купить долю на этой плантации?

Когда Джон Гамильтон Три, самый величественный и высокородный из нью-йоркских финансистов, отказался дать согласие на брак своей дочери с Куиком, Марти предложил купить у него семейные портреты прямо в гостиной особняка Три на Пятой авеню, под картиной, на которой был изображен Мейкпис Три, подписывающий Декларацию о независимости. Подход Куика к жизни был таким же, как у Вейна к актерской профессии, и именно это заставляло его терпеть Куика, хотя он сознавал, что иметь Куика в числе друзей, все равно что иметь собаку, которая кусается.

Куик похлопал его по плечу.

– Эй, раз ты уже принял решение, не переживай, – сказал он, безуспешно стараясь скрыть за беспечностью тона свое раздражение. – Забудь об этом.

Раздался барабанный бой, и Вейн заметил, что Фелисия посматривает в его сторону. Вечер был устроен в честь Рэнди Брукса, так что по местной традиции он не мог закончиться без приветствий почетному гостю.

– Эй, пришло время для нашего дорогого гостя! – воскликнул Куик и, схватив Рэнди за руку, потащил его в центр зала, будто это он был хозяином. Вейн с натянутой улыбкой последовал за ними.

Он обнял Фелисию за плечи, сразу заметив, какой она была разгоряченной. Ее лицо пылало, глаза были неестественно расширены. Ясно, что она переутомилась. Может быть, им удастся скрыться в Палм-Спрингз и побыть там в загородном доме Бруксов вдвоем…

Он откашлялся, понизил голос на октаву, как он научился это делать для шекспировских ролей, требующих низкого голоса, Отелло, например, или Лира, и, взяв бокал с шампанским у проходившего мимо официанта, поднял его и сказал, просто и с достоинством:

– Я хочу предложить тост за нашего дорогого друга Рэнди Брукса.

Ему не пришлось напрягаться, чтобы гости услышали его сквозь гул разговоров. Его голос наполнял собой театральный зал без всякого труда – или усилителя. Его дикция была такой точной, такой безупречной, что невольно наводила на мысль об великом музыканте, играющем простую мелодию. Даже эта пестрая публика, которая все на свете видела и слышала, замолчала. В Англии, где хороший английский ценили гораздо больше, многие считали, что у Филипа Чагрина голос лучше, чем у Вейна (и это мнение разделял сам Вейн), но Вейн долгие годы упорно работал, чтобы сравняться со своим соперником, и наконец приобрел глубину звука, какой не было у Чагрина. Голос Чаргина был подобен изысканной гравюре, но голос Вейна был богатым, полным красок. Публика слушала его так же, как смотрела бы на танец Павловой или слушала бы пение Карузо.

– Мы с Фелисией, – Вейн прижал ее к себе и улыбнулся ей, – здесь приезжие. – Он помедлил. – Но не чужие, – добавил он. – Потому что вы дали нам возможность почувствовать себя как дома.

Он посмотрел прямо на Лео Стоуна. Это был старый театральный прием: всегда выбирать в зале одно лицо и обращаться к этому человеку, будто он или она и есть вся публика.

– Это действительно так. У нас общий язык, общая система ценностей, общая культура. – Он улыбнулся. – Культура Шекспира. И Диккенса. – Его «Повесть о двух городах», например, подумал Вейн. Интересно, пойдет ли Стоун на то, чтобы заплатить им хотя бы по сто пятьдесят тысяч на каждого? – И никто здесь не был добрее и дружелюбнее к нам, чем Рэнди и Натали Брукс, наши соседи и друзья. – Он высоко поднял бокал и ощутил, как по телу Фелисии пробежала легкая дрожь. На мгновение ему показалось, что сейчас она начнет хихикать, но потом решил, что она, вероятно, просто дрожит от холода.

Он прервал свою речь, чтобы посмотреть ей в лицо, и со страхом увидел ее рассеянный взгляд. Он крепче прижал ее к себе и нежно улыбнулся ей.

– Радость и любовь друзей – вот то, что надо стремиться заслужить, – сказал он.

Рэнди Брукс, дурачившийся, будто был готов отразить град шуток в свой адрес, оказался застигнутым врасплох глубоким чувством слов Вейна и даже немного смущен. На мгновение он почувствовал себя неловко, стоя в свете прожектора рядом с Куиком с одной стороны и Натали – с другой.

– …Любовь друзей, – продолжал Вейн, чувствуя, как Фелисия начинает потихоньку слабеть в его руках. Он помолчал, внезапно с удивлением осознав, настолько искренне он чувствовал то, о чем говорит, и услышал рядом с собой, как Фелисия начала тихонько хихикать, а затем разразилась громким смехом, который зазвенел в тишине. Он был резким и каким-то дьявольским.

Если бы пришлось описывать его, подумал он, чувствуя, как внутри него все холодеет, то его можно было бы назвать «язвительным» или «горьким». Он был высоким по тону, как звук разбившегося стекла, и мгновенно породил мертвую тишину. Вейн почувствовал, что весь покрылся холодным потом, как тогда в Сан-Франциско, когда он висел на перилах балкона. Он ощущал со всех сторон устремленные на него испуганные глаза, будто он забыл свою реплику.

– Любовь, – медленно произнесла Фелисия, продолжая смеяться. – Да, расскажи им о любви, Робби.

У Вейна свело челюсти, но он заставил себя улыбнуться.

– Любовь, – как автомат повторил он. – Конечно. Дружба и любовь…

Но пока он отчаянно искал слова, которые он мог бы сказать о дружбе и любви, он увидел, как губы Фелисии, изящные и прекрасные как всегда, зашевелились, и услышал ее голос, настолько громкий, что он долетал до каждого угла просторной палатки.

– Робби, дорогой, – своим мелодичным голосом произнесла она, подняв на него сияющие глаза. – Скажи мне – почему ты больше не хочешь трахаться со мной?

Сцена шестая

Вейн не зря был великим актером.

На одну-две секунды, не более, его лицо побледнело, и он был на грани обморока, но это могли бы заметить только люди, которые играли с ним на сцене. Он принял удар как крепкое дерево, лишь согнувшееся под порывами ветра, потом мгновенно преобразился, став воплощением в высшей степени прекрасного настроения, будто Фелисия только что удачно посмеялась над ним – может быть, чуть-чуть непристойно и откровенно, но из лучших побуждений, любя – и наконец, разразился гомерическим хохотом, так что слезы выступили у него на глазах. И гости, которым на одно ужасное мгновение показалось, что они стали свидетелями какого-то стихийного бедствия вроде лесного пожара, тоже начали смеяться, как будто она произнесла самую остроумную фразу года.

Она лежала в постели, недоумевая, как ей удалось раздеться. У нее раскалывалась голова, во рту пересохло; от несмытой косметики стягивало лицо. Робби раздевал ее? У нее было смутное воспоминание о том, как он это делал, молча и не слишком деликатно. Она помнила, как кричала ему:

– Ну, давай, трахни меня, давай, что же ты медлишь?

Но она точно знала, что он не сделал этого – такая жалость, подумала она, была бы, по крайней мере, хоть какая-то компенсация за испорченный вечер.

Она попыталась вспомнить окончание вечеринки. У нее были туманные воспоминания о том, как она кружилась все быстрее и быстрее то с одним партнером, то с другим; где-то в стороне мелькало лицо Марти Куика, старавшегося ее удержать… Но что она помнила яснее всего, к сожалению, так это лицо Робби за мгновение перед тем, как ему удалось рассмеяться.

Браво, Робби! – хотелось ей закричать. Как всегда, он безупречно разыграл спектакль и, как всегда, обманул ее ожидания. Она обратилась к нему самым непристойным образом, как только могла, с криком неутоленной страсти, отчаяния, боли и – как всегда добилась лишь того, что унизила его. А она хотела вывести его из себя и таким образом разбудить в нем любовь, но вместо этого получила неизменную вежливость, всепрощение, заботливое внимание, с которым он проводил ее наверх и уложил в постель.

Она беспокойно металась на кровати, перепачкав подушки гримом, хотя обычно даже мысль о следах помады или туши на свежевыстиранном постельном белье была ей невыносима. Она скорее ходила бы в грязном нижнем белье или надела пару чулок со спустившейся петлей…

Фелисия оглядела комнату. Ее одежда была аккуратно сложена на стуле. Робби умело раздел ее. Она закрыла глаза и попыталась представить себе эту сцену. Она была уверена, что доктор Фогель тоже был здесь – она вспомнила его открытое лицо, вспотевшее от танцев, или, может быть, от мысли об ударе по его профессиональной репутации, когда он делал ей укол. Ей показалось, что она видела Рэнди Брукса рядом, и Марти Куика. Были ли они здесь, когда Робби снимал с нее одежду? По какой-то причине ей была отвратительна мысль, что Брукс мог видеть ее обнаженной. Марти был не в счет, но представив себе, как бледное лицо Брукса склоняется над ней, она поежилась.

Пошатываясь, она встала с постели, накинула халат, прошла в ванную и включила свет. Отражение в зеркале ее собственного лица поразило Фелисию – опухшие глаза, всклокоченные волосы, размазанный грим. Она умылась и причесалась, и сказала себе, что должна найти Робби и предстать перед ним. Об извинениях не могло быть и речи – она зашла слишком далеко, чтобы просить прощения, – но, может быть, если она, ничего не говоря, будет просто стоять перед ним со слезами на глазах, он простит ее. Ей было невыносимо хоть на минуту оставаться одной в этом снятом на время особняке, который она никогда не считала своим «домом». Серия просчетов, ошибок, неудач постепенно привела их сюда, как будто они старались убежать от несчастья, перебираясь все дальше и дальше на запад, пока не оказались на тихоокеанском побережье.

Алекс Корда, живший в эмиграции в Голливуде, рассказывал им, что в свой первый приезд сюда, в начале тридцатых годов, он снимал дом в Малибу и иногда находил по утрам на пляже аккуратно сложенную одежду и обувь людей, которые просто уплывали в океан, чтобы умереть – бедняги устремлялись на запад в погоне за мечтой о счастье и успехе, а преодолев сотни миль, не находили ни того ни другого. Корда вернулся в Беверли-Хиллз, боясь, что однажды ночью он может последовать их примеру.

– Там прекрасные закаты, – говорил он, описывая Малибу, – но у меня всегда было ощущение, будто я стою над пропастью.

Робби тогда посмеялся, но Фелисия прекрасно поняла, чего боялся Корда.

Ее мать, вероятно, чувствовала то же самое, когда они отправились жить в Кению. Видимо, родители Фелисии полагали, что их испортившиеся в Лондоне отношения наладятся, стоит им уехать подальше. Только под ярким экваториальным солнцем Найроби ее отец наконец вынужден был признать свою несостоятельность как фермер и бизнесмен и последовавший за тем полный развал их семейной жизни. До самого своего конца он верил, что если бы они уехали дальше, в Родезию или Южную Африку, их брак мог бы выстоять, но это была только одна из многих иллюзий, которыми он утешал себя, когда напивался.

Фелисия вспомнила, как он бодро сказал, стоя среди их вещей, приготовленных к погрузке на корабль – «начинаем новую жизнь». Он трогательно верил в новую жизнь, и эту веру унаследовала Фелисия вместе с неспособностью по-настоящему начать ее. Она мечтала вернуться к какому-то неясному ей самой поворотному моменту, от которого пошли все неприятности, но чем больше она думала о нем, тем неопределеннее он оказывался. Она надеялась начать новую жизнь, выходя замуж за Чарльза, и стереть все то дурное, что произошло с ней, когда она вернулась в Англию, чтобы жить у дяди Гарри и его жены. Когда это не сработало, она решила начать все сначала, когда родилась Порция. Став подающей надежды молодой актрисой, она на какое-то время решила, что это и есть новая жизнь, но самой резкой переменой в ее жизни был уход от Чарльза к Робби – действительно драматическое начало новой жизни, которое тоже оказалось иллюзией.

Доктор Фогель твердил ей о необходимости держать свою жизнь под контролем, но не мог предложить магической формулы, как это сделать, а сама Фелисия считала, что ее жизнь постоянно была под контролем – под контролем прошлого, ее собственных ошибок, ошибок Робби, целой цепи ошибок, больших и мелких, которую она была не в силах разорвать.

Фелисия вышла в коридор, решив, что Робби сидит где-то внизу, размышляя в одиночестве о событиях вчерашнего вечера. Как большинство особняков в Беверли-Хиллз, их дом имел несколько гостиных. В нем не было главной комнаты, не было одной общей гостиной, где вся семья могла бы собираться у камина. Можно было переходить из одной гостиной в другую, пока ты не оказывался на другой стороне дома у стеклянных дверей, ведущих к бассейну. Это выглядело так, будто идешь по вестибюлю большого отеля – настолько похоже, что Фелисия иногда удивлялась, что не видит здесь посторонних людей, сидящих в креслах с газетой в руках, или идущих ей навстречу в сопровождении коридорного. Не безликость ли этого дома постепенно сводила ее с ума? Вполне возможно, сказала она себе, спокойно принимая возможность того, что она действительно сходит с ума.

Внизу она помедлила. Комнаты были слабо освещены и украшены большими зеркалами. Огромная, громоздкая мебель отражалась в них. Фелисия возненавидела этот дом с первого взгляда, хотя он находился в престижной части Беверли-Хиллз и принадлежал Аарону Даймонду до того, как он переехал повыше на склон холма, чтобы быть ближе к продюсерам и подальше от своих клиентов. Здесь было слишком много сверкающей полировки, слишком много позолоты, декоративных элементов и раскрашенных подо что-то поверхностей, как будто декоратор задался целью доказать, что можно заставить что угодно выглядеть как малахит, или мрамор, или ляпис-лазурь. Фелисия не представляла себе, в какой комнате может находиться Робби, пока не услышала тихие голоса и не увидела огонек сигареты.

– …посмешище, – услышала она шепот Робби.

– Ну что ты, Робби, ты выше всех их, вместе взятых.

Она узнала голос Рэнди Брукса, хотя он тоже говорил шепотом. «Почему шепотом? – подумала она. – Не хотят беспокоить ее, думая, что она все еще спит в спальне наверху?» – В шепоте была какая-то странная интимность – Робби обычно говорил шепотом, когда они были вместе в постели, даже когда их никто не мог услышать. Ей всегда казалось это странным. Она сама говорила нормальным голосом, смеялась, вскрикивала, когда они занимались любовью, но Робби, видимо, считал, что должен говорить тихо, будто они делали что-то незаконное и опасное.

Забыв о хороших манерах, она остановилась и стала вслушиваться, прислонившись спиной к бару.

– Если бы Лисия ненавидела меня, – услышала она слова Робби, – я бы мог понять, почему она это сделала. Но все чертовски осложняется тем, что она любит меня.

– Прости за откровенность, но у нее странная манера выражать свою любовь. А тебе не приходила мысль, что она, может быть, спятила?

– Спятила?

– Сошла с ума.

Робби затянулся, его профиль на секунду появился из темноты в красном свете горящей сигареты. Он сидел на диване, спиной к Фелисии, так что она видела только его затылок. Брукс сидел рядом с ним, обнимая его рукой за плечи.

– Она не «спятила», Рэнди, ничего подобного.

– Тогда в чем ее проблема?

– Я – ее проблема.

– Ты? Что ты ей сделал?

– Все дело в том, что я не сделал. – Робби вздохнул. – Лисия – очень страстная женщина, ты же знаешь.

– Ну и что в этом плохого?

Последовало долгое молчание.

– Дело в том, что мы уже давно… не спали вместе, – сказал Робби.

– Ну такое бывает.

Робби, казалось, не слушал его – он будто говорил сам с собой.

– Странно, – сказал он, – но секс никогда особенно не интересовал меня, пока я не встретил Лисию. Мой отец внушал нам, когда мы еще были детьми, что секс – скверная и опасная вещь, и я, наверное, верил ему. Представляешь, я ни разу не спал с Пенелопой, моей женой, до тех пор пока мы не поженились.

Фелисия этого не знала. Сейчас она не могла понять, почему он рассказывает об этом именно Бруксу!

– Что это доказывает? – осторожно заметил Брукс, очевидно, не ожидавший такого рода откровения. Лисия тоже не была готова услышать такое – Робби никогда не рассказывал ей об этом, и все же сейчас он делился своим секретом не с ней, а с Рэнди Бруксом.

– Пенелопа меня не понимала, – продолжал Робби. – «Было бы понятно, если бы ты был священником», – говорила она. Она была обижена. Я хочу сказать, это были двадцатые годы, понимаешь, я был актером, играл романтические роли – и весьма успешно. А тут я вел себя как лицемерный викторианский святоша. Не могу сказать, чтобы она отказывалась – она давала мне множество возможностей, чуть было не отказалась выйти за меня замуж из-за этого.

– Она зациклилась на этом.

– Вероятно. Когда же мы наконец переспали в Париже, по пути в Венецию, где мы собирались провести медовый месяц, это не доставило нам обоим большого удовольствия. Не знаю, почему. Понимаешь, я считал, что если я отложу этот момент до свадьбы, то мы испытаем настоящий взрыв страсти, но на самом деле нас постигло разочарование. Особенно Пенелопу. Она недвусмысленно дала мне понять, что я не оправдал ее ожидания.

– Это плохо.

– Когда я учился в актерской школе, старая Элси Доннелл, лучший педагог из всех, всегда говорила мне: «Это как в спорте, понимаешь, ты должен беречь свои силы для роли». Я считал это вполне оправданным. Я хочу сказать, секс – это страсть, энергия, физическое напряжение – все вместе, верно? И запас сил у тебя не безграничен, не так ли? Если ты без оглядки будешь расходовать их в своих личных отношениях, они исчерпаются, и у тебя не хватит сил на твою работу. То же самое касается и страсти, понимаешь? Иногда мне кажется, что я боялся страсти, как будто она опустошала меня – как будто она отнимала у меня силы… – Он помолчал. – Я считал, что от этого страдает моя игра на сцене, – печально произнес он. – Я чувствовал, что должен сделать выбор.

Не в этом ли крылось объяснение? Фелисия похолодела при мысли о том, чего она была лишена все эти годы. Неужели он променял их жизни на свою работу?

– Я никогда не думал о сексе с такой точки зрения, – задумчиво сказал Брукс. Потом после паузы добавил: – Это еще и удовольствие, Робби.

– Да-да, конечно, – нетерпеливо произнес Робби. – Я не утверждаю, что Элси была права, но дело в том, что я поверил ей. Я до сих пор считаю, что в ее словах есть доля истины. Тем не менее, – резко сказал он, – мой брак рухнул ко всем чертям. Потом я встретил Лисию, и все изменилось. Она была актрисой, понимаешь, и чертовски хорошей актрисой, но она верила совсем в другое – любовь, секс, страсть, актерская игра, они были для нее едины, связаны между собой. Между нами с первого взгляда возникло влечение, а вовсе не любовь, понимаешь. По отношению к Пенелопе я чувствовал себя ужасно виноватым за то, что я сделал – или не сделал, и к тому же страдал оттого, что спал с женой другого мужчины – вполне порядочного парня, как я узнал позднее, а вовсе не напыщенного тирана, каким его изобразила мне Лисия, но ведь все лгут о своих супругах, когда заводят любовников. Я не мог перед ней устоять – даже, пожалуй, и не пытался, если честно сказать. Я поплыл по течению, и все было просто чудесно.

– Значит, все было хорошо… – Я занимался с Фелисией тем, о чем даже не мог подумать, живя с Пенелопой. Каким-то образом она помогла мне раскрыться, впервые заставила меня понять, что такое секс. Я не мог ею насытиться, Рэнди, не мог выпустить из рук. Я чувствовал ее запах в своей гримуборной, ощущал ее вкус у себя на губах, не мог забыть о ней, находясь на сцене… Мы часто скрывались вдвоем в маленьких гостиницах и тавернах, боясь, что частные детективы могут нас выследить. Страх, вина, страсть – как мы тогда жили! А потом, когда мы смогли встречаться открыто, какое это было облегчение. Мы поселились вместе, вместе играли в театре, просыпались по утрам, зная, что не нужно придумывать никаких объяснений…

– А потом?

– А потом? Не знаю. Внезапно мы перестали быть тайными любовниками – мы стали знаменитыми людьми. Мы уже не прятались – мы выставляли себя напоказ. И я начал думать, что страдает моя работа. О нет, не сразу. Напротив, сначала я думал, что Лисия права – секс действительно помогает мне быть лучше на сцене. Мне не приходилось изображать страсть, я чувствовал ее.

Вейн засмеялся.

– Тогда я вкладывал слишком много чувственности даже в те роли, где этого и не требовалось. Я помню, как бедный Тоби Иден жаловался, что я играю Яго, будто я – собака, пытающаяся потереться о ногу Отелло! Он был так смущен, мой друг Тоби, что не мог даже посмотреть мне в глаза на сцене – все время склонял голову, чтобы не видеть меня. Один из критиков писал, что он был похож на лошадь, которая увидела что-то на дороге, что ей очень не понравилось, и она отказывается к этому приближаться… Но в конечном итоге ты же не можешь строить всю роль только на чувственности, верно? И жизнь тоже. Фелисия всегда требовала от меня больше, чем я мог ей дать.

Голос Брукса был так тих, что в нем не чувствовалось никакой заинтересованности. Или это было притворством? – подумала Фелисия. Может быть, он понял, что лучший способ заставить Робби говорить – это не возражать и не перебивать его?

– Женщины все таковы, Робби, – пробормотал он. – Они так устроены.

Фелисия слышала собственное дыхание, и удивлялась, что Робби и Рэнди до сих пор не заметили ее присутствие. Она испытывала странное чувство отстраненности – не это ли чувствует публика в зале? – вместе со все растущим возмущением, что Робби решил поделиться такими интимными подробностями с Рэнди Бруксом. Он ненавидел говорить о себе, всегда избегал этой темы в разговорах с ней, и все же здесь он свободно беседовал с Рэнди о тех самых вещах, которые были особенно важны в отношениях между ней и им. Она прекрасно помнила, как он постепенно отдалялся от нее, становясь день ото дня – или скорее ночь от ночи – все отчужденнее. Казалось, Робби испытывал страх перед тем, что она в нем пробуждала.

Она убеждала себя, что это не имеет значения, что их любовь друг к другу важнее секса, что их совместная работа на сцене полностью компенсирует то, что они потеряли, но боль и обида никогда не покидали ее, даже усиливались до тех пор, пока не стали отравлять ей жизнь.

– Может быть, я недостаточно хорошо знаю женщин. Иногда мне кажется, что я вообще ничего не знаю, кроме театра…

Вейн надолго замолчал, потом глубоко вздохнул.

– Хуже всего, что я не знаю, сможем ли мы с Лисией когда-нибудь играть вместе как раньше.

Фелисия почувствовала, что ее сердце в буквальном смысле остановилось. Она сжала кулаки, так что ногти вонзились ей в ладони, будто она усилием воли хотела вернуть свое сердце к жизни.

– Почему ты так думаешь, Робби?

– Фогель считает, что это потребует от нее слишком большого напряжения всех сил. Мне не хотелось говорить ему об этом, но мне кажется, что это было бы большим напряжением и для меня.

– Это из-за того, что она провалила спектакль в Сан-Франциско?

– Нет – хотя частично и из-за этого. Все дело в том, что она ждет от меня слишком многого. Я вижу это по ее глазам – я видел это там, на балконе, в Сан-Франциско, – любовь, гнев, желание – все сочетание эмоций, которые она обращала ко мне, и я понял, что я думаю о ней, о Фелисии, а не о Ромео. Мои мысли были не о роли, понимаешь – они были о ней, вот по какой причине я упал. – Она услышала звук, похожий на рыдание.

За спиной Фелисии шумно заработал холодильник, заглушая голоса. Она уловила слова «сделка с Марти Куиком» и фразу Брукса: «Ты, должно быть, не в своем уме, Робби». Она не придала этому значения – ее не интересовали сделки и бизнес. Холодильник выключился. Как, черт возьми, она может жить в доме, где есть настоящий бар с белыми кожаными табуретами, мойкой и зеркальной стойкой? Она оперлась рукой о бар и почувствовала под рукой острое, холодное лезвие ножа. Это был подарок Робби от Аарона Даймонда – один из тех дорогих предметов ручной работы, сделанный в форме зазубренного кинжала с рукояткой из оленьего рога, с помощью которого тот, кто выступал в роли бармена, мог нарезать лимон, открыть бутылку и наколоть лед. Робби никогда им не пользовался; он ни разу в жизни не готовил коктейль. Фелисия сжала нож в руке.

– Мне нужны деньги, в этом все дело, – сказал Робби.

Она увидела язычок пламени, когда Робби закурил новую сигарету, услышала позвякивание кубиков льда в стакане, из которого пил Рэнди Брукс. Интересно, сколько времени они сидят вот так в темноте и откровенничают друг с другом?

– Тебе не следует так много курить, Робби, – мягко сказал Брукс. – Это вредно для тебя. – Он произнес эти слова со странной интонацией, как беспокоящаяся о муже жена.

– Это дурная привычка, я знаю.

– С дурными привычками можно делать только одно, Робби, – избавляться от них.

– Мой дорогой Рэнди, я восхищаюсь твоей силой воли, но не думаю, что если я брошу курить или стану вегетарианцем, это поможет решить мои проблемы.

– Пожалуй, ты прав. Я лишь хотел сказать, что тебе следует больше заботиться о себе. Ты все время думаешь и заботишься только о Лисии. Попытайся для разнообразия подумать о себе.

– Забочусь о Лисии – посмотри, что из этого получилось! – с болью в голосе воскликнул Робби.

– А тебе не приходило в голову, что это вовсе не твоя вина? Все всегда беспокоились о Лисии. Ну, конечно, почему же не побеспокоиться о ней? Она красивая, она хрупкая, она талантливая, у нее проблемы. Но ты – гений, Робби, ты – самый лучший. И тем не менее, я не вижу никого, кто бы тревожился о тебе. – Брукс на мгновение замолчал. – Видишь ли, я пытаюсь тебе сказать, что я тревожусь о Робби Вейне. Я беспокоюсь о твоем счастье.

– Я не могу быть счастлив, когда Фелисия несчастлива.

– Я думаю, ты неправ. Если бы я рассиживался без дела в ожидании того, когда Натали будет счастлива, я бы давно умер. Слушай, я понимаю, что вы с Лисией – одна команда, и если Лисия сможет снова взять себя в руки, вы станете отличной командой, черт возьми, самой лучшей. Но вы, кроме всего прочего, партнеры, соперники, каждый из вас помнит, кто что кому сделал и кто в чем виноват. Черт, быть звездой очень нелегко, но быть женатым на звезде в сто раз труднее… Делай то, что ты считаешь нужным, чтобы помочь Лисии, но не забывай, что на свете есть человек, для которого ты небезразличен, вот что я хотел сказать. – Он невесело усмехнулся. – Черт, почему такие вещи так трудно говорить?

Фелисия хотела убежать наверх к себе в комнату, но от страха, что, если она сдвинется с места, ее обнаружат, ноги будто приросли к полу; она боялась услышать еще что-нибудь, но не могла не слушать. Она убеждала себя, что это всего лишь игра ее воображения – Робби просто изливал другу душу, а Рэнди Брукс просто волновался за него. Ни один из них не сказал ничего необычного… И все же в их беседе, в том, как они сидели плечом к плечу, было что-то такое, от чего у нее к горлу подступила тошнота. Ей захотелось, чтобы Робби смутился и отодвинулся подальше от Брукса, но он не сделал ни того, ни другого.

– Я тебя понял, – сказал Робби. – Или думаю, что понял. Но, мой дорогой Рэнди, я не…

Брукс грустно рассмеялся.

– Я знаю. Боже, мы даже не можем произнести это вслух, верно? Тут нет ничего необычного – для тебя, я хотел сказать. Давай посмотрим правде в глаза: в Англии это явление не редкость в театральных кругах, разве нет? Посмотри на Ноэля, или Бинки, или Гая Дарлинга…

– Да, или Филипа Чагрина. Я знаю. Честно сказать, я по-другому смотрю на эти вещи. Здесь нет притворства, понимаешь. Филип всегда был изнеженным, женоподобным. Он любит мальчиков. И взрослых мужчин тоже. Так же как Ноэль, Бинки и Гай. Они не притворяются теми, кем на самом деле не являются.

– Этот мир весьма противоречив. Внешность обманчива. Посмотри на Марка Стронга.

– На Марка Стронга? Да он само воплощение мужского начала, как Гейбл. Мне казалось, что он не в последнюю очередь известен тем, что всегда старается переспать с каждой своей партнершей. Лисия рассказывала мне, как он преследовал ее по всей гостинице, когда они были на натурных съемках. И со внешностью у него все в порядке.

– Марк всегда пристает к актрисам, с которыми он играет, это верно, но это все притворство.

– Я бы и не догадался.

– А кто бы догадался? Он – звезда. Все, что ему требуется, это быть осторожным.

– Понимаю. Но мне-то нечего скрывать, Рэнди.

– Я просто хочу тебе объяснить, что все можно контролировать, Робби, есть способы… О, черт, да я просто пытаюсь сказать, что я люблю тебя.

Фелисия ждала, что Робби встанет и уйдет из комнаты, или ударит Рэнди, или скажет, что единственным человеком, которого любит он, является она, но ничего этого не произошло. Наоборот, в тусклом свете она увидела, как Рэнди повернулся и нежно поцеловал Робби.

Ей показалось, будто перед ней в полу открылся люк, но вместо актера в костюме Мефистофеля, оттуда вырвались языки адского пламени и начали жечь ее ноги, грозя поглотить целиком. То, что Рэнди Брукс, знаменитый комик, дудочник[37] всей Америки и идеальный муж, оказался гомосексуалистом, и что Робби мог спокойно сидеть и позволять себя соблазнять, как начинающая инженю в гримерной звезды, было настолько невероятно, что она не верила, не могла этому поверить!

Она бросилась к лестнице, боясь услышать что-нибудь еще, но замерла на месте, когда до нее донеслось, как Робби сказал, очень мягко:

– Спасибо, Рэнди.

– Я боялся, что ты рассердишься – смертельно боялся, если честно сказать. Но я сказал тебе правду: я это чувствую, и думаю, всегда буду чувствовать. Надеюсь, когда-нибудь и ты будешь относиться ко мне так же. Но на мое чувство к тебе это никак не влияет.

Фелисия схватилась за перила лестницы и с удивлением обнаружила, что они холодны как лед, настолько холодны, что ей показалась, будто она обожгла руку.

Задыхаясь, она с трудом поднялась наверх, не сознавая, как оказалась в ярко освещенной ванной. Она взглянула в зеркало и увидела в нем отражение лица сумасшедшей женщины: дикие, обезумевшие глаза, широко открытый рот, из которого вырывалось прерывистое дыхание, слезы, струящиеся по щекам. И все же она чувствовала себя абсолютно спокойной, почти отрешенной, будто она была зрителем, а не участником событий. Она даже пыталась принять благоразумное решение: она уйдет от Робби, утром позвонит Аарону Даймонду, предпримет все возможное, чтобы первым же рейсом вернуться в Англию…

Она ясно представила себе, где лежит ее паспорт, вспомнила номер телефона Аарона, решила, что она возьмет с собой, а что оставит. Через неделю, если ей повезет, она будет дома; она рассчитала: день и ночь полета от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка, одна ночь в отеле «Сент-Регис», потом долгий перелет через Атлантику, минуя Флориду, Кубу, Бразилию, Азорские острова и Лиссабон…

Она всегда предпочитала путешествовать по стране на поезде, а через Атлантику – на корабле, но на этот раз она переборет свой страх и полетит самолетом – только бы поскорее оказаться подальше отсюда, подальше от Робби.

Фелисия машинально начала открывать бутылочки в шкафчике с лекарствами. Она насыпала наугад пригоршню таблеток и с трудом проглотила их. Потом насыпала еще и на минуту помедлила, залюбовавшись их веселыми цветами – большие ярко-розовые капсулы, чтобы лучше спать; маленькие бледно-голубые таблетки, чтобы успокоить нервы; зеленые в форме сердечка, которые давал ей Марти Куик, чтобы она чувствовала себя бодрой и свежей; бело-голубые она принимала, когда у нее болели зубы или голова, чтобы ничего не отвлекало ее от работы; желтые дала ей Натали, чтобы снять боль во время месячных…

Она налила стакан воды и проглотила их все, запивая водой; потом вернулась в спальню, открыла ящик стола и достала оттуда бутылку водки. Доктор Фогель настаивал на том, чтобы она хранила спиртное, там где полагается – в баре внизу; по его теории, чем дальше вам придется идти за выпивкой, тем больше у вас будет времени, чтобы одуматься. Фелисия, однако, предпочитала проверять себя: спиртное хранилось в двух шагах от ее постели, и она заставляла себя не прикасаться к нему, испытывая свою дисциплину и силу воли.

До сих пор ей это удавалось, но сегодня не имело смысла ограничивать себя. Она налила водки в стаканчик для зубных щеток, посмотрела, потом добавила еще и не отрываясь выпила все до дна. Она достала сигарету из серебряной сигаретницы, стоявшей на столе, и тут заметила на ней дарственную надпись от Рэнди и Натали Брукс. К собственному удивлению она обнаружила здесь нож из бара, дорогой и бессмысленный подарок Аарона Даймонда. Она не помнила, что она принесла его с собой. Взяв в руки нож, она начала сосредоточенно соскабливать имя Рэнди, выгравированное на серебре.

Это оказалось труднее, чем она думала – она трудилась над коробкой, как ей показалось, довольно долго и оставила на ней глубокие царапины, но имя Рэнди по-прежнему было видно. Внезапно ей стало очень важно непременно стереть его имя с крышки сигаретницы. Она резко ткнула ножом в металл, но он соскользнул, оставив на ее руке у основания большого пальца глубокий порез.

Удивительно, подумала она, как много крови вытекло из такой небольшой раны. Прежде чем она почувствовала боль, кровь залила все вокруг. Кровь была на всем: на коробке, на ноже, на ее халате, на полу. Она промакнула ее салфеткой, и салфетка стала ярко-алой.

Фелисия решила, что она должна перевязать руку, и встала, чтобы пойти в ванную.

Ноги у нее так дрожали, что на мгновение ей показалось, что она умирает от потери крови, но это же глупо, сказала она себе, – нельзя умереть от простого пореза на руке. Но ноги совершенно ее не слушались; они были тяжелыми будто обутые в свинцовые ботинки водолаза.

– «Отец твой спит на дне морском. Он тиною затянут»,[38] – пропела она, внезапно представив себе, что идет по морскому дну, грациозно ступая по песку, который облачками поднимается при каждом ее шаге. Солнечный свет проникает сквозь толщу воды и освещает коралловый риф, мягко колеблющиеся водоросли и крошечных ярких рыбок, плавающих вокруг: розовые, голубые, зеленые и белые – они странно походили по цвету на таблетки, которые она только что держала в руке.

Она недоумевала, почему она оказалась на дне. Она видела коралловый риф один-единственный раз из лодки со стеклянным дном, когда они проводили уик-энд на яхте Лео Стоуна, где она все сорок восемь часов беспрерывно страдала от морской болезни.

Фелисия ненавидела море, почти так же как авиацию. Она подумала о Робби, взмывающем в воздух во время своих учебных полетов, рассекающем облака, поднимаясь все выше к солнцу…

Интересно, Рэнди Брукс сопровождает его? Если бы она проявляла больше интереса к его полетам, ездила бы на аэродром посмотреть, как он выполняет взлет или посадку, может быть, даже поднималась с ним в воздух, оценил бы он это? Или эти учебные полеты были лишь поводом, чтобы убежать от нее, как уроки поло или гольфа, которыми заполняли свободное время такие люди, как Си Кригер, чтобы под этим предлогом провести несколько часов в отеле «Беверли-Уилшир» с какой-нибудь шлюшкой вроде Вирджинии Глад; только для Робби это был бы предлог побыть с Рэнди Бруксом.

Фелисия почувствовала острую боль в животе, будто ее ударили ножом, потом все прошло, и она уже ничего не чувствовала, и от этого ей стало страшно. До нее вдруг дошло, что она больше не стоит на ногах, а лежит на огромном светло-бежевом ковре, забрызганном кровью. На мгновение она испытала чувство стыда за устроенный беспорядок, потом решила, что ковер можно почистить или поменять. Все равно ей не нравился его цвет.

Она закрыла глаза и увидела Робби, его лицо было черным – ей понадобилось время, чтобы понять, что он был загримирован для «Отелло». Нахмурившись, он склонился над ней, его глаза ярко блестели на фоне черного лица.

– «Я – изувер, но все же милосерден, – услышала она его слова, – и долго мучиться тебе не дам».[39]

Она и сама не хотела долго мучиться. Со вздохом она стала засыпать, повернувшись, чтобы в последний раз поцеловать его перед тем, как он отнял у нее жизнь…

АКТ ВТОРОЙ

Князь тьмы недаром князь

1942

Сцена седьмая

– Через пять минут начинаем, сэр!

Роберт Вейн продолжал смотреть в зеркало, будто не слышал. Не стоит торопиться, сказал он себе. Шекспир всегда давал одну-две минуты, чтобы подготовить выход своего главного героя, наверное, потому, что сам был актером.

Конечно, есть исключения. В «Ричарде III» ты должен стоять за кулисами, чтобы начать сразу, как только поднимется занавес, без пролога, без возможности почувствовать зал, без паузы, во время которой другие актеры готовят публику. Старина Уилли не написал бы так для себя самого, решил Вейн. Он, наверное, был сердит на своего друга Бербеджа и решил: «Выйди-ка на сцену без подготовки, старина, когда публика еще не успокоилась, и посмотрим, как тебе это понравится!»

Сейчас не время думать о других пьесах, напомнил он себе. Через несколько минут он будет Антонием, еще одним шекспировским героем, который погиб из-за женщины. Странно, подумал Вейн, что многих из них – Отелло, Ромео, Макбета, Антония – погубила любовь. Ну, об этом тоже не стоит сейчас размышлять. Актерская игра сродни управлению самолетом – ты должен все время думать о том, что делаешь. Позволишь себе отвлечься, и ты пропал.

Только самодисциплина помогла ему сохранить жизнь – и рассудок – в тот год, когда он служил в авиации. Усилием воли он заставлял себя сосредоточиться на приборах и рычагах управления, старался не думать о Лисии, Рэнди, не вспоминать прошлое, и что было еще труднее, не пытаться заглянуть в будущее.

Что сказал бы Шекспир – или Марк Антоний – если бы ему пришлось ночь за ночью поднимать в воздух тяжелый бомбардировщик, со скоростью улитки совершать полет над Германией, разбрасывая пропагандистские листовки, когда зенитки поливали свинцом небо? Это было все равно что вести автобус по минному полю; Вейну удалось вынести этот ужас лишь потому, что во время полетов все мысли о прошлом отходили на задний план. Будучи на десять лет старше любого из своего экипажа и к тому же знаменитым актером, он чувствовал себя обязанным показывать пример выдержки и храбрости и в результате был награжден крестом «За летные боевые заслуги». Сообщение о его награждении заставило наконец замолчать тех, кто обвинял его в том, что он отсиживался в Лос-Анджелесе, пока немцы бомбили Лондон, и оно же, очевидно, привлекло внимание Черчилля, который тут же приказал вернуть всех наиболее известных актеров Англии на сцену. Говорили, будто бы он сказал министру информации: «Нам гораздо легче заменить любого летчика, чем хорошего актера». И через двадцать четыре часа Вейн, Тоби Иден и еще полдюжины известных трагиков вновь надели гражданскую одежду.

Премьер-министр пригласил Вейна на ленч в Чекерс,[40] чтобы поздравить его с награждением и поставить перед ним новую задачу.

– Дайте людям Шекспира! – громко воскликнул Черчилль за столом. – Это будет гораздо лучше любой пропаганды, которую только может придумать этот мерзкий карлик Геббельс! – Закурив большую сигару, привезенную с кубинской плантации Марти Куика, он добавил: – И непременно привезите мисс Лайл из Нью-Йорка, если она, конечно, уже поправилась. Я бы хотел видеть вас обоих, например, в «Антонии и Клеопатре».

Вейн подумал тогда – эта мысль по-прежнему не покидала его, – насколько премьер-министр был осведомлен об их проблемах, но за обеденным столом в Чекерсе было не место обсуждать свои личные трудности или состояние здоровья Фелисии. Вскоре после этого были отданы соответствующие распоряжения – и работа началась. Фелисии, многие месяцы находившейся в психиатрическом институте Рейн Уитни в Нью-Йорке, предоставили каюту-люкс на «Куин Мэри», привилегия, которой во время войны пользовались лишь министры; быстро нашли рабочих и строительные материалы для восстановления старого Театра принца Уэльского, разрушенного бомбежкой; по баракам учебных лагерей и запасных полков во всей Англии разыскали рабочих сцены и актеров и в срочном порядке демобилизовали; освободили всех художников-декораторов, которые были интернированы как иностранцы. Ничто не должно было препятствовать новой блестящей постановке Шекспира.

Вейн был один. Некоторым актерам требовалось присутствие их костюмеров, хотя бы для того, чтобы напоминать им о выходе на сцену, но Вейн обладал острым чувством времени, так что ему не требовались даже часы. Его гримуборная находилась рядом со сценой; это была небольшая уютная комната со старинной мебелью. У Фелисии была более шикарная гримерная, но дальше от сцены, в другом конце театра. Вейн слышал звуки зрительного зала: публика рассаживалась, покашливала, переговаривалась, создавая некий фон для его размышлений.

В прежние времена актеры-постановщики любили быть поближе к сцене, чтобы видеть, как заполняется зал. У Вейна не было такой необходимости – в театре был аншлаг, – но ему нравилось чувствовать, что он находится в нескольких шагах от зрителей, что они там, по другую сторону стены усаживаются на места: женщины расправляют юбки и достают носовые платки на случай, если придется плакать, мужчины приподнимают брюки на коленях, чтобы не попортить стрелки, расстегивают пиджаки, протирают очки. Вейн мысленно видел их всех, усталых и менее элегантных, чем в мирное время – никто не был одет специально для театра, и многие были в военной форме, – жаждущих на несколько часов забыть о войне, надеющихся, как и он, что спектакль не будет прерван бомбежкой.

Шум в зале начал стихать. Через три минуты Вейн будет на сцене.

– Ключ к роли Антония в том, – говорил ему Филип Чагрин перед началом репетиций, – что этому парню нужно, чтобы его любили. Цезарь его любил. Теперь, когда Цезарь умер, Антоний так тоскует по нему, что готов пойти на все, даже пожертвовать целым миром ради хорошего секса.

Конечно, Филипу импонировала такая трактовка, подумал Вейн. К тому же его, естественно, гораздо больше интересовали отношения между Антонием и Цезарем, чем между Антонием и Клеопатрой.

Вейну пришлось прибегнуть к убеждению и лести, чтобы уговорить Филипа Чагрина поставить «Антония и Клеопатру», где он, его бывший соперник, должен был играть главную роль. В конечном итоге Чагрин согласился только ради Фелисии, которую он считал почти своей протеже – только ради нее и того, что эта постановка была своего рода его патриотическим долгом.

Вейн последний раз взглянул на себя в зеркало со строгой придирчивостью летчика, производящего предполетную проверку приборов. Он знал, что многие считали его красивым, но для него самого его лицо создавало немало актерских проблем. Его нос, например, был невыразительным. В нем не чувствовался характер, и поэтому Вейн постоянно с ним экспериментировал. Для Антония он увеличил его, придал ему более резкую, заметную форму, сделал его римским. Получился очень аристократический нос, даже с небольшой горбинкой, будто его перебили во время занятий каким-то чисто мужским видом спорта; нос классного игрока в регби, если бы Антоний был англичанином.

Своими глазами Вейн тоже был недоволен. Для Антония он сделал себе более густые брови и использовал много черной туши, чтобы сильнее оттенить глаза, и все же до конца не был удовлетворен.

Конечно, характер важнее, чем такие мелкие детали, но ему всегда нужно было иметь кого-то в качестве модели, прежде чем начать работать над ролью. Вейн потратил не одну неделю, пытаясь найти нужное лицо для Антония, пока наконец Чагрин, с которым он обедал в «Гаррике»,[41] вдруг не указал ему глазами на грузного, хорошо одетого мужчину у стойки бара и не произнес свистящим шепотом:

– Вот твой Антоний, дружище! Готовый.

Вейн сразу же узнал его: сэр Джок Кемпбелл был одним из самых знаменитых спортсменов Англии; богатый, несколько раз женатый герой первой мировой войны, он проводил годы между двумя войнами, ставя рекорды скорости на самолетах, моторных лодках и автомобилях. Вейн не видел прямого физического сходства между ним и Марком Антонием, и тем не менее Чагрин был прав. Кемпбелл был по-прежнему сильным, красивым мужчиной, но, приглядевшись, Вейн заметил первые признаки старости и неуверенности в себе, разъедавшие его; мешки под глазами, которые выдавали его пристрастие к спиртному; тщательно – слишком тщательно – зачесанные волосы, уже начавшие заметно редеть; глубоко посаженные отчаянные глаза человека, не раз рисковавшего своей жизнью.

Конечно, Антоний был все еще боец, полководец, но ключом к его характеру был Джок Кемпбелл. Вейн сразу же понял, как он будет играть Антония: чудесным юношей-героем, который следовал за Цезарем к вершинам славы, чтобы потом превратиться в преступного, ленивого, пожилого сластолюбца, по уши влюбленного в женщину, которая успела переспать практически с каждым важным лицом в Средиземноморье.

Погруженный в свои мысли, Вейн смотрел в зеркало, ничего не видя перед собой, будто оно вдруг стало матовым. Невозможно было думать о Клеопатре, не вспоминая о Фелисии, которая полностью «отождествлялась с ролью», как любили говорить американцы. Многие месяцы мысли о ее попытке самоубийства не давали ему покоя, пока ощущение вины не стало его постоянным состоянием, но постепенно смертельный страх, который он испытывал во время боевых вылетов, ослабил остроту этого чувства. Если он должен был чем-то искупить свою вину, то он это уже сделал в небе Германии, и в конечном итоге пришел к убеждению, что ему нечего, по-настоящему нечего, стыдиться – Фелисия уже предпринимала попытку самоубийства до того, как он встретил Рэнди Брукса. Что же касается Рэнди, то теперь между ним и Вейном лежал Атлантический океан, не говоря уже обо всей Северной Америке. Война помогла забыть прошлое – ту его часть, которую он хотел забыть, – но ему не составило труда понять, что Фелисия ничего не забыла, хотя и умело скрывала этот факт.

Вернувшись месяц назад в Англию после «излечения» в клинике Пейн Уитни (от чего, она так и не узнала), Фелисия была необузданна в проявлении своих чувств, и Вейн чувствовал себя обязанным отвечать на них. Возможно, подобно Марку Антонию, его положение героя войны стимулировало ее, или просто таким образом она пыталась начать новую жизнь. Что бы там ни было, но нервное, слабое существо, которое он оставил в Америке, вернулось домой таким же страстным и намеренным соблазнять, как Клеопатра. И он, как Антоний, уступил.

Год непрерывного страха и воздержания – удивительно, как легко было обходиться без женщины, когда ты ждал, что каждая ночь может стать твоей последней ночью, – поразительным образом повлиял на то, что Фелисия, только что освоившая азы психоанализа, называла его «либидо». Всю первую неделю после долгой разлуки они провели вместе в постели в номере Оливера Месселя в отеле «Савой», не слыша даже воя сирен во время воздушных налетов. О, он мог запросто сыграть Антония! Он понял, что значит погрязнуть в чувственности в то время, как весь мир рушится.

– «Моя царица… Смерть, смерть ждет меня»,[42] – воскликнул он, раскинувшись на огромной кровати, но Лисия закрыла ему рот поцелуем и прошептала:

– Еще нет… пока я не кончу с тобой, милый…

Вейн встал, чтобы увидеть себя в зеркале в полный рост. В трико его ноги всегда казались ему слишком хилыми (хотя и не настолько, как у Чагрина), и для большинства ролей он брал на себя труд и расходы, чтобы заказать в костюмерном цехе «Ковент-Гардена»[43] специальные накладки на икры ног. Для роли Антония это средство, конечно, не подходило – Антоний ходил с голыми ногами, в короткой кожаной юбочке и тунике римского центуриона. Поэтому Вейн разработал себе строгий график упражнений и занимался до седьмого пота в зале на Джермин-стрит под руководством отставного армейского инструктора по физической подготовке, чтобы ноги стали более мускулистыми. Сейчас он напряг мышцы ног и с удовольствием отметил, что его упорная работа дала прекрасный результат.

В актерском мастерстве всегда существовали некоторые важные мелочи. Если побрить ноги, то трико будет лучше сидеть. Но для такой роли, как Антоний, нужно было побрить не только ноги, но и руки, и грудь. Потом Вейн натирал себя смесью из оливкового масла и йода, чтобы кожа стала бронзовой и лоснящейся. Он научился этому приему, наблюдая за женщинами, принимавшими солнечные ванны на пляже на юге Франции.

Раздался стук в дверь. Вейн удивленно поднял бровь. Не многие решились бы потревожить его перед выходом на сцену. Он хотел было сказать тому, кто был за дверью, убраться прочь, когда вдруг с замиранием сердца подумал, что с Фелисией могло что-то случиться.

– Войдите! – нетерпеливо крикнул он.

Дверь отворилась, и появился Тоби Иден, одетый в костюм Энобарба, многострадального друга Антония. Грим густо покрывал лицо Тоби, придавая ему смуглость. По каким-то своим причинам он выбрал в качестве костюма длинный до полу балахон из пестрого бархата, вероятно, чтобы показать, что Энобарб, как и его господин, вырос под африканским солнцем. Эффект был поразительным; его лишь слегка нарушала большая пенковая трубка, которую Тоби сейчас курил.

– Все в порядке, старина? – поинтересовался он у Вейна.

– Конечно, Тоби!

– Понятно. – Иден выпустил изо рта целое облако едкого дыма. Обычно он курил смесь табака такой крепости, что завзятые курильщики сигар начинали возмущаться, стоило ему закурить трубку в ресторане. – Классно! Как говорят твои друзья-летчики.

– Тоби, сейчас мой выход. Если ты не возражаешь…

Иден покраснел.

– О прости, старина. Концентрация сил. Порядок. Дисциплина. Это то что нужно, верно! Я зашел только, чтобы передать тебе послание от божественной Фелисии, поскольку ее грим-уборная находится рядом с моей. И чертовски далеко от сцены, если можно так выразиться.

– О Боже! Что с ней, Тоби? – Вейн закрыл глаза, пытаясь представить себе, как он будет объяснять собравшейся на премьеру публике, что Фелисию Лайл пришлось срочно заменить другой актрисой. Сегодняшний спектакль был театральным событием сезона: зал был полон; в директорской ложе находились премьер-министр и миссис Черчилль, а в королевской ложе – маркиза Дамфрис, в обязанности которой входило докладывать Их Величествам, стоит им смотреть данную пьесу или нет, потому что королевские особы по традиции никогда не посещали премьеры.

Иден помахал рукой, разгоняя дым.

– Здесь чертовски душно, – сказал он. – Честно сказать, я считаю, что Лисия в прекрасной форме.

– Тогда что же, черт возьми, она просила передать?

– Не беспокоиться за нее. Она так и сказала, Робби.

Вейн недоверчиво покачал головой. Он вновь ощутил бремя ответственности, связанное с возвращением Фелисии: бесконечные репетиции и ожидания, которые возлагала на них почти половина населения Великобритании. Их возвращение на сцену освещалось на первых полосах газет, особенно после того, как этой новости предшествовали слухи о состоянии здоровья Фелисии и о том, что привело ее в Америке к нервному срыву. Вейна терзали дурные предчувствия. Там, где дело касалось Лисии, за оптимизмом часто следовала катастрофа. Если она внезапно сочла необходимым послать Тоби Идена к нему в гримуборную с сообщением, что беспокоиться нечего, значит, на самом деле что-то было не так.

– Я рад, что успокоил тебя, – широко улыбаясь, сказал Тоби. – Полный зал! Зрители волнуются. Это всегда хороший знак. – Тоби наклонил голову, прислушиваясь к звукам за стеной.

Вейн тоже их слышал: шаги последних опоздавших зрителей, шуршание программок, покашливание людей, прочищающих горло перед тем, как будет поднят занавес. Менее чем через минуту выход. Присутствие Тоби Идена странным образом успокаивало, даже несмотря на его ядовитую трубку и эксцентричный костюм.

– Да, Тоби, – сказал он, – это в самом деле хороший знак. А с Лисией действительно все в порядке?

Глаза Тоби были поразительно проницательными, даже когда он играл идиотов.

– Мой дорогой Робби, – сказал он, – может быть, она и не в своем уме, я не знаю, но если ты хочешь спросить, страдает ли от страха перед публикой, то скажу тебе прямо: нет. Благослови тебя Господь, мой мальчик.

Он поднял руки в благословляющем жесте, очень похожий на патриарха в своем необычном одеянии. Вейн вдруг засомневался, помнит ли Тоби, какую роль он сегодня играет. Иногда он терял чувство времени и, случалось, выходил на сцену, упорно играя не ту роль, считая, что заблуждается не он, а все остальные.

Внезапно Вейн принюхался. Как большинство актеров, он панически боялся возможного пожара, как будто его память сохранила воспоминания о пылающих деревянных театрах и парусиновых балаганах прошлого, коптящих факелах и горящих свечах.

– О Боже! – закричал он. – Пожар!

Он взглянул на Тоби и заметил, что на его костюме, примерно на уровне живота, появилось небольшое коричневое пятно размером с монету. Пока он смотрел, пятно потемнело, его края стали ярко-красными, и тонкая струйка дыма появилась почти в том месте, где находился признак принадлежности Идена к мужскому полу.

– Слушай, Тоби, – сказал Вейн, – мне кажется, твои яйца горят.

Иден в ужасе посмотрел на себя, поспешно вытащил трубку, которую он беспечно сунул за пояс своего костюма, и выскочил в коридор в поисках воды. Повернувшись к зеркалу, Вейн начал смеяться как ненормальный, пока у него не свело скулы.

– Начинаем! – услышал он крик и сразу же сосредоточил все свои мысли на Антонии. Он должен верно сыграть первую сцену, иначе все остальное потеряет всякий смысл.

Он точно знает, как это сделать, сказал он себе, сотни раз прорепетировав выход Антония. Его поступь должна быть одновременно спортивной и военной, почти как на марше, возможно, немного затрудненной из-за старых ран и из-за того, что ему слишком часто приходилось спать на голой земле, завернувшись в плащ.

Вейн проверил, чтобы его меч свободно висел в ножнах, а кинжал был заткнут за пояс. Его оружие всегда было настоящим, а не бутафорским. Трижды в неделю он занимался фехтованием с инструктором и потребовал, чтобы его сценическое оружие было настоящим. Случалось, что во время репетиций проливалась кровь, но Вейн хотел, чтобы бои на сцене выглядели настоящими, давали зрителям возможность почувствовать страх, опасность, смерть. Он вытащил кинжал, попробовал пальцем его остроту и, удовлетворенный, вложил его назад в ножны – совсем как, без сомнения, поступил бы Антоний, старый солдат, прежде чем выйти из дворца на яркое египетское солнце…

Послышался стук в дверь.

– Пора, сэр! – произнес его костюмер, но Вейн уже был готов к выходу. Он открыл дверь, прошел мимо костюмера, как будто тот был невидимкой, и не спеша направился к металлическим ступеням, прислушиваясь к скрипу веревок и блоков, когда занавес медленно поплыл вверх.

Он шел размеренным шагом, ни на кого не глядя, даже на Фелисию. Рабочие сцены расступились при его приближении, давая ему дорогу как слепому, чтобы не нарушить его сосредоточенность. Он остановился точно в нужном месте, помедлив, чтобы дать глазам привыкнуть к ярким огням сцены впереди.

Это был его момент – момент, которого он всегда страшился. Он стоял один в полумраке за грубым задником декораций, устремив взгляд на освещенный край сцены, абсолютно уверенный, что он забыл свои слова. Отчаянно, как в кошмарном сне, он пытался их вспомнить, но напрасно – они исчезли, стерлись из памяти, стали недосягаемыми. У него вдруг мучительно заболел живот, в мочевом пузыре появилось болезненное ощущение тяжести. Надо было опорожнить его перед выходом на сцену! Он почувствовал, как его одежда намокла от пота, хотя за кулисами было холодно. Все его мышцы напряглись, как у животного, почуявшего опасность и готового убежать, но он словно прирос к месту, слишком испуганный, чтобы сдвинуться.

Он услышал, как Филон говорит о слепой любви Антония, демонстрируя публике, как младший офицер осуждает недостойное поведение своего командира.

Потом зазвучали трубы. Вейн скорее почувствовал, чем увидел, рядом с собой Фелисию, взял ее за руку и наконец осознал, что он стоит, окруженный большой (и роскошной) свитой, которая должна сопровождать их в первой сцене.

Впереди шествовали четыре молодые женщины в прозрачных одеждах («чтобы немного встряхнуть старичков в зале», сказал Филип Чагрин), за ними – несколько темнолицых мужчин в золотых тюрбанах и ярких восточных одеждах, изображавших евнухов Клеопатры («Боюсь, что они на самом деле евнухи», – жаловался Филип, очевидно, не сумев уговорить ни одного из них лечь с ним в постель).

Вейн шагнул на ярко освещенную сцену, не слыша аплодисментов публики, только чувствуя, как его обдало мощной теплой волной, исходившей от тысяч людей, находившихся в зрительном зале.

Краем глаза он видел Лисию; взгляд ее огромных, темных глаз, оттененных гримом, был обращен к нему; на ее губах блуждала насмешливая, игривая улыбка, будто она говорила собравшимся придворным и воинам Антония: «Он только покинул мою постель». Она в совершенстве владела мимикой и умела изобразить на своем лице выражение, которое появляется у женщины, когда она провела ночь со своим возлюбленным – никто не мог сделать это лучше, чем Лисия – ни на сцене, ни в реальной жизни. Когда они были тайными любовниками, Вейн обливался холодным потом всякий раз, когда Лисия улыбалась ему на людях, потому что в ее улыбке было совершенно четкое признание вины.

Сейчас он тоже обливался потом под гримом, сосредоточенно шагая в своем великолепном костюме и золотом лавровом венке к центру сцены, делая вид, что не обращает внимания на игривые взгляды идущей рядом с ним женщины: Антоний был римлянином, и чувство собственного достоинства было важно для него, как и для его сторонников. Как бы он ни тешил свое самолюбие тем, что прекрасная царица была с ним рядом, он все равно хотел соблюсти приличия, несмотря на ее поведение игривой кошки.

Он вышел на авансцену; слова его роли по-прежнему не приходили ему на память. Он чувствовал себя как осужденный на казнь человек в тот момент, когда везущая его к гильотине повозка застряла на дороге. Он хотел, чтобы евнухи продолжали размахивать опахалами, а девушки танцевать – что угодно, только бы оттянуть неизбежный момент, когда он должен будет открыть рот…

Филон по-прежнему говорил о своем командующем:

«Взгляни получше, —

Вот он, один из трех столпов вселенной,

Который добровольно поступил

В шуты к публичной девке.»

Потом Вейн услышал, как зазвенел голос Фелисии; ее дикция была отточенной и правильной, как у Филипа Чагрина, тон одновременно по-царски надменный и игриво-чувственный:

– «Любовь? Насколько ж велика она?» Существовала ли на свете хоть одна женщина, которая никогда не задавала такого вопроса? Не задумавшись ни на минуту, Вейн произнес в ответ:

– «Любовь ничтожна, если ей есть мера», – внезапно мысли его прояснились, пот перестал струиться по спине и по лицу, слова роли полностью всплыли в его памяти.

Вейн не смотрел на зрителей. Конечно, он не мог не замечать их, но реальный мир был здесь, на сцене, где он был Антонием, который демонстрировал свою новую победу, грубо прогоняя посланца Цезаря, пока его собственные воины с мрачными лицами стояли вокруг.

Он повернулся к Фелисии, положил ей руки на плечи, так что их взгляды встретились, и тут же ощутил прилив любви – и вместе с тем смущения. Он, конечно, должен чувствовать любовь – любовь Антония к Клеопатре. Вейн знал, что не сможет хорошо сыграть Антония, если не будет по-настоящему переживать то, что должен был чувствовать Антоний. Чтобы полностью быть в образе, он должен был без остатка раствориться в своем персонаже. Он должен стать Антонием; его привычное, будничное «я» должно было полностью исчезнуть…

Но ему никогда не удавалось этого добиться, когда он играл вместе с Фелисией. Люди приходили в восторг, видя их обоих на сцене – если не серьезные критики, то, во всяком случае, театралы – но Вейн всегда чувствовал, что их близкие отношения в реальной жизни работали против них на сцене. Были фразы – совершенно безобидные для чужих друг другу людей, – которые ему было безумно трудно сказать Лисии, сцены, которых он боялся, пьесы, о которых он не решался даже думать. Была ли любовь, которую он сейчас чувствовал, любовью Антония к Клеопатре или его собственным чувством к Фелисии? Как бы то ни было, его охватил такой прилив страсти, что его голос почти сорвался, когда он, держа Фелисию в объятиях, произносил слова Антония, а она смотрела на него с нескрываемым вожделением.

– «Пусть каждый миг несет нам наслажденье…»

Он вдруг увидел в ее взгляде то своеобразное сочетание возбуждения и страха, которое всегда вызывало у него неловкость. Лисия постоянно работала на грани возможного, рискуя как пловец, которому доставляет удовольствие заплывать далеко в море, хотя у него нет полной уверенности, сможет ли он вернуться назад на берег. Сильные страсти делали ее великолепной актрисой, но они же иногда создавали ей чисто технические трудности и даже могли привести к тому, что она полностью теряла нить роли…

Насколько она окрепла после нервных срывов в Голливуде? Этот вопрос снова и снова задавали себе Вейн и Филип Чагрин во время репетиций. Сможет ли она «продержаться до конца», как выразился Филип, пользуясь языком ипподрома, что было вполне естественно для человека, который не проводил ни дня, чтобы не сделать ставку у букмекеров.

– Если ты хочешь выиграть, то всегда должен приберечь что-то для финала, – любил говорить Чагрин – хотя, по мнению Вейна, сам Чагрин приберегал слишком много, жертвуя началом и серединой. Чагрин, в свою очередь, часто жаловался, что Вейн играет чересчур рискованно, а Фелисия просто приводила его в ужас. Он как будто ждал, что она может в любой момент сгореть как падающая звезда. Сейчас этот ужас охватил и Вейна, стоило ему заглянуть в ее сияющие глаза. По выражению ее глаз он понял, что что-то назревает, но что? Был ли это тот самый страх, который заставил ее забыть слова в Сан-Франциско? Или она готовила ему какое-то новое унижение?

Он произнес свои слова чуть быстрее, чем следовало, как бы желая приблизить тот момент, когда Тоби Иден, очевидно, уже потушивший пожар, выйдет своей величественной походкой на сцену в роли неумолимого Энобарба, выступая осторожно, как слепой в незнакомой комнате.

Сейчас лицо Фелисии явно выражало страх, и Вейн почувствовал, как она дрожит. «Черт бы ее побрал! – подумал он. – Она подорвала их общую репутацию в одной стране, теперь собирается сделать то же самое в другой». Он сжал ее плечи с такой силой, что она поморщилась, взглядом приказывая ей не портить свою первую сцену. Ей надо было сказать всего одну фразу: «Послушаем гонцов». Она же может это сделать! Скажи же, мысленно умолял он ее, если не ради меня, то хотя бы ради себя самой.

Она медлила, но положение еще можно было спасти. Вейн прошептал ее реплику, но она не обратила на него внимание. Ее мысли где-то блуждали, глаза были огромными от страха. И тогда он услышал его – пронзительный воющий сигнал воздушной тревоги. Начавшийся где-то далеко, на окраинах Лондона, он становился громче и громче по мере того, как его подхватывали сирены, установленные поблизости от театра.

Говорят, что если ты довольно долго слышишь шум, то привыкаешь к нему, даже перестаешь его замечать. Вейн уже привык к таким сигналам, но от этого он вздрогнул как от удара тока. Он видел, как рушились целые кварталы старинных особняков, видел театр «Савой» после бомбежки, превращенный в груду щебня, засыпавшего Странд.[44] Театр неподходящее место, когда падают бомбы – хотя любое место небезопасно, даже бомбоубежища, от которых Вейн, как большинство летчиков, был в ужасе.

Неудивительно, что Лисия обезумела от страха! С момента ее возвращения воздушные налеты стали реже – большая часть авиации фюрера была теперь в России. Лисия еще не привыкла к сигналам воздушной тревоги, а тем более к тому, чтобы стоять на сцене и ждать неожиданного поворота сюжета, когда, пробив софиты, вражеская бомба со свистом упадет вниз.

Инструкция требовала прекратить спектакль, чтобы зрители могли спуститься в убежище. Вейн почувствовал, как публика задвигалась, забыв об актерах, что было вполне понятно. За кулисами он видел Филипа Чагрина и Тоби Идена, которые только пожимали плечами, показывая, что они бессильны – на время бомбардировки спектакль придется прервать.

Вдали Вейн расслышал глухой звук взрыва и вслед за ним резкий треск зениток. Потом появился слабый жужжащий звук, который становился все ближе, громче, назойливее; он заставлял дрожать люстры и действовал на нервы. Вейн узнал его: это приближались бомбардировщики. Всего месяц назад немцы слышали такой же звук от его самолета, когда он, не отрывая взгляда от приборов, летел над их территорией. Без сомнения, какой-нибудь немецкий летчик, там наверху, делает то же самое, хотя он готовится сбрасывать вовсе не пропагандистские листовки…

Чагрин уже начал махать ему рукой, а Тоби Иден только указывал глазами ввысь. Прекратить пьесу? Хорошо, он прекратит, хотя бы только для того, чтобы увести Лисию в безопасное место, потому что она ужасно дрожит и пытается высвободиться из его рук. И прежде чем он успел остановить ее, она побежала, но не к кулисам, а к залу.

О Боже, подумал Вейн, не дай ей сорваться перед публикой, на виду у всех, на глазах самого Уинстона Черчилля! Единственное, что ей не смогли бы простить английские зрители военного времени, так это публичное проявление паники во время воздушного налета.

Вейн запахнулся в плащ и последовал за ней, но он еще не успел пройти мимо евнухов и танцовщиц к рампе, как Фелисия уже остановилась в ярком свете огней, подняв вверх руки. Он видел ее силуэт – стройную фигурку в прозрачных одеждах.

Внезапно на него снизошло ощущение спокойствия, как часто бывало в минуты кризиса. Что бы сейчас ни произошло, он уже не успеет ничего изменить. Если его ждет унижение, значит, так тому и быть. Он встал сзади Фелисии и положил одну руку ей на плечо, став на время второстепенным персонажем.

Сейчас, когда спектакль был прерван, Вейн впервые разглядел публику. В море лиц, смотревших на Фелисию, он не заметил признаков паники, хотя многие держали в руках свои пальто и шляпы, будто приготовились рвануться к двери. В задних рядах зрители начали вставать и уходить, но без всякой спешки. Подняв глаза, Вейн увидел в ложе слева премьер-министра и сопровождавших его лиц; никто из них не покинул своего места. Сколько среди зрителей людей в военной форме! – подумал он.

Грохот воздушного налета стал теперь непрерывным, и от каждого взрыва с потолка в зал сыпалась меловая пыль, огни рампы мигали, а люстры опасно раскачивались взад и вперед. И все же когда Фелисия приблизилась к краю сцены, подняв вверх руки, будто призывая к тишине, зал замер. Даже те, кто покинул свои места, остановились, устремив взгляд на сцену.

Вейн знал, какое впечатляющее зрелище она должна была представлять для тех, кто сидел в зале – хрупкая женщина в ослепительно белом платье, стянутом на талии золотым пояском. На ее руках сверкали золотые браслеты. Волосы ее черного парика на висках были подняты вверх, чтобы подчеркнуть ее высокие скулы, а голову украшала фантастическая корона в форме крыльев сокола, обвитых змеей, голова которой, с мерцающими в свете рампы зелеными глазами, поднималась у нее надо лбом.

Для своего лица Фелисия использовала темный грим, сделав губы очень бледными и резко оттенив глаза. В результате ее лицо стал не просто экзотическим, но и по-варварски чувственным. Для образа Клеопатры Фелисия позволила своему воображению разыграться – удлинила брови почти до ушей, накрасила веки ярко-зелеными тенями, чтобы соответствовать роли, которая требовала просто уникальной для классического театра чувственности.

– Дамы и господа, – обратилась она к залу, – вы пришли сюда, чтобы посмотреть, как мы играем «Антония и Клеопатру». Наш спектакль был грубо прерван господином Гитлером, и, вероятно, наш долг прекратить его и спуститься в убежище. Для тех из вас, кто хочет покинуть театр, мы сделаем паузу, чтобы вы могли выполнить инструкцию. Но я пришла сегодня сюда, чтобы сыграть Клеопатру, и я хочу выполнить свою задачу. Мы с мистером Вейном вернемся к началу, мистер Ходж, – она улыбнулась актеру, который играл Филона, – повторит свои слова, и мы продолжим спектакль. Я вернулась домой не для того, чтобы позволить каким-то немцам сорвать мое возвращение на сцену.

В зале воцарилась тишина. Вейн ждал, что кто-нибудь в зале скажет, что покинуть театр на время воздушного налета – приказ правительства, а не вопрос выбора или патриотический жест, но никто не сделал этого. Он увидел, что премьер-министр одобрительно закивал, потом люди по всему залу начали оглядываться, выясняя, кто уходит, а поскольку никто не уходил, все спокойно сели на свои места.

Вейн взял Фелисию за руку.

– Ты сошла с ума, – прошептал он. Она кивнула.

– Да, дорогой, – ответила она, – но разве это не удивительный театр?

Конечно, она сошла с ума, вне всякого сомнения! Она взяла все дело в свои руки, не подумав, что рискует жизнями актеров, рабочих сцены, зрителей. И все же Вейн понимал, что происходило в ее душе. Сегодня она была Клеопатрой, царицей, чье мужество превосходило храбрость Антония (он был просто безрассуден) или осторожность Цезаря. Клеопатра никогда не позволяла ничему становиться на своем пути, даже страху смерти. Фелисии нужен был свой момент героизма, и она не замедлила им воспользоваться. Вейн наклонился и поцеловал ее, а потом взял за руку, повел назад за кулисы и стал ждать, пока бедняга Ходж, который, вероятно, предпочел бы спуститься в убежище, соберется с мыслями, а евнухи и танцовщицы займут свои места.

Ему показалось, что грохот взрывов стал менее громким, но, возможно, Лисия просто заставила его забыть о бомбежке. Он всегда думал о Фелисии, как о человеке, постоянно нуждающемся в защите – хотя сам не всегда успешно защищал ее, – но сейчас он уловил в ее поступке ту безрассудную отвагу, которая делала Клеопатру сильнее ее врагов, своего рода безумную, непоколебимую смелость, с которой леди Макбет подтолкнула своего мужа на убийство, мужество, которое проявила Джульетта в своей преданности Ромео. Он знал Фелисию десять лет и вдруг почувствовал, что совсем ее не знает. Если она могла так долго скрывать от него свою храбрость, то, может быть, она скрывает что-то еще, или он что-то не понимает в ней?

Он взял ее за руку, когда Филон закончил свою речь, мысленно отметив, что с профессиональной точки зрения во второй раз Ходж провел свою сцену лучше, и почувствовал, как Фелисия сжала его руку, когда они пошли вперед, чтобы повторить свой выход.

– Робби, дорогой, – шепнула она ему, – я думаю, у Рэнди Брукса не хватило бы духу сделать это, верно?

Она впервые упомянула его имя с тех пор, как вернулась домой. Вейн покрылся холодным потом, когда они вышли на ярко освещенную сцену, и остановился, чтобы переждать гром аплодисментов такой силы, что в нем потонули разрывы бомб и залпы зениток.

Сцена восьмая

Ради этого она и жила – ради этого момента, стоившего ей огромного труда, волнений, минут неуверенности и страха, которые время от времени бывают на сцене у каждой актрисы. Аплодисменты были как наркотик – чем больше ты их получаешь, тем больше хочешь, – но всякий раз, когда она выходила на сцену, появлялся страх, что на этот раз, именно сегодня, аплодисментов не будет, а потом наступало огромное облегчение, не сравнимое ни с чем другим, когда они все-таки раздавались…

Фелисия сидела в своей гримуборной в окружении знакомых лиц, принимая поздравления, как в прежние времена, еще до войны, до Голливуда. Ее гримерная была ее миром, и в отличие от Робби она уделяла ей много внимания. Она настояла на том, чтобы, несмотря на трудности военного времени, в комнате покрасили стены, мебель обили ярким ситцем и даже принесли ковер. Повсюду были цветы – от Гая Дарлинга, от Бинки, от милого Уилли, от Ноэля (который прислал еще и ящик шампанского), цветы от членов королевской семьи, цветы от незнакомых людей. Казалось, будто все, кто осуждал ее за то, что она уехала в Калифорнию, что она покинула театр ради кино, что испортила жизнь Робби, теперь, когда она вернулась, хотели извиниться перед ней. Она отблагодарила их своей великолепной игрой. Что бы ни сказали критики, это был настоящий триумф!

Вернувшись в Англию, она жила в таком бешеном ритме, что приводила Робби в ужас. Он уговаривал ее беречь силы, и она знала, что он прав, но он не понимал, что она не могла жить иначе. Она не поделилась с ним подробностями лечения, которое она проходила в Нью-Йорке, частью потому, что ей было неприятно говорить на эту тему, а частью из-за того, что Робби хотел видеть ее полностью «излечившейся» и, как она догадывалась, предпочитал не обсуждать причины ее срыва и последовавшего за тем разрыва между ними.

Ее предупреждали, что она должна быть осторожна, должна спокойно ко всему относиться, что Англия в период войны не лучшее место для восстановления сил после шока и душевных переживаний, что она должна налаживать свои отношения с Робби постепенно – и если возможно, под наблюдением врача. Но она покорила Робби своей сексуальной энергией, удивляясь, что такое простое средство сработало, и тем, что они делали то, что больше всего импонировало ему: играли роль легендарных любовников и одновременно привлекали к себе внимание как самая знаменитая пара в театральном мире. Их отношения нарушились в Голливуде, где они вынуждены были играть врозь. Она не допустит, чтобы это повторилось.

Фелисия сидела перед зеркалом, снимая грим с помощью кольдкрема, а ее доброжелатели толпились в гримерной, кто с цветами, кто с шампанским, так что там уже негде было повернуться. Гай Дарлинг, который говорил о ней весьма нелестные слова, пока она была в Америке, и даже не хотел давать ей роль, теперь сидел, удобно устроившись в кресле, само очарование и удовлетворение, после того, как она доказала, что по-прежнему может играть.

Фелисия дала себе слово когда-нибудь наказать Гая и заставить его заплатить за все сполна! Милый Ноэль стоял у камина с Бинки Боумонтом, знаменитым импресарио. В театре Гая, Ноэля и Бинки за глаза называли «три подружки». Каждый из них по-своему любил Фелисию и с неприязнью относился к Робби, который никогда не делал секрета из своего убеждения, что мужское начало – главное для хорошего театра. Если бы они только знали, подумала Фелисия, вспомнив, как Рэнди Брукс шептался с Робби. Но они не должны об этом узнать…

В гримерную набилось уже не менее десятка людей, а еще больше толпилось в коридоре у дверей. Каждый говорил (или, скорее, кричал) «Прелесть!» и «Потрясающе!», а Фелисия отвечала на это взмахом руки и улыбкой, продолжая разгримировываться. Премьер-министр посетил ее первым, произнес своим низким голосом поздравления и ушел, прежде чем комната стала заполняться людьми. В воздухе теперь висел такой густой табачный дым, что Фелисия с трудом различала лица старых друзей.

– Даже Робби был сегодня чертовски хорош, – услышала она слова Гая, сказанные его высоким, хорошо поставленным голосом, прославившим его в двадцатые годы. – Хотя я все же считаю, что его Антоний больше похож на благонамеренного ханжу, чем на римского центуриона.

– Не придирайся, Гай, – одернула она его. – Робби был великолепен.

– Нет, дорогая. Он был хорош. Это ты была великолепна!

Она разрывалась, как всегда, между радостью от похвалы – и абсолютно заслуженной к тому же – и преданностью Робби. Она никогда не сомневалась в его таланте, презирала тех, кто его не замечал, но в то же время жаждала быть лучше, чем он, именно там, где это было особенно важно – на сцене.

И она рассмеялась вместе с Гаем. Представить себе Антония ханжой было слишком забавно, чтобы не посмеяться. Именно таким показался ей Робби, когда она бросилась в его объятия в вестибюле отеля «Савой», после десяти отвратительных дней, проведенных в каюте корабля, и жуткой поездки на поезде через разрушенные бомбежками города юга Англии. Она прижалась губами к его губам и прошептала:

– Проводи меня наверх и займись со мной любовью, дорогой!

Но, видимо, она прошептала это недостаточно тихо, потому что управляющий «Савоя», очень импозантный в своих полосатых брюках и черной визитке, услышал ее и поднял брови от удивления – или, может быть, подумала она, от зависти.

Робби был смущен, вероятно, тем, что его приветствие не было столь же жарким, или тем, что работа не позволила ему встретить ее в Саутгемптоне… Да, решила она, Гай, этот проницательный старый педераст, заметил каждую мелочь в спектакле.

– Люди забывают, – сказал Гай, его мелодичный голос поднялся над шумом разговоров, – какая это сексуальная пьеса. О нет, не Антоний – он просто честолюбивый полководец, переживающий, как любят говорить последователи Фрейда, «кризис середины жизни», а Клеопатра – она, мои дорогие, единственный мужчина в пьесе. – Дарлинг так любил выступать перед публикой, что даже не обращал внимания, слушает ли его кто-нибудь или нет. – Вот поэтому ты была так хороша, Лисия, душа моя. Я всегда говорил, что если мне понадобится сделать что-нибудь по-настоящему безнравственное, я скорее приду за помощью к тебе, а не к кому-то из мужчин.

Фелисия послала ему воздушный поцелуй.

– Милый Гай! Как ты можешь такое говорить! Я уверена, ты не сделаешь ничего подобного. Во всяком случае, я не смогла бы и мухи обидеть.

– Ты же сама в это не веришь, малышка. Если бы мне когда-нибудь понадобилось кого-то убить, я бы пригласил тебя, чтобы это сделать.

– И я бы тоже, – раздался у нее за спиной низкий голос. – Как давно мы не виделись, дорогая.

На мгновение Фелисии показалось что среди ее шумного успеха у нее вдруг остановилось сердце. Взрыв бомбы не мог бы привести ее в больший шок, подумала она. Она увидела в зеркале свое отражение – широко открытые глаза, в которых застыли ужас и отчаяние, – но прежде чем успела что-то сделать, она почувствовала, как губы и знакомые жесткие усы коснулись ее щеки. Она вздрогнула, будто получила удар, а не поцелуй. Сейчас она видела лицо этого человека, отраженное в зеркале рядом с ней: хищный нос, жесткий рот, усы, которые скорее подчеркивали, чем смягчали надменный изгиб губ, волосы, ставшие более седыми и густыми, как будто он отрастил их в соответствии с духом военного времени.

Поцелуй был не просто легким прикосновением к щеке – он был достаточно долгим, чтобы служить ей напоминаем, что стоявший перед ней человек был не просто одним из ее театральных поклонников. Она почувствовала его руку на своем плече и невольно задрожала.

– Ты прекрасна, как всегда, моя дорогая, – сказал он. – Давно же мы не виделись.

Фелисия наклонилась вперед, чтобы избежать прикосновения его руки. Она видела ее отражение в зеркале – сильную, с длинными пальцами – рука настоящего наездника, как любил он говорить. Волосы на тыльной ее стороне были густыми и черными, и в молодости он мог сгибать руками подковы – может быть, и сейчас еще мог. Фелисия не хотела обсуждать, сколько лет она не видела дядю Гарри и других членов своей семьи. У нее было много причин для отъезда в Калифорнию, и дядя Гарри был, без сомнения, одной из них.

– А как поживает милая тетя Мод? – вежливо осведомилась она, закуривая сигарету. Она пока еще не привыкла к тому, что в Англии все распределялось по карточкам; у нее была привычка закуривать и откладывать сигарету после первой же затяжки, тогда как все в Англии выкуривали свои до последней доли дюйма. Одной из жертв войны, как она обнаружила, стали сигареты, названные в честь Робби. Сигареты «Вейнс» исчезли с полок магазинов, уступив место марке в духе военного времени – «ВМС». Фелисия выпустила кольцо дыма – дядя Гарри не рассердится, подумала она. В конце концов, это он научил ее курить, помимо всего прочего.

Упоминание имени его жены не доставило ему удовольствия, да Фелисия на это и не рассчитывала.

– У Мод все в порядке, насколько это возможно, – резко ответил он. С тех пор, как Фелисия подростком приехала в Англию, леди Лайл страдала алкоголизмом средней тяжести; она постоянно пребывала в одурманенном состоянии, которое ее муж намеренно поддерживал. Тогда же Фелисия случайно обнаружила, что причина, по которой тете Мод подавали чай в отдельном чайнике, заключалась в том, что в нем был налит джин, и что попытка похитить каплю духов или туалетной воды из ее запасов приводила к плачевным результатам, так как в этих бутылочках она прятала спиртное.

Пьянство Мод устраивало Гарри. С одной стороны, оно было оправданием для его многочисленных связей, а с другой – оно мешало Мод обращать внимание на его постоянную ложь и частые отлучки. Гарри относил «состояние» леди Лайл, как тактично говорили у них в семье, за счет того, что они были бездетны, но Фелисия отлично знала, что тому были другие, тайные причины.

– Тетя приехала на спектакль? – спросила она.

– Ты же отлично знаешь, что нет. Мод уже много лет не ездит в город.

– Знаю. Твое счастье.

Кто-то из присутствующих подал лорду Лайлу бокал шампанского. Он недоверчиво понюхал его, прежде чем пригубить. Он не доверял тем сортам шампанского, которыми обычно угощали посторонних в театральных гримерных. Но поскольку это было из ящика, присланного Фелисии Ноэлем, оно было безупречного качества.

– «Перрье-Жуэ», – одобрительно сказал дядя Гарри. – Рад видеть, что ты не забыла того, чему я тебя научил. Искренне рад. И за тебя тоже. Было время…

– Мне кажется, это неподходящая тема для разговора среди посторонних людей, как ты думаешь, Гарри?

– Не более, чем разговор о Мод.

Фелисия сразу же уловила угрозу. Гарри Лайл наносил удары с точностью хорошего теннисиста. Он никогда не выносил упоминания имени Мод, когда бывал в Лондоне. Однажды, много лет назад, когда Фелисия была еще девчонкой, она спросила его в момент откровенности, когда сама была чуть-чуть навеселе, занимается ли он по-прежнему любовью с Мод. Вопрос был задан шепотом, когда они сидели на банкетке в «Подкове», одном из его самых любимых заведений в городе. Не меняя выражения лица, он сорвал с нее серьгу, одну из тех, что только что подарил. Она сдержалась, чтобы не закричать, хотя боль была нестерпимой, и потом весь вечер прикладывала платок к кровоточащему уху. «Око за око» был его девиз в жизни. Он верил в незамедлительное наказание и сведение счетов, и она по-прежнему носила на теле побледневшие со временем, мелкие рубцы, оставленные его уроками – как и менее заметные, но более глубокие в душе. И хотя она уже не была маленькой запуганной девочкой, а стала знаменитой актрисой, и ей нравилось думать, что она может постоять за себя, Гарри Лайл по-прежнему был способен испугать ее. Нет, поправила она себя, она его больше не боится – просто он бросает ей вызов. Правила игры остались прежними, у него они всегда одинаковы, но теперь она может сыграть с ним на равных и, возможно, даже выиграть.

– Милый дядя Гарри, – промурлыкала она. – Все как в старые времена.

– Не совсем, – ответил он, глядя сверху на ее грудь, видневшуюся в вырезе пеньюара. – Но, знаешь, ты нисколько не изменилась. Ты выглядишь очаровательной, как никогда. И ты чертовски хорошо играла сегодня.

– Похвала сэра Хьюберта дорогого стоит!

– Не умничай со мной, Лисия. – Он наклонился к ней и прошептал: – Я не один из твоих «голубых» поклонников, вроде Гая Дарлинга.

Она рассмеялась, твердо решив не дать ему запугать себя, но подумала об ужасной несправедливости того, что когда в целом мире шла война и гибли миллионы людей, дядя Гарри, который определенно заслуживал, чтобы на него упала бомба, был жив и здоров. Он к тому же был в отличной форме, и если и пополнел немного, то его прекрасного покроя костюм скрывал это.

Надо отдать должное противнику – а он определенно был ее противником, – у него был безупречный вкус. Его темный двубортный костюм был по-эдвардиански роскошным; в бутоньерке у него красовался цветок; его седые волосы были по-прежнему густыми, и он носил монокль в золотой оправе на черном шелковом шнурке. Краем глаза Фелисия заметила, что несколько мужчин в комнате – включая Гая Дарлинга – несмотря на возраст Гарри, с интересом поглядывали на него. У Гарри были широкие плечи и развитая мускулатура человека, который много времени проводил на свежем воздухе – ездил верхом, охотился, ловил рыбу, рубил деревья для тренировки, – но он одевался с придирчивой педантичностью эстета, коллекционировал старинный фарфор и серебро и любил балет, театр и оперу. Он испытывал терпение своих коллег по палате лордов бесконечными речами о вреде браконьерства или о значении телесных наказаний в формировании характера ребенка – и в результате получил в газетах прозвище «Лорд-Верните-Розги». Тем не менее он мог любовно возиться с какой-нибудь вазой эпохи Сун[45] и плакать над смертью Мими в «Богеме».[46] Во многих отношениях он был полной противоположностью отцу Фелисии, хваткий и хитрый там, где его брат был щедрым и доверчивым, опасным для людей, тогда как ее отец был опасен только для крупных четвероногих. Он был так же хорош собой, как и ее отец, но в его взгляде не было выражения той незащищенности, которая даже спустя годы делала ее отца привлекательным для женщин. У дяди Гарри были глаза хищника, и женщины с большим жизненным опытом довольно быстро замечали опасность, чем, по-видимому, помимо природной склонности, и объяснялось его пристрастие к молоденьким девушкам.

– Ты что-нибудь слышала о своем отце? – спросил он. Отношения между Гарри и его младшим братом носили характер убийственной неприязни с обеих сторон, возникшей из-за того, что Гарри, как старший сын, унаследовал титул и состояние. Фелисия догадывалась, что за этим скрывались и какие-то более серьезные причины. Гарри Лайл женился на Мод по расчету, не питая к ней никаких чувств, только из-за ее денег, и расплачивался за этот поступок в постели, тогда как его брат женился на красавице без гроша за душой, чьи чувства не вызывали сомнения. Дядя Гарри никогда не скрывал, что завидует брату. Мать Фелисии питала к нему неприязнь и даже намекала, что Гарри однажды пытался соблазнить ее.

– Получила пару писем, – ответила Фелисия. – Ты же знаешь, что он не любит писать.

– По-прежнему охотится на львов?

– Нет, теперь он их охраняет. Стреляет по браконьерам.

– Я был удивлен, что он вновь не надел военную форму.

– Мне кажется, что он уже стар для этого, как ты думаешь?

– Он никогда не будет достаточно стар, чтобы не свалять дурака.

Было еще одно соперничество, которое развело в разные стороны ее отца и дядю Гарри, вспомнила она. Дядя Гарри провел первую мировую войну в роли адъютанта одного генерала, тогда как ее отец получил, как он говорил, «старый добрый «Военный крест» в окопах Соммы и был ранен в ногу.

– Отец делает то, что хочет, – сдержанно ответила она.

– Да, конечно. Он всегда это делал. А как Порция?

Фелисия ощутила острое чувство вины. Она отправилась навестить Порцию, как только вернулась в Англию, и встретилась с замкнутым, обидчивым ребенком. В этом не было ничего удивительного: Чарльз не позволил Порции поехать в Калифорнию к Фелисии, а она не могла настаивать; потом началась война, и поездка стала невозможна. Фелисия старалась поддерживать отношения с дочерью: регулярно писала письма и посылала подарки, но девочка не видела мать три года. Вне всякого сомнения, она знала о Фелисии лишь то, что рассказывал ей отец, поэтому трудно было рассчитывать, что она встретит мать с распростертыми объятиями. Фактически, она устроила такую сцену, что няня, неприязненно глядя на Фелисию, вынуждена была увести девочку в детскую.

– Порция в полном порядке, – ответила Фелисия.

Черные глаза злобно сверкнули.

– Так ли? Она, должно быть, очень скучает по матери, бедная крошка.

Фелисия не клюнула на приманку.

– Сейчас она живет с матерью Чарльза, пока Чарльз в армии. Она вполне счастлива со своей няней и пони.

– Пони? В этом паршивом Суссексе? Там же негде кататься верхом. Она должна приехать в Лэнглит. Я покажу ей настоящую верховую езду. Возьму ее на охоту.

– Я думаю, ей лучше жить там, где она живет, – твердо заявила Фелисия.

Шум внезапно усилился, еще больше людей набилось в комнату, потом послышались возгласы и аплодисменты, которые наверняка означали, что пришел Робби.

– Твой парень идет, – сказал дядя Гарри. – Я, пожалуй, пойду, если не возражаешь. – Его неприязнь к Робби была ей хорошо известна – и Робби никогда не делал секрета из того факта, что он, в свою очередь, не выносит лорда Лайла. Она прекрасно понимала чувства дяди Гарри – он относился к тем людям, которые остаются собственниками, даже давно расставшись с человеком, но антипатию Робби было трудно понять; может быть, он просто интуитивно чувствовал, что ее связывает с дядей нечто большее, чем обычные родственные отношения. Нет, как обычно сказала она себе, невозможно, чтобы Робби узнал правду. На людях дядя Гарри всегда держался с ней с безупречной сдержанной вежливостью, а она не старалась скрывать свою неприязнь к нему. Это не могло вызвать у Робби подозрений – он сам не разговаривал почти со всеми членами своей семьи, для которых «его беспорядочный образ жизни» был источником злобы и зависти.

Гарри взял ее руку и поцеловал – жест старомодной любезности, вполне допустимый для родственника, но он заставил Фелисию поежиться. Гарри задержал ее руку в своей дольше, чем следовало, несмотря на попытку Фелисии высвободиться.

– Прошло так много времени, – шепотом сказал он. – Хотелось бы поболтать. За ленчем завтра? В память о старых временах?

– Нет, завтра я не могу. И у меня нет ни малейшего желания болтать о старых временах.

– Тогда мы поговорим о Порции, идет? – сказал он холодным, суровым тоном. – Нам есть о чем поговорить. Встретимся тогда послезавтра, в «Айви»? Без сомнения, ты предпочитаешь посетить свой любимый ресторан, а не мой.

Она кивнула. Упоминание о Порции не оставляло ей выбора, и он отлично это знал.

– Если ты сможешь заказать там столик, – сказала она.

Гарри рассмеялся.

– О дорогая моя, не позволяй голливудской звездной болезни вскружить тебе голову. Ты сейчас в Англии. Пэр стоит выше актрисы даже в «Айви».

Он резко повернулся и ушел. Даже в тесной гримерной люди расступились перед ним, чтобы дать дорогу, как они сделали бы это перед быком, который сорвался с привязи. Гарри обладал непоколебимой уверенностью аристократа, что ему всегда уступят дорогу, что с его желаниями будут считаться.

Фелисия увидела, как он поклонился Робби, только что вошедшему в комнату – высокомерным поклоном с легким оттенком презрения, – и исчез, заставив ее пожалеть о данном ему обещании встретиться за ленчем.

– Робби, дорогой! – позвала она. – Иди поцелуй меня! – Но по мере того, как он пробирался к ней, пожимал чьи-то руки, выслушивал поздравления и мужественно терпел объятия Ноэля, Гая и их друзей (но только ли он терпел их? – поймала она себя на мысли), Фелисия уже видела по выражению его лица, что визит Гарри Лайла расстроил его. Она должна будет все уладить сегодня вечером, какой бы усталой себя не чувствовала. Ну, теперь она уже научилась это делать…

Внезапно ее охватило ощущение усталости и подавленности. Трех лет отсутствия оказалось недостаточно, чтобы вычеркнуть прошлое из памяти.

Теперь уже ничто не сможет это сделать.

– Боже, какой вечер! – потягиваясь, воскликнул Робби, когда они наконец вернулись домой.

– Очень мило, что Филип устроил эту вечеринку у себя на квартире.

– Конечно. Хотя на мой вкус там было слишком много его друзей.

В число приятелей Филипа Чагрина входили многие известные в Лондоне «голубые» (как сказал бы дядя Гарри); они пришли на вечеринку вместе с молодыми людьми, которых привели в качестве своих «подружек», что придало вечеру более вульгарный оттенок, чем предполагал Филип.

Фелисия не могла понять предубеждения Робби против «голубых» друзей Филипа Чагрина. Робби с презрением относился к «голубым», «педикам», «гомикам», как будто его привязанность к Бруксу была иного свойства.

Всякий раз, когда она думала об этом (и как же она старалась не делать этого!), она не верила, что Робби мог испытывать к мужчине те же чувства, что и к женщине, и все же она была уверена, что он занимался любовью с Рэнди Бруксом. Доставляло ли это ему такое же удовольствие, как секс с ней? Или он испытывал большее удовольствие? Было ли это случайной ошибкой, тем, что больше никогда не повторится, или его презрение к «голубым» друзьям Филипа было лишь ширмой, чтобы скрыть свои истинные чувства?

Фелисия научилась, в самой суровой школе, о какой Робби даже не подозревал, не смотреть слишком пристально на их отношения, опасаясь того, что она могла увидеть. Она должна была принять Робби таким как он есть или потерять его. Но она ни за что не позволила бы себе потерять его, теперь когда вновь вернула его себе.

Она допила свой бокал – Фелисия уже перестала считать, сколько она выпила, хотя все же заметила, что после двух-трех бокалов количество выпитого уже не имело значения.

– Иди ко мне, дорогой, – позвала она Робби. Он опустился на кровать рядом с ней, и она сразу же обняла его. По мнению доктора Фогеля, алкоголь притупляет сексуальное влечение, но на нее он оказывал совершенно противоположное действие – вероятно, поэтому она так много пила сегодня.

Но нет, она слишком строга к себе. Из-за пары бокалов не стоит волноваться. Тоби Иден пьет как лошадь, и тем не менее прекрасно играет. Филип Чагрин выпивал в день бутылку джина у себя в гримерной и все равно мог на сцене заткнуть за пояс любого, кроме Робби. Выпивка совсем не влияла на твердость руки ее отца, а что касается дяди Гарри, то он никогда не ездил на охоту, не захватив с собой две полные фляжки марочного коньяка, чтобы согреться, пока гончие берут след.

Фелисия крепче обняла Робби, привлекая его к себе.

– Ты устал, любовь моя? – спросила она.

– Немного. Не обращай внимания, зато мы одержали настоящую победу.

– Я тоже так думаю. Посмотрим, что завтра напишут газеты.

– Мне наплевать на то, что они напишут. Мы показали им, дорогая! Мы дали им такого Шекспира, какого им еще не приходилось видеть. Из плоти и крови!

– Газеты напишут, что в нем было слишком много чувственности.

– К черту газеты! Ни один человек не ушел в убежище. Я сбился со счета, сколько раз нас вызывали. Между прочим, ты была чертовски хороша, дорогая.

– Это было как в прежние времена, правда? Мы были оба великолепны.

Она потерлась щекой о его плечо.

– На свете нет никого, кроме тебя, с кем бы я хотела играть, – промурлыкала она.

– Для меня тоже, родная. Она поцеловала его в шею.

– Мой гений! – прошептала она. Это была не лесть, это была чистая правда – он действительно был ее гением. – Ты был таким красивым в роли Антония, – продолжала она, касаясь губами его уха. – Я все время говорила себе: «Готова поспорить, что среди зрителей нет ни одной женщины, которая не мечтала бы заполучить его, а он – мой!»

Он повернулся к ней и поцеловал ее.

– Прелесть моя! – сказал он. – А я чувствовал то же самое, глядя на тебя, любовь моя.

Неужели это правда? – с надеждой подумала она.

– Ты помнишь, когда мы в первый раз играли «Антония и Клеопатру»? – спросила она.

– В Бристоле, – пробормотал он, прижимаясь губами к ее губам.

Она кокетливо засмеялась.

– Ты повел меня в свою гримуборную после первого акта, и в антракте мы занимались любовью. Слава Богу, нам не надо было менять костюмы.

Было довольно опасно напоминать ему о прошлом – опасно было и самой думать о нем, но Фелисия не могла все же удержаться. Прошлое можно всегда истолковать как критику настоящего, будто она жалуется на то, что они больше не занимаются любовью в антрактах, но, к счастью, Робби нормально воспринял ее слова и усмехнулся.

– Да, было время, – сказал он. – Но, черт возьми, сегодня мы играли лучше! Опыт чего-то значит.

– И не только на сцене, дорогой.

– Верно. – Он прижал ее к себе, как в прежние времена. – И какая ты была храбрая, – прошептал он. – Я никого не видел храбрее тебя.

– О мой милый. Если бы ты только знал! В тот момент, когда я это сделала, я сказала себе: «Боже, хороша же я буду, если мы все взлетим на воздух».

– Никогда. Гитлер бы не посмел это сделать!

Она почувствовала, как он вошел в нее, заставив забыть обо всем на свете. Она попыталась представить, будто это происходит в прежние времена в убогой маленькой гримерной на старой кожаной кушетке в Бристоле, где с бухты дул холодный ветер, и старые трубы коптили небо. А Тоби, потревоженный доносящимися из комнаты звуками, кричал им из коридора:

– Эй вы там, у вас все в порядке?

И это ей почти удалось. Уж если не себя, подумала она, то Робби ей точно удалось убедить, что все было как в прежние времена, потому что его наслаждение было настоящим и непритворным.

Потом в темноте он перевернулся на бок, закурил сигарету и подал ее Фелисии, затем закурил сам.

– Это было так чудесно, – промурлыкала она. Хотя ей было неприятно, что ее постоянно сравнивали с кошкой, она не могла отрицать своего несколько кошачьего поведения в постели. Она нежно, по-кошачьи, потерлась о Робби.

– В самом деле чудесно, – сказал он, повернув голову, чтобы поцеловать ее – быстрый поцелуй в лоб как знак благодарности. – Кстати, о прежних временах! Разве не прекрасно вновь увидеть всю старую компанию? Тоби, Ноэля, Гая, Бинки с этим его новым молодым человеком.

– И Герти. И старину Рекса в военной форме. Как нам не хватало их всех в Америке!

– Да. – Робби слегка отстранился от нее – на долю дюйма, не более, но она это заметила. – Должен сказать, я не ожидал увидеть твоего дядю Гарри за кулисами. Что, черт возьми, понадобилось старому мерзавцу? – В его голосе стало чуть меньше теплоты.

Фелисия замерла. Осторожнее, напомнила она себе.

– Старый мерзавец только хотел сказать, как ему понравился спектакль. – Она помедлила, потом решила, что лучше рассказать правду, пока Робби благодушно настроен. – Я собираюсь встретиться с ним за ленчем как-нибудь на днях.

– Зачем?

– Он все-таки мой дядя, Робби. Я выросла в Лэнглите. Я уверена, он хочет рассказать мне местные сплетни – кто с кем спит и все такое.

– Конечно. Хотя мне всегда казалось, что такие вещи мало интересуют Гарри Лайла. Да и тебя тоже. Я считал, что ты на самом деле любишь его не больше, чем я. Ты всегда говорила, что он ужасно относился к тебе, когда ты была ребенком, и к твоему отцу, и к бедной тете Мод. Но достаточно было старому греховоднику появиться, как ты уже соглашаешься пойти с ним в ресторан.

– Ну, частично из чувства вины.

– Вины за что?

– Ни за что. У дяди Гарри и тети Мод никогда не было своих детей, как ты знаешь. Мне кажется, Гарри нравится делать вид, будто я – его взрослая дочь. Когда я стала жить в Лондоне, он любил приезжать в город и водить меня в ресторан, как это делал бы отец.

Робби удивленно поднял брови. Он не замечал у лорда Лайла и намека на нежные чувства, родительские или какие-то другие. Все же в принципе он мог понять родственные чувства и даже разделить их.

– Да, – сказал он, – понимаю. Это, должно быть, очень печально иметь столько денег и прекрасный дом – и не иметь ребенка, которому это все можно было бы оставить.

Фелисия кивнула, сожалея, что заговорила на эту тему.

– Давай будем спать, дорогой, – сказала она. – Уже очень поздно.

– Знаешь, я поговорил с Пенелопой, – продолжал Робби. – Она уже давно смирилась с неизбежным. После всех этих лет раздельного существования развод – всего лишь формальность. Наверняка Чарльз уже тоже хочет жить своей жизнью?

Было время, когда любой намек на то, что Робби разговаривал со своей женой, не посоветовавшись с ней, приводил Фелисию в ярость, но теперь это больше не имело никакого значения. Когда-то она считала Пенелопу угрозой для себя, женой, которая никогда не выпустит Робби из-под своего влияния, но в последний год этот страх уступил место другому, еще более ужасному.

– Насколько я знаю, Чарльз не изменил своего решения, – ответила она. – Он не против развода, но он хочет, чтобы Порция была на его попечении.

– Дорогая, взгляни в лицо фактам. Она и так находится на его попечении. Когда мы купим дом, она будет гостить у нас, так что ты будешь с ней видеться. Я хочу сказать, сердце мое, давай решим вопрос с разводом раз и навсегда. Тогда мы сможем пожениться и иметь свою семью. Дядя Гарри не единственный, кто хочет иметь детей.

Фелисия вздохнула. Она не имела ничего против материнства; она даже считала, что была хорошей матерью, а могла бы быть еще лучше, если бы не обстоятельства рождения Порции, не требования ее карьеры, не тот факт, что она влюбилась в Робби и бросила мужа, и если бы война не разлучила ее с дочерью… Она чувствовала, что природные инстинкты у нее всегда были хорошо развиты, хотя подчас они вели ее, шаг за шагом, в ложном направлении.

– Может быть, тогда я поговорю с адвокатом Чарльза? – предложил Робби. – Так, наверное, будет лучше?

– Да, конечно, дорогой, – прошептала она. Невозможно остановить неизбежное. К тому же она ждала почти десять лет, чтобы выйти замуж за Робби. Сначала его жена не давала ему развода; потом Чарльз, которому не хотелось отпускать ее, настаивал на том, чтобы Порция осталась с ним; потом война поглотила все эти проблемы.

– Мы будем очень счастливы, – сказал он. – Я обещаю тебе.

– Я знаю, любимый, – сказала она страстным шепотом. Решив непременно отвлечь его от мыслей о детях, она сунула руки под одеяло и начала ласкать его, пока он не застонал от наслаждения.

Потом она начала целовать его тело, спускаясь все ниже, чувствуя, как он сжимает руками ее шею, будто хочет задушить, но она по опыту знала, что это признак его страсти. И тут ей пришло в голову, как бывало всегда, когда ее разум не был одурманен алкоголем или таблетками, что он вот так же стонал в постели с Рэнди Бруксом.

Она представила себе их бесстыдно сплетенные тела на большой тахте в гостиной дома в Беверли-Хиллз, цвет которой она помнила с абсолютной точностью – персикового цвета бархат с вытканными по нему более светлыми цветами, – будто он запечатлелся в ее памяти как на фотографии, хотя как выглядела остальная обстановка дома, она уже забыла. Внезапно она начала плакать, задыхаясь от слез, от отчаяния, отвращения и гнева. А Робби ничего этого не заметил.

Они стояли рядом под проливным дождем.

– Это именно такой загородный дом, о котором я всегда мечтал, – сказал он. Сторож открыл перед ними скрипучие кованые ворота, чтобы они могли проехать по длинной окаймленной вязами аллее и поставить машину на посыпанной гравием площадке у дома. Даже в сумрачный сырой день котсуолдский камень[47] излучал чудесный золотистый свет, заставив Фелисию забыть о промокших ногах.

Тоби Иден уговорил их приехать к нему на ленч за город. Такая поездка в военное время требовала предварительной подготовки, потому что норма отпуска бензина была строго ограничена. За столом он без устали говорил о доме по соседству, который, по его мнению, был именно таким, как они хотели.

– Просто создан для вас! – произнес он с таким воодушевлением, что Фелисия подумала, не получил ли он заранее информацию от Робби, но она не смогла обнаружить признаков сговора между ними. – Сайон-Мэнор, – продолжал Тоби, – жемчужина этих мест. Сейчас там никто не живет: нужен небольшой ремонт, конечно – все старинные дома в нем нуждаются, – но это как раз подходящее место, чтобы пустить корни, вот увидите.

Судьбе было угодно, чтобы Сайон-Мэнор оказался не только таким домом, о котором постоянно говорил Робби – с голубятней и деревянными ставнями, но и точно таким, какой она всегда мечтала иметь. Не стоило говорить, что Тоби выразился слишком мягко. Дому нужен был не «небольшой ремонт» – тут требовалось много работы и еще больше денег – но Фелисии здесь нравилось все: от оригинальных елизаветинских окон, с толстыми, матовыми стеклами, до узких коридоров и неровных ступеней, отполированных до блеска за почти четырехсотлетний срок службы. В доме не было ванных комнат или того, что можно было назвать кухней в полном смысле этого слова, электрических розеток было мало, водопровод, по словам самого сторожа, был неисправен, но все это можно было привести в порядок – не сейчас, конечно, а когда закончится война.

Фелисия ни на минуту не усомнилась в том, что однажды она будет жить здесь; она уже мысленно видела, каким будет этот дом после реставрации.

Робби давно не выглядел таким счастливым и довольным, как во время осмотра дома. В комнатах всюду царил развал и запустение, но в то же время на всем лежал отпечаток многовековой истории этого дома. На втором этаже они задержались в большой спальне, глядя вместе на потолок, где отставшая золотисто-коричневая краска обнажила сочные фрески с изображением нимф и богов. На каминной решетке, почерневшей от сажи, была выбита дата «1542».

– Хороший знак, – сказал Робби. – Четыре столетия. Шекспир написал «Антония и Клеопатру» только шестьдесят пять лет спустя! Ты будешь здесь счастлива, как ты думаешь?

Фелисия кивнула.

– А ты?

– Именно такой дом я хотел всю свою жизнь. Конечно, он разорит нас. На реставрацию уйдут годы. Но мы можем все делать постепенно. Сначала приличную кухню, потом ванную и, конечно, детскую, и комнату для няни… – Он наклонился и поцеловал Фелисию. – Ты дрожишь!

– Холодно, – сказала она. – И я промокла. – Но, конечно, дело было не в этом. Дом, по мнению Робби, был неразрывно связан с мыслью о детях, что было вполне естественно.

Она сжала Робби в объятиях и крепко поцеловала его; сторож, вошедший в этот момент, едва не выронил из рук поднос с чаем при виде самой знаменитой театральной пары Англии в объятиях друг друга.

Все как в прежние времена, подумала Фелисия.

– Ребенку почти двенадцать лет, – упрямо повторил Гарри Лайл, повысив голос. – Я не вижу причин, по которым она не может жить в Лэнглите. Это пошло бы ей на пользу. Она будет на свежем воздухе, будет кататься верхом – все это она очень любит. То, что ты ребенком не любила верховой езды, еще не причина…

– Дело вовсе не в этом, – прервала его Фелисия. – Об этом не может быть и речи, вот и все.

– Но почему? Я думаю, Чарльз не будет возражать. Мы с ним всегда находили общий язык. Понимали друг друга.

Фелисия бросила на него жесткий взгляд поверх своего бокала с шампанским – в хороших ресторанах не было недостатка в напитках, хотя еда была строго ограничена и в основном состояла из того, что, по ее мнению, было несъедобным, но имело вид чего-то съедобного. Мясо и яйца были практически недоступны, а поскольку все рыболовецкие траулеры были превращены в минные тральщики, то даже рыба стала редкостью. Фелисия никогда не ела много, поэтому не страдала от нехватки продуктов, но она по-настоящему скучала без таких вещей, которые делали прием пищи приятным – без настоящего масла, белого хлеба, маслин, паштета из гусиной печенки, сливок и кофе. Все как-то приспосабливались: рисовали чулки (сзади на ноге изображали шов карандашом для бровей), переворачивали на обратную сторону манжеты и воротнички рубашек, чтобы скрыть, что они сильно изношены, чинили одежду, которую до войны без сожаления выбросили бы. На внутренней стороне каждой ванны была нарисована линия, выше которой ее нельзя было наполнять, чтобы не расходовать много угля – правило, которое Фелисия нарушала каждый день и потом чувствовала себя виноватой, будто из-за пары лишних литров горячей воды будет проиграна война.

Дядя Гарри ощущал тяготы военного времени только когда бывал в Лондоне. Дома его куры и утки давали ему яйца, его коровы – мясо, молоко, сливки и масло, его леса – тетеревов, фазанов, кроликов, куропаток и достаточное количество дров, чтобы огонь горел во всех каминах. Гарри выглядел здоровым, откормленным и, несмотря на свои собственные не слишком приятные воспоминания о Лэнглите, Фелисия подумала, что Порции было бы неплохо пожить там. Но она все же отрицательно покачала головой.

– Чарльз, может, и не будет возражать, – сказала она. – Я возражаю.

– Объясни мне, почему.

– А ты объясни мне, почему ты хочешь, чтобы она жила у тебя.

– Потому что мне одиноко, – сказал он. – Твоя тетка, насколько тебе известно, постоянно пьет. Если бы у нас были дети, я бы мог уже иметь внуков, но у нас их нет. Она не могла их иметь. – Он махнул рукой, как бы отгоняя от себя мысли о том, что могло бы быть. – Ну, ты сама все знаешь, – ворчливым тоном добавил он.

– Да, я все знаю.

Он грустно улыбнулся. Никто не сомневался, что он выбрал в жены не ту женщину и был наказан за это тем, что она была не в состоянии родить ему детей.

Но это не оправдывало его поведения или того, что он сделал с ней. Фелисия хотела бы, чтобы Гарри был старым и слабым, тогда, возможно, она чувствовала бы жалость к нему, но дядя Гарри, хотя сейчас он приблизился к своему шестидесятилетию, был таким же бодрым, как и двадцать лет назад, когда она впервые увидела его. Тогда в осенний день она робко вышла из «роллс-ройса», который он прислал за ней на станцию, и стояла дрожа на холодном ветру, который с непривычки пробирал ее до костей после многих лет, проведенных в Кении.

– Да, ты же слышала об этом раньше, верно? У меня, кажется, не было от тебя никаких секретов, правда?

Фелисия пожала плечами.

– Ты слишком много всего мне рассказывал. Что из этого было правдой, я не знаю. Большую часть я, слава Богу, забыла.

– Не думаю, чтобы ты что-то забыла. У тебя всегда была поразительно хорошая память, даже когда ты была ребенком. Помнишь, как я в первый раз повел тебя в театр, когда тебе было – сколько? Двенадцать? Тринадцать?

Она рассмеялась.

– Джайлс Монкриф в «Цезаре и Клеопатре» и миссис Монкриф в роли Клеопатры. Это было в Бирмингеме в старом «Ройал-Тиэтр». Спектакль был дневной. Сначала мы обедали в ресторане на станции – креветки в горшочке и дуврская камбала, потом кофе – и женский струнный ансамбль играл попурри из Айвора Новелло.[48] Я чувствовала себя такой взрослой. Когда опустился занавес, я уже знала, что буду актрисой.

Дядя Гарри водил ее в музеи, на аукционы, в театр и на балет, приобщал к антикварным вещам и предметам искусства, к хорошим винам и еде, серебру и фарфору – прививал ей утонченный эстетический вкус ко всему самому лучшему, за что она была ему благодарна. Они всюду ходили вместе как отец с дочерью, за которых многие их и принимали – в Сандлерз-Уэллз[49] и на «Глайнд-борн»,[50] в Королевскую академию искусств и на аукцион Кристи, в «Ковент-Гарден» и «Олд-Вик»,[51] как будто Гарри Лайл в лице своей племянницы нашел законное оправдание для постоянных отлучек из дома, а заодно и вескую причину не отказывать себе в том, что он больше всего любил.

Конечно, ему нравилось общество красивой девушки, при этом у него была возможность давать ей наставления во всем, начиная от одежды и кончая винами. Самое печальное в этом было то, что он мог бы стать великолепным отцом. Ему доставляло удовольствие делиться своими знаниями и интересами, и несмотря на суровость характера, он был хорошим учителем – терпеливым, веселым, способным заставить увидеть, почему одна картина лучше другой, или почему серебряный сливочник эпохи Георга II стоит в десять раз дороже другого, очень похожего на него по внешнему виду, или почему Шанель и Молинье лучшие кутюрье для девушки со стройной фигурой (как у нее), чем Скьяпарелли и Уорт. Будь Фелисия мальчиком, Гарри, вероятно, показал бы ей другую сторону своих интересов, потому он был Хозяином гончих,[52] славился своим бесстрашием в седле, был первоклассным стрелком, удачливым рыболовом…

Он сделал несколько глотков из своего бокала, с вызовом взглянув на Фелисию.

– Да, – произнес он, – я помню, как ты сказала мне, что хочешь стать актрисой. А кто поддержал тебя в этом? С самого начала? Раз у тебя такая хорошая память, ты, конечно, не забыла, кто уговорил твоего отца? И кто устроил тебя в РАДА?[53] И кто оплачивал счета?

– Я этого не забыла, Гарри, нет. Но, кажется, ты тоже получил кое-что взамен, не так ли?

– Я получил бы это в любом случае, дорогая моя.

Это неоспоримый факт, подумала она – на самом деле она начала спать с дядей Гарри задолго до того, как он согласился послать ее учиться в РАДА. Оглядываясь на прошлое, она видела, что у нее не было другого выхода. Спустя неделю после того, как ей исполнилось шестнадцать, он просто вошел в ее комнату и взял ее, как будто это было самой естественной вещью на свете. Фелисия не сопротивлялась. Она с самого начала знала, что это рано или поздно случится, прочитала это в его взгляде в тот день, как приехала к нему в имение, и с обреченностью жертвы подстрекала его, чтобы увидеть, как далеко он может зайти или сколько времени он будет медлить.

Она неумело флиртовала с ним почти год, все время опасаясь, что тетя Мод может это заметить. В шестнадцать лет у нее еще не было опыта в таких делах, но она могла не волноваться на этот счет: ей лишь требовалось выглядеть невинной и одновременно соблазнительной, что было дано ей от природы.

Сначала то, что она спит со своим дядей в его собственном доме, казалось ей игрой для взрослых, слишком волнующей, чтобы она могла испытывать стыд. Потом, когда он, используя свое влияние, устроил ее в РАДА и нашел ей маленькую удобную квартирку в Лондоне (удобную для него!), она стала чувствовать себя пленницей, со страхом ожидая его приезда, но слишком запуганная, чтобы что-то изменить.

В конце концов кому она могла рассказать об этом? Отцу, который был за сотни миль в Кении? Тете Мод, которая отгородилась от реальности двадцать лет назад и иногда по целым дням не выходила из своей комнаты и беспробудно пила? Ей не к кому было обратиться, постоянно оправдывала себя Фелисия, но где-то в глубине души она знала, что не хотела ничего менять, что ее устраивало положение тайной любовницы Гарри Лайла. Так что, выходит, в этом никто не был виноват.

– Возможно, это должно было случиться, – тихо произнесла она. – А возможно, и нет.

– Никаких «возможно», дорогая моя. Ты практически сама открыла мне дверь.

– Все равно ты не имел права… делать то, что ты сделал.

Гарри возмущенно фыркнул, допил шампанское и, щелкнув пальцами, подозвал официанта, чтобы тот принес еще бутылку.

Странно, подумала Фелисия, но у, Гарри были такие пальцы, какие могли бы принадлежать Робби. Она по личному опыту знала, как крепко эти руки могут схватить – или ударить – и с какой жестокостью эти пальцы могут впиваться в тело.

Но эти же пальцы, с чувством стыда вспомнила она, могли быть и очень нежными. В детстве Гарри Лайл мечтал стать пианистом-профессионалом, но ему стали внушать, что однажды он унаследует титул и Лэнглит, и он неохотно уступил своим родителям и смирился с судьбой богатого землевладельца. Он завидовал свободе своего брата и глубоко презирал отца Фелисии за то, что он растратил ее по пустякам: сначала стал жокеем и тренером, а потом закончил свою неудавшуюся карьеру в Кении, дойдя по последнего, с точки зрения аристократа, рубежа падения и деградации.

– Не имел права? – спросил он резким от гнева голосом. – У таких людей, как мы, своя мораль. Талант, красота, деньги, высокое социальное положение – для чего все это, если ты не можешь делать то, что тебе вздумается?

– Ты постоянно твердил мне об этом. Тогда я тебе верила – сейчас уже нет.

– В самом деле? И все же ты живешь с Робби, продолжая оставаться женой Чарльза, а твой ребенок находится у людей, которые ему по сути совершенно чужие, пока ты сама играешь на сцене. Я бы не назвал это жизнью респектабельной представительницы среднего класса, если ты на это претендуешь.

– Я никогда не стремилась стать респектабельной или представительницей среднего класса. Во всяком случае, я не планировала жизнь таким образом, Гарри. Просто так получилось. В конце концов Робби получит развод, я получу свой. Порция переедет к нам и будет жить с нами.

– Чарльз никогда на это не согласится, и ты это отлично знаешь. И ни один суд тоже, если хочешь знать мое мнение. Если ты хотела, чтобы девочка осталась с тобой, тебе не следовало уезжать в Голливуд и так долго оставаться за пределами страны. Три года! Ни одному судье это не понравится. Я хорошо знаю судей – насмотрелся на них в палате лордов в те редкие случаи, когда я там появлялся. Большинству из них уже под восемьдесят – бесчувственные старики. То, что ты стала звездой Голливуда, на них не подействует. Потом, естественно, встанет вопрос о том, что ты делала в Нью-Йорке в прошлом году. Он непременно будет задан.

– Почему это обязательно должно кого-то интересовать?

– Ну, видишь ли, такие вещи всегда интересуют людей. Даже сюда доходили всякие слухи. Что вы с Робби расстались, что в Голливуде между вами произошла ужасная ссора… Вы звезды, моя дорогая. Вполне естественно, что люди сплетничают о вас. И задают вопросы. Даже твоя тетя Мод заметила, что ты не вернулась в Англию вместе с Робби. Если ей это показалось странным, можешь представить себе, что подумали все остальные!

– И что же говорили эти остальные?

– Что ты завела роман с кем-то в Нью-Йорке. Что у Робби был роман с другой женщиной в Голливуде, и ты решила отплатить ему той же монетой.

Фелисия поковыряла вилкой еду.

– В этом нет ни капли правды, – сказала она. – Я была больна. Я находилась в больнице в Нью-Йорке. Все знают об этом. Это не секрет.

– Да, это было во всех газетах, но дело в том, что никто в это не верит. Более того, даже я в это не верю. Ты выглядишь совершенно здоровой – хотя на мой взгляд, ты могла бы поправиться на несколько фунтов.

– Нет. Я всегда была худой. Мне нравится быть худой. Я ненавижу толстых. Я бы скорее умерла, чем потолстела. А что касается газет, то на этот раз они писали правду.

– Что же с тобой было?

– Если хочешь знать, у меня был нервный срыв.

Дядя Гарри понимающе кивнул. Нервные срывы были в семье наследственным явлением по женской линии. Говорили, что мать Фелисии страдала расстройством нервной системы, а так же нимфоманией; тетя Мод жаловалась на угнетенное состояние и мигрени, когда бывала трезвой; одна из сестер дяди Гарри находилась в дорогой частной психиатрической клинике, откуда она присылала послания, часто неприличного содержания, каждому члену семьи в день его рождения и на Рождество. Мужчины в семье Лайлов традиционно пили и волочились за женщинами, а их жены и сестры тихо – а иногда и не очень – сходили с ума.

– Я думал, что ты сделана из более прочного материала, – сказал Гарри.

– Я тоже так думала.

– По своему опыту я знаю, Фелисия, что люди ни с того ни с сего не сходят с ума. Что-то провоцирует их. Что, черт возьми, произошло в Калифорнии?

Фелисия передвинула кусок рыбы у себя на тарелке, стараясь спрятать его под овощами. Рыба внешне походила на камбалу, но вкус, несмотря на соус, показывал, что это было какое-то менее знакомое морское животное. В эти дни на своей тарелке можно было обнаружить любопытные вещи. Робби утверждал, что в «Гаррике» ему подавали канадского бобра, а в итальянском ресторане – бифштекс из китового мяса.

– Я забыла слова роли, – сказала она.

Гарри недовольно посмотрел на нее, как будто хотел напомнить, что терпение не входит в число его добродетелей.

– Это ты мне говоришь, – раздраженно бросил он. – Своему дяде Гарри. Я знаю тебя, как свои пять пальцев. Вейн бросил тебя ради другой женщины? – Он задумчиво погладил рукой усы. – Или, может быть, ради какого-то парня? – с удивительной проницательностью спросил он. Фелисия рассмеялась.

– Почему ты так решил? – быстро спросила она.

– Просто что касается Вейна, у меня всегда было такое чувство. – Светло-карие глаза Гарри Лайла – такие же как у ее отца – пристально смотрели на нее.

– Нет, ты ошибаешься. В Голливуде нам обоим было плохо, вот и все. Может быть, там плохо всем. Мы снимались в разных фильмах, редко видели друг друга, потом мы решили поставить «Ромео и Джульетту», но нас ждала неудача. Мы вложили в постановку все наши деньги, которые получили за фильмы, понимаешь, и это тяжелым бременем легло на нас обоих. И я так устала. – Она на секунду закрыла глаза. – Устала так, как никогда в своей жизни не уставала.

– Это на тебя не похоже, Фелисия. У тебя всегда было больше энергии, чем у кого-либо другого.

– Это было очень давно. – Она закурила, несмотря на то, что Гарри Лайл не любил, когда курят за обеденным столом, и велела официанту убрать ее тарелку с едой, на которую она больше не могла смотреть. – Дело в том, что в Нью-Йорке я пережила немало тяжелых минут, – сказала она. – Ты даже не можешь себе представить, насколько тяжелых. И Робби этого тоже не представляет.

– Тяжелых? Что ты имеешь в виду?

Фелисия никому не могла рассказать о Нью-Йорке. Если бы она рассказала Робби, он, вероятно, решил бы, что она преувеличивает, чтобы заставить его чувствовать себя виноватым за то, что произошло. Он считал, что она просто проходит курс лечения отдыхом. У нее не было сил рассказать ему, что это значит оказаться запертой в таком месте, где окна затянуты стальной сеткой, где тебе не разрешают даже подойти к зеркалу из опасения, что ты разобьешь его и осколками вскроешь себе вены. О, она отлично знала, что значит находиться под постоянным надзором; видела комнату с обитыми войлоком стенами и смирительную рубашку, которую санитары надевали на нее только для того, чтобы показать, что ее ждет, если она когда-либо нарушит порядок.

Она вела себя смирно – до тех пор пока Рэнди Брукс не пришел навестить ее, появившись на пороге комнаты для посетителей с букетом цветов и озабоченным выражением на лице. Робби, уже вернувшийся в Англию, попросил Рэнди повидаться с Фелисией и узнать, как у нее дела и не нужно ли ей чего-нибудь – ни один из них, конечно, не знал, что она подслушала их разговор после неудавшейся вечеринки. Брукс попытался улыбнуться ей, но она по его глазам видела, как шокировал его ее вид – взлохмаченные волосы, коротко остриженные ногти, больничный халат с завязками на спине.

Если он пришел с какой-то шуткой, подходящей к случаю, она так и не услышала ее, потому что в гневе с воплями, бросилась на него, и ее оттащили санитары. Потом ей говорили, что она чуть не выцарапала глаза самому знаменитому комику Америки, как будто это было последним доказательством ее безумия, но она ничего этого не помнила и вообще вспоминала что-либо с трудом после того, как к ней применили лечение электрошоком. Но она до сих пор не забыла ужасную боль, вкус ватного кляпа, который ей засунули в рот, чтобы она не откусила себе язык, неожиданно сильный запах озона, появившийся в воздухе от электрического разряда, и такое ощущение, будто разрывается позвоночник, когда от неожиданного удара током она резко выгнула спину.

Фелисия вдруг услышала щелкающий звук и осознала, что Гарри Лайл пристально смотрит на нее, щелкая пальцами перед ее лицом, как бы желая проверить спит она или нет.

– Я спросил тебя, что ты имела в виду под словом «тяжелый», – сказал он. – А потом ты отключилась.

Фелисия поежилась.

– Прости. Все было гораздо хуже, чем ты можешь себе представить.

– Ты можешь не бояться и рассказать мне об этом, дорогая.

– Я не боюсь. Если ты настаиваешь… Я пыталась убить себя. Бедный Робби не знал что делать, поэтому он начал искать совета у специалистов – очень осторожно, понимаешь, поэтому об этом нигде не сообщалось – и все сказали, что меня на самолете надо срочно везти в Нью-Йорк. Я смертельно боюсь самолетов, как ты знаешь, и меня накачали снотворным, чтобы посадить в самолет. Бедный Робби хлопотал вокруг меня всю дорогу. Мы были весьма странными путешественниками, мы трое.

– Трое?

– Робби попросил доктора Фогеля, моего психиатра из Лос-Анджелеса, поехать с нами, чтобы я была под присмотром. Так мы и сидели рядом: Робби с трагическим выражением лица, я, вцепившись руками в кресло, и доктор Фогель со шприцем наготове на случай, если я буду слишком «возбуждена». – Фелисия, казалось, говорила сейчас сама с собой. – Потом, когда мы наконец приземлились в Нью-Йорке, не знаю, после скольких остановок, я взглянула в иллюминатор – там у трапа нас ждала большая машина с шофером. – Ее голос дрогнул. – А рядом стоял Рэнди Брукс.

– Этот комик? Мне всегда нравились его фильмы. Чертовски забавный тип!

– Правда? – равнодушно спросила она. – Только тогда мне было не до смеха оттого, что именно он пришел встретить нас с машиной, чтобы отвезти в город. Когда я увидела его, у меня случился – я даже не знаю, как это назвать – новый приступ, пожалуй. Я не хотела выходить из салона самолета, хотя до этого я так же не хотела в него входить. Я плакала, кричала и цеплялась за кресло, пока наконец доктор Фогель не сделал мне укол, потом вызвал машину скорой помощи, и меня вынесли из самолета, привязанной к носилкам. Именно тогда было окончательно решено, что я не возвращаюсь в Англию вместе с Робби. Он улетел на следующий день, а я осталась в клинике, признанная сумасшедшей.

– Неужели это было сделано официально?

– Ну, честно сказать, мне кажется, я сама подписала свой приговор. – Она засмеялась, будто это было очень смешно, хотя при одной мысли о психиатрической клинике у нее по спине начинали бегать мурашки. – Я тогда подписывала много, много разных бумаг – счета, контракты, письма… все, что клали передо мной на стол, я подписывала. Мне было проще подписать, чем спорить из-за этого. Таким образом, я подписала свое собственное заключение, что оказалось совсем просто, а потом обнаружила, что не могу таким же образом подписать свое освобождение, но к тому времени Робби был уже в Англии, учился, чтобы стать летчиком…

– И ты по-прежнему с ним? После всего этого?

– Он не знал, насколько все было скверно. Он и до сих пор не знает. И не узнает. – Она улыбнулась. – Теперь мне уже лучше, – сказала она. – Я не забываю свои слова.

Гарри Лайл мрачно посмотрел на блюдо с сыром. Оно было красиво сервировано, покрыто накрахмаленной салфеткой; бисквиты лежали с одной стороны, свежая морковь и сельдерей – с другой; все дело портил тот факт, что в центре лежало всего несколько засохших ломтиков чеддера, более пригодных для мышеловки, чем для дорогого ресторана. Он дал знак, чтобы его убрали, потом заказал бокал портвейна и достал сигару. Протянув руку, он ласково похлопал Фелисию по руке.

– Я не мог такое даже предположить, – сказал он. – Трудно представить, как ты сумела все это вынести. Однако это лишний раз доказывает мою точку зрения.

– О чем ты?

– О Порции, конечно. Учитывая твои… проблемы и тот факт, что Чарльз сейчас на фронте, совершенно очевидно, что ребенок должен жить в Лэнглите.

Фелисия пристально посмотрела на него.

– Гарри, я против, так что смирись с этим.

– Она мне нужна, Фелисия. Я хочу, чтобы она жила у меня.

– Почему?

Ему потребовалась пара минут, чтобы закурить сигару. Когда-то прежде он развлекался тем, что учил Фелисию, как надо выбрать сигару, разминать ее в пальцах, поднося к уху и прислушиваясь к легкому потрескиванию, которое говорило о ее качестве, срезать кончик, потом вставлять сигару ему в рот и зажигать. Ему доставлял удовольствие весь этот сложный ритуал, заключавший в себе некий эротический символ, а ей, в шестнадцать лет, доставляло удовольствие выполнять его просьбу. От этих воспоминаний ей стало немного не по себе.

– Почему? – Он выпустил кольцо табачного дыма. – Потому что она моя дочь. Разве это не достаточно веская причина?

Ощущение удара был резким и болезненным, как во время лечения электрошоком. Много лет назад, когда она ждала от него ребенка, они с Гарри договорились никогда это не обсуждать, никогда не упоминать, даже не думать об этом. Чарльз собирался жениться на ней, и хотя Гарри не хотел ее отпускать, он понимал, что замужество Фелисии могло положить конец этой опасной ситуации. Он был прежде всего человеком практичным, а практичные люди знают, когда можно чем-то пожертвовать.

В отсутствие отца Фелисию вел к алтарю дядя Гарри. Когда она произносила в церкви свои клятвы, он подмигнул ей, зная, что их тайна теперь в полной безопасности – если сейчас все откроется, то это навлечет на нее позор не меньше, чем на него. Потом он заставил Фелисию выбрать его крестным отцом девочки, но до сих пор он ни разу, даже наедине с ней, не упоминал, что он отец Порции. Странно, но Фелисии удалось убедить себя, что если ни один из них ни разу не произнесет этого вслух, значит это неправда. Поэтому сейчас, когда он нарушил их уговор, она ощутила острый приступ ненависти к нему, который сдержала только усилием воли.

– Она дочь Чарльза, – резко возразила она.

– Он так считает. Порция так считает. Но ты и я, мы оба знаем, что это не так.

Спорить не имело смысла. Порция не просто была дочерью Гарри Лайла, она даже была похожа на него: с такими же светло-карими глазами и темными волосами. Чарльз никогда не удивлялся, что Порция была не похожа ни на него, ни на кого-то другого из членов его семьи. Разве не естественно, что девочка пошла в своих родственников с материнской стороны? Он был уверен, что следующим будет мальчик, и он непременно будет настоящий Трент: с рыжими волосами и веснушками на лице.

– Мы давно условились никогда не упоминать об этом, – напомнила она Гарри. У нее даже руки дрожали от гнева.

– И я держал слово, разве нет? Но я к тому же крестный отец ребенка. Что необычного в том, что девочка приедет пожить у меня в имении?

– Гарри! После того, что произошло между нами, как ты можешь рассчитывать, что я позволю тебе заботиться о моей дочери?

Он холодно посмотрел на нее.

– Но она и моя дочь, Фелисия. Я надеюсь, ты не намекаешь на что-то неприличное?

– Неприличное? Да я не оставила бы Порцию с тобой ни на секунду!

– Она моя, Фелисия, и я намерен ее получить.

– Она не твоя. Мы решили эту проблему много лет назад, когда она была тебе не нужна. И мы договорились не обсуждать эту тему.

– И ты ни разу не нарушила это условие? Ты хочешь убедить меня в том, что ты ничего не рассказала Робби? И ни словом не обмолвилась об этом в беседах со своим паршивым психиатром?

– Ни разу. Я хранила все в секрете, как обещала. Робби знает не больше Чарльза. Он привязан к Порции и всегда говорит, как было бы хорошо, если бы она могла жить с нами. И говорит это искренне. Я рассказывала тебе, что мы собираемся купить дом в деревне? Робби больше всего на свете хочет иметь настоящую семью.

Гарри язвительно усмехнулся.

– Семью? – переспросил он. – Ты хочешь сказать, детей?

– Именно это обычно входит в понятие «семья».

– Значит, ты ему ничего не сказала.

Она молча покачала головой, с мольбой глядя на него, как будто молила его о спасении.

– Прошу тебя, – наконец прошептала она. Гарри улыбнулся.

– Ты не перестаешь удивлять меня, Фелисия. Ты хочешь мне сказать, что – сколько уже прошло, десять лет? – за эти годы ты не призналась этому бедняге, что не можешь больше иметь детей? – У него на лице появилось такое выражение, будто он только что узнал, что кто-то сыграл злую шутку с тем, кто был ему неприятен. – Значит, бедняга ждет, что ты народишь ему детей, как только вы официально вступите в брак? Ты не сказала ему даже об этом?

Фелисия покачала головой.

– Я не смогла, – чуть слышно вымолвила она. Гарри потребовал счет.

– Ну и ну, – самодовольно усмехнулся он. – Мы все пленники своего прошлого, верно? – Он подмигнул ей и отсчитал деньги, разглаживая пальцами пятифунтовые купюры – привередливый во всем, даже там, где дело касалось денег. В Лэнглите у его камердинера была небольшая машинка с ручкой, вроде той, какую французы используют для чистки овощей, которой тот каждый вечер полировал монеты из кошелька лорда Лайла, чтобы утром они сияли как новые.

Гарри встал и любезно подал руку Фелисии – он был из тех мужчин, которые на людях держатся с женщинами, со всеми женщинами, с церемонной вежливостью девятнадцатого века. На людях Гарри Лайл мог заставить женщину почувствовать себя королевой – нет, сидящей на троне королевой! – но наедине он получал от нее все что хотел с помощью кулаков, а случалось, и кнута.

– Ты сама все уладишь с Чарльзом, – сказал он. – Я говорю о переезде Порции ко мне. – Это была не просьба, а приказ, и ее ответ его даже не интересовал. – Боже, сколько в тебе чувственности! – произнес он, поднося ее руку к губам. – Интересно, твой Робби понимает, как ему повезло? – Он отпустил ее руку и рассмеялся. – Сомневаюсь, – прошептал он. Потом он открыл дверь и исчез.

В первое мгновение Фелисии показалось, что она увидела огонь и почувствовала запах серы. Швейцар вызвал ей кэб и она отправилась домой; настроение у нее было таким же унылым, как холодный лондонский дождь.

Единственным человеком, с кем она могла поговорить, был Робби – но именно ему она никогда и ни за что не сказала бы правду.

Сцена девятая

Пар шипел, горячие песчинки наполняли воздух, плавая в густом желтом тумане, который клочьями поднимался к закопченной крыше; где-то высоко вверху несколько тусклых фонарей едва пробивали мрачный сумрак Паддингтонского вокзала.

– «Грань между добром и злом, сотрись. Сквозь пар гнилой помчимся ввысь»,[54] – процитировал Тоби Иден, добавляя к холодным влажным испарениям кольцо дыма из своей трубки. Он был одет в длинное просторное пальто, как у Шерлока Холмса, сшитое из толстого твида, такого грубого и пестрого, что оно походило на лошадиную попону; в руках он держал старомодный кожаный саквояж, какой возил с собой Филеас Фогг.[55]

Рядом с ним шел Робби, одетый в дорогой плащ «Берберри» на кашемировой подкладке и одну из своих шляп, которые благодаря ему стали так популярны.

– Этот туман был бы очень кстати в сцене с ведьмами в «Макбете», – согласился он.

– Безусловно! – Иден вытаращил глаза, будто ведьмы уже появились. – Но все же я считаю, что мы совершаем ошибку, открывая гастроли «Макбетом».

В течение двух месяцев, пока они играли «Антония и Клеопатру», вопрос о том, какую следующую пьесу будет ставить Роберт Вейн, постоянно занимал его самого и коллег. Ему с самого начала было ясно, что им надо поехать на гастроли в провинцию. Что касается пьесы, то, несмотря на сомнения Тоби, мысли Вейна все чаще обращались к «Макбету», частично потому что там была отличная роль для Фелисии. К сожалению, в театре бытовало мнение, что эта пьеса приносит несчастье, но Робби не был суеверным, а если бы даже и был, то он видел блестящую возможность для Фелисии выйти на сцену в роли леди Макбет, которую нельзя было упускать.

– Это был мой жребий. – Занимая в театре одинаковое положение, Вейн и Иден всегда решали вопрос, кто какую роль будет играть, бросая жребий – таков был уговор, против которого Вейн не возражал, потому что все знали, что Идену постоянно не везло. Они бросили монету, чтобы решить, какой пьесой открывать гастроли; Вейн сказал «орел» и выиграл, выбрав «Макбета». Потом они бросили монету, чтобы посмотреть, кто будет играть Макбета, и опять Вейн выиграл. Тоби Идену досталась роль Банко – поскольку он любил роли, в которых мог изображать призрака, то не расстроился. Кроме того, в следующий раз выбор пьесы и его роли в ней будет за ним. Между этими двумя актерами даже не было духа соперничества – они давно заключили между собой мир и решили, что чем состязаться друг с другом, лучше они оба будут соперничать с Филипом Чагрином.

– Ты честно выиграл его, старина. Без сомнения, из тебя получится отличный Макбет – почему бы нет?

Как большинство англичан, Роберт Вейн любил поезда, особенно потому, что они составляли часть его актерской жизни. В Голливуде его возили на студию на машине по безлюдным, окаймленным пальмами улицам, но настоящей работой актера он считал то, чтобы нести драматическое искусство людям. Вся его юность прошла в театральных общежитиях и привокзальных гостиницах по всей Англии, и поезда казались ему неотъемлемой частью его искусства.

Тоби Иден понизил голос до шепота – сценического шепота, который был хорошо слышен в самых больших театральных залах и который сейчас легко перекрыл шум нескольких железнодорожных составов.

– Тебе нечего беспокоиться, приятель, – продолжал он. – Все будет отлично – если ты не допустишь ошибки и не станешь играть Макбета шотландцем, как если бы он был сэром Гарри Лодером,[56] выступающим с номером в шотландском мюзик-холле… Нет-нет, я знаю, ты этого не сделаешь, но это ловушка, в которую попадались даже самые лучшие актеры. Но главное, меня беспокоит, сможет ли Лисия вытянуть леди Макбет. Роль чертовски тяжелая. Ни одного светлого пятна – сплошное убийство и безумие.

– Она справится, Тоби. Она хочет ее играть.

– Ну, конечно. Вопрос в том, есть ли в этом смысл.

– Ты же видел, как она сыграла Клеопатру.

– Но это совершенно другое дело, старина. Клеопатра – это забава, разве ты не видишь? Там все строится на удовольствии. Даже когда она решает положить конец своей жизни, она делает это с настроением – корзинка с винными ягодами, а под ними – змеи, представляешь! Но леди Макбет – тут уже не до веселья. Она по-настоящему безумна и к тому же весьма угрюма. Я не знаю ни одной актрисы, которую не угнетала бы эта роль.

– Не стоит беспокоиться, Тоби, поверь мне.

– Ну, тебе, конечно, виднее… Эй, носильщик, мы пришли!

Носильщики, шедшие впереди, остановились и начали загружать вещи в вагон первого класса. Издали казалось, что для всего просто не хватит места. Одних чемоданов Фелисии – белых, кожаных, купленных за большие деньги для ее печально известной поездки в Голливуд – было столько, что для них, наверное, был нужен целый вагон. Далеко в конце платформы шествовала и сама Фелисия в сопровождении Филипа Чагрина и своей горничной, послав «мужчин», как она выразилась, вперед заниматься багажом, тем самым несколько обидев Чагрина. На всем пути по перрону Фелисию сопровождал восторженный свист солдат, высунувшихся из окон вагонов.

Филип Чагрин, безупречно одетый, стоял на платформе, провожая своих друзей. Он по-своему был не менее примечательной фигурой, чем Фелисия. Один его недруг сказал, что от Чагрина «просто разит исключительностью», и в этом была большая доля истины. Его профиль, стройная фигура, элегантная одежда, чайная роза в бутоньерке пальто с бархатным воротником, сиреневые перчатки, зонт-трость, который он держал в руке словно волшебную палочку – за всем этим скрывался строгий здравомыслящий постановщик и гениальный актер. Хотя Вейн обошел его славой, а Тоби Иден, по крайней мере, был равным ему, оба с благоговением относились к Чагрину, который был выдающимся исполнителем Шекспира уже тогда, когда они только играли второстепенные роли, и который, по мнению некоторых критиков, должен остаться великим актером, в то время как они будут забыты. Многие считали Чагрина наследником традиций сэра Генри Ирвинга, последнего актера, который произносил строки Шекспира как настоящую поэзию, и все сходились во мнении, что он уже давно получил бы рыцарское звание, если бы не тот факт, что он был известным и неисправимым гомосексуалистом.

Всех троих мужчин связывало то, что было важнее их соперничества. Хотя каждый из них успешно снимался в кино и играл в современных пьесах, их настоящей страстью был Шекспир. Когда Чагрину сообщили о выдвижении Вейна на премию «Оскар», говорят, он презрительно фыркнул и сказал:

– Очень хорошо, но это, конечно, не в счет.

Все трое вели борьбу, в которой ничего не имело значения, кроме Шекспира. На протяжении почти трех столетий, отделявших шекспировскую эпоху и современность, существовало не более полудюжины актеров, кто великолепно играл все ведущие роли в трагедиях Шекспира. Газеты писали, что они якобы соперничают между собой за то, чтобы называться «Лучшим актером поколения», но все было гораздо сложнее, потому что за прошедшие три столетия не в каждом поколении рождались выдающиеся актеры. Так что можно было сказать, что в соперничестве между этими тремя на карту было поставлено звание «Лучшего актера столетия».

Фелисия наклонилась и поцеловала Чагрина. Как бы сильно она ни любила Робби, Чагрин был тем человеком, который заметил ее в РАДА и заставил ее понять, что у нее есть задатки настоящей актрисы. И она знала, что Чагрин обожает ее со страстью, которая была сильна еще и потому, что к ней не примешивалась чувственность. Однажды, задолго до того, как она вышла замуж за Чарльза и встретила Робби, она сумела уговорить Филипа пригласить ее поужинать в ресторан и там при свете свечей пыталась соблазнить его.

– Ты напрасно тратишь время, девочка моя, – сказал он ей тогда. – Не обижайся, но у нас с тобой ничего не получится.

– Откуда ты можешь знать, если еще не пробовал, Филип, – уговаривала она его, улыбаясь самой соблазнительной улыбкой.

Он величественно поднял одну бровь – это было настоящее искусство, на которое у него ушли годы тренировки – и мягко сказал:

– Но я уже пробовал, дорогая – это все равно что «холодная баранина», Лисия, как однажды сказал Оскар Уайльд.

Ей хватило такта рассмеяться, и этот момент стал началом их дружбы. Чагрин дал ей первую настоящую роль – роль Екатерины в своей постановке «Генриха V», и представил ее своим друзьям Гаю Дарлингу и Ноэлю Кауарду как свою находку сезона. Он советовал ей не выходить замуж за Чарльза («Наводит уныние за столом – значит, и в постели такой же»), не бросать Чарльза ради Робби («Театральные браки редко оказываются удачными на сцене и никогда в жизни»), и не ездить в Голливуд («Ты только усвоишь плохие приемы игры и образ жизни, который потом не сможешь себе обеспечить»). Фелисия проигнорировала все его советы, но Филип не обиделся – он только требовал, чтобы она серьезно относилась к его советам, касающимся актерского мастерства, что она и делала.

– Я буду по тебе скучать, – сказала она ему сейчас.

Он кивнул.

– Я приеду через день-другой. – Чагрин, как все английские актеры, постоянно пытался совмещать съемки в кино с работой в театре. Другого способа заработать денег на приличное существование не было. Чагрин ставил Шекспира, сам готовился сыграть в «Дяде Ване» и «Вишневом саде» (обе пьесы ставил Тоби Иден), и снимался в роли лихого (некоторые считали, слишком лихого) капитана корабля в пропагандистском фильме, сценарий которого написал Гай Дарлинг, и все это не прерывая работы над постановкой «Ученика дьявола» Шоу, где он собирался играть Бергойна… – Просто помни, что леди Макбет – не чудовище, – наставлял он Фелисию, – каким ее играли раньше. Она любит своего мужа, жаждет для него власти и считает, что если бы была мужчиной, то могла бы гораздо лучше справиться с делами, чем он. Тебе не составит труда сыграть все это.

– Не язви, Филип.

– Нет, я реально смотрю на вещи, – шепнул он ей. – И помни, дорогая: это всего лишь пьеса. Нет ничего хорошего, когда работа постоянно занимает твои мысли, но особенно скверно продолжать жить жизнью леди Макбет и дома. А она найдет способ заставить тебя это сделать.

Дали свисток; облака пара сгустились, и поезд тронулся. Фелисия помахала Филипу рукой, подумав при этом, как за два месяца после своего возвращения она привыкла во всем полагаться на него. Она не станет переживать из-за «Леди М».

– Садись, Лисия, – сказал Тоби, похлопав рукой по сиденью рядом с собой.

Она послушно села, плотнее закутавшись в меховое пальто.

– Как в прежние времена, – пробормотал Робби, и Фелисия сделала вид, что это действительно так – но тогда он постарался бы, чтобы у них было отдельное купе, и сейчас она уже была бы в его объятиях… Ну мы теперь стали старше, сказала она себе, но это не помогло. И к тому же во время войны невозможно достать отдельное купе, но это тоже было плохим утешением.

Поезд, постукивая на стыках, двинулся вперед в темноту – теперь, когда на окнах во всем Лондоне было затемнение, темнота была полной, без проблесков света. Казалось, что рельсы ведут поезд в пустоту. Фелисия слышала, как где-то в передних вагонах пели солдаты, стараясь сохранить бодрость духа по пути в какой-нибудь богом забытый учебный лагерь или казармы. Робби дремал – или делал вид, что дремлет. Либо ему нечего было сказать, либо его мысли были заняты ролью Макбета.

Или Рэнди Бруксом? – подумала Фелисия.

В клинике в Нью-Йорке она поняла, как хорошо помнит Робби. Она могла воссоздать в своем воображении любую деталь его внешности, и ни одно событие, связанное с ним, не стерлось из ее памяти. Может быть он так же думает о Рэнди Бруксе? От этой мысли она задрожала, понимая, что именно об этом ей сейчас нельзя размышлять.

– Ты дрожишь, – заметил Тоби. – Тебе надо выпить, старушка.

– Мне кажется, у нас ничего нет.

– О не волнуйся! Я поехала подготовленным. – Он открыл свой саквояж, достал бутылку джина и стакан и поставил их перед собой, потом достал другую бутылку и второй стакан и поставил их перед ней. – Она бутылка для тебя, одна для меня, – бодро сказал он. – Это единственная возможность выпить. У меня есть еще одна для Робби, когда он проснется.

– Я не люблю джин, Тоби.

– Не любишь джин? Глупости. Ты же пьешь сухой мартини, верно?

– Иногда.

– Так вот он. – Тоби вытащил бутылку сухого вермута, плеснул немного в стакан и добавил туда джина.

Фелисия сделала глоток. Доктор Фогель столько раз предостерегал ее от выпивок, что ей стало тошно его слушаться. У нее было свое правило не пить перед спектаклем, по возможности пить только шампанское, и никогда, ни при каких обстоятельствах не пить с Тоби Иденом. Но представив себе долгую поездку в холодном вагоне, когда Робби спит вместо того, чтобы болтать с ней, она сделала еще один глоток своего «мартини».

– Отличная штука, – весело сказал Тоби. Он уже осушил свой стакан и налил себе второй, на этот раз без вермута. – Знаешь, Чагрин тоже любит такую смесь. Прекрасный парень. Я не рассказывал тебе, как мы с ним ездили вместе в Глазго играть «Ричарда III»?

Фелисия покачала головой. Она наконец начала согреваться – может быть, подумала она, в поезде все-таки включили отопление.

– Было чертовски холодно, середина зимы, поэтому мы пропустили пару стаканчиков в гостинице, потом еще столько же в театре, где было еще холоднее. Руководство шотландского театра не слишком-то расщедрилось на уголь, как ты понимаешь. Понемногу Филип набрался, так что когда он вышел на сцену, ноги уже не держали его. В результате он споткнулся о свою мантию, упал и не мог подняться. Ну, ты можешь себе представить публику – жители южной Шотландии, набожные до ужаса – настоящие сектанты – да к тому же, половина из них трезвенники, я думаю. Когда Филипу, ухватившемуся рукой за трон, удалось подняться на ноги, кто-то крикнул: «Ты же пьян в стельку!» Тогда вся публика начала свистеть и шикать, потому что они, шотландцы, как ты знаешь, злятся, когда их денежки пропадают зря. Филип выпрямился, поднял руку, призывая к тишине, и, клянусь, он выглядел поистине по-королевски, потому что минуты через две можно было бы услышать, как булавка упадет с балкона.

– Дамы и господа, – в своей возвышенной манере произнес он – ты же знаешь, как он может быть великолепен, – если вы считаете, что я пьян… подождите, пока вы увидите Бэкингема!

Тоби захохотал, и Фелисия тоже рассмеялась. Она снова была дома, среди актеров, там, где было ее место, и она была так счастлива, что ей трудно было себе представить, как она могла стремиться уехать в Голливуд.

– Твое здоровье, Тоби, – сказала она и осушила стакан, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Тоби несколько минут смотрел в окно, потом повернулся к ней; его лицо вдруг стало мрачным.

– Мне не нравится, что мы играем «Макбета», – сказал он. – Я был против с самого начала.

– Почему? Банко хорошая роль.

– Дело не в роли; мне не нравится сама эта проклятая пьеса. От нее одни несчастья – всегда были.

– Я не верю в такие глупости.

– Это не глупости. Ты же не станешь отрицать, что старушка Лилиан Бейли умерла как раз накануне премьеры «Макбета» в «Олд-Вик»? А разве Рекс Помфрет не получил в одной из батальных сцен такой удар, что потерял сознание, когда он играл «Макбета» в Стратфорде? И не во время ли представления «Макбета» старина Джайлс Монкриф застал свою жену в гримерной в объятиях Хью Деруэнтера, который играл Банко, и заколол их обоих?

– Не Банко, он играл Макдуфа. Смысл этой истории в том, Тоби, что Джайлс, перед тем как заколоть их, крикнул: «Макдуф, начнем, и пусть нас меч рассудит. Кто первым крикнет: «Стой!» – тот проклят будет!»[57] Во всяком случае он не причинил им большого вреда. И Монкрифы по-прежнему женаты, так что они, видимо, помирились. Я не верю, что на «Макбете» лежит проклятие.

Потом они молча сидели рядом, ощущая согревающее действие джина. Фелисия почувствовала себя счастливой, довольной, слегка навеселе – такого хорошего настроения у нее уже давно не было.

Ей хотелось, чтобы Робби проснулся и составил им компанию.

– Я только хочу сказать, что это не лучший способ начинать гастроли, дорогая, – терпеливо повторил Робби.

– Если бы в поезде ты не заснул так спокойно, будто меня не существует, ничего подобного не случилось бы.

– Прости. Я, кажется, уже извинился. Я очень устал.

– Устал, Робби? Или тебе было скучно со мной?

– Ради Бога, Лисия! Мне не было скучно. Я сожалею о том, что заснул в этом проклятом поезде, но это не причина, чтобы так напиваться вместе с Тоби и устраивать скандал на платформе перед прессой…

– Я не устраивала скандала!

– Ты назвала одну из журналисток суетливой старой сукой. Ты сказала парню из «Манчестер гардиан», что собираешься играть леди Макбет как шотландскую секс-бомбу, – по моему совету. Мне кажется, читатели «Гардиан» это не слишком хорошо воспримут, как ты думаешь?

– Не вижу ничего дурного в том, чтобы немножко встряхнуть всю эту свору старых склочниц и их скучных мужей. Теперь у нас, наверное, каждый день будет аншлаг.

– Дело не в этом. – Но в чем было дело, Робби так и не объяснил. Он подошел к окну, чтобы выглянуть на улицу, зная наперед, какое безрадостное зрелище увидит, но он не мог отодвинуть шторы, не выключив света, поэтому вынужден был вновь обратить внимание на Фелисию.

По меркам гостиницы викторианской эпохи их номер был просторным; убранство, если говорить языком декораторов, было выдержано в тоне темного красного дерева и еще более темного бархата; все освещение составляли несколько изящных газовых рожков девятнадцатого века, превращенных в светильники с самыми слабыми электрическими лампочками. В камине горели угольные брикеты, от которых на "постельном белье оставались пятна сажи. Если прислониться к каминной решетке, то еще можно было ощутить какое-то тепло, но стоило сделать шаг в сторону, как холод сразу же охватывал тебя. Ванная была маленькой, выложенной кафелем комнаткой с таким высоким потолком, что казалось, будто ты находишься в шахте, и такой чугунной сантехникой, которая предназначалась, вероятно, для племени гигантов. Обычно такие вещи не вызывали у Вейна ни малейшего неудобства, но сейчас у него начался приступ клаустрофобии такой силы, что он с трудом сдержался, чтобы не выбежать в коридор, лишь бы покинуть это замкнутое пространство. Однако проблема, как он чувствовал, была не в пространстве – это присутствие Фелисии заставляло его ощущать себя загнанным в ловушку.

Фелисия требовала его постоянного внимания, и хотя он все еще время от времени чувствовал угрызения совести, его мысли уже были заняты другим. Страшный год службы в авиации помог ему пережить многое – чувство вины перед Фелисией, провал его брака с Пенелопой, ошибки прошлого – все это казалось таким незначительным в небе Германии, где удачливый стрелок или случайная невнимательность в одно мгновение могли прервать его жизнь. Именно в эти жуткие минуты он нашел для себя смысл жизни, ради которого стоило сражаться – стать величайшим актером своего времени, а может быть, и всех времен.

В первые недели после возвращения Фелисии Вейн был счастлив окунуться в блаженство семейной жизни просто потому, что они оба пережили все испытания и были наконец вместе.

Он не мог сейчас жаловаться на поведение Фелисии. Она была жизнерадостна, эротична, ее возвращение на сцену было необыкновенно удачным – в глазах всего мира он был самым счастливым мужчиной. Но ее настроение менялось час от часу, радость сменялась внезапной депрессией, и она нуждалась – нет, она требовала – в его постоянном внимании.

Даже эти гастроли были в какой-то мере организованы, чтобы Фелисия смогла сыграть роль, равную по значимости его ролям. Вейн выбрал «Макбета» в основном потому, что леди Макбет была той ролью, которую Фелисия хотела сыграть. Но он вряд ли мог потратить всю свою профессиональную жизнь на пьесы, которые давали Фелисии возможность играть с ним вместе. Он не мог принять такое ограничение своих устремлений, низводя себя и Фелисию до английского варианта Лантов[58] на Бродвее. Он уже страдал от необходимости постоянно решать проблемы Фелисии, и именно это, помимо всего прочего, заставило его в поезде закрыть глаза и притвориться спящим. У него просто не было настроения разыгрывать пылкого влюбленного перед Тоби Иденом, или строить планы на будущее, чтобы они с Фелисией могли играть вместе до конца своих дней.

Фелисия, с видом одновременно дерзким и очень трогательным, стояла в центре унылой комнаты в окружении их вещей. Они не могли бесконечно молчать, подумал Вейн, как персонажи бытовой комедии, которые забыли свои слова. Он подошел к ней и привлек к себе, но она оставалась напряженной и холодной.

– Лисия, – тихо сказал он, – я люблю тебя. И мне очень жаль.

Она не смотрела на него.

– Жаль? – повторила она шепотом. – Мы все время извиняемся. Жаль чего?

– Жаль, что ты подумала, будто я тебя игнорирую.

– Но именно это ты и делаешь.

– Мне надо было многое обдумать.

– Было время, когда мы готовы были отдать что угодно, только бы остаться в номере вдвоем. Ты помнишь?

Он это помнил.

– Тебе надо немного отдохнуть, – мягко посоветовал он.

– Ты хочешь сказать, что мне надо протрезветь. Можешь не волноваться. Я трезвая.

– Я имел в виду, что нам предстоит большая работа. Через три дня открытие гастролей.

– Я это помню.

– И это не легкая роль.

– Ни одну из них не назовешь легкой.

Это, подумал он, не совсем так. Каждая великая роль трудна, но есть самые трудные из всех. «Макбет» была одной из труднейших пьес; этим, вероятно, объяснялись рассказы о несчастьях, которые она приносила.

Вейн возненавидел Макбета за долгие недели подготовки роли, и даже на репетициях ключ к характеру этого человека по-прежнему не давался ему. Он понимал дилемму Макбета – человек, допустил единственную ошибку, совершил ужасное преступление, и теперь не в состоянии уйти от этого тем более, что леди Макбет, едва скрывая свое презрение к мужу, толкает его на новые и новые преступные деяния… Вейн долго и упорно размышлял, почему он не доволен своей ролью, и пришел к выводу, что проблема заключается в леди Макбет – или точнее, в том, как Фелисия ее интерпретировала, хотя это была частично его идея.

Фелисия, кажется, получала большое удовольствия, играя чувственную, соблазнительную леди Макбет, более опасную и решительную, чем ее слабовольный муж, вознамерившуюся добыть для него корону, которую он жаждал получить, но за которую у него не хватало мужества бороться. Постепенно, не без поддержки Чагрина, вероятно, она стала центром пьесы, а Макбет превращался во все более пассивную, вспомогательную фигуру в трагедии, героиней которой была она.

– Пойдем спать, дорогая, – сказал он, ощутив вдруг огромную усталость.

Она кивнула, и он повел ее в спальню. Интересно, подумал он, как вела себя чета Макбетов, когда они поднимались в свои апартаменты в замке? Шекспир давал здесь зрителям самим домысливать происходящее. Он не показывал, как Макбеты раздевались, завтракали или занимались любовью – если они вообще этим занимались. Робби и Фелисия так долго представляли свою любовь на публике, что в последнее время прекращали изображать влюбленных, как только оставались одни. Они заходили в лифт отеля молча, каждый погруженный в свои мысли, но стоило двери открыться – они брали друг друга за руки и выходили в вестибюль, играя роль звездных влюбленных перед публикой в лице служащих отеля и случайных посетителей.

Почему так получалось, подумал он, что он мог поделиться своими самыми сокровенными чувствами с Рэнди и больше не может этого сделать с Фелисией? Он, конечно, знал ответ. Он во многих отношениях не оправдал ее ожидания и теперь вынужден был это скрывать от нее. Вейн разделся, пока Фелисия была в ванной, и с мрачным видом закурил новую сигарету (пора бросать курить, подумал он, к тому же сигареты выдают по карточкам, так что нельзя бездумно расходовать их).

Странно, но секс с Рэнди не доставил ему никакого особого удовольствия, кроме вполне понятного волнения, появляющегося когда совершаешь что-то запретное. Он не шел ни в какое сравнение с тем, что у него было с Лисией, и Вейн не почувствовал ни малейшего желания заниматься этим вновь, ни с Рэнди, ни с каким-либо другим мужчиной. Было нечто другое – чувство духовной близости, сокровенных тайн, искренней дружбы – точнее сказать, нежности, – что связывало их с Рэнди, чувство, которое можно было скрепить только сексом, потому что в нем выражалась непосредственная самоотдача. Рэнди, конечно, хотел продолжать их отношения, но Вейн отказался. Что говорил Вольтер о гомосексуализме? «Один раз – философ, два раза – педераст».

Мы с Фелисией поженимся, говорил себе Робби. Имея свой дом и детей, они будут счастливы – он был в этом твердо убежден, другого просто быть не могло.

Он крепко держался за эту мечту: собственная семья и слава. Если он закрывал глаза (в этом ужасном гостиничном номере все равно не на что было смотреть), то ясно видел картину той жизни, о которой мечтал: Сайон-Мэнор с его тронутыми временем стенами из золотистого котсуолдского камня, посыпанный гравием двор, кирпичная конюшня, а за ними холмистые поля – его поля – пруд с утками, английский сад, клумбы. Он представлял себе чаепитие на лужайке среди цветов, собак, лежащих у ног, где-то на заднем плане ребенок верхом на пони…

Робби услышал шум в водопроводных трубах, которые гудели и дребезжали при каждом повороте крана, потом звякнула задвижка в ванной (Лисия всегда запирала дверь ванной, даже дома – у нее была просто мания уединяться и одновременно такая брезгливость, что она предпочитала мучиться, чем пользоваться общественным туалетом). Он почувствовал, как она скользнула под одеяло рядом с ним. Он не сомневался, что она лежала так как всегда, прямо на спине, руки скрещены на груди, пальцы ног вытянуты, как изображение дамы времен крестовых походов на каменном надгробии – для полноты картины ей не хватало только собачки у ног. Голова ее обязательно лежала точно в центре двух подушек, положенных одна на другую, с непременными ее собственными наволочками на них; ее шелковые тапочки были аккуратно поставлены на чистое полотенце на полу у кровати – ей было неприятно ставить босые ноги на гостиничный коврик, по которому до нее ходили разные люди – одеяло и простыня (ее собственная, конечно) были загнуты точно на шесть дюймов, ни больше ни меньше.

Иногда ему хотелось закричать: «Разве ты не знаешь, что идет война?» или «От грязи не умирают, черт возьми!» или что-нибудь в этом роде, что, без сомнения, обидело бы ее, но был ли в этом какой-либо смысл? Ее невозможно было переделать, и, по большому счету, бессмысленно было и пытаться. Неужели он все-таки предпочел бы неопрятность? Да, черт побери, сказал он себе, некоторая неопрятность могла бы все изменить: упавшая на пол шпилька, волосы, случайно оставшиеся на ее расческе, пятнышко на дорогом нижнем белье…

Вейн вдруг понял, что леди Макбет по-своему тоже одержима манией чистоты.

«Неужели эти руки никогда не станут чистыми?» Что там говорит о ней ее служанка? «Это у нее привычное движение. Ей кажется, что она их моет. Иногда целых четверть часа проходит, а она все трет и трет».[59]

Мания чистоты и аккуратности – определенно редкое явление в средневековой Шотландии – могла стать интересным штрихом в раскрытии Фелисией образа леди Макбет; ее руки постоянно поправляли бы что-то, ставили все на место, смахивали пыль с плаща Макбета… Надо поговорить об этом с Филипом, решил он.

Робби с удивлением почувствовал, что рука Фелисии сжала его руку под одеялом.

– Робби, – прошептала Фелисия; ее голос был слегка хрипловатым от многочисленных сигарет и нескольких часов непрерывного пьянства в обществе Тоби Идена, – я не вызываю у тебя отвращения?

– Боже мой, нет, конечно! – воскликнул он, проснувшись от неожиданности. Он почувствовал, как кончики ее пальцев скользят по шелку его пижамы. Он ненавидел эти проклятые пижамы, и на фронте совершенно спокойно спал в одних трусах, но Фелисия всегда покупала ему самые дорогие пижамы, поэтому он считал себя обязанным носить их. – Что ты имеешь в виду, любовь моя?

– Мое тело не вызывает у тебя отвращения?

– Почему это тебя вдруг стало волновать?

– Просто интересуюсь. Что тебе больше всего нравится в женском теле? В отличие от мужского, я имею в виду?

Ее вопрос заставил его насторожиться.

– Меня никогда не интересовало мужское тело, – твердо заявил он.

– А я думала, каждого мужчину это интересует – немного. Женщин ведь привлекают другие женщины, пусть всего лишь в воображении.

– Возможно. Я не знаю. Однако я не испытываю никакого интереса к мужским телам. Я достаточно на них нагляделся в школе и на фронте.

– Неужели тебя никогда не интересовало, как это – заниматься любовью с другим мужчиной? Меня, например, интересовало, что можно почувствовать, занимаясь любовью с другой женщиной?

Вейн вздохнул.

– А меня нет.

– Понимаю. – Ему явно не удалось убедить ее. Он был уверен, что она рассчитывала застать его врасплох, когда он устал и хочет спать. Ему хотелось поскорее уйти от этой опасной темы. Он привлек ее к себе и крепко поцеловал.

В тусклом свете, проникавшем из гостиной, последнее, что он увидел перед тем, как заняться с ней любовью, были ее глаза, глядящие на него с холодной пристальностью следователя, как будто она точно знала, что он сейчас сделает и что он старается скрыть. Потом она оказался под ним, и все исчезло.

Робби понял, что не доставил ей особого удовольствия – все произошло слишком быстро, будто она тоже хотела поскорее покончить с этим.

Он уже начал засыпать, когда вдруг осознал, что ему это тоже не доставило большого удовольствия. Он чувствовал Фелисию рядом с собой, слышал ее ровное дыхание, она и во сне касалась его рукой, будто хотела убедиться, что он не исчез.

Никогда еще в своей жизни Робби не чувствовал себя таким одиноким.

Сцена десятая

В Манчестере Фелисии ничего не нравилось – ни декорации, ни ее гримуборная, ни акустика театра. Она была недовольна костюмом Робби и его гримом – он сделал его, не посоветовавшись с ней – а почтение, с которым вся труппа относилась к Робби, отодвигая ее на второй план, вызывало у нее раздражение.

За время затянувшегося отсутствия Филипа Чагрина – он прислал телеграмму с извинениями, – Робби взял все дела в свои руки, и хотя Фелисия сочувствовала ему, видя, сколько сил отнимают у него многочисленные обязанности, которые он на себя взвалил, ее возмущали его исключительное положение и тот факт, что он обращался с ней, будто она была лишь одной из проблем в изнурительной задаче донести «Макбета» до зрителя в более или менее целостном виде. Если бы ее репетициями – и Робби тоже – руководил сам Филип, постоянно повторяла она себе, все было бы хорошо, но до премьеры оставалось меньше недели, а она чувствовала себя неподготовленной и, хуже того, заброшенной.

При первом чтении проблемы «Макбета» показались ей не сложнее, чем в любой другой пьесе Шекспира. Только оказавшись на сцене, в театре, она начала понимать, почему многие поколения актеров и актрис считали, что на этой пьесе лежит проклятие. Она была невозможно трудна для постановки, как будто создавая ее, Шекспир забыл, что сам когда-то был актером.

Сцену, в которой призрак Банко занимает место за столом на пиру, можно было играть либо с пустым стулом, либо здесь должен был появиться Тоби Иден в соответствующем гриме, но Робби не удовлетворяло ни то, ни другое. Ему не нравилось играть с пустым стулом, но призрак в лице Тоби нравился ему еще меньше, потому что, как он ни старался, невозможно было сделать призрачным «слишком плотное тело» Тоби Идена и скрыть живой взгляд его глаз. Еще сложнее была сцена, где Макбет видит перед собой кинжал. И Филип и Робби пришли к единому мнению, что если зрители будут видеть призрак Банко, то они должны видеть и таинственный кинжал. Предпринимались бесконечные попытки показать его в воздухе перед Макбетом, использовалось все: от диаскопа до специального солнечного прожектора. Эти эксперименты так увлекли группу осветителей, что Фелисия постоянно жаловалась, что ее оставляют в полной темноте прямо посреди сцены.

Она про себя ругала Шекспира, как рано или поздно начинали делать все, кто играл «Макбета», но она сознавала, что причина ее переживаний – Робби.

В тысячах мелочей она ощущала, или думала, что ощущает, его равнодушие. Ей хотелось, чтобы он время от времени целовал ее в щёку, клал ей руку на плечо, шептал, как во время репетиций «Антония и Клеопатры», что он с нетерпением ждет, чтобы остаться с ней наедине. Вместо этого он окружал себя – намеренно, считала она – другими членами труппы, занимаясь разными проблемами, которые давали ему возможность избегать ее. Фелисия отвечала ему тем, что выплескивала свой гнев и страх одиночества в своей игре, так что постоянно затмевала его на сцене, и его Макбет бледнел по сравнению с ней. Она ничего не могла с собой поделать – продолжая упрямо играть на публику, она мешала Робби, и чем менее уверенным становился он в своей роли, тем настойчивее она усиливала свою.

В то же время она ощущала все нарастающее беспокойство. Кровь и ужасы «Макбета» угнетали ее, зловещая атмосфера заполняла ее теми же чувствами, которые она испытала ребенком, увидев в Музее мадам Тюссо[60] сцену казни Марии, королевы Шотландии. Фелисия спала плохо, как всегда, но в те несколько часов, на которые ей удавалось уснуть, она видела во сне кровь, фантастические кинжалы, целую вереницу ужасных видений, которые ее спящий мозг не мог контролировать. К счастью, проснувшись, она почти ничего не помнила, но один сон преследовал ее снова и снова. Она видела свою руку с зажатым в ней кинжалом, который она вонзает в человеческое тело, кровь брызжет в стороны, пока не заливает ее всю. Лицо мужчины, которого она убивала в сне, постоянно менялось – иногда она видела черты Рэнди Брукса, иногда Марти Куика, а иногда дяди Гарри… Филип Чагрин предупреждал ее не пускать леди Макбет в свою повседневную жизнь, но эта дама определенно обладала собственным мнением на этот счет.

При свете дня – или точнее сказать, в тусклом свете ламп репетиционного зала – одно воспоминание о ночных кошмарах вызывало у Фелисии нервную дрожь. Она прошла на авансцену туда, где стоял Робби в окружении актеров труппы, осветителей, рабочих, Тоби с его неизменной трубкой в зубах, загримированного для эпизода с призраком, помощника режиссера и очень высокого молодого человека по имени Гиллам Пентекост, которого Фелисия возненавидела с первого взгляда, но по отношению к которому она чувствовала себя обязанной быть вежливой. Пентекост был журналистом, или претендовал на эту роль, и одним из тех молодых людей, которые были увлечены театром, но не могли найти себе место в нем. И он, конечно, благоговел перед великим Робертом Вейном.

Пентекост напоминал ей Кассио – именно такого худого и голодного парня, которого надо было опасаться, – хотя Робби сразу же проникся расположением к нему, прислушивался к его замечаниям, наслаждаясь его поклонением. С Фелисией молодой человек был вежлив, но его вежливость не скрывала некоторого презрения по отношению к ней. Хотя он писал статьи только для местных газет, он окончил Оксфорд и считал себя интеллектуалом. Фелисия не отрицала, что он был умен, сообразителен, но иногда излишне резок. В Оксфорде Пентекост поставил несколько любительских спектаклей и даже играл в университетском драматическом кружке. Сейчас он писал статью о Робби для журнала «Нью Стейтсмен».

– Робби, дорогой, – сказала Фелисия, – я должна поговорить с тобой об освещении в моих сценах.

Краем глаза она заметила быстрый взгляд, которым обменялись Робби и Пентекост, означавший: «О Боже, что еще?» Он напомнил ей такие же взгляды, которыми обменивались Робби и Рэнди Брукс, тайные, все понимающие, нетерпеливые.

– О нем позаботятся, – сказал Робби. – Я не могу все делать одновременно. – Он увидел выражение ее лица и тут же сменил тон. – Дорогая моя, – ласково успокоил он ее (как она ненавидела, когда ее успокаивали!), – обещаю тебе, что все будет хорошо.

Фелисия нетерпеливо топнула ногой.

– Половину времени я нахожусь в темноте, – возмущенно возразила она.

– Послушай, пока нет Филипа, я должен следить за всей постановкой, Лисия. Мы обязательно направим на тебя свет! Верно, Род?

– Верно, босс, – мрачно произнес осветитель. – Мы потом все проверим.

– Я хочу, что все проверили сейчас.

– Ну, было бы неплохо, если бы ты шла чуть медленнее, дорогая. Понимаешь, осветители не успевают за тобой.

– Я не собираюсь делать ничего подобного! Во всяком случае, – она кивнула в сторону Рода, – это не моя обязанность облегчать ему жизнь. Наоборот, это его работа держать меня в луче света, чтобы я не произносила свои слова к темноте. Мне кажется, я не прошу ничего из ряда вон выходящего.

– А мне это показалось неплохой идеей, – вмешался Пентекост. У него был хорошо поставленный голос с оксфордским выговором, однако в нем проскальзывали нотки презрения и интеллектуального превосходства. – Знаете, у Комисарского «Макбет» очень мрачен, весь на таких рембрандтовских контрастах, очень впечатляющий, где леди Макбет как бы парит среди теней. Честно сказать, я думаю, что это пьеса не нуждается в ярком свете.

– Интересная мысль, – сказал Робби, на секунду закрыв глаза.

Фелисия удивленно смотрела на него, испуганная его странной реакцией. Она знала, что когда он был уверен в своих силах, никого не слушал, или вернее слушал, но не обращал на это никакого внимания. Он не нашел своего подхода к «Макбету», и теперь пробовал все, что ему предлагали – этим, видимо, объяснялся и его странный грим: он сделал себе густые накладные брови, длинную черную бороду, жидкие усы, как у китайского мандарина, острый нос, как у Филипа Чагрина, и завернулся в просторный клетчатый плащ.

Она сердито посмотрела на Пентекоста, пораженная тем, насколько ей неприятна его внешность. Несмотря на высокий рост, он выглядел очень по-детски, как будто был одним из худых, полуголодных товарищей Оливера Твиста из работного дома мистера Бамбла.[61] Жидкие светлые волосы Пентекоста были зачесаны назад, его большие уши оттопыривались, лицо было таким худым, будто он недоедал. Его внешность спасали лишь проницательные глаза – как раз подходящие для Яго, подумала она – и поразительно чувственные губы. Рукава и брюки его костюма были коротки, как у школьника, который слишком быстро вырос, но он носил его с непринужденной элегантностью, несмотря на то, что костюм был уже далеко не новый, и не особенно чистый. Фелисия не собиралась выслушивать наставления и советы этого школьника-переростка, как бы высоко Робби ни ценил его.

– Мне наплевать на Комисарского, – сказала она. – Я не буду произносить свои слова в кромешной тьме. Публика платит за то, чтобы видеть пьесу. И меня в ней.

И менее значительные мужчины, старше по возрасту и более влиятельные, отступили бы. Но Пентекост не моргнул и глазом.

– Да, – спокойно сказал он, – вы абсолютно правы. Добрые жители Манчестера захотят увидеть звезд, если они за это заплатили. И конечно, кто же откажется увидеть вас, мисс Лайл? В Манчестере и в лучшие времена было мало красоты. Я не думаю, что среди зрителей будет хоть одна душа, которая сможет даже на минуту оторвать от вас свой взгляд.

– Все будет зависеть от того, смогут ли они меня увидеть или нет.

– Понимаю. Но я думаю, что даже при самом тусклом свете вы будете сиять.

– Не трудитесь льстить мне, мистер Пентекост. Я слышала похвалы от более важных персон.

Фелисия повернулась к Робби.

– Неужели я требую слишком многого, когда прошу провести со мной репетицию и чтобы при этом паршивая пресса не стояла у меня за спиной? Я имею в виду, когда ты наконец снизойдешь до того, чтобы дать мне возможность репетировать!

У стоявших вокруг Робби людей разом перехватило дыхание. Трудно было бы найти где-то еще полдюжины мужчин, которые явно захотели одновременно исчезнуть – за исключением Пентекоста, которого эта перепалка забавляла и приводила в восторг, потому что он, без сомнения, фиксировал каждое слово.

Конечно, Фелисия знала, насколько люди могли быть преданы Робби, но это только подогревало ее гнев. Робби обожали все, включая самых простых рабочих сцены. Он имел «связь с народом», совсем как Генрих Пятый, обладал даром заставить всех почувствовать, что они являются самой важной частью постановки, что их проблемы интересуют его не меньше, чем его собственные – тогда как она была просто капризной звездой, требовательной голливудской стервой-богиней.

Она перехватила взгляд Робби – мгновенную вспышку гнева, которую он тут же подавил. На его лице появилась улыбка многострадального терпения.

– Конечно, дорогая, – мягко сказал он. – Сейчас все будет готово. – Он повернулся к Пентекосту. – Гиллам, если тебя не затруднит…

– Нисколько! Я исчезаю. – Пентекост понимающе улыбнулся и чуть заметно подмигнул Робби. Закурив сигарету – «Вейнс», заметила Фелисия, удивляясь, где он сумел их достать, – он покинул сцену.

– Неужели нам так необходимо, чтобы этот прыщавый мальчишка был при тебе во время репетиций, как Босуэлл при докторе Джонсоне?[62]

– Ну что ты, дорогая, Гиллам совсем не прыщавый. И он весьма умен – такого парня не часто встретишь в провинциальной газете. Я думаю, он может нам пригодиться, но если он тебе мешает, я попрошу его не попадаться тебе на глаза.

– Не попадаться на глаза! Пусть совсем убирается отсюда!

Робби открыл было рот, чтобы ответить ей, но не успел произнести и слова, как появился помощник режиссера. Пробормотав извинения, он сообщил, что декорация крепостной стены для Дунсинана была повреждена при перевозке и теперь плотникам придется работать над ней всю ночь. Робби еще не выслушал его до конца, как его окружили люди: кто с чертежами, кто с костюмами, кто с бумагами, которые нужно было подписать. Актеры жаловались на свои тесные гримерные, осветители возмущались плохой электропроводкой в театре, декоратор ругал рабочих сцены за то, что они недостаточно бережно обращаются с декорациями, даже костюмер Тоби Идена был здесь с просьбой оценить новый вариант грима для сцены с призраком Банко. Начался какой-то хаос, все требовали внимания Робби, когда он должен был репетировать с ней. Фелисия с нетерпением ждала возвращения Филипа Чагрина, и, честно сказать, Робби тоже его ждал.

– Всего пять минут, дорогая! – крикнул он ей. – Ни минуты больше, обещаю.

Она бросила на него взгляд, от которого засохло бы здоровое дерево в цвету, спустилась со сцены, ушла к себе в гримуборную и, захлопнув дверь, заперлась там.

Пошел он к черту, мысленно сказала она. Как он смеет, она не его… Фелисия в сердцах попыталась подобрать подходящее слово, но это оказалось непросто. Она не была женой Робби, но с другой стороны, ее нельзя было назвать и его любовницей, не нравилось ей и фраза «постоянная спутница», которую применительно к ней повторяли разделы светской хроники американских газет.

Она прошлась по комнате и остановилась у зеркала, чтобы полюбоваться собой, недоумевая, как Робби и любой другой мужчина может быть равнодушным к ней. Для леди Макбет она распустила волосы, которые теперь обрамляли ее бледное лицо; ее выразительные глаза были оттенены гримом, для губ она выбрала, после обсуждения с Филипом, красную помаду, что придавало ее лицу почти плотоядное выражение. Она выглядела прекрасной и пугающей, именно такой женщиной, с которой любой мужчина захотел бы переспать, но которую каждый, кроме очень смелых, счел бы достаточно опасной, чтобы остаться с ней навсегда.

Неужели именно такой она предстает перед Робби? Фелисия сбросила костюм, надела старый халат и принялась втирать кольдкрем в кожу, чтобы снять грим, который она делала с такой тщательностью. Ей потребовался почти час, чтобы загримироваться.

Она с остервенением терла свое лицо, подгоняемая беспокойством, что грим так и не сойдет и она будет обречена до конца жизни оставаться в роли леди Макбет, смывающей кровь со своих рук…

Она взглянула на маленькие дорожные часы от Картье – подарок Робби в их счастливые дни. Они показывали половину пятого, а она уже была в театре с одиннадцати часов, дожидаясь пока Робби порепетирует с ней. Даже если сейчас он все-таки решит начать репетицию, ей потребуется час, чтобы вновь загримироваться. Ну тогда ему придется подождать, черт бы его побрал! – злорадно подумала она.

Послышался стук в дверь.

– Уходи, – спокойно сказала она. Из ящика туалетного столика она достала фляжку и, вопреки указаниям врача, налила себе стакан, но главное – это было против ее собственных привычек. Она никогда не пила в одиночестве у себя в гримуборной – она знала, что тот, кто так делает, долго не протянет. Можно было выпить с кем-нибудь, что она часто делала, можно было пойти куда-то после спектакля и напиться в стельку, но напиваться в одиночку – самое худшее, что могла сделать актриса. И она отставила стакан в сторону.

Стук повторился, на этот раз настойчивее. Ну хорошо, сказала она себе, если Робби хочет загладить свою вину, пусть войдет. Она закурила, потом подошла к двери и отперла ее.

– Можешь войти, – сказала она. – Я уже одета.

Но вошел не Робби, а Пентекост. Фелисия плотнее запахнула на себе халат и посмотрела ему в глаза.

– Какого черта вам здесь надо? – спросила она. – Если мистер Вейн хочет начать репетицию, он может сам прийти и пригласить меня.

Пентекост улыбнулся. Она с удовлетворением отметила, что у него ужасные зубы.

– Несомненно, он может, и он, несомненно, придет. Но я пришел не для этого.

Фелисия не могла не восхищаться выдержкой этого молодого человека. Он был всего лишь провинциальным журналистом, только что окончившим университет, но он совершенно свободно чувствовал себя в ее гримуборной.

– Тогда для чего вы пришли? – спросила она.

Пентекост спокойно посмотрел на нее. Он заметил стакан на туалетном столике, и в его глазах мелькнула насмешка, как будто она только что подтвердила самые худшие слухи о своем поведении.

– Я восхищаюсь мистером Вейном, – произнес он. – Я считаю его гением.

Фелисия кивнула. Все поклонники Робби считали его гением.

– Он очень добр ко мне, как вы знаете. Не многие актеры позволили бы журналисту или критику подойти к ним так близко. Это захватывающее зрелище – видеть, как он работает.

– Вероятно, – равнодушно сказала она.

– Именно потому, что я испытываю к нему чувство благодарности, я и не знаю, как сказать ему то, что я слышал.

Фелисия встрепенулась. Только одно могло заставить ее прислушаться к его словам: а вдруг, несмотря на то, что он живет не в Лондоне и далек от столичных сплетен, он все-таки что-то «слышал».

– Что же вы слышали? – спросила она. – О чем вы говорите?

Пентекост смущенно передернул плечами.

– Мне позвонили из Лондона, – сказал он. – Мой приятель работает в одной ежедневной газете. Он, кажется, узнал причину задержки мистера Чагрина.

– Задержки? Он участвует в съемках фильма. Кажется, они потребовали больше времени, чем он ожидал. Так всегда бывает. Он, вероятно, уже едет сюда.

– В том-то и дело, что нет. Он не едет сюда и еще долго не сможет этого сделать. Вчера он был арестован. Видите ли, он попытался подцепить одного парня в баре, а тот, к несчастью, оказался полицейским. Вы знаете, как это обычно происходит – как правило, просто предлагаются деньги. Во всяком случае, что-то не получилось. То ли мистер Чагрин предложил недостаточно крупную сумму, то ли ему попался единственный порядочный полицейский на весь Уэст-Энд, но тем не менее он был арестован, обвинен в непристойном поведении, доставлен к мировому судье и теперь должен предстать перед судом.

– О мой Бог! Бедный Филип!

– Ну все не так страшно, как могло бы быть. Я думаю, что пресса не будет поднимать большого шума. Я хочу сказать, все знают, что он – гомосексуалист, так что это ни для кого не новость. В конце концов, он не женат, у него нет детей, он не является ни министром, ни священником. Конечно, шум будет, но скоро все затихнет. Все же я не думаю, что он сможет приехать в Манчестер. Робби – мистеру Вейну, я хочу сказать, – придется взять всю постановку на себя.

– Проклятый «Макбет»! – вырвалось у Фелисии. Эта чертова пьеса была как заколдованная. Теперь Робби придется быть режиссером и одновременно играть главную роль.

Она отлично знала, насколько это трудно. Именно его попытка поставить «Ромео и Джульетту» и играть Ромео привела в Америке к ее нервному срыву. Почти все время он был равнодушен к ней, как будто старался во что бы то ни стало избежать стычек – потом когда терпение у него кончилось, он вдруг начал огрызаться, что рассердило и обидело ее. Она поняла почему. Невозможно было не выносить на сцену все обиды, грехи и ошибки их совместной жизни. Играть с Робби было достаточно трудно; работать с ним как с режиссером было вообще невозможно – для них обоих.

– Вот такие дела, – произнес Пентекост с видом человека, которого больше интересовали дурные новости, чем хорошие. – Робби… то есть мистера Вейна… надо предупредить, как вы думаете? Я хочу сказать, что пресса скоро навалится на него, а потом нельзя, чтобы он узнал обо всем этом из газет, верно?

– И вы не хотите приносить дурные вести, мистер Пентекост?

– Вы правы.

– Но вы же сказали об этом мне?

– Не обижайтесь, но мне кажется, что вы сделаны из более прочного материала, мисс Лайл. К тому же вы ближе ему, чем я, не так ли?

Фелисии показалось, что она заметила в его словах насмешку. Расстроенная, она подумала, насколько близок этот молодой человек с Робби? Она осушила стакан, больше не заботясь о том, что Пентекост может подумать – или сказать.

– Я скажу ему, – сказала она, потом, вздохнув, добавила: Бедный Филип.

– Да, конечно. Я думаю, теперь ему придется оставить всякую надежду получить рыцарское звание. Пожалуй, он сошел с дистанции и в борьбе за звание Великого актера. Теперь осталось только два претендента: Робби и Тоби Иден, и я знаю, на кого я сделал бы ставку. Конечно, все зависит от «Макбета», я думаю. Посмотрим. – Он улыбнулся ей улыбкой всезнающего человека. – Тогда я покидаю вас, – сказал он. – Теперь мы, наверное, будем чаще видеть друг друга.

– Почему вы так решили?

– Мистер Вейн считает, что я могу быть ему полезен как консультант, понимаете, чтобы читать сценарий, выдвигать какие-то предложения, и все такое… французы называют это dramaturgie.[63] – Фелисия не могла не заметить, что французский у него ужасен. Она поморщилась от его произношения. – Конечно, сначала я должен закончить статью, – продолжал он, не заметив ее гримасы. – И свой обзор. Мне предоставилась редкая возможность работать бок о бок с таким человеком, как он – ну вы знаете это лучше меня! – Он бросил взгляд на стакан в ее руке. – Если вы хотите его видеть, то сейчас он у себя в гримерной.

Он быстро поклонился ей, что вышло не совсем изящно из-за его высокого роста, и скрылся за дверью.

Фелисия ни секунды не сомневалась, что он расскажет Робби, что застал ее со стаканом в руке, но хуже всего были его намеки на то, что он знает, где находится Робби, а она нет.

Назло всем она налила себе еще, потом, так и не закончив снимать грим, пошла к Робби, чтобы сообщить ему неприятную новость.

Но он не воспринял это как плохое известие. Конечно, ему было жаль Филипа, он был шокирован происшедшим, но его радовала возможность закончить своего «Макбета» без советов и вмешательства Чагрина. Фелисия всегда забывала, каким безжалостным было его честолюбие.

Арест Чагрина привлек внимание прессы к постановке. «Звездный час Вейна!» – восклицала «Дейли экспресс» на первой полосе, сопровождая свою статью двумя фотографиями: на одной был Филип Чагрин, выходящий из здания суда с гордо поднятой головой, а на другой – Роберт Вейн, задумавшийся как Гамлет над свалившимися на него обязанностями. В какой-то мере «вейновский «Макбет» (как его теперь называли в прессе) заинтересовал всех, даже людей, далеких от Шекспира и от театра. Конечно, здесь налицо были все элементы газетной драмы – скандал на почве секса, пара знаменитых любовников, «заколдованная» пьеса и вечно не прекращающаяся гонка за театральными лаврами, в которой бедняга Филип так споткнулся, что практически дисквалифицировал себя.

За два дня непрерывной работы Робби сумел наложить свой отпечаток на «Макбета» Филипа Чагрина, но не смог полностью стереть все следы первоначальной концепции Чагрина. Было слишком поздно менять вагнеровские декорации или оперные световые эффекты и дым в сцене появления ведьм, и уже невозможно было что-то сделать с кинжалом, который плавал – или иногда отказывался плавать – в воздухе.

Филип хотел, чтобы Макбет был холодным, расчетливым негодяем, которого толкает на преступления его требовательная, чувственная жена. Эта интерпретация было не по вкусу Робби, поэтому он старался сделать Макбета более приятным, показать, что его герой в конечном итоге не такой уж плохой человек – при таком подходе леди Макбет оставалась главной злодейкой.

Критики обвиняли Фелисию в том, что она прибегала к «кошачьим чарам» всякий раз, когда у нее возникали сомнения, как играть ту или иную сцену, и она не отрицала этого. «Кошачьи чары» отлично сработали в роли Клеопатры, они были бы хороши для Джульетты, но леди Макбет больше походила на тигрицу, чем на котенка. Она была воплощением зла, без всяких добродетелей, в ней не было даже любви к Макбету, которого она презирала за нерешительность.

«Охрип,

Прокаркав со стены о злополучном

Прибытии Дункана, даже ворон.

Ко мне, о духи смерти! Измените

Мой пол. Меня от головы до пят

Злодейством напитайте.

Кровь мою Сгустите».[64]

Тем не менее – и почти без помощи Робби! – Фелисия нашла ключ к тому, как заставить себя, уж если не публику, поверить в леди Макбет. Она играла ее с затаенным раздражением неудовлетворенной женщины. Когда у нее возникали сомнения, она вспоминала, с каким выражением Натали Брукс часто смотрела на Рэнди, когда думала, что никто этого не видит, и все сразу же вставало на место. Фелисия не могла не видеть, что ей удалось заставить Робби так нервничать, что в одном месте он даже начал заикаться.

Она повернулась в ту сторону, откуда в любой момент должен был появиться Робби, и заметила Пентекоста, сидящего в тени в дальнем конце первого ряда с книгой в руках – и тут же забыла свою следующую реплику.

– Что, черт возьми, он здесь делает? – прикрыв глаза рукой от яркого света, закричала она.

Из тени позади декораций, изображавших стены замка, раздался приглушенный звук, в котором она расслышала сдержанное проклятие. Появился Робби, неузнаваемый из-за длинной бороды, густых бровей и богато украшенного шлема.

– Ради Бога, Лисия, продолжай. «Вход жалости закройте…»

– Может быть, ты не слышал меня, Робби? Что этот паршивый мальчишка делает здесь, шпионит за мной? И как он смеет читать книгу?

– Гиллам не читает книгу. Он следит вместо меня по тексту пьесы.

– Прогони его!

Робби быстро вышел к стенам замка, будто спасался от врагов, и приблизился к тому месту, где стояла Фелисия.

– Гиллам, – мягко сказал он, – будь другом – исчезни. – Он сердито посмотрел на Лисию. – Он только пытается помочь.

– Благодарю. Я не нуждаюсь в его помощи.

– Ты, может быть, и нет, но я нуждаюсь. Я не могу находиться в двух местах одновременно.

– Я не хочу, чтобы мою игру оценивал этот неопытный мистер Пентекост.

– Он ничего не оценивает. Он суфлирует.

– Либо он, либо я, Робби. Выход только один. – Она знала, что поступает неразумно, но ей было все равно. Она понимала, что она прислушивается к голосу разума не больше, чем леди Макбет. Она стала леди Макбет, и проблема была уже не в том, как сыграть ее, а как остановиться. У нее была злость на Робби и в реальной жизни и по роли.

Она резко повернулась на каблуках, поднялась на стену замка, дождалась, пока прожектор осветит ее, и начала сначала; ее голос звучал победно – истинный голос леди Макбет, – заполняя собой зал. Потом она сбежала вниз к тому месту, откуда должен был появиться Робби, увидела его за кулисами и, поддавшись внезапному порыву, бросилась к нему.

Прежде чем он успел произнести: «Любовь моя, Дункан приедет к ночи»,[65] она спрыгнула с края декорации и протянула руки, чтобы обнять его, застав врасплох. Ничего страшного не случилось бы, но в этот момент луч прожектора ушел в сторону, оставив их обоих в полной темноте. Фелисия оступилась, упала на колени и на слове «Дункан» увлекла Робби за собой на пол. Он вскрикнул от боли, и его шлем с шумом покатился по сцене.

На мгновение ей показалось, что повторился несчастный случай как на «Ромео и Джульетте», но Робби все-таки встал, ощупывая свои кости.

– Ничего не сломано, – сказал он. – По крайней мере, хоть в этом повезло.

– Может быть, ты поможешь мне встать!

Он протянул ей руку. Фелисия подумала, что сейчас он обнимет ее и рассмеется, как раньше, но как только она была на ногах, он отвернулся и пошел за своим шлемом. Потом он холодно посмотрел на нее из-за кулис и крикнул:

– Начнем сначала?

Только когда она, проклиная свою судьбу, осветителей и его, вновь поднялась на стену замка, до нее дошло, что Робби, должно быть, решил, что она пьяна.

И она знала, кого ей надо за это благодарить!

Фелисия давно перестала бояться дня премьеры (чего нельзя было сказать о Робби), тем более в таком совершенно нешикарном месте, как Манчестер военного времени.

«Что в воздухе я вижу пред собою? Кинжал!» Из-за кулис она видела, как Робби, спотыкаясь в темноте, идет за светящимся кинжалом, который на мгновение повисает в воздухе перед ним, а потом внезапно смещается в сторону так, что ослепляет его. Она испытывала некое мрачное удовлетворение, видя как он неуверенно поднимается по крутым ступеням как человек, который пытается поймать бабочку руками.

Фелисия предвидела, что освещение и спецэффекты могут стать причиной провала, и она была права. В любой момент можно было ждать самого ужасного звука на представлении трагедии – хихиканья или сдавленного смеха.

Своим талантом актера, выразительностью взгляда Робби мог заставить публику хоть ненадолго хранить молчание. Но со своего места Фелисия видела, как на его лице появилось выражение ужаса, когда он понял, что поднимается по невероятно узким ступеням в полной темноте, глядя на сверкающий кинжал, который раскачивался у него перед глазами. В любой момент он мог оступиться и с грохотом покатиться по лестнице вниз на сцену.

Так ему и надо! – сказала она по себя. Любой, кто играл в театре, знал, что нет ничего опаснее темной сцены, особенно когда луч прожектора светит тебе прямо в лицо и ослепляет. Робби сам поставил мизансцену, где и то и другое было практически неизбежно. Уж он-то должен был предвидеть опасность.

Фелисия поплотнее завернулась в наброшенную на плечи шаль: после Калифорнии она все время страдала от холода и сырости английской погоды. Робби наконец добрался до верхней ступеньки лестницы и остановился на узкой платформе, которая для зрителей должна была изображать лестничную площадку. Здесь мерцающий кинжал в конце концов поднялся вверх и исчез, и Робби смог вынуть свое настоящее оружие.

Это был прекрасный монолог – не из тех, что старые театралы знают наизусть, так что со сцены иногда можно услышать, как они бормочут слова, – но достаточно живой, чтобы у Робби был отличный шанс привлечь внимание публики еще до того, как начнет разворачиваться настоящее действие пьесы. Фелисия знала, как это было важно, и она также видела, что у него что-то не ладилось. Его Макбет почему-то пока казался менее значительным, чем на репетициях. Она услышала осторожное покашливание за спиной и, оглянувшись, увидела Тоби Идена, который смотрел в зал у нее из-за плеча.

– Полный зал, – шепотом сказал он. – И никто не заснул!

Фелисия почувствовала исходивший от него запах джина, хотя на вид он был абсолютно трезвым. Конечно, по Тоби Идену никогда невозможно было что-либо заметить – это она знала. Он играл Банко с такой мрачной важностью, что создавалось впечатление, будто он был епископом, а не закаленным в боях солдатом, но он вполне мог в последний момент передумать и изменить характер роли.

– Он какой-то тихий, – шепнула в ответ Фелисия.

Тоби вытаращил на нее глаза.

– Я его отлично слышу.

– Я не это имела в виду.

– Он что-то придерживает на потом? Конечно. Правильно делает! У него еще много важных сцен впереди, не так ли? Нет смысла выкладываться в первом акте, верно?

– Мне кажется, дело не в этом.

– Ровный старт ведет к убедительной победе. Это знает каждый жокей, Лисия.

– Но можно безнадежно отстать уже на старте, Тоби.

– Может быть, наш добрый друг думает о тебе. А вот и звонок! Твой выход, дорогая.

Фелисия услышала звонок, потом конец монолога Робби.

Сбросив шаль на пол, она приготовилась к своей сцене. Где-то над собой она услышала глухие шаги: это Робби удалился в спальню Дункана, закрыв за собой дверь.

Фелисия расправила плечи, энергично поморгала глазами (по какой-то непонятной причине ее глаза открывались шире, стоило ей несколько раз моргнуть) и самым медленным шагом, на какой она только была способна, пошла на сцену, освещаемая светом рампы. Она усвоила, что никогда нельзя выходить быстрым шагом – научилась этому много лет назад у большого мастера – самого Филипа Чагрина. Все, что ты делаешь на сцене, говорил он ей, публике кажется происходящим слишком быстро, так делай же все медленнее. В конце концов в актерской игре нет ничего естественного, и самая трудная задача – заставить все выглядеть естественным.

Она дошла до нужного места и помедлила секунду, ожидая луча прожектора, который, как на репетиции, все время отклонялся в сторону.

Зрители молчали – хотя у нее не было ощущения, что в тишине можно было бы услышать, как падает на пол булавка. Такое было бы возможно, если бы Робби сыграл сцену с кинжалом в полную мощь. Когда Робби играл Антония, публика замолкала, пораженная мощью его таланта, и наступала полная тишина, но сегодня такого не было.

Тем не менее это был момент, ради которого Фелисия жила. Ничто так не волновало ее, как любовь публики. Она скорее почувствовала, чем услышала слабый шелест программок, когда зрители, затаив дыхание, наклонились вперед, чтобы лучше рассмотреть ее – кинозвезду, прославленную красавицу, объект их любопытства. По ее телу будто пробежал электрический ток, словно внимание зрителей зарядило ее энергией.

Она увидела, что пятно света остановилось наконец там, где нужно, сделала глубокий вдох и вышла вперед под внезапно раздавшийся гром аплодисментов. Она слушала их, стоя в сияющем потоке света, вдыхая знакомые запахи пыльных бархатных кресел, влажной одежды и пота, которые достигали сцены вместе с исходившим от зала теплом, и ждала, когда смолкнут аплодисменты, и не сводила глаз с того конца сцены, откуда должен был появиться Робби, спускавшийся сейчас с платформы вниз.

Только когда в зале воцарилась напряженная тишина, у Фелисии возникла мысль, не пытался ли Тоби сказать ей, что Робби намеренно приглушает силу своей игры, чтобы она лучше выглядела. В глубине души она знала, что это действительно так. Без сомнения, Робби, обеспокоенный рассказом Пентекоста о том, что он застал ее со стаканом в руке, и опасавшийся повторения «Ромео и Джульетты» на этот раз на родной почве, решил сделать так, чтобы ее игра выглядела лучше, не доверяя ей самой.

Я ему покажу! – сказала она себе и с выражением гнева, такого сильного и искреннего, что публика от неожиданности вздрогнула, бросилась вперед. Ее голос поднялся до пронзительного крика, когда она бросила в зал:

«Вино, свалив их с ног, мне дало смелость;

Их притушив, меня зажгло…»

так громко, что Робби, широко открыв глаза, в ужасе посмотрел на нее из-за кулис, а за спиной у нее охрипшим от джина голосом Тоби Иден прошептал:

– Вот это да! Что, черт возьми, на нее нашло?

У себя в гримуборной Робби нервничал.

– Не представляю, что на нее нашло.

– Тебе надо отдохнуть, старина. Пятый акт – самый трудный, – сказал Тоби.

– Я не могу отдыхать. Я чувствую, что все идет не так.

– Все нормально. Фелисия великолепна!

– А тебе не кажется, Тоби, что она заходит слишком далеко? Я хочу сказать, «Макбет» – не фильм ужасов.

– Ну не знаю, старина. В какой-то мере это так и есть.

– Честно говоря, Тоби, я не могу сказать, что такой подход нравится мне больше, чем ее «кошачьи» замашки.

Роберт Вейн в гриме и костюме полулежал на диване с сигаретой и чашкой чая в руке. На столе перед ним лежали его корона, меч и кинжал.

Тоби Иден удобно устроился в кресле рядом с ним; в руке у него был стакан с джином, халат был наброшен прямо на костюм, на лице по-прежнему был грим, в котором он выходил в сцене появления призрака Банко. У него был довольный вид человека, который рано отыграл в пьесе свою гибель и появление в роли призрака, и теперь два акта мог ничего не делать, только пить и курить трубку.

– У нее очень нездоровый блеск в глазах, – сказал он. – Не часто Шекспир дает актрисе шанс быть настоящей злодейкой. Лисия здесь как рыба в воде. – Он запыхтел своей трубкой. – Странно это.

– Она старается переиграть меня, Тоби. И в этом виноват Филип.

– А-а… – Иден выпустил кольцо дыма. – Удивительно, что ты это говоришь. По правде говоря, я не уверен, что Филип именно этого добивался, но ты можешь сам спросить его. Он в зале.

– Филип? Здесь?

– Пятый ряд, у прохода. Его невозможно не заметить, хотя он и приклеил себе фальшивые усы. Они ему совсем не идут – он стал похож на клерка, укравшего казенные деньги.

Вейн закрыл глаза. Ему было неприятно узнать, что другой актер, которого к тому же он уважал, тем более Филип Чагрин, сидит в зале. Он привык думать о публике как о безликой массе, а не как об известных ему отдельных личностях. Те, кто собирался посмотреть его игру, обычно не предупреждали его об этом заранее.

Он мысленно проанализировал первую часть спектакля и постарался представить себе, что подумал о ней Филип. Слишком много шума и игры на публику со стороны Лисии и недостаточно – с его, решил Вейн. По какой-то причине ему не удалось сделать Макбета таким, как он хотел, и ему казалось, что публика это почувствовала. Зрители явно были преисполнены благоговейного страха перед игрой Лисии, испуганы гневным, обезумевшим, зловещим чудовищем, которое налетало на Макбета, как нимфоманка с полуобнаженной грудью, и цеплялось за него с такой неприкрытой страстью, что Вейн испытывал неловкость.

Он по-прежнему чувствовал ее разгоряченное тело, слабо пахнущее ее любимыми духами, несмотря на запах грима и пудры, прижимавшееся к нему. Ее руки обнимали его, ногти впивались в его тело, так что, когда она почти повисла на нем после появления призрака Банко на пиру и сказала: «Ложись-ка лучше: сон – бальзам природы», это прозвучало как откровенное приглашение к сексу – так что следующая реплика Макбета «Мой страх гнетущий…» вызвала смешки в зале, с раздражением вспомнил Вейн.

– Интересно, что Филип здесь делает? – спросил он.

Иден пожал плечами. В это движение он вложил столько скрытого смысла, сколько иной человек не мог вложить во всю свою жизнь.

– В этом нет ничего удивительного. Это ведь его постановка. Он захотел увидеть ее из зала. Ты бы тоже так поступил, старина. И я.

– Да, конечно. Но что мне делать, Тоби?

– Что делать? Доиграть пьесу – что еще? Не будь так мрачен – леди Макбет умирает в начале акта.

– Я имею в виду Филипа.

– Филипа? Пригласи его выпить, Робби. Я хочу сказать, он же твой друг и чертовски хороший актер. – Он задумчиво потер рукой нос. – Может быть, Филип и старый гомик, но, клянусь Богом, он никогда не пытался совратить меня!

Впервые за вечер Вейн громко рассмеялся. Ему стало значительно легче.

Шквал аплодисментов прокатился по залу, достигнув крещендо в тот момент, когда Фелисия и Робби взялись за руки. Она сбилась со счета, сколько раз их вызывали. Впервые она почувствовала себя равной Робби – фактически даже выше его, и аплодисменты зрителей, раздававшиеся каждый раз, как она выходила кланяться, подтверждали это.

Странно, подумала она, что можно любить человека и все равно соперничать с ним. Критики постоянно связывали ее имя с именем Вейна, как будто они были чем-то единым, неразрывным, как Роллс-Ройс, но всегда были намеки, а иногда и откровенное утверждение, что она была младшим партнером и что только благодаря ему она играет главные женские роли. «На пределе своих возможностей» – часто повторяли критики, характеризуя ее игру с Робби, хотя чаще они находили еще более обидные определения. Ну, сказала она себе, выходя на последний поклон, сегодня она явно «не на пределе»!

Фелисия улыбнулась Робби, который ответил на ее улыбку, несмотря на напряжение и переутомление, отразившиеся на его лице.

– Отпразднуем сегодня, дорогой? – спросила она, когда занавес опустился.

Он покачал головой.

– Потом, – сказал он. – Сначала мне надо кое с кем встретиться.

Внезапно ее осенило – с Пентекостом, конечно! Неужели он – новый Рэнди Брукс? Она не могла в это поверить – по крайней мере, в день своего триумфа!

Она резко повернулась на каблуках и сердито зашагала прочь, как раз в тот момент, когда помощник режиссера, уступая настойчивости публики, вновь поднял занавес.

Фелисия не оглянулась. Она продолжала удаляться спиной к зрителям, предоставив Робби кланяться и улыбаться, будто то, что произошло, было самым обычным явлением.

Она поднялась наверх, сбросила туфли и налила себе первый за этот вечер стакан.

Сцена одиннадцатая

– Здесь нам будет удобно.

Филип Чагрин с гениальностью великого актера умел моментально изменить свою внешность, придав своему лицу жалкое выражение побитой собаки. Усы преобразили его черты, превратив благородный профиль в карикатуру человеческой слабости, подчеркнутую хитрым взглядом и нервозностью заядлого курильщика. Глядя на него, Вейн подумал, смог ли бы он сделать то же самое – удалось бы и ему с таким же мужеством пройти через все испытания, какие выпали на долю Чагрина.

Все же самообладание Чагрина было не беспредельным. Он не захотел пойти в гостиницу или задержаться в театре дольше, чем нужно, и отказался встретиться с Фелисией или Тоби.

– Еще рано, – сказал он. – Я пришел сюда не для встречи с ними.

Он выбрал незаметный паб в двух минутах ходьбы от театра – хотя нескольких минут прогулки по Манчестеру в это время года было достаточно, чтобы промочить ноги, одежду и начать ужасно кашлять от угольной пыли, тумана и промышленных дымов. Вейн был рад оказаться в помещении и стряхнуть воду со своего пиджака.

Бармен вышел к ним из зала; у него было белое, как у клоуна, лицо. Его густые вьющиеся волосы были такими ненатурально светлыми, что Вейн сначала принял их за парик, но потом он заметил на щеках бармена и что-то похожее на румяна.

– Мы скоро закрываем, дорогие мои, – сказал он.

Чагрин положил пару банкнот на стол.

– Я приезжий, – сказал он. – Я бы хотел здесь остаться.

– Пожалуйста, дружочек. Только запишись в книгу, детка. – Он придвинул Чагрину потрепанную амбарную книгу, в которой тот расписался.

– Я всегда подписываюсь именем Бинки Боумонта, – шепнул Чагрин Вейну. – Если полиция начнет проверять, это будет для него такой неожиданностью. Два виски, пожалуйста. Двойных.

Вейн с радостью взял стакан.

– Я удивлен, что в такое время у них есть виски для посторонних, – заметил он. – В большинстве заведений отвечают, что у них нет ни капли.

Чагрин поднял свой стакан.

– Твое здоровье. Иногда, дорогой мой Робби, ты поражаешь меня своей наивностью. В барах вроде этого нет посторонних. О, я не хочу сказать, что здесь все знают друг друга по имени, но уже тот факт, что ты находишься здесь, говорит о том, что ты не посторонний, понимаешь?

– Честно сказать, я не думал, что в Манчестере есть места, подобные этому.

– В Манчестере? Дорогой мой, такие места есть повсюду. Даже в Кентербери[66] прямо рядом с собором. Что красноречиво говорит о нравах в англиканской церкви, если тебе о них еще неизвестно.

– Разумно ли ты поступил, появившись здесь, Филип? После того, что случилось в Лондоне?

– Разумно? Конечно, неразумно. Однако мое место здесь. – В его голосе прозвучали нотки раздражения, нетерпения и обиды. Он пристально посмотрел на Вейна. – Я нахожусь там, где хочу находиться, Робби, чего нельзя сказать о большинстве людей.

– Все равно тебе не повезло.

– О чем ты говоришь? Таковы условия игры, понимаешь? Джайлс Монкриф, у которого были другие странности, как ты знаешь, всегда спрашивал каждую привлекательную женщину, не хочет ли она переспать с ним – вот так прямо подходил и спрашивал на улице совершенно незнакомых женщин. Однажды я поинтересовался, многие ли отвечают «да».

– Нет, Филип, – сказал он (ты помнишь этот его сочный бас), – утвердительных ответов очень мало – примерно один из ста. Но в моем возрасте, если я спрошу пару сотен женщин и получу два согласия, это уже все, на что я способен.

Филип засмеялся.

– Конечно, у меня несколько иная ситуация. Если я начну спрашивать всех мужчин подряд, рано или поздно один из них окажется полицейским, который не согласится забыть об инциденте за десять фунтов, потому что на него смотрят два его приятеля. Как повезет, Робби. Такое с каждым может случиться.

– Все это выглядит довольно рискованно, Филип.

– Ну жизнь вообще рискованная штука, верно? И актерская профессия тоже.

Вейн чувствовал себя неловко. В этой обстановке он явно не мог расслабиться, хотя во внешнем оформлении бара не было ничего такого, что свидетельствовало бы о необычности его клиентов.

– Согласен, что это не самый надежный способ зарабатывать на жизнь.

– Я говорю не о деньгах, Робби. Ты делаешь вид, что не понимаешь – намеренно, я думаю. Я говорю об искусстве. Точнее, о «Макбете».

Вейн мрачно оглядел бар, будто искал поддержки. Бармен скрылся в соседний зал, и единственный, кто кроме них сидел у стойки, был ничем не примечательный полный мужчина средних лет с жесткими усиками и мясистым красным носом пьяницы. Он мог быть коммивояжером, или школьным учителем, или даже – Вейн поежился – полицейским в штатском. Широкие плечи, твидовый пиджак, серые брюки, галстук в полоску – это все были атрибуты внешнего вида человека, который привык носить форму. Робби молил Бога, чтобы полиция не устроила здесь облаву, хотя тут не происходило ничего такого, что могло бы заинтересовать стражей порядка.

– А что с «Макбетом»? – спросил он.

– Ничего хорошего. Ну ты сам был на сцене, ты должен был это видеть.

– У нас был полный зал. И аплодисменты не смолкали.

– Чепуха! Они аплодировали в основном Лисии, не тебе. Но даже и тогда это были аплодисменты вежливости. «Спасибо за то, что приехали в Манчестер и дали нам возможность для разнообразия провести вечер в театре». В них не было искреннего чувства.

– Они звучали достаточно громко, – упрямо возразил Вейн, хотя сам тоже был не доволен приемом. – Я думал, ты будешь радоваться тому, что Лисия им понравилась.

– Я, конечно, рад за нее. Ты знаешь, как я ее люблю. Если бы я предпочитал женщин, то обязательно заставил бы тебя поволноваться, могу тебе прямо сказать! Но как ты мог позволить ей делать на сцене, что ей вздумается? Признаю, что в этом есть и моя вина – меня не было рядом, но прошла всего неделя, и за такое короткое время ты успел все испортить. Ты это понимаешь? Если ты хотел сделать Лисию счастливой и намеренно играл роль Макбета ниже уровня своих возможностей, чтобы дать ей выделиться, то это тебе еще аукнется. Каждый критик это заметит, и они будут обвинять в этом ее, не тебя, помяни мое слово. И зачем было это делать? Это искусство, дорогой мой, театр, настоящее дело. Если ты поссорился с Лисией, загладь свою вину перед ней в постели, подари ей бриллиантовое ожерелье в знак примирения, помирись с ней любым другим способом, черт возьми, но не на сцене за счет бедняги Шекспира. Вот, я сказал все что думал.

– Я ни в чем не виноват перед Лисией, Филип, – холодно сказал Вейн.

– О, не разыгрывай дурачка, Робби. За милю видно, что ты что-то натворил. Не волнуйся – хотя я очень привязан к ней, мне наплевать, что ты сделал или не сделал, до тех пор, пока от этого не страдает спектакль. Если Лисия в наше время рассчитывает всю жизнь прожить с мужем, который будет верен ей, то ее ждет разочарование. Поскольку я знаю ее дольше, чем ты, я не представляю, почему она считает себя вправе требовать этого, но это уже другая история. Вейн удивленно поднял бровь.

– Эту историю я хотел бы услышать.

– Ну, от меня ты ее не услышишь. В любом случае, могу сказать тебе одно: гетеросексуальные отношения для меня terra incognita. К тому же проблема не в Лисии, Робби: она в тебе.

– Потому что я потерял на сцене контроль над Лисией?

– Дело не в этом. Это, конечно, плохо, но тебя можно понять. Главное, что ты потерял контроль над собой! Ты не играешь Макбета. Ты показываешь зрителям человека, которого ты не любишь. Ты говоришь им: «Вы правы, этот парень – негодяй и убийца, а его женушка водит его как быка на веревочке, и он мне нравится не больше, чем вам, но моя обязанность – сыграть его, вот и все!»

При всем своем добродушии Вейн не терпел, когда над ним потешались.

– Я был не настолько плох, – недовольным тоном возразил он.

– Ты играл ужасно, уверяю тебя. К счастью, толстые бюргеры Манчестера могли не понять, насколько плохо ты играл, и даже некоторое критики могли обмануться, но я бы не стал на это рассчитывать. Я хочу сказать, ты должен быть Макбетом, дорогой мой. Как ты можешь заставить публику полюбить его, если ты его не любишь.

– Полюбить его? Он же психопат-убийца – Гитлер в шотландском костюме. Ты сам это говорил.

Чагрин довольно улыбнулся, будто Вейн сказал именно то, чего он от него ждал.

– Если ты хочешь сыграть Гитлера, ты должен научиться любить Гитлера, Робби. Ты не можешь играть лишь тех, кого все любят. Макбет – чудовище. Он не останавливается ни на минуту, даже когда узнает, что леди Макбет покончила с собой. «Чтоб умереть ей хоть на сутки позже…» – самое лучшее, что он может о ней сказать. Но если ты хочешь сыграть его по-настоящему, ты должен научиться любить его, Робби – любить как себя самого. До тех пор, пока ты не полюбишь персонажа, которого ты играешь – каким бы гадким и порочным он ни был, – ты не заслужишь корону, и ты ее не получишь.

– Корону?

Чагрин слегка ударил его зажигалкой по пальцам.

– Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я говорю! Я сошел с дистанции. Все это знают. И я знаю. Добрый старина Тоби – лучший актер, чем мы с тобой, и к тому же, честно говоря, более порядочный парень – но он подчас задевает за препятствия, не так ли?

О страсти Чагрина к скачкам вспоминали только тогда, когда он вдруг начинал употреблять жаргонные выражения жокеев. Ходили слухи, что он тратит почти все, что зарабатывает, на лошадей. Хотя подробности его личной жизни были весьма таинственными, говорили, что он много лет живет с одним знаменитым жокеем. Вейн неоднократно бывал у Чагрина в квартире, но никогда не видел никаких следов присутствия этого жокея, хотя оформление квартиры походило на клуб при ипподроме. Даже Лисия, которая была гораздо ближе к Чагрину, насколько это было возможно для женщины, никогда не видела его, хотя она утверждала, что однажды случайно заметила под кроватью пару маленьких комнатных туфель, как для лилипута. Неожиданно Вейн подумал, что несмотря на то, что он знал Филипа Чагрина почти пятнадцать лет и его дебют в серьезной роли состоялся в одной из постановок Филипа, он не имел представления, как Чагрин живет.

– Тоби – прекрасный актер, – похвалил он друга. – Очень сильный.

– Под этим ты понимаешь, что он – воплощение мужского начала. Ты, конечно, прав. Но в этом и его ограниченность. В душе Тоби характерный актер, достигающий самых вершин. Он так великолепно играет свихнувшихся англичан – в конце концов, он сам – свихнувшийся англичанин, – что превращает каждого своего персонажа в такого: у него Лир – свихнувшийся англичанин, и Меркуцио, и Брут тоже. Получается очень схематично. – Филип грустно улыбнулся. – Мне кажется, Тоби абсолютно счастлив быть самим собой – просто Тоби Иденом. Но мы с тобой предпочли бы стать кем-то другим, верно? А поскольку мы не можем, мы согласны превращаться в Ромео, или Гамлета, или чертова Ричарда Третьего.

До Вейна наконец дошло, что Чагрин вероятно – нет, точно – пьян. Время от времени он постукивал зажигалкой по стакану, и бармен наливал ему еще – и Вейну тоже. Вейн подумал, что сам он может быть тоже пьян. Фелисия без сомнения удивится, увидев его таким. Но это не имело значения. В тусклом свете он разглядел, что в баре появились и другие посетители, но его внимание было приковано к Чагрину, глаза которого горели каким-то пророческим огнем.

– Нет, – сказал Чагрин, вынув из пачки сигарету своими изящными, сейчас чуть неуверенными, пальцами, – корона твоя, я думаю. Или должна быть твоей. Хотя бы потому, что противник сошел с дистанции.

– Меня не интересует эта чертова корона, Филип. Все равно она не существует.

– Чушь! Это единственное, что тебя интересует. Почему бы нет? Я заставил тебя поволноваться, Робби, но я выбыл из игры. Взгляни в лицо действительности: у тебя есть характер для того, чтобы стать лучшим из лучших, внешность… – Он окинул Вейна оценивающим взглядом. – Упорной работой и тренировками, мой дорогой друг, ты можешь даже добиться необходимого тембра голоса. Но все это будет впустую, если ты не будешь любить персонажа, которого играешь, больше, чем самого себя. Или кого-то другого.

– Больше всех?

– Конечно. В этом трагедия каждого великого актера, Робби. Легко полюбить героя больше самого себя – кто из нас отказался бы стать Антонием, а не тобой или мной? – но гораздо труднее смириться с тем, что никогда не полюбишь ни одно живое существо так, как ты любишь Антония. Это обрекает человека на одиночество, понимаешь.

– Не понимаю, почему.

– Значит, ты еще этого не почувствовал. Ты по-прежнему скользишь по поверхности роли, говоря: «Посмотрите, какой я умный». Сегодня ты не был Макбетом. Ты просто произносил его слова, вот и все. Возьми у Шекспира того, кто вызывает у тебя отвращение. Кто у всех вызывает отвращение. Научись любить его, будто ты – это он. И потом сыграй его!

– Более отвратительного, чем Макбет?

– Кого каждый ненавидит.

Вейн закрыл глаза.

– Это только Ричард Третий, – сказал он. На лице Чагрина появилась блаженная улыбка.

– Точно. Горбун. Мог бы ты полюбить его, как ты думаешь? Мог бы ты научиться с радостью делать все то гадкое, злое, что делает он?

– Не знаю, – неуверенно ответил Вейн. – Я уже думал об этой пьесе. Но там нет роли для Лисии.

Чагрин расхохотался.

– Разве Ричард стал бы думать о таких вещах. Чтобы стать настоящим Ричардом Третьим, ты должен и думать, как Ричард Третий. Если ты собираешься до конца дней играть только в тех пьесах, где есть подходящая роль для Лисии, забудь о короне. Вы станете английскими Лантами – хорошая работа, но это не серьезный театр.

Вейн закрыл глаза и задумался о «Ричарде III». Пьесу много лет не ставили, вероятно, потому что считали откровенно театральной, а может быть, потому что Ричард Глостер был негодяем без малейших положительных качеств. Он был воплощением зла, которое не было облагорожено даже браком, как у Макбета, или страстью, как у Отелло. Трудно было даже вообразить, что можно полюбить его, тем более заставить это сделать зрителей.

Он попытался представить себе, как должен выглядеть Ричард. Внезапно он увидел длинный сломанный нос, сверкающие черные глаза, полные цинизма и злобы, густые, черные брови, сросшиеся на переносице – при виде таких итальянцы невольно крестятся, оберегая себя от дурного глаза – выступающую челюсть, синеватую от проступавших на ней черных волос, которые начинали отрастать, как только их сбривали, тонкие, чувственные губы, кривившиеся в насмешливой улыбке. Это было лицо Марти Куика.

Утром, когда голова Вейна еще болела от вчерашней попойки с Филипом Чагрином, его разбудила бледная от гнева Фелисия, размахивающая перед ним газетой.

На мгновение ему показалось, что это леди Макбет пробудила его от тяжелого сна – белая ночная сорочка, бледное от гнева лицо, всклокоченные после бессонной ночи волосы. Окажись в руке Лисии окровавленный кинжал, он нисколько не удивился бы.

– Негодяй! – низким, хриплым голосом закричала она.

Вейн с трудом приподнялся и сел в постели, при этом он не мог не заметить, как хороша была Лисия. Утром, когда большинство женщин, даже те, кто считались великими красавицами, выглядели опухшими от сна и непривлекательными, Лисия казалась свежей и бодрой, как будто уже не один час была на ногах. Ночная сорочка открывала ее маленькие, но красивые груди, вздымавшиеся от переполнявших ее эмоций. Присев на край кровати, она склонилась к Вейну; одна ее нога обнажилась до бедра, такого крепкого и гладкого, что у него возникло желание протянуть руку и погладить его.

Он попытался взять газету у нее из рук, но она быстро свернула ее в трубочку, очевидно, намереваясь ударить его ею или ткнуть в грудь.

– Я не смогу ничего прочитать, если ты не отдашь мне ее, – строгим серьезным тоном произнес он.

– Тогда возьми эту дурацкую газету, – сказала она. Фелисия по-прежнему наклонялась над ним; теперь одна ее грудь была полностью обнажена. На мгновение Вейн представил себе, что сказала бы Лисия, если бы он привлек ее к себе и поцеловал в грудь. По выражению ее лица он увидел, что это было бы ошибкой. Вчера вечером ему следовало вернуться в гостиницу вместе с ней или по крайней мере не засиживаться в баре с Филипом Чагрином так долго, что когда он вернулся в номер, Фелисия уже спала или притворялась, что спит.

Он знал, что совершил ошибку, но не чувствовал себя виноватым. Было ли это шагом вперед? – подумал он.

Сидя на постели рядом с разгневанной Фелисией, Вейн чувствовал себя несколько неуверенно. Он встал, надел махровый халат, подошел к окну и раздвинул шторы. Через полуоткрытое окно комнаты он слышал шум уличного движения. Запах копченой селедки и поджаренных тостов, доносившийся из кухни гостиницы, заставил его осознать, как он голоден. За окном опять шел дождь – затяжной, мелкий дождь, создававший впечатление, что он будет идти вечно.

Вейн развернул газету и стал искать то, что вывело Фелисию из себя. Он без труда нашел эту статью.

«МАКБЕТ НОКАУТИРОВАН», – гласил заголовок. Внизу было написано: «От нашего театрального обозревателя и специального корреспондента Гиллама Пентекоста».

«Гениальность мистера Роберта Вейна как актера – общеизвестный факт, как и его многолетние близкие отношения с темпераментной очаровательной мисс Фелисией Лайл, чей успех в Голливуде совершенно несправедливо затмил на время собственную славу мистера Вейна.

Его Макбет был одновременно волнующим и грустным зрелищем, все равно что Левиафан[67], опутанный шелковой нитью. Макбет мистера Вейна глубокий, ловкий, коварный, вероятно, слишком тихий и незаметный, чтобы средний зритель мог его оценить по достоинству, тем более что оценить достижения этой прекрасной актерской работы было трудно оттого, что мистер Вейн, кажется, счел себя обязанным, по каким-то личным причинам, приглушить свой собственный талант, чтобы не затмить более скромные способности мисс Лайл. К сожалению, мисс Лайл предпочла ответить на эту галантную (и совершенно излишнюю) любезность такой игрой, которая, очевидно, была направлена на то, чтобы вытеснить мистера Вейна со сцены; ее напор разрушал тщательно продуманную сдержанность его Макбета. Она соблазняла, она бушевала, она жеманничала, она флиртовала.

Но леди Макбет – не Лисистрата[68] и необузданный гнев в голосе мисс Лайл не прозвучал с должной убедительностью, которая могла бы побудить мужчину пойти на преступление ради нее. В результате мы получили, увы, орла в лице мистера Вейна, которого держит в руках сексуально озабоченный воробышек. И то, что могло стать самой запоминающейся шекспировской постановкой последнего времени, натуралистичной и очень современной – с Макбетом, изображенным не чудовищем, а человеком сомневающимся, страдающим от чувства вины, отягощенным своими амбициями и желанием доставить удовольствие своей жене, другими словами, терзаемым неуверенностью в необходимости «подняться наверх» любой ценой – превратилось в секс-фарс с трагическими интонациями, в котором мисс Лайл бросает вызов Макбету, Шекспиру и всей пьесе и выигрывает нокаутом в пяти раундах – простите, актах».

Вейн медленно прочитал статью. Она показалась ему бесконечной; у него возникло странное чувство вины и страха, смешанное с удовольствием и восхищением. Пентекост верно понял, что он пытался сделать со своим Макбетом, и точно выявил все его просчеты. В рецензии не было ни слова, с которым Вейн не согласился бы, ни одной мысли, которая ему самому не приходила бы в голову.

Пентекост был чертовски умен и абсолютно точен – но Вейн ни в коем случае не поделился бы своим мнением с Лисией, которая с полными слез глазами лежала на кровати и теребила мокрый кружевной платочек, будто хотела разорвать его в клочья.

– Это все твой чертов протеже, – выговорила она наконец с холодным презрением. – Ты, черт возьми, хорошо подготовил его.

Вейн со вздохом отложил газету.

– Это личное мнение Пентекоста, – дипломатично заметил он. – Я не разделяю его, любовь моя, и не несу за него ответственность.

– Ах так? Это ты «открыл» этого проклятого прохвоста и привел его в театр. Ему не надо было быть гением, чтобы заметить, как ты обращаешься со мной. И я уверена, что вы оба достаточно часто и долго болтали наедине… Обо мне?

– Пентекост изучает театр. И он «интеллектуал», хоть я и не люблю это слово. Мы говорили о пьесах – старых и новых. Тебя мы не обсуждали.

– Так я и поверила тебе! – Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Вейн слышал шум уличного движения, который достиг своей максимальной силы – время, должно быть, приближалось к девяти. Он знал, что им обоим надо вставать и одеваться, но не чувствовал в себе сил сделать это.

В одном он был уверен: он не собирался отказываться от Гиллама Пентекоста только потому, что он не нравится Лисии. Парень был сообразительным, преданным, настоящей ходячей энциклопедией театра. В будущем ему, может быть, удастся убедить Пентекоста сказать что-нибудь приятное о Фелисии; во всяком случае у парня острый ум и оригинальный взгляд на вещи, какого Вейн уже давно не встречал, по крайней мере – осенило его вдруг – с тех пор, как он последний раз беседовал с Рэнди Бруксом в Лос-Анджелесе. Эта мысль ужаснула его, и он был рад, что Лисия, продолжавшая плакать, не могла видеть его лица.

– И где же ты пропадал вчера вечером? – простонала она сдавленным голосом.

– Ходил выпить с Филипом Чагрином. Я почувствовал, что не могу ему отказать.

– С Филипом? Не ври! Если бы он был здесь, он зашел бы ко мне в гримуборную.

– Ну он не захотел, извини. Вероятно, ему было стыдно после того, что произошло.

– Ты лжешь. Ты был с Пентекостом. Что, это новый Рэнди Брукс? – пожаловалась она.

Вейн почувствовал, будто его ударили между ног. Они никогда открыто не обсуждали Рэнди. Каждый из них понимал, что его имя стало для них табу.

– Рэнди Брукс? – спросил он, разыграв удивление. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Понимаешь, черт бы тебя побрал. Ты прекрасно помнишь, что было между вами в Калифорнии, и я это тоже знаю.

– Я тебя не понимаю. Мы с Рэнди были – и остаемся – друзьями.

Фелисия вскочила с постели, сбросила с себя ночную сорочку и встала перед ним, обнаженная, живое воплощение упрека.

– Посмотри на меня! – закричала она. – Что со мной случилось? – Она резко, с горечью засмеялась, так что Вейн испугался, как бы этот смех не услышала горничная и не вошла, чтобы поинтересоваться, в чем дело. – Нет, – поправила она себя, – что произошло с тобой? Как ты мог предпочесть Рэнди Брукса мне?

Она стояла неподвижно, слезы текли у нее по щекам, грудь вздымалась. Для некоторых женщин предстать перед кем-то обнаженными ничего не значило, но у Фелисии было сильно развито чувством стыдливости, которое не изменяло ей даже в минуты страсти. Вейн знал, что ее появление обнаженной перед ним было либо проявлением агрессивности, либо первым признаком приближающегося нервного срыва.

Он взглянул на нее холодным взглядом, будто ее нагота нисколько его не интересовала.

– Возьми себя в руки, – строго сказал он. – Что бы ты ни думала, меня совершенно не интересуют ни молодые люди, ни мужчины. Рэнди Брукс был и остается моим другом, талантом которого я восхищаюсь. Гиллам Пентекост – просто молодой человек, чьи способности, несмотря на эту разгромную рецензию, я высоко ценю. Я не настраивал его на подобную рецензию, и обязательно серьезно поговорю с ним об этом. Однако он имеет полное право на собственное мнение, и если честно говорить, мы с тобой выслушивали и более неприятные вещи о своей игре, и от более маститых критиков. А сейчас быстро надень халат.

Но Фелисия не тронулась с места.

– Робби, – сказала она спокойным тоном, который сулил неприятности, – когда я вернулась после лечения в Нью-Йорке, мы ведь занимались любовью, как в старое время, в нашем номере отеля «Савой», помнишь?

– Помню, конечно.

– Тогда я подумала, что у нас с тобой все будет хорошо.

– У нас в самом деле все хорошо, Лисия. Она покачала головой.

Удивительно, подумал он, Фелисии тридцать три года, а она выглядит как семнадцатилетняя. Переживания делали ее еще более юной и хрупкой. Когда она повернула голову, ее черные локоны рассыпались у нее по плечам, совсем как у молоденькой девушки. Без косметики ее губы были как коралл, кожа была цвета слоновой кости, чистая, без единой морщинки, безупречно гладкая.

– Тебе лучше принять ванну и одеться, – как можно мягче сказал он. – Что бы мы ни думали о проклятой рецензии Пентекоста, пьеса требует доработки. В этом он прав. Мы будем репетировать, пока не исправим все недостатки.

– Робби, – тихо произнесла Фелисия, – к черту пьесу. Давай займемся любовью. Прямо сейчас.

Как легко можно купить один день спокойствия, подумал Вейн, но он не собирался так легко уступать ей. Он устал постоянно стараться жить согласно ее представлениям о нем – устал играть роль великого любовника. Он жаждал изменения сюжета – хотел настоящей семьи и детей…

– Одевайся и пойдем завтракать, – сказал он. – Нам предстоит работа.

На мгновение ему показалось, что она собирается молча подчиниться ему. Но Фелисия стремительно бросилась вперед, выхватила у него из рук газету и начала рвать ее в мелкие клочья и выбрасывать на улицу через открытое окно.

Вейн протянул руку, чтобы удержать ее. Он не хотел, чтобы богобоязненный рабочий люд Манчестера, подняв голову, увидел в окне гостиницы обнаженную Фелисию Лайл, в час пик выбрасывающую на улицу обрывки «Манчестер Гардиан». Более того, он опасался, что она может начать выкрикивать всевозможные обвинения в его адрес перед толпой людей внизу – хотя мало вероятно, что ее могли услышать в шуме уличного движения. Независимо от истинных причин его поступка – Вейн сам не мог бы сказать, что именно побудило его к действию, – он схватил Фелисию за руку и потащил прочь от окна.

Совершенно неожиданно она набросилась на него с быстротой разъяренной кошки. Прежде чем он успел разгадать ее намерения, он почувствовал, как ее ногти впились ему в лицо. У него защипало глаза; он подумал, что она ослепила его. На щеках выступила кровь, смешанная со слезами от внезапной боли и шока. Хотя туман застилал ему глаза, он видел абсолютно бесстрастное лицо Фелисии. Он ожидал увидеть гнев, искаженные черты, сверкающие глаза – именно так эта сцена была бы разыграна в театре, – но лицо Фелисии выражало лишь спокойную решимость, как будто выцарапать ему глаза было главной ее задачей. Он выпустил ее руку и увидел, что она готова вновь броситься на него. Не раздумывая, он сделал шаг вперед и ударил ее с такой силой, что ощутил острую боль во всей своей руке от локтя до плечевого сустава.

Он никогда не бил ее прежде. Он вообще никогда не бил женщину. Более того, с тех пор как он вышел из детского возраста, он ни разу в гневе не ударил ни одного человека. Он привык изображать жестокость на сцене, – но в реальной жизни не мог представить себе, что что-то могло заставить его нанести удар – и тем не менее он только что ударил Фелисию, да так, что чуть не сломал себе руку. У него стало тоскливо на душе из-за своего отвратительного поступка, из-за страшной бездны, в которую вдруг провалилась его жизнь. Если бы они оба были пьяны, тогда это можно было бы еще как-то оправдать, но при свете холодного серого утра этот поступок выглядел неприличным, непростительным. Он ударил Лисию кулаком, и она отлетела в угол комнаты. Он вполне мог убить ее.

Фелисия лежала на полу возле кровати и всхлипывала.

– Я никогда не думала, что ты это сделаешь, – прошептала она.

– Я тоже не думал.

Она приподнялась – у него не возникло желания помочь ей или вообще дотронуться до нее.

На правой щеке у нее начал проступать синяк, а на лбу была глубокая рана: вероятно, при падении она сильно обо что-то ударилась.

– Ты мог убить меня, – сказала она, прижимая ко лбу носовой платок, чтобы остановить кровь.

Вейн пошел в ванную, принес полотенце и подал его ей.

– Да, – спокойно сказал он, – мог. Мне кажется, мы вели себя не самым лучшим образом, такое неистовство было явно излишним. Я думаю, мы не допустим, чтобы это повторилось, правда?

– Конечно. – Она усмехнулась. – Знаешь, некоторые люди считают проявление жестокости очень сексуальным.

Он помог ей лечь в постель. Царапина начала кровоточить не на шутку. Придется вызвать врача, накладывать швы, давать объяснения. Вейн почувствовал, что не может принять решение.

– Сексуальным? – переспросил он. – Возможно. У меня не было такого личного опыта, а у тебя? – Ему казалось легче вести вежливую беседу, пусть и неуместную в данных обстоятельствах, чем терпеть назойливое вмешательство врача.

– Был когда-то, – ответила она.

– И как это… доставляло удовольствие?

– Как сказать. Иногда. Конечно, если потом не появляются вот такие кровоточащие раны. У меня останется шрам?

– Не думаю. Но мне кажется, придется накладывать швы. Надо вызвать врача. – Он взял ее за руку. Она была холодна как лед. – Эта жестокость, которую ты находила сексуальной, – продолжал он, – это было недавно или много лет назад?

– Много-много лет назад, дорогой. Не беспокойся.

– Неужели это было с Чарльзом? Фелисия закрыла глаза и вздохнула.

– Бедный Чарльз! Ты прав, дорогой.

– Он всегда казался мне самым всепрощающим мужем.

– Как иногда хочется, чтобы тебя не прощали… Дай мне сигаретку, дорогой, я закурю, пока ты вызываешь врача.

Вейн зажег сигарету и подал ей.

– Мне бы не хотелось, чтобы у меня вошло в привычку бить женщин, – сказал он. – Я недоволен собой из-за того, что сделал это.

– Недоволен? Дорогой мой Робби! Какая роскошь! Я недовольна собой уже много лет. Тебе надо привыкнуть к этому, как всем нам. А теперь, пожалуйста, вызови доктора, пока я не умерла от потери крови.

Вейн поднял трубку и долго стучал по рычагу, чтобы привлечь внимание телефонистки, потом не менее долго убеждал ее вызвать врача в связи с «несчастным случаем».

Он чувствовал себя гораздо спокойнее, чем когда-либо за последнее время, как будто проявление жестокости наконец очистило его мысли, лишило его иллюзий. Он ощущал свою вину за свой поступок, гнев на Фелисию за то, что она спровоцировала его. Но он также знал, что все равно хочет на ней жениться.

Он присел на край кровати.

– У меня нет интимных отношений с Гилламом, – тихо сказал он. – Ты заблуждаешься на этот счет.

– Значит, тебе хочется, чтобы они были. Это не менее отвратительно. Даже, может быть, еще хуже.

Потому что из-за того, что их нет, ты начинаешь меня ненавидеть, а если бы между вами что-то было, ты бы мог относиться ко мне иначе. Он эрудирован, остроумен, полон интересных идей – и конечно, он считает тебя гением, и это чистая правда, и постоянно говорит тебе об этом, что весьма разумно с его стороны. Я думаю, мне еще повезло, что он – не какая-нибудь расчетливая длинноногая студенточка с длинными белокурыми волосами, помешанная на театре, верно? Хотя, может быть, я ошибаюсь… Нет, не хмурься, пожалуйста, Робби. Мы можем хотя бы раз поговорить с тобой начистоту, даже если потом больше не будем возвращаться к этому разговору. Твоя проблема в том, дорогой, что на самом деле мужчины вовсе не привлекают тебя. Физически, во всяком случае. О, после Голливуда у меня было достаточно времени, чтобы все обдумать, и я знаю, что права. В какой-то мере об этом можно пожалеть.

– Ну, конечно, мужчины не привлекают меня, помилуй Бог! И в Голливуде не произошло ничего такого, чтобы настроить тебя на подобный ход мыслей.

– Мы оба знаем, что это не так, и не смотри на меня взглядом Отелло, пожалуйста. Ты уже и так разбил мне голову. Конечно, тебе это сойдет с рук, но я не знаю, смог бы ты оправдаться, если бы задушил меня шарфом или подушкой.

Фелисия глубоко затянулась. Рана у нее на лбу перестала кровоточить. Теперь она выглядела ужасно – длинная глубокая царапина, казавшаяся почти неприличной на таком красивом лице. Синяк на щеке тоже распух, став из желтого лиловым, будто персик, который начал портиться. Рука у Вейна ныла. Он испортил внешность своей партнерше настолько, что в роли леди Макбет ее придется заменить дублершей, а сам он, вероятно, не сможет сыграть сцену битвы в конце «Макбета» из-за травмы руки. Он вполне может пойти в театр и повесить объявление об отмене спектакля. Повторяется ситуация как в Сан-Франциско – подрыв профессиональной репутации и банкротство, только на этот раз вся вина лежит на нем.

– Бедный Робби, – продолжала Фелисия, почти не глядя на него. – Чертовски жаль, что ты не получил удовольствия. Я хочу сказать, если бы тебе понравилось бить меня, то все было бы не зря. Для тебя, во всяком случае.

– Оставь эту тему, пожалуйста. Я хочу наладить нашу жизнь, Лисия. Если бы я мог вернуться к тому положению вещей, какое было между нами, я бы это сделал. Но ни для тебя, ни для меня это невозможно, так что нам надо идти вперед.

– И куда же?

– Для начала в Лондон. Мы проведем некоторое время вместе. Для разнообразия сделаем перерыв в работе, или будем работать понемногу. Тоби возьмет гастроли на себя. Он раньше играл «Макбета». Играл все роли.

– Но зрители хотят видеть тебя, Робби. И меня.

– Да, но им придется довольствоваться Тоби. Ну, продадим меньше билетов, Бинки Боумонт получит меньше денег, но это же не конец света, верно? Для начала мы переедем из «Савойя» на квартиру. Мы не можем провести остаток наших дней в гостиницах. Нам нужно пустить корни, найти собственное место, где мы могли бы жить, как все люди. Ты увидишь – все изменится к лучшему.

Несмотря на боль от ушиба, Фелисия была теперь сдержана и рассудительна. Вейн взял ее за руку, чтобы успокоить ее и в той же степени себя.

– Я не хочу прерывать гастроли, – сказала она. – Об этом не может быть и речи.

– Мне кажется, тебе придется это сделать.

– Нет. Мы скажем, что я споткнулась в темноте.

– Никто в это не поверит.

– Мне безразлично. Нам надо репетировать. Как бы ни был отвратителен твой друг Пентекост, он не дурак. Ты играешь хуже, чем можешь.

Вейн кивнул. Во многих отношениях, подумал он, Фелисия обладала большим мужеством, чем он, или, возможно, более сильным чувством самосохранения, потому что она точно знала, когда остановиться, как далеко она может зайти и что сказать, чтобы, пусть и временно, наладить их отношения.

У него тоже было желание продолжать гастроли, сделать хорошую мину при плохой игре, «действовать несмотря ни на что», как говорили сейчас, но его беспокоило, сможет ли Фелисия это выдержать. Доктор Фогель еще много месяцев назад в Калифорнии предупреждал его быть осторожным, не слишком доверять ее оценке собственных сил. Но если она была намерена продолжать, то нельзя было ее остановить без того, чтобы не спровоцировать новый кризис. К тому же он сам хотел продолжать гастроли.

– Понимаешь, Гиллам отметил то, о чем я даже не задумывался. Большинство актеров не справляются с ролью Макбета, потому что он не растет. После того, как он убивает Дункана, он становится меньше и меньше, как будто преступления пожирают его, понимаешь? Будто в течение трех актов Макбет «сжимается», пока наконец тихо не исчезает из пьесы. Поэтому общая тенденция заключалась в том, чтобы сыграть во всю силу первый и второй акты, потому что там находятся все лучшие сцены. Мне кажется, я могу все изменить – дать публике Макбета, который растет… Попробуем, как ты думаешь?

– Если ты хочешь, дорогой.

Фелисию не интересовала теория, он это знал. Сцена для нее была жизнью, чем-то таким, во что можно окунуться и жить. Но Вейн понимал, что вложив всю энергию в сцены последних трех актов, которые большинство шекспировских актеров упускали, он сместит акцент пьесы, заставив его проявиться позднее, после того, как леди Макбет более или менее уйдет в свое безумие.

Может быть, ему не удастся полюбить Макбета, как советовал ему Филип Чагрин, но он может по крайней мере вернуть себе пьесу и сделать ее своей.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал он спокойным уверенным тоном и, изобразив на лице озабоченность состоянием здоровья Фелисии, встал, чтобы встретить врача, но мысли его уже были заняты Макбетом.

Он почувствовал себя гораздо лучше, как будто ужасное происшествие уже отошло в прошлое.

Сцена двенадцатая

– Это было чертовски мужественно с ее стороны, – сказал Филип Чагрин Гаю Дарлингу. – Продолжать гастроли после такого ужасного инцидента. Швы на таком прекрасном лице! Страшно даже подумать! Конечно, я не поверил ни одному слову из их рассказа. Споткнулась и упала, как бы не так!

– Ну не думаешь же ты, что Робби ударил ее?

– Думаю. Он ведь где-то повредил руку, верно? Я слышал, он играл последний акт без своего меча. Как бы я ни любил Лисию, надеюсь, что он все же ударил ее, честное слово. Помимо того, что происходит – или не происходит – в их личной жизни, она почти уничтожила его «Макбета».

– Все равно я не могу себе представить, чтобы Робби ее ударил. Он так к ней привязан.

– Это не привязанность, Гай, это вина. По правде говоря, Робби не следовало покидать Пенелопу ради женщины с таким трудным и незаурядным характером, как у Лисии. Робби влюбился по уши и даже не замечал этого. Любопытно, что он поздно начал – и как актер тоже, между прочим…

– Завистливое пренебрежение тебе не идет, Филип.

– Я, конечно, не без грехов, но зависть не входит в их число. Может быть, я и старый гомик, но уверяю тебя, я не ревнивый старый гомик. Говорю тебе истинную правду. Я пытаюсь тебе сказать, что всякий раз, когда Робби достигает какой-то вершины, вместо того, чтобы остановиться на этом, как сделало бы большинство из нас, он прыгает на ступеньку выше. Как только он поставил Лисию на место, уж не знаю, как он этого добился, его Макбет сразу начал расти и углубляться, пока пьеса не стала полностью его. Я видел ее в Бирмингеме и не поверил своим глазам. Ох и умный же ты парень! – сказал я тогда. Публика шла в театр, чтобы увидеть знаменитую мисс Лайл, звезду сцены и экрана, но уходила она оттуда, думая о Роберте Вейне. Бедная Лисия! Он не просто ударил ее. Он украл у нее пьесу.

– Они собираются пожениться?

– Думаю, что да. Все прочие ошибки они уже совершили.

Двое мужчин беседовали на заднем сиденье такси по дороге в новый дом Роберта Вейна и Фелисии Лайл на так называемое «новоселье» – американское понятие, которое Гаю Дарлингу, прожившему в Штатах дольше Филипа, пришлось ему объяснять.

Сейчас поймать такси можно было только хитростью. Таксисты в Уэст-Энде останавливались лишь перед «янки», потому что те давали хорошие чаевые. К счастью для Дарлинга, его квартира на Итон-Плейс притягивала американцев как магнит, – половина театрального мира Бродвея надела в эти дни форму – и в доме всегда был какой-нибудь гость в форме американской армии, который с радостью соглашался спуститься вниз и поймать для него такси.

К несчастьям и лишениям войны, ставшим уже привычными к 1943 году, добавилось еще присутствие сотен тысяч американцев, «получающих повышенную зарплату, имеющих повышенную сексуальную активность и просто наводнивших Лондон», как жаловались английские газеты. Голливудские продюсеры в форме полковников заполняли «Клариджез», «Коннот», «Дорчестер» и «Савой».[69] В театрах и дорогих ресторанах американцев было гораздо больше, чем англичан, и везде они своей расточительностью и богатством подчеркивали ужасную бедность, в которой жила в это время Англия.

Робби Вейн и Лисия Лайл были неизменным центром притяжения для каждого оказавшегося в Лондоне американского деятеля кино или театра; и с тем же настроением, с каким раньше они приносили цветы, сейчас они несли бифштексы, виски, тушенку, нейлоновые чулки и блоки сигарет. Возвращение Лисии в Англию после такого оглушительного и неожиданного успеха в Голливуде превратило ее в настоящую героиню и на родине тоже. То, что она пожертвовала блестящей карьерой в кино ради любви или из чувства патриотизма, было воспринято в среде деятелей кино как свидетельство чего-то, граничащего со святостью, и заставило каждую студию и каждого продюсера стремиться как можно скорее заключить с ней контракт. В Лондоне появился даже ее заокеанский агент, Аарон Даймонд, одетый в форму полковника американских ВВС.

Чагрин посмотрел на залитую дождем улицу. На многих зданиях Уэст-Энда развевались американские флаги, а по тротуарам разгуливали американские солдаты в поисках женщин.

– Выглядит так, будто мы оказались в Риме после того, как город захватили варвары, – со вздохом сказал он.

– О, перестань, Филип. Ты всегда относился к американцам с неприязнью, особенно после того, как провалился на Бродвее в «Сне в летнюю ночь». Представь себе другую возможность – улицы, заполненные немцами в их отвратительной серой форме.

– Разве было бы хуже?

– Не говори глупости. Немцы сажают таких людей, как мы, в концлагеря, Филип. А, вот мы и приехали.

Они вышли из такси: Чагрин, одетый с подчеркнуто присущей ему элегантностью, тогда как Дарлинг по-прежнему придерживался несколько более раскованного стиля двадцатых годов, когда он прославился сначала как актер, потом как драматург. Его черные волосы были так гладко зачесаны, что казались нарисованными на голове; сигарету он держал в мундштуке из слоновой кости; его светло-серый костюм был такого безупречного покроя, что оставалось только удивляться, как он мог в нем садиться. На нем были дорогие кожаные туфли, черное пальто с меховым воротником, небрежно наброшенное на плечи, и длинный белый шелковый шарф, свободно повязанный на шее. Как всегда по вечерам, он носил в петлице бледно-голубую орхидею.

– Благодарю, приятель, – сказал он шоферу, забирая сдачу и протягивая ему шестипенсовик.

Таксист, одетый в старое пальто, критически посмотрел на монету.

– Это что, босс? – спросил он.

– Чаевые.

– Всего лишь? – Он бросил на Дарлинга враждебный взгляд из-под козырька своей кепки и сплюнул на тротуар. – Этот янки, что остановил меня, дал бы мне два шиллинга или, по крайней мере, полкроны.

– Ну я не янки, и шестипенсовика вполне достаточно.

– Да, ты не янки, это я вижу. Ты – чертов гомик, вот ты кто такой. Можешь забрать свой паршивый шестипенсовик и затолкать себе в задницу.

Таксист швырнул монету в Дарлинга, который пригнулся, потом выпрямился во весь рост и закричал: «Проваливай!» таким голосом, который можно было услышать в конце улицы, и с такой безупречной дикцией, которая напоминала граненый хрусталь.

Последовала минутная пауза, в течение которой шофер наконец оценил безупречное произношение и разглядел в тусклом свете сумерек двух мужчин, стоявших на тротуаре, расправив плечи как пара офицеров королевской гвардии на параде, и высокомерно глядящих на него. Он оценил их сшитую на заказ одежду, их благородные профили, гнев, сверкавший в глазах, и повинуясь рефлексу, который вырабатывался у всякого, кто вырос в классовой системе Великобритании, пошел на попятную.

– Простите, босс, – промямлил он и, нажав на газ, рванул с места, пригнувшись к рулю и не оглядываясь.

– Не знаю, куда катится наш мир, – грустно сказал Дарлинг. – Никакого уважения ни к чему. Я по возрасту ему в отцы гожусь.

– Если тебе это не нравится, подожди, пока наступит мир. Тогда наверняка будет еще хуже. Посмотри туда. Это не Гиллам Пентекост?

Дарлинг достал из нагрудного кармана монокль в золотой оправе, вставил его в глаз и посмотрел вдаль.

– Похоже, это он, – сказал он. – Такой сообразительный юноша. И так старается всем угодить. Он прислал мне очень милую статью, которую написал обо мне для одной газеты. Неужели и его пригласили? Это невозможно после того, что он написал о Фелисии. Как там было сказано? «Как жаль, что мистер Вейн настолько галантен, что готов пожертвовать благородной карьерой, чтобы сохранить за менее значительной актрисой, какой бы красивой она ни была, роли, которые ей не хватает таланта сыграть». Я удивляюсь, что Робби не побил его.

– Дорогой мой, они заключили мир, Лисия и Гиллам. Мне кажется, она получила тело Робби, а Гиллам – его душу. Хотел ли Робби такого распределения ролей, еще вопрос, конечно… Добрый вечер, Пентекост. Направляетесь к Вейнам?

Пентекост возвышался над обоими выдающимися представителями театрального мира, хотя они были далеко не маленького роста. Его работа с Робби Вейном вытащила его наконец из провинции и привела в столицу, где его острый ум и отличное знание театра мгновенно завоевали ему признание и известность. Он вежливо кивнул.

– Не к «Вейнам» пока, – поправил он. – Все считают их супружеской парой, правда? Но они пока ею не являются. Вы слышали новость?

– Какие могут быть новости? – спросил Чагрин. – Если о Сицилии, то они мне уже надоели. Я не представляю себе, как Гитлеру удалось захватить половину России, а мы не можем добраться даже до Палермо… – Он поднялся по ступеням и нажал кнопку звонка.

– Нет, не о Сицилии. О театре. Робби арендовал старый театр герцога Йоркского. Он собирается сам ставить там пьесы.

Чагрин удивленно уставился на молодого человека. Все знали, что он сам многие годы мечтал о собственном театре и планировал собрать такую труппу, которой было бы под силу играть от Шекспира до экспериментальных пьес. После его ареста у него не осталось ни малейшего шанса получить его, но все же он не ожидал, что Вейну так быстро удастся добиться своего театра. Вейн, Вейн, Вейн, подумал он, о нем только все и говорят, как будто нет других актеров. И все же он не мог чувствовать зависть к нему, не позволял себе этого.

Горничная открыла перед ними дверь и впустила в дом. Чагрин сразу отметил тепло и яркое освещение, необычные в Лондоне военного времени. Где бы Фелисия ни оказывалась, она ухитрялась создать атмосферу роскоши и комфорта – это был один из ее талантов. Обставляя новый дом, она сотворила чудо во всех отношениях. Она бегала по аукционам, картинным галереям, антикварным магазинам; разыскивала мастеров, когда половина мужского населения Англии была призвана в армию; вела переговоры с новым классом дельцов, которые продавали обычные товары – краску, алебастр, провод – на черном рынке. Она могла бы, подумал Чагрин, стать первоклассным декоратором и была бы более счастлива, занимаясь этим делом. Конечно, она была экстравагантной, импульсивной, романтичной – такой, каким он хотел бы быть, родись он женщиной, – и все это она попусту тратила на Робби…

Он посмотрел поверх голов заполнивших гостиную людей и увидел над камином знакомую картину – Дэвид Гаррик со сверкающими глазами, в доспехах, стоит на лугу; в руке он сжимает меч, выражение его лица одновременно дерзкое и обреченное. Портрет был написан в середине восемнадцатого века в память о его триумфе в роли Ричарда III, и лишь взглянув на него, Чагрин понял, что Вейн последовал его совету.

В дальнем конце комнаты он увидел Вейна, который перехватил его взгляд, устремленный на картину. Вейн усмехнулся – язвительно, дьявольски, победно и тут же перевел взгляд своих темно-синих глаз на портрет. У Чагрина перехватило дыхание: в этот короткий миг он был Ричардом III. Но этот момент прошел, и Робби вновь был самим собой – симпатичным, преуспевающим английским джентльменом, окруженным друзьями, а в следующий момент Чагрин увидел, как Фелисия обнимает его за шею и целует.

– Дорогой, я никогда в жизни не была так счастлива! – раздался ее голос.

Чагрин нахмурился. Все было гораздо хуже, чем он предполагал.

– Значит, Робби по-прежнему ненавидит Голливуд? Ну и что? Послушай, ему может быть лучше здесь, где он может играть Шекспира на сцене, но твое настоящее место там.

– Я ненавидела каждую минуту пребывания там.

– Чушь собачья! Тебе нравилось получать «Оскара», нравилось быть звездой. Что здесь можно не любить? Ты просто притворялась, что ненавидишь Голливуд, потому что Робби было там плохо. Не спорь. Я знаю! Я лишь хочу сказать, подумай. Си Кригер сразу же возьмет тебя, назови только свою цену. Нет, не надо, я сам назову ее!

– Я здесь делаю то, что хочу делать, Аарон.

– Ты передумаешь. Да, кстати, в связи с Си Кригером я хотел кое-что спросить у тебя. Он сказал, что в городе ходят слухи, будто ты подписала контракт на какой-то фильм.

– Я не делала ничего подобного, Аарон. Откуда вдруг пошли такие слухи?

– Разрази меня гром, если я знаю, малышка, но так говорят. Я сказал Си Кригеру, что это все враки. Между прочим, он просил меня передать тебе свои наилучшие пожелания, а это кое-что значит… Все в Лос-Анджелесе скучают по тебе. Ты бы сейчас не узнала город. Все надели форму, не только я.

Аарон Даймонд смахнул воображаемую пылинку с рукава своего сшитого на заказ кителя цвета хаки. Если не смотреть на его жесткое, морщинистое лицо, гладко выбритую голову, которая сияла как биллиардный шар, хитрые маленькие глазки, беспокойно бегающие за толстыми стеклами больших очков в золотой оправе, то его можно было принять за ребенка, одетого полковником ВВС – его форма была уменьшенной копией настоящей. Даймонд не только носил единственную во всей армии США парадную форму, сшитую для человека менее пяти футов ростом, но он еще, кажется, добавил от себя некоторые детали, от которых она приобрела какой-то руританский[70] вид. К тому же он наградил себя невероятным числом нашивок.

– Твой старый приятель Марк Стронг надел форму капитан-лейтенанта флота и, веришь ли, снимается в учебных фильмах. Им надо было снять его в фильме, предупреждающем об опасности венерических болезней. Рэнди Брукс отказался от офицерского звания, пошел служить рядовым и теперь выступает перед войсками с концертами.

Фелисия удивилась, что это имя по-прежнему было способно вызвать у нее боль. Она попыталась представить себе Рэнди Брукса в мундире рядового, но не смогла. У нее мелькнула злорадная мысль, что он по крайней мере будет счастлив в казарме среди мужчин.

– Странно, что Натали и ее отец не смогли добиться для Рэнди звания генерала, – сказала она.

– Ну, они, наверное, смогли бы, но он твердо стоял на своем. Он сказал, что комик не может быть офицером. И знаешь, он, пожалуй, прав. Армейский юмор, по большей части, направлен против офицеров. Зрители из рядового личного состава ни за что не примут комика, у которого на плечах нашивки офицера, не говоря уже о генеральских, а Рэнди хочет заставить их полюбить себя… Слушай, прекрасный прием ты устроила, дорогуша!

Вечер действительно был замечательный. Она сама это чувствовала. У нее было легко и радостно на душе, несмотря на то, что она старалась пить как можно меньше, один бокал шампанского за весь вечер. В рецензиях на «Макбета» ее по праву называли сложившейся актрисой классического репертуара, хотя по-прежнему находились критики, которые признавали в ней лишь знаменитую голливудскую кинозвезду или, как Пентекост, отводили ей место в тени Робби.

– Что вы будете ставить в ближайшее время, дорогая? – задал Даймонд стандартный голливудский вопрос.

– Не знаю. Возможно, «Отелло». После того, как Робби поставит «Ричарда III».

– Ты в этом не участвуешь?

– Там нет роли для меня.

– Правда? – Даймонд знал Шекспира очень приблизительно. Он кивнул, как будто все понял, но с его точки зрения как театрального агента это было глупо. Если у тебя два выдающихся актера, тебе нужен сценарий, где есть две главные роли – это знали все, даже Шекспир. По его выражению лица было видно, что если бы это было в Голливуде, он потребовал бы, чтобы в сценарий включили такую роль.

По правде сказать, хотя Фелисия не собиралась обсуждать это с Даймондом, она сама была немного разочарована настойчивым желанием Робби следующим ставить «Ричарда III».

Она окинула взглядом комнату, довольствуясь пока своей ролью хозяйки дома. Среди гостей были люди, видеть которых ей не доставляло удовольствия – Пентекост, например, – но Робби решил непременно пригласить свое «открытие»; он рассчитывал на помощь Пентекоста в доведении текста «Ричарда III» до приемлемой для постановки длины. Однако все, кого Фелисия хотела видеть, пришли: Филип Чагрин, Гай Дарлинг, милый Ноэль, Тоби, старый Джайлс Монкриф со своей последней женой, Бинки Боумонт со своим новым приятелем, большинство продюсеров, журналисты, критики и писатели; достаточно много известных людей, чтобы подтвердить, что Фелисия Лайл и Роберт Вейн по-прежнему вместе, «дома» и все так же любят друг друга.

– Как дела у Робби? – спросил Даймонд. – Он что-то похудел.

– Он решил сбросить вес, чтобы играть Ричарда. Это оказалось совсем нетрудно при нашем скудном рационе питания. А так он в полном порядке. Поглощен пьесой. – Она засмеялась – он всегда был поглощен очередной пьесой. – Ты знаешь, он получил развод.

– Черт возьми! А ты? Он в конце концов собирается сделать из тебя порядочную женщину?

– Боюсь, что уже поздно. Но мне кажется, окончательное решение близится. Чарльз, мой муж, почти уступил. Порция сейчас гостит у нас. Пробный визит.

Она радостно улыбнулась, хотя ее отношения с дочерью были далеко не безоблачными и легкими. Хотя Порции нравился Робби, ее не слишком радовала перспектива визита в новый дом своей матери, даже вместе со своей няней. Она находила сотни своих детских способов, чтобы показать матери, что она не простила ее за то, что та покинула ее и так долго жила вдали.

Фелисия уехала в Америку, оставив шестилетнюю испуганную малышку, а по возвращении встретилась с сердитой, непрощающей девочкой десяти лет. Она уже не знала, что сказать Порции, и часто говорила с ней, как будто та по-прежнему была малышкой, которую Фелисия помнила. К тому же, она должна была честно признаться себе – как она старалась избегать этого! – Порция была не просто враждебно настроена, она была неуклюжей, заурядной внешне, упрямой по характеру и проявляла полное презрение к стремлению матери к изяществу и красоте.

Более того, сейчас, когда принятие окончательного решения становилось все ближе, перспектива замужества не приносила Фелисии той радости, которую она должна была испытывать. Дело было не в том, что она не хотела выходить замуж за Робби; просто ее возмущал тот факт, что он, как и все вокруг, считали их брак обязательным и неизбежным.

Если Даймонд и заметил ее сомнения, он не подал вида.

– Это просто замечательно! – с пафосом воскликнул он, следуя голливудской традиции избегать личных проблем других людей. Он придвинулся ближе, его глаза за толстыми стеклами очков засверкали так, будто он собирался поведать ей страшную тайну.

– Послушай, – сказал он, понизив голос до таинственного шепота, – ты уверена, что ничего не утаиваешь от меня, прелесть моя?

– Утаиваю от тебя?

– Что-то скрываешь, – нетерпеливо бросил он. – В чем дело? Я же говорю по-английски, разве нет? Я имею в виду тот контракт на участие в фильме, который ты подписала.

– Честное слово, Аарон, я ничего не знаю ни о каком контракте. Робби ни словом не обмолвился ни о чем подобном, а мы с ним обсуждаем такие вопросы, что бы люди ни говорили.

– Ладно-ладно, может быть, я что-то не так понял. Последнее время я много работал. У меня было четыре труппы, выступающие здесь перед войсками, певцы, танцоры. Ты не представляешь, сколько проблем доставляют мне девушки… – Даймонд закатил глаза. Одна из его любимых историй о самом себе была о том, как в начале своей карьеры он повез женский струнный оркестр на гастроли по шахтерским и дереводобывающим городкам Аляски, так что Даймонд отлично знал, как вести себя с молодыми женщинами, окруженными изголодавшимися по сексу мужчинами. – Привет, Робби, – закричал он, протягивая руку хозяину дома, направляющемуся к бару. Несмотря на маленький рост, руки у Даймонда были крепкими как железные тиски. – Я как раз говорил Лисии, что могу устроить вам обоим контракт в кино, прямо сейчас, назовите только цену, – выпалил он на одном дыхании.

– Я не думаю, что это нас заинтересует, Аарон, – спокойно ответил Робби, но какая-то неуверенность в его улыбке, чуть заметная нервозность в голосе не остались незамеченными для Фелисии.

В характере Робби была странная особенность: несмотря на то, что он был великим актером, в реальной жизни он не умел убедительно врать или скрывать что-либо. Интересно, что он старался скрыть на этот раз, подумала Фелисия. Так же, очевидно, подумал и Даймонд, у которого был нюх, как у частного сыщика.

– Не заинтересует? – переспросил он. – Не заинтересует полмиллиона долларов?

– Я считал, что ты служишь в армии, Аарон.

– Я служу в армии. Но это не значит, что я не могу заниматься бизнесом. Послушайте, я представляю вас обоих в Лос-Анджелесе, напоминаю вам, на случай если вы забыли. Вы не можете заключать сделки за моей спиной.

– Мы бы никогда не сделали такого, Аарон, – заверила его Фелисия. – Я верно говорю, Робби?

– Конечно, – ответил Вейн с широкой улыбкой, которая не убедила бы и десятилетнего ребенка. – Никогда. – Несмотря на улыбку, в его глазах мелькнул отчаянный страх.

– Я вел ваши дела в Голливуде, и я чертовски хорошо справлялся со своей работой. Кто предупреждал вас не ставить «Ромео и Джульетту»? Кто не советовал вам вкладывать в эту постановку свои собственные денежки? Кто умолял вас не связываться с Марти Куиком? Я хочу сказать, то, чем вы занимаетесь здесь, ваше дело, меня оно не касается. Здесь у вас есть другие агенты, черт возьми, но вы не можете обойти меня, работая в Голливуде, понимаете? – Лицо Даймонда приняло выражение смертельной обиды и мучительной боли. – Это было бы не по правилам. – Он замолчал, неуверенный, поняли ли его. – Это было бы самым паршивым делом, – уточнил он.

– Но мы никогда так не поступали с тобой, Аарон, милый, – сказала Фелисия.

– Ну, ладно, – ворчливо согласился Даймонд.

Что случилось с Робби, недоумевала Фелисия. Он улыбался совершенно неестественной улыбкой, будто от этого зависела его жизнь. Фелисия знала, что у него не было ни малейшего желания сниматься в кино, тем более в Голливуде. И хотя у Робби был в Лондоне свой агент – элегантный Пирс Манаринг – последний из старой гвардии театральных агентов, и вероятно, самый элегантный мужчина в Лондоне, и у нее тоже был собственный агент – добрый старина Джо Коллинз со своими кричащими костюмами, огромными сигарами, характерным кокни[71] уроженца Ист-Энда и черноглазыми красавицами-дочерьми, ни она, ни Робби никогда не заключили бы контракт на участие в фильме без ведома Даймонда.

– Все, кто имеет вес в искусстве, имеют двух агентов, – заявил однажды Манаринг (его речь всегда была изысканной как у герцога), – своего собственного – и Аарона Даймонда!

Не было никакого документа, никакого соглашения, связывающего их с Даймондом, но это не имело никакого значения. Заключить контракт через его голову было немыслимо и опасно, потому что он никогда не забывал оскорбления.

Фелисия бросила на Робби взгляд, который должен был означать: «Что здесь происходит?» и встала к нему поближе, но прежде чем она успела увести его от Аарона, в комнате вдруг наступила тишина, и все посмотрели на верхнюю площадку лестницы, как будто там происходило что-то необычное.

Фелисия подняла глаза и в этот момент услышала тонкий визгливый детский голос, громко прозвучавший в наступившей тишине.

– Я хочу домой.

Она со всех ног бросилась вверх по лестнице, проклиная в душе няню девочки, но при виде матери Порция залилась слезами и попятилась назад.

– Все хорошо, родная, – с улыбкой сказала Фелисия, но Порцию трудно было успокоить. Ее лицо покраснело, по щекам текли слезы, и она, кажется, собиралась устроить скандал перед всеми этими людьми, которые так много значили для Фелисии.

– Дорогая, – продолжала уговаривать ее Фелисия – куда, черт возьми, провалилась эта няня? – будь умницей, возвращайся к себе в комнату. Мы обо всем поговорим завтра утром.

– Я хочу домой к папе.

– Ты вернешься к нему, малышка, – стиснув зубы, сказала Фелисия. – Но не сегодня.

– Я хочу, чтобы дядя Робби отвез меня домой.

– Конечно, отвезет, если не будет занят на работе.

– Я хочу поехать в Лэнглит и пожить у дедушки Гарри.

– Он тебе не дедушка, дорогая.

– Мне все равно. Я не хочу оставаться здесь. Я хочу поехать туда. Я тебя ненавижу.

Порция стояла упрямо надувшись на виду у всех гостей под портретом Фелисии в роли Клеопатры работы Ласло. По иронии судьбы это был подарок дяди Гарри в честь ее возвращения на английскую сцену.

Не зная что предпринять, Фелисия прошептала:

– Ты обязательно поедешь к дяде Гарри, дорогая.

Потом она наклонилась к девочке, чтобы потихоньку увести ее в спальню, но как только она обняла дочь, с Порцией началась настоящая истерика: ее рыдания и громкие крики заполнили весь дом. Фелисия, казалось, целую вечность стояла с вырывающейся из рук девочкой, пока не появилась няня и не увела Порцию. Рыдания прекратились, стоило девочке увидеть свою няню.

Стоявший внизу Аарон смотрел на эту сцену, качая головой.

– Забавно, – сказал он Робби, – какая мать, такая же и дочь. Вспомни, что произошло на вашей вечеринке в Лос-Анджелесе? Может быть, такое поведение передается в этой семье по наследству?

Вейн широко улыбнулся, будто хотел вернуть в зал настроение праздника.

– Слабые нервы, – сказал он. – Ничего страшного. Лисия сейчас вернется. – Но его собственное настроение сразу же испортилось при виде лица Фелисии, когда девочка упомянула Гарри Лайла. Многие годы Вейн пытался не думать об этом человеке, его всегда возмущало то влияние, которое имел Гарри на Фелисию, и тем не менее Гарри Лайл был единственным, кто мог держать Фелисию в руках.

Почему она боялась его – если это действительно был страх, – было одной из запретных тем, которую она никогда не обсуждала. Она ни разу не упомянула о портрете Ласло, хотя, очевидно, позировала для него в течение нескольких сеансов, поэтому этот подарок вряд ли был для нее такой неожиданностью, какую она изобразила. И почему ей было так неприятно слышать, как Порция назвала Гарри дедушкой?

Вейн почувствовал, как всегда бывало, когда дело касалось прошлого Фелисии и ее семьи, жуткий страх, как путешественник вступивший на зыбучий песок. Они с Фелисией были слишком поглощены друг другом, своей карьерой, что у них никогда не хватало времени, чтобы узнать секреты их семей. Во всяком случае теперь у него есть от нее секрет, о котором, спасибо Аарону Даймонду, ему еще придется рассказать Фелисии.

Впервые за многие месяцы он захотел вновь оказаться на фронте.

– Ты мог бы сказать мне, что заключил контракт с Марти Куиком!

– Я совсем забыл.

– Ни за что не поверю.

– Ну хорошо, дело не в забывчивости. Я просто не хотел расстраивать тебя. Послушай, у меня не было выбора. Ты была не в состоянии принимать решения. Марти заплатил наши долги…

– Поэтому ты смог срочно уехать в Англию, оставив меня одну?

– Будь благоразумна, Лисия, я не мог всю войну просидеть в Калифорнии, верно? А ты по состоянию здоровья не могла вернуться со мной домой. Ты же это знаешь! Поэтому я подписал с Марти контракт, взял деньги и уехал. Я подумал, что здесь такого? Меня могут убить на фронте. Англия может проиграть войну. Этот фильм, возможно, никогда не будет снят… Черт, может быть, этим планам никогда не суждено осуществиться. Уже больше года от Марти нет ни слуху, ни духу; думаю, у него уже совершенно другое на уме. Когда война кончится, если она когда-нибудь кончится, тогда и будем переживать. Если потребуется, выплатим ему долг по частям. У меня нет намерения делать с ним «Дон Кихота», и самое странное, что он все равно никогда его не снимет. Просто это был удобный выход из тяжелой ситуации.

– Если ты думаешь, что Марти все оставит как есть и уйдет, то ты ошибаешься. Но дело не в этом. Ты не имел права заключать договор от моего имени.

– У меня была твоя доверенность. А другого выхода у меня просто не было. Ты должна это понять. Вспомни, какая тогда была ситуация. Мы задолжали людям их жалование, мы должны были заплатить налоги государству, расплатиться за аренду помещения, декорации и костюмы. Сделка с Марти была единственным решением проблемы. Взгляни на это с другой стороны. Мы вновь дома, наши долги после «Ромео и Джульетты» заплачены, у нас есть все условия для новой жизни. Я получил свой собственный театр…

Фелисия даже не подозревала, насколько плохо обстояли дела, и теперь ей было очень стыдно. Все же она сомневалась в разумности поступка Робби.

– Какова вероятность того, что ты сохранишь свой театр, если Марти явится сюда требовать свои четыреста тысяч долларов, Робби? – спросила она. – А он явится.

– Будем думать об этом, когда придет время. Он налил себе выпить и остановился у камина под портретом Гаррика в роли Ричарда. На мгновение Фелисии показалось, что между ними существует поразительное сходство – густые, черные брови, сросшиеся на переносице, темные непроницаемые глаза, язвительный изгиб губ, неукротимая энергия.

– Вечер прошел чудесно, – сказал Робби, меняя тему.

– Да. – Фелисия тоже хотела покончить с ней и заключить мир.

– Все сказали, что у нас прекрасный дом. Жаль только, что Порция не так счастлива здесь, как я надеялся.

– Она привыкнет. Со временем.

– Почему ты не хочешь, чтобы она пожила у Гарри? В конце концов, ты сама выросла у него в имении, он твой дядя – будет для девочки вместо дедушки, поскольку твой отец по-прежнему живет в Кении.

– Мне кажется, что его влияние не может быть полезно для девочки ее возраста, вот и все.

– Мне всегда казалось, что ты очень привязана к нему, хотя меня удивило, что он подарил тебе портрет.

– Это был один из его широких жестов, которые Гарри просто обожает.

– Думаю, если ему дать возможность, он будет баловать Порцию. Как тебя когда-то. Все же я не вижу в этом большого вреда, тем более в ее возрасте.

– Она моя дочь, Робби. И я не хочу, чтобы она жила там.

– Ну тогда, даже ради того, чтобы заставить ее замолчать, тебе не следовало обещать ей, что она сможет туда поехать. Ты же знаешь, она не забудет об этом.

– Она ребенок, Робби. Она сделает, как я ей велю.

– Я понимаю, что это не мое дело, но ты не можешь нарушать обещание, данное ребенку – особенно ребенку.

– Ты прав. Это не твое дело.

– Она привязана ко мне. И я стану ей отчимом – если ты, конечно, не изменила свое намерение.

– Свое намерение? О чем это ты?

– О том, что мы собирались пожениться.

– «Собирались пожениться»? Мне совсем не нравится такая постановка вопроса! Я бы хотела услышать, как ты просишь меня выйти за тебя замуж. Я хочу сказать – ты еще не сделал мне предложения, так ведь? Каждая девушка хочет, чтобы ей сделали предложение.

– Но ты уже получала его.

– Ты не сделал его по всем правилам. И вообще это было давно. Я хочу услышать предложение, а потом чтобы была помолвка.

– Помолвка? Мы живем вместе уже десять лет!

– Жить вместе вовсе не то же самое, что быть помолвленными, Робби.

– Мы будем давать объявление в «Таймс»? Покупать обручальное кольцо? Разве люди делают это сейчас, когда идет война? Уверен, что они просто идут в Кэкстон-Холл[72] и расписываются в присутствии свидетелей. Я даже не знаю, честно говоря, может ли быть помолвка у разведенных, как ты думаешь?

– А у нас будет, вот и все! Последний раз я была помолвлена с Чарльзом и, вспоминая об этом, могу сказать, что в этом нет ничего интересного – хотя, должна заметить, он раскошелился на очень миленькое кольцо… ну, ты его видел. Но все остальное было очень скучно – бесконечные чаепития с его родственниками, обеды с его друзьями. Совсем не весело, тем более, что я была беременна, и меня постоянно тошнило.

– Беременна? Я не знал этого. Забавно, но я всегда считал, что Чарльз – не тот парень, который может лечь в постель со своей невестой до свадьбы. Я считал его настоящим добропорядочным джентльменом. Таким же был и я в молодости – истинным англичанином, живущим по правилам – и верящим в них к тому же. Знаешь, я не спал с Пенелопой до свадьбы. Не то, чтобы я не хотел этого – помню, я только об этом и думал. И она не имела ничего против – я уверен, она сразу бы согласилась, стоило мне попросить. Но мы верили, что надо подождать – я во всяком случае.

– Вот и Чарльз тоже. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы переубедить его.

Фелисия улыбнулась – хотя на деле ее ситуация была далеко не веселой. Отказ Чарльза заняться любовью до свадьбы был для нее настоящим шоком – он ставил ее в очень рискованное положение.

Время, которое она потратила на то, чтобы заставить его изменить своим принципам, было самым тяжелым в ее жизни. Какие бы чувства она ни питала к нему, они почти полностью улетучились за долгие часы, проведенные на большом кожаном диване в его холостяцкой квартире в Олбани[73] и на сиденье его любимой зеленой «лагонды»,[74] пока она пыталась соблазнить его и убедить сделать то единственное, от чего зависело все ее будущее. Она до сих пор помнила прикосновение кожи к своим обнаженным бедрам и ягодицам, потому что они с Чарльзом, кажется, бесконечно обнимались и раздевались на блестящей, полированной кожаной обивке, и ей запомнилась эта холодная и липкая поверхность, которую, без сомнения, тщательно натирали горничная или шофер. И еще она помнила отчаяние, которое охватывало ее, когда она возилась с пуговицами на жилете и брюках Чарльза.

С тех пор в своем доме она не терпела никакой мебели с кожаной обивкой и ненавидела сидеть на кожаных сиденьях в машинах.

Робби увидел, что Фелисия улыбается, и сам улыбнулся, радуясь, что она в прекрасном настроении и больше не донимает его вопросами о контракте с Марти Куиком.

– Ну, дорогой, – со смехом сказала Фелисия, – говори свои слова.

Робби тут же вошел в роль, с удивительной быстротой опустившись перед ней на одно колено. Он схватил ее руку, поцеловал ее, снял с пальца кольцо-печатку, единственное наследство, доставшееся ему от отца, и, надев ей на палец, произнес:

«Я собираюсь спать в твоей постели.

Оставим эту болтовню. Короче:

Отец тебя мне в жены отдает;

В приданом мы сошлись, а потому

Поженимся, ты хочешь или не хочешь».[75]

Прошло почти десять лет с тех пор, как они вместе играли «Укрощение строптивой», но Петруччио у Робби был такой же остроумный и очаровательный, как раньше. Все же Фелисия на секунду помедлила, ведь откуда ей было знать, видела ли она перед собой улыбку Робби или улыбку Петруччио, и блеск глаз был частью его игры или искренним? А сам он мог бы определить эту грань?

Фелисия отбросила сомнения.

– «Увижу раньше, как тебя повесят», – сказала она, глядя на кольцо, которое свободно болталось у нее на пальце, и засмеялась. – Нет. Никакого повешения. Что бы ни говорила Кэт, Фелисия принимает предложение.

– Слава Богу! Я уже устал стоять на коленях. – Он обнял Фелисию и поцеловал. – Моя дорогая Лисия, – с чувством произнес он. – Мы будем счастливы в браке, верно?

– Во всяком случае, надо рискнуть, милый, – воскликнула она на чистом кокни – том самом кокни, который так высоко оценили критики еще до войны у ее Элизы Дулиттл в «Пигмалионе» Шоу, где Филип играл Генри Хиггинса. Она всегда прибегала к нему, когда бывала счастлива – это был их своеобразный пароль. – Бог свидетель – мы достаточно репетировали! – добавила она.

Сцена тринадцатая

– Я все равно считаю, что вы напрасно это делаете.

– А я, мой дорогой Гиллам, говорю, что ты не прав! Древние греки, как ты несомненно знаешь, играли обнаженными, но носили маски на лицах. Почему? – спросишь ты. Потому что лицо актера – это его слабость, его позор, а не признак его достоинства. Наши простые лица недостаточно хороши для великого театра, разве ты не видишь? Ради Бога, посмотри на мое! Заурядное и бугристое как булочка с корицей! Знаешь, что самое первое сказал Си Кригер, когда я приехал в Голливуд: «Он уродлив! Какой сукин сын прислал мне такого уродливого актера?» И этот невежественный старый негодяй был прав! Я действительно уродлив. Мы все уродливы – и заурядны, – а это не годится.

– Но уж о Фелисии такого не скажешь!

– Ну, конечно, мой мальчик – будь добр, передай мне вон ту бутылочку лака. Фелисия красива, но это тоже плохо. Может быть, даже хуже. Публика видит красоту, но это единственное, что она замечает. В театре красота тоже должна прятаться под маской. Настоящее лицо всегда враг актера, Гиллам, над которым надо во что бы то ни стало одержать победу. Если я хочу стать Ричардом Глостером, мне нужно новое лицо, чтобы добиться этого. О да, я знаю, я должен проникнуть в его мысли, его сердце, я читал об этом в книге того русского парня, которую ты мне дал…

– Станиславского.

– Ну да, Станиславского. – Вейн засмеялся. – У Рэнди Брукса был замечательный скетч с русскими именами: Чайковский, Мусоргский, Стравинский… Он говорил и говорил, нанизывая их как бусы на нитку, и все убыстряя темп – удивительно смешно. Этот парень – гений.

– Станиславский? Конечно, гений.

– Нет, глупый! Рэнди Брукс. Хотя я согласен со многим, о чем прочитал у Станиславского. Я не против того, чтобы понимать мотивы поступков персонажа, углубляться в его характер, но мне нужно придумать для него лицо, маску, за которой я могу спрятаться. Острый, выступающий подбородок – решительность, видишь? Огромный рот с язвительной, кривой усмешкой – зловещее очарование. Нос – точно как у Марти Куика, поверь мне на слово! Между прочим, смуглое лицо – удачная находка. Плантагенеты[76] все были светловолосыми, высокими, белокожими, красивыми – норманнское происхождение, – а вот Ричард с его жидкими черными волосами, смуглым лицом, большим крючковатым носом был совершенно не похож на них, и не потому, что он был горбатым с сухой рукой и хромой ногой, а потому что его лицо было другим. Понимаешь, Гиллам, нос гораздо важнее, чем горб.

Вейн на мгновение повернулся лицом к Пентекосту, и тот отпрянул, будто увидел дьявола, хотя грим, который Роберт придумал для Ричарда, был ему уже знаком. Вейн удовлетворенно посмотрел на свое отражение в зеркале. Одно веко у него было заклеено, чтобы сделать глаза Ричарда разными – один глаз больше другого.

– Все равно, Робби – три часа гримироваться для роли! Это, должно быть, настоящий рекорд.

– Не знаю. Скажу тебе правду, Гиллам, мне это совсем не в тягость. Мне нравится ощущать, как я постепенно становлюсь Ричардом. Я думаю, это чувство сродни тому, что каждый раз испытывал доктор Джекилл,[77] превращаясь в мистера Хайда – свобода от условностей, от необходимости быть приятным, вежливым, честным, таким, каким нас учили быть. Какое завидное состояние для англичанина!

– Неужели действительно кто-то испытывает наслаждение от своих пороков? Без сожаления и чувства вины?

– О, мой дорогой, ты просто не бывал в Голливуде!

– Я никогда не видел вас таким счастливым и уверенным в себе.

– Я действительно верю в то, что я делаю. Примет ли меня таким публика или нет, другой вопрос. Я могу заставить их смеяться, но смогу ли я одновременно до смерти напугать их? Вот что главное.

– Вы до смерти напугали меня на последней генеральной репетиции.

– Может быть, тебя вообще легко напугать, кто знает? Тут нечего стыдиться. В зале всегда найдется человек, который вскрикивает, когда Гамлет закалывает Полония за ковром, хотя все знают, что сейчас произойдет. Нужно находить новые способы, как удивить зрителя.

– Кстати, об удивлении – что подумает Фелисия о вашем Ричарде? Я заметил, что она не была ни на одной репетиции.

– Я попросил ее не ходить. Мне хочется, чтобы она увидела Ричарда в законченном виде, вместе со зрителями.

– Вам, наверное, будет нелегко. Думаете, он ей понравится?

– А почему бы и нет, мой дорогой Гиллам? – Вейн не собирался рассказывать Пентекосту, насколько Фелисии была ненавистна мысль, что он играет без нее.

Он еще раз взглянул в зеркало, чтобы полюбоваться своей работой. Большинство актеров пришивали горб Ричарда к костюму, но он не захотел даже слышать об этом. Как только он пришел в театр, он сразу разделся до пояса, и его костюмер начал слой за слоем прикреплять накладку, прямо к его спине. Горб должен быть частью тела, тем, что он, Вейн, сможет постоянно ощущать у себя между лопаток, твердым и неподвижным.

Некоторые актеры хромали только, когда вспоминали об этом (Джон Барримор, играя Ричарда, отказывался хромать в любовных сценах, а Тоби Иден часто вообще забывал о хромоте своего героя), но Вейн велел мастеру-ортопеду переделать ему башмаки и изготовить специальную скобку на колено, из стали и с кожаными ремешками, которая заставляла его хромать постоянно. Он надел ее, как только прикрепил горб; в таком виде он должен был ходить два часа, чтобы привыкнуть и выглядеть естественным, когда поднимется занавес.

Скобка причиняла ему ужасную боль, несмотря на толстый слой ваты, который ему подложили, чтобы уменьшить давление ремней, но Вейн не обращал на это внимания. Боль, считал он, была частью жизни Ричарда с самого рождения, его изуродованные кости и суставы, должно быть, болели день и ночь. Предплечье Вейна было так крепко привязано к туловищу, что временами нарушалось кровообращение, и рука немела, а потом ее жгло как огнем, когда кровь вновь начинала поступать в сосуды. Кто мог знать о боли больше, чем горбатый калека с сухой рукой? Кто мог без всякого сострадания причинять боль другим?

На левой руке Вейн привязал два средних пальца и большой палец к ладони; в результате получился отвратительный, искалеченный отросток, бесполезный, но пугающий. Казалось, что два оставшихся скрюченных пальца символизируют рога дьявола, поэтому когда он протягивал руку, чтобы коснуться очаровательной Анны, присутствовавшие на репетиции вздрагивали от отвращения при мысли, что этот уродливый обрубок будет ласкать нежную щеку Анны.

Каждое утро Вейн проводил два часа в спортивном зале, развивая мускулы плеч и груди – он хотел, чтобы его Ричард имел короткую, толстую шею и мощный торс, который едва могли держать его искалеченные ноги. В сцене, где Ричард спускается с балкона, чтобы приветствовать Бэкингема, он раскачивался в воздухе на веревке, а потом прыгал на сцену с высоты пятнадцати футов. В финале пьесы он построил одну из своих любимых стен, которая в данном случае должна была изображать вал у глубокого рва, и после своего знаменитого возгласа: «Коня! Коня! Венец мой за коня!»[78] (наверняка это были самые известные слова во всем английском театре), он научился падать на этот вал и катиться до самого края рампы, так что его тело почти свисало со сцены, когда Ричмонд и его люди убивали его.

Все эти трюки стоили Вейну многочисленных царапин, синяков, ободранных веревкой ладоней и растяжения лодыжки, но он твердо решил показать своего Ричарда физически сильным и дерзким.

Урок, который дал ему Чагрин в Манчестере, не прошел даром. Вейн полюбил Ричарда, как он не любил прежде ни одну роль, полюбил, фактически, так, как он, вероятно, никогда никого не любил. Это удивляло его самого, и насколько он понимал, пугало Лисию.

Он взял тушь, нарисовал в углу рта большую бородавку, потом решил, что она слишком похожа на мушку, стер ее и поправил грим.

В дверь постучали.

– Желаю удачи, старина! – услышал он голос Тоби Идена.

– Спасибо, – крикнул он в ответ. Тоби вошел в роль Бэкингема без всяких усилий, как он обычно входил в любую роль, без суеты и волнений. Ему было достаточно шекспировских строк. Как лунатик, он сразу находил свою прямую дорогу, подсознательно обходя препятствия, которые помешали бы более вдумчивому актеру.

Вдруг без стука кто-то распахнул дверь, и появилась Фелисия. Вейн узнал ее духи еще до того, как увидел ее отражение в зеркале, и повернулся, чтобы поздороваться с ней. К его удивлению, она отпрянула, и на ее лице появилось выражение ужаса.

– Ты испугал меня, – сказала она. – У тебя просто ужасающий вид, дорогой.

– Так было задумано.

– А тебе не кажется, что ты слегка переусердствовал? Ты ведь играешь не горбуна из Собора Парижской Богоматери.

– Нет-нет, Квазимодо был ужасен только внешне, Лисия. Ричард же ужасен во всем. – Он плотоядно улыбнулся. Сначала он хотел для роли Ричарда сделать себе комплект накладных коронок, чтобы зубы слегка выступали вперед, но потом отказался от этой идеи, не столько из-за того, что ему было бы трудно произносить слова роли, а потому, что ему показалось, что Ричарду больше подходило иметь мелкие ровные зубы. Вейн хотел подчеркнуть, что Ричард во многих своих привычках был утонченным, элегантным – принцем, рожденным во дворце, хотя и уродливым калекой. Существовала тенденция играть его неряшливым убийцей, вероятно потому, что на протяжении пьесы он сам часто жаловался на свою внешность, но Вейн считал более выразительным показать его мрачное тщеславие, постоянное, суетливое внимание к мелочам, некоторую жеманность манер, что делало его более отвратительным, но одновременно более живым.

– Мне будет непривычно смотреть на тебя из зала, а не быть с тобой на сцене, – с грустью сказала Фелисия.

Вейн кивнул. Он знал, что должен был сказать, что ему тоже непривычно быть на сцене без нее, но он ничего такого не чувствовал – напротив, он испытывал необыкновенное облегчение, удовольствие от того, что ему не надо будет беспокоиться о ее настроении, ее репликах и впечатлении, которое она производит. Впервые сцена будет принадлежать почти весь вечер только ему – это было, как заметил Гиллам Пентекост, одной из привлекательных сторон «Ричарда III» для любого актера. Здесь почти не было сцен, в которых он не появлялся бы – действительно эта роль была одной из самых длинных у Шекспира, продолжительностью почти в три часа. И Вейн не хотел, чтобы она стала хоть на минуту короче.

Фелисия осторожно чмокнула его в щеку, стараясь не попортить грим.

– Удачи тебе, дорогой, – сказала она. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – сказал он, но его мысли были уже на сцене, и даже голос уже принадлежал не ему, а Ричарду.

Вейн ждал, что сейчас страх сцены охватит его душу и тело, парализуя как быстродействующий яд. Но на удивление он чувствовал себя совершенно спокойным, будто жестокий дух Ричарда вселился в него. Он увидел, что Фелисия удивленно смотрит на него, ожидая неизбежного момента, когда он полностью забудет текст и не будет ничего чувствовать, кроме отчаяния. Он заметил ее недоверчивый взгляд, когда погасил свою последнюю перед выходом на сцену сигарету – этот жест обычно напоминал ему приговоренного к смерти человека, идущего на расстрел, но в этот вечер в нем не было ничего драматичного – и Вейн сразу встал, лишь только в коридоре раздался крик: «Приготовились! Начинаем!»

Он не заметил, как ушла Фелисия, не обратил внимание на присутствие Пентекоста, который не решался нарушить молчание, видя сосредоточенное выражение на лице Вейна, а может быть, подсознательно ощущая его превращение в Ричарда. На лице Вейна уже появилась отвратительная усмешка, тонкие бледные губы скривились, резко выделяясь на фоне его смуглой кожи, глаза – благодаря игре света или искусству перевоплощения – становились то равнодушными и мертвыми, то внезапно вспыхивали зловещим огнем. Он был одновременно пугающе живым и совершенно безжизненным.

Ощущение было таким, какого Вейн никогда в жизни не испытывал: чувство легкости, сродни тому, которое описывали люди, принимавшие наркотики – опиум или гашиш.

Он проковылял по коридору, сжимая правой рукой рукоять меча, и неуклюжей шаркающей походкой стал спускаться по железным ступеням вниз на сцену.

Сцена четырнадцатая

Ветер гнал темные, серые облака к низкому горизонту. Дождь, казалось, лил отовсюду, как душ в раздевалке клуба «Хиллсайд-Кантри», где вода поступала со всех сторон.

Марти Куик поежился и плотнее запахнулся в свой непромокаемый плащ «Берберри» на подкладке из верблюжьей шерсти и со множеством пряжек, D-образных колечек и ремешков, назначение которых он не знал. Первое, что ты делаешь, попадая в Великобританию, говорил ему Папа Хемингуэй – покупаешь себе плащ «Берберри» и пару кожаных джодпуров[79] ручной работы у «Фостера» на Джермин-стрит. Ну, это не первое, что ты делаешь, напомнил себе Куик – в первую очередь ты должен снять хороший тихий номер в «Клариджез» в правом крыле отеля и найти симпатичного английского шофера. Он сделал и то, и другое. Его номер был на верхнем этаже с видом на Брук-стрит, как раз под пентхаусом[80] сэра Александра Корды[81] – тем самым, который перед войной всегда снимал Сэм Голдвин,[82] а его шофером, которого он сам выбрал в резерве вспомогательной территориальной службы, была младший капрал Сильвия Ханбери-Теннисон, черноволосая, гордая красавица из высшего общества, с аристократическими манерами и сексуальным аппетитом прирожденной шлюхи и к тому же жадная до американских сигарет, бифштексов, нейлоновых чулок и виски.

Даже если бы он лишился всех своих прочих талантов, говорил себе Куик, он смог бы зарабатывать себе на жизнь, просто подбирая нужных девушек. Он мог посмотреть на дюжину длинноногих красавиц (он всегда сравнивал их с розами, рекламируя свои шоу) и сразу же сказать, какая из них без лишних уговоров согласится переспать с ним. Самое главное, конечно, не жениться на ней потом, но на этот случай надо иметь крепкие нервы, чтобы не вляпаться в такую историю, какой не стоит ни одна женщина. Марти гордился тем, что он умел точно определить, когда пора прекратить отношения. С Сильвией такой момент еще не наступил, хотя и приближался – фактически, как только она в очередной раз покажет ему свое холодное заносчивое английское превосходство, Марти решил, что пересчитает ей все зубы и отправит эту суку туда, откуда он ее взял.

А пока, поздравил он себя, у него было все что нужно – хороший номер с зеркалами в стиле «арт деко»,[83] мраморной ванной, горячей сушилкой для полотенец и огромной двуспальной кроватью, на которой рядом с ним лежала Сильвия, ухитряясь выглядеть высокомерной даже с его членом во рту. Поэтому Марти чувствовал еще большее раздражение оттого, что вынужден был покинуть свой уютный номер и тащиться по мрачной, серой английской провинции только ради разговора с Рэнди Бруксом.

Дождь хлестал по стеклу армейского «паккарда», оставлял огромные лужи на проселочных дорогах и делал невыносимой даже мысль о том, чтобы выйти из теплой машины.

Куик закурил сигару, и кабина сразу наполнилась дымом.

– Где мы находимся, черт возьми? – прорычал он.

– Почти приехали, сэр.

– Брось ты это дурацкое «сэр», когда мы одни, Сильвия. Я не виноват, что идет дождь. Это твоя паршивая страна, а не моя.

– Была моей страной. Посмотри на это! – Бесконечные вереницы американских армейских грузовиков заполняли дорогу, медленно двигаясь в противоположном направлении. Солдаты махали руками, выкрикивали приветствия, непристойные шутки, свистели при виде Сильвии за рулем проносящейся мимо них машины.

– Они же дети, Сильвия. Они не останутся здесь дольше, чем вы сами того захотите. На хрена им это гнилое болото!

– Спасибо, полковник. Я буду помнить этот перл вашей мудрости. Еще одно меткое бродвейское замечание. Мне надо их записывать, чтобы не забыть.

Куик уставился ей в затылок. Чтобы форменная фуражка хорошо сидела, она уложила волосы в тугой пучок.

Почему он всегда выбирает женщин, которые презирают и унижают его? Но он знал ответ – ему было гораздо интереснее учить самых дерзких, что они не могут безнаказанно показывать свой характер перед ним, Марти Куиком, чем брать уступчивых девок. Он давно усвоил, что нет никакого удовольствия причинять боль женщине, которая сама хочет, чтобы ей сделали больно, или не противится боли.

– Не умничай со мной, – бросил он. – Я могу отослать тебя назад к твоим соотечественникам, если ты их так чертовски любишь. Будешь возить английских офицеров, питаться по карточкам, носить эти толстые простые чулки, которые натирают кожу… На хрена тебе другие, если вместо номера в «Клариджез» ты снова будешь жить в казарме с двадцатью другими девушками. Я думаю, ты будешь счастлива оказаться вместе со своими.

– Ты ублюдок!

– Вот и молодец. Мне кажется, мы уже добрались. Боже, какое унылое место!

– А мы, как ни странно, гордимся Эссексом. Среди туристов эти болота фактически считаются достопримечательностью.

– Избавь меня от описания этих мест, Сильвия. Наши парни хотят поскорее убраться отсюда, так что они будут просто счастливы занять места на десантных баржах.

– Неужели Рэнди Брукс отправится с ними? Мне кажется, он не в состоянии отличить один конец винтовки от другого.

– Ты что рехнулась? Рэнди – звезда. На черта ему садиться на какой-то десантный корабль. Неужели ты думаешь, что Айк[84] позволит, чтобы звезду экрана убили?

– Тогда что он здесь делает?

– Живет в казарме вместе с солдатами. Доказывает этим парням, что он один из них.

– Не выглядит ли это несколько цинично?

– Это не цинично, это мудро. Позволь мне кое-что тебе объяснить. Рэнди не захотел быть офицером, жить в «Клариджезе», иметь шофера. Он отказался от всего этого, чтобы стать простым солдатом. Этот парень – святой. – Он помолчал. – Или дурак, это как посмотреть.

Куик не добавил, что решение Брукса служить рядовым создало массу трудностей и неудобств для всех. В армии не хотели иметь в своих рядах тридцатипятилетнего комика. Офицеры отказывались отдавать ему приказы; его сослуживцы-солдаты относились к нему так, будто он был более важной персоной, чем генерал, а поскольку в его обязанности входило только развлекать войска, он не был обязан появляться на плацу, есть в солдатской столовой и заботиться о своем боевом оружии. У Рэнди Брукса была отдельная комната, сержант, который составлял график его поездок и всюду сопровождал его и несколько сотен молодых людей для компании.

Впереди перед машиной возле красно-бело-синего полосатого шлагбаума, перегораживающего дорогу, появились два военных полицейских в белых шлемах и накидках. Сильвия поправила фуражку и затормозила.

– Полковник Куик с визитом к полковнику Фрухтеру, – опустив окно, отрывисто сказала она.

В этом англичан не переплюнешь, подумал Куик, – у них просто природный дар отдавать приказы и распоряжаться людьми, наследие жесткой классовой системы и империи, которой надо было управлять. Интересно, что с ними будет, когда они поймут, что потеряли свою империю и им некем управлять, кроме самих себя.

Оба полицейских встали по стойке «смирно», козырнули и подняли шлагбаум. Сильвия могла бы заставить прыгать даже немецкого генерала, стоило ей посмотреть на него.

Она повела машину дальше сквозь непрекращающийся дождь, мимо рядов убогих ниссеновских бараков.[85] Вокруг не было ни деревца, ни одного строения, которое имело бы более капитальный вид. Весь огромный жуткий военный лагерь выглядел так, будто его в собранном виде сбросили в болотистую местность Эссекса на парашюте, как бы осуществляя какой-то проект по расчистке городских трущоб. Как только начнется высадка десанта – если она когда-нибудь начнется! – бараки опустеют, и это место превратится в город-призрак. Вот поэтому-то мы и выиграем войну, сказал себе Куик. Немцы лучше подготовлены, лучше вооружены, но мы можем себе позволить построить неизвестно где целый чертов город, а потом бросить его, как старую киношную декорацию.

– Вот мы и добрались, полковник, – сказала Сильвия, останавливая машину у покрытой толем хибарки с надписью «Штаб». – Мне остаться здесь?

– Нет, пойдешь со мной. – Куик застегнул китель, надел фуражку, погасил сигару и подождал, пока Сильвия выйдет из машины, откроет ему заднюю дверцу и встанет по стойке «смирно». Ему нравилось хвалиться ею перед другими американскими офицерами. Сильвия была живым доказательством его значимости, его мужских достоинств, его способности добиваться своего. Он ни за что не хотел, чтобы все это осталось незамеченным.

Он коротко козырнул ей в ответ и протопал в штаб в своих начищенных джодпурах, а Сильвия последовала за ним, постукивая по линолеуму не по уставу высокими каблуками. Куик распахнул хлипкую фанерную дверь, выпятил грудь и пошел вперед, не обращая внимания на старшего сержанта и пожилого капитана в очках, работавших за своими столами.

– Эй, туда нельзя! – крикнул капитан, но было поздно. Куик уже отодвинул в сторону низкую деревянную перегородку, закрывавшую вход в кабинет полковника Фрухтера, и взялся за ручку двери.

Он не постучал. Годы работы в Голливуде научили его, что добиться чего-то можно лишь в том случае, если застать человека врасплох. Если начинаешь договариваться заранее о встрече с тем, кто тебе нужен, то можешь забыть об успехе. Такие люди, как Гарри Кон[86] или Луи Мейер,[87] могли заставить тебя ждать много дней, если они вообще соглашались встретиться с тобой, поэтому Куик привык вламываться в чужие кабинеты без предупреждения.

Фрухтер дремал за своим столом, развалившись на стуле, его ноги лежали на полированной поверхности стола, форменная фуражка была надвинута на глаза, чтобы свет не мешал ему спать. В печи в углу жарко горели дрова; на ней стоял кофейник. В противоположном углу до самого потолка высились картонные коробки – сигареты, тушенка, чулки, виски, шоколад.

– Какого черта! – закричал Фрухтер, опуская ноги на пол и сдвигая фуражку на затылок. – Кто вы, черт возьми?

Куик сделал знак Сильвии, которая достала из кармана своего кителя крокодиловый портсигар, вынула сигару «партегас номер 3» и золотыми ножничками аккуратно обрезала ее. Соблазнительно улыбаясь, она лизнула кончик сигары и зажгла спичку о подошву своей туфли, продемонстрировав при этом значительную часть своего стройного бедра. Раскурив сигару и убедившись, что она хорошо горит, она подала ее Марти Куику.

Куик гордился своими вышколенными девушками. Многие мужья по всему свету имели причины быть ему благодарными за многие навыки своих жен. Все девушки Куика усваивали – и очень быстро! – как зажечь для него сигару, как приготовить мартини по его вкусу, как подогреть ему бренди, как доставить ему удовольствие в постели – ни одну деталь нельзя было упустить там, где дело касалось его комфорта. Казалось, что его девушки заканчивали какую-то элитарную школу, что в какой-то мере было действительно так.

Куик снял фуражку, свои большие солнечные очки в золотой оправе, положил это все на стол и усмехнулся. Потом он выпустил кольцо дыма в сторону Фрухтера.

– Боже! – с явным облегчением воскликнул Фрухтер. – Марти Куик и его «Летающий Цирк». А я уж испугался, что это главный инспектор.

– Еще бы, приятель! Что здесь у тебя? Фактория?

Фрухтер восхищенно посмотрел на Сильвию.

– Ты же знаешь, как обстоят дела, Марти, – сказал он. – Мы все хотим подружиться с аборигенами. В деревнях вокруг форта много скво и совсем мало воинов.

– Зейн Фрухтер, – сказал Куик Сильвии, представляя собеседника. – Раньше писал сценарии для ковбойских и индейских фильмов, потом когда настали трудные времена, стал продюсером.

– Теперь я просто паршивый солдат. Хотите выпить?

Фрухтер имел поразительно невоенную внешность, даже для американской армии. Это был крупный дородный мужчина с седоватой бородой, длинными волосами, густыми бровями и темными задумчивыми глазами большой доброй собаки – может быть, Лабрадора или ньюфаундленда. В расстегнутом вороте его рубашки были видны густые волосы на груди, и тыльная сторона его рук тоже была покрыта густым темным пушком, который странно контрастировал с его тщательно отполированными ногтями. В нем было что-то пиратское – с золотой серьгой в ухе и попугаем на плече он мог бы запросто сыграть Джона Сильвера.

Фрухтер открыл ящик стола, достал три стакана и бутылку скотча и налил всем выпить.

– Добро пожаловать в Форт-Ларэми.[88] Мы живем без удобств, но как говорится: «Mia casa, sua casa».[89] Что я могу для вас сделать?

– Я хочу встретиться с Рэнди Бруксом. Фрухтер залпом выпил виски.

– Почему ты спрашиваешь об этом меня?

– Ты – его командир.

– Да, у меня в подчинении есть люди из подразделения зрелищных мероприятий. – Фрухтер открыл другой ящик своего стола, достал пачку «Кэмэл» и закурил. Ящик был доверху набит подвязками, бюстгальтерами и чулками разных цветов и фасонов – дополнительные товары для привлечения местных скво. Фрухтер выпустил кольцо дыма. – Мне этот Рэнди как колючка в заднице, – сказал он.

– Расскажи-ка мне. Что тут у вас за проблемы, мать вашу? Раньше я мог позвонить ему по телефону и послать за ним машину. А теперь я вообще не могу его найти, черт побери. Даже Аарон Даймонд, его собственный агент, не может с ним связаться. Будто он – человек в железной маске или что-то вроде того.

– Что касается меня, то он может ехать куда угодно, и чем дальше, тем лучше. Ты хочешь знать, почему Рэнди не может подойти к телефону? Потому что он ездил со своим шоу на нашу главную базу на юге и высмеял в нем генерала Паттона![90] Солдатам очень понравилось, а Пат-тон был в такой ярости, что посадил Рэнди под строгий арест. А что касается Аарона, то для меня это новость, что рядовому американской армии нужен агент.

– Каждому нужен агент. А большинство известных людей имеют двух…

– Знаю-знаю, своего собственного и Аарона Даймонда, – вставил Фрухтер, закончив старую голливудскую присказку. – Война – это ад, – сказал он со вздохом. – Рэнди повезло, что его не поставили перед взводом солдат или не сбросили над территорией фрицев без парашюта. Зачем он тебе?

– Мне просто надо поговорить с ним.

– Он не должен ни с кем разговаривать. В этом и заключается «строгий арест». Я устроил ему по два концерта в день в этом чертовом месте, и все пришлось отменить. Он сидит у себя в комнате, а у двери дежурит военный полицейский. Так войну не выиграешь.

Куик бросил на Фрухтера пренебрежительный взгляд.

– Я хочу, чтобы Рэнди мог приехать в Лондон, как только он мне понадобится, понял? Я вытащу его из-под ареста, но сначала я должен поговорить с ним, о'кей?

– Паттон вне себя от гнева, Марти. Даже ты не сможешь ничего сделать. А для чего тебе Рэнди в Лондоне?

– Это не твоего ума дело, Зейн. Я добьюсь отмены приказа, ты проведешь все концерты, а я смогу получить этого сукина сына, когда он мне понадобится. Договорились?

– Договорились. Только ты зря теряешь время.

Куик быстро написал номер на клочке бумаги и отдал его Сильвии, которая тут же отошла и, усевшись за стол капитана, так что у нее задралась юбка и стала видна нежная кожа бедра и черные подвязки, пристегнутые к чулкам, начала обычно нелегкую работу по срочному вызову абонента. На этот раз ее соединили почти мгновенно.

– Капитан Бутчер из СХАИФ[91] на первой линии, полковник Куик, – бодрым голосом сообщила она, беспечно покачивая ногой.

Куик взял трубку.

– Гарри! – рявкнул он. – Ты вляпался в такое дерьмо! И твой босс тоже. Я только что говорил с Нью-Йорком, Уолтер Уинчелл[92] уже знает, что Айк посадил Рэнди Брукса под арест за шутки над Паттоном… Да-да…

Куик закатил глаза, выпустил кольцо дыма, подмигнул Сильвии и скорчил рожу, чтобы показать, как его утомляют рассуждения Бутчера.

– Ну, конечно, – продолжал он, – я знаю, что Айк – поклонник Рэнди – черт, кто этого не знает? – но Уинчелл собирается написать много всяких гадостей о том, как Айк запер самого любимого комика Америки. Я хочу сказать, Уинчелл зол как черт, Гарри, я только что говорил с ним. Как тебе нравится его заголовок? «Почему бы Айку не взять Гитлера вместо Рэнди Брукса?» Да, согласен, это несправедливо… Ну, конечно, ты не знал, но что из этого? Ну, я бы мог попросить Уинчелла не публиковать статью… Да, он мог бы оказать мне любезность… Но я должен сказать Уинчеллу, что Рэнди – свободен. – Последовала пауза. Куик прикрыл трубку рукой. – Он разрешает отпустить его.

Фрухтер покачал головой.

– Я получил приказ от Паттона. Я не могу выпустить Рэнди по распоряжению какого-то капитана.

– Он морской капитан. Четыре нашивки. То же самое, что полковник.

– Иди ты. Паттон – генерал.

Куик кивнул. Если Фрухтер хочет прикрыть свою задницу, он это ему обеспечит.

– Гарри, – сказал он в трубку, – ничего не выходит. Здесь полковник Зейн Фрухтер – который между прочим не только близкий личный друг Гари Купера и Джимми Стюарта,[93] но и ведущий продюсер Голливуда, оставивший свою карьеру ради службы в армии – так вот он не хочет, чтобы Джордж Паттон отправил его к алеутам морозить яйца до конца войны. Угу, я уверен, это все решит, Гарри. Я все улажу с Уинчеллом. Мои наилучшие пожелания Айку.

Он повесил трубку.

– Ты получишь по телетайпу из СХАИФ приказ об освобождении Рэнди из-под ареста – приказ самого Айка. Твоя проблема решена, приятель?

Усмехнувшись, Фрухтер поднял свой стакан.

– Великий Белый Отец опять победил! Куда тебе доставить Рэнди?

– К машине.

– Мне нужно, чтобы он вернулся назад как можно скорее. После того, как он создал столько хлопот Паттону, этот сукин сын стал всем нужен. Если бы я мог зарабатывать на нем деньги, – мечтательно произнес Фрухтер, – я бы стал богатым человеком.

– Эй, – позвал Куик Сильвию и, хлопнув ее по заду, отправил к машине. – Деньги – это еще не все.

Фрухтер поднялся. Стоя, он возвышался над Куиком, его огромные руки болтались как у одного из представителей обезьяньего племени. – Я в первый раз слышу, что ты говоришь такое, Марти. Но, думаю, ты прав. Деньги – это действительно еще не все. – Он понизил голос и наклонился к самому уху Куика. – Есть еще кошечки, например. Ты, конечно, не захочешь уступить мне своего шофера, верно?

– Почему я должен это делать? Она в прекрасной форме, в ней нет ни одного изъяна – все на месте. А что ты можешь мне предложить взамен? Помимо Рэнди Брукса, которого я уже получил. – Его глаза мрачно заблестели, как бывало всегда, когда на горизонте маячила выгодная сделка.

– Товары?

– К черту! У меня есть все что нужно.

Фрухтер пожал плечами.

– Скажи мне, Марти, – задал он вопрос, – как ты думаешь, что понадобится людям, когда мы высадимся во Франции и дойдем до Германии?

Куик задумчиво посмотрел на кончик своей сигары. Он всегда был рад узнать что-то новое.

– Продукты? – предположил он.

– Ну, конечно, но парни из снабжения уже захватили себе эту кормушку, верно? Мы ведь с тобой не будем стоять в грязи у дороги и продавать яичный порошок. Нет, люди захотят увидеть все фильмы, которые они пропустили. «Унесенных ветром», Марти. «Ребекку», «Касабланку», «Волшебника из страны Оз», «Книгу джунглей». Гейбла и Ломбард. Робби Вейна и Фелисию Лайл. У меня есть копии, Марти – десятки фильмов. Мне только нужен человек, который знает европейских прокатчиков.

Куик кивнул. Он умел сразу распознать хорошую идею, как только слышал о ней.

– Я могу найти такого парня, – сказал он. – Но тебе придется пошевеливаться. Через, неделю, как мы возьмем Париж, там уже будут свои парни. Бизнес пойдет своим чередом.

– У меня все готово, Марти. Мои копии пойдут сразу за нашими танками.

Куик надел фуражку и свои темные очки.

– Пятьдесят на пятьдесят – и мы договорились.

– Я думал, что семьдесят и тридцать будет вполне достаточно, Марти. Пятьдесят процентов многовато за одно имя.

– Шестьдесят и сорок, Зейн, и я даю тебе Сильвию в придачу. Я откажусь от ее услуг, как только вернусь в Лондон. – Они ударили по рукам. Куик пошел к двери, потом помедлил. – Да, Зейн, – сказал он шепотом, – не миндальничай с Сильвией, ты понял, что я имею в виду? Она любит острые ощущения.

Фрухтер помахал ему рукой.

– Ты настоящий офицер и джентльмен, дружище.

Сильвия ждала Куика у машины, стоя по стойке «смирно».

Он бросил окурок сигары в ближайшую лужу. Месяцев шесть в этом захолустье пойдут ей на пользу, решил он.

– Когда приедем в Лондон, – сказал он, – будь добра, напомни мне позвонить знакомому парню, венгру по имени Саботи, насчет копий кинофильмов. – Зачем соглашаться на 40 процентов, когда он может получить все? Создать резервный фонд фильмов из тех, которые использовались в армии для развлечения солдат, доставить их в Европу раньше Фрухтера, а потом, когда студии обнаружат, что везде показывают пиратские копии их лучших фильмов, договориться о возвращении им этих фильмов. Со всех сторон отличная сделка, сказал себе Куик. Но не стоит создавать себе репутацию человека, нарушающего обещания, даже у такого парня как Фрухтер. Сильвию он все же ему отдаст.

Куик открыл дверцу и сел рядом с Рэнди Бруксом.

– Ты что, не знаешь, когда надо остановиться? – рявкнул он. – Нашел занятие – унижать генералов!

Он вынул из кармана серебряную фляжку, хлебнул из нее, затем достал сигару и, протянув руку, поднял стекло, отделявшее место шофера от остального салона. Куик взглянул на Рэнди и покачал головой.

– Ты выглядишь просто ужасно, малыш. Расслабься. Нам надо поговорить.

Они сидели, окутанные дымом гаванской сигары Куика, в тепле отдельного кабинета в придорожной таверне, ожидая, пока им принесут еду. Запах свежего бекона с яйцами, жарящегося на настоящем масле, доносился из кухни; Марти Куик потягивал свой «Джонни Уокер»,[94] а Брукс пил английский чай с двойной порцией рома в нем и тремя ложками сахара – неслыханная роскошь.

Все просто замечательно, думал про себя Рэнди. Сейчас ему бы еще горячую ванну, душистое мыло, большое теплое полотенце и кого-нибудь, кто потер бы ему спину. Он подумал об одном парне из военной полиции, который охранял его, и постарался представить себе его обнаженным в ванной, где пот струился бы у него по плечам и груди, пока он большим полотенцем вытирал бы спину Рэнди.

Он тряхнул головой. Глупо предаваться подобным фантазиям здесь, тем более в присутствии Марти Куика. Армейская жизнь почти довела Рэнди до нервного истощения – для него было настоящей пыткой проводить целые дни и ночи в окружении молодых людей, не зная, кто из них мог бы заинтересоваться более близкими отношениями со знаменитым артистом. Он догадывался, что среди них он мог бы кого-то выбрать еще на транспортном корабле по дороге сюда, но это была опасная, рискованная игра. Так что же изменилось? – спрашивал он себя. Чем отличается армия?

Опасность была частью удовольствия, была всегда, даже в прежние времена, когда он работал в стриптиз-баре, рассказывая анекдоты между выходами стриптизерш перед шишками из центра готового платья в их новенькой форме для гольфа, которые каждый вечер убегали от своих жен и детей в «Гроссинджерс» или «Конкорд». Время от времени ему случалось ошибаться и расплачиваться за это. Он помнил, как в мужском туалете придорожной закусочной возле Элленвилля его избил до полусмерти разозленный музыкант джаза, чье внимание Рэнди превратно истолковал. Марти замял это происшествие, как он делал это и прежде, и как стал бы делать вновь.

Во всем этом, подумал Рэнди, было нечто такое, чего никто не мог понять и, наверное, никогда не сможет: Марти с самого начала относился к нему как старший брат, еще тогда, когда они только вышли из подросткового возраста. Тогда Рэнди был тощим молодым еврейским комиком, отчаянно старавшимся заставить смеяться парней, которые пришли в бар с одной целью и только и ждали, пока им подадут выпивку, пока выйдет очередная стриптизерша, или пока освободится проститутка и сядет рядом за стойку. Марти был сильным, мускулистым парнем, которому в баре не требовался вышибала. Он не раз спасал Рэнди жизнь.

Рэнди закрыл глаза. Он не забыл, каким был тогда Марти – он не слишком изменился, за исключением спортивного пиджака в клеточку, рубашки с мягким воротничком и галстука с виндзорским узлом.[95] Марти тяжелым трудом добился своего места в жизни, используя любой шанс, чтобы подняться от официанта до бармена в принадлежавшей шайке гангстеров забегаловке в Кони-Айленде. Для этого он однажды ночью встретил бармена на пустынной автостоянке и переломал ему руки, а потом нахально занял его место.

В каждом баре, где работал Марти, всегда был свой букмекер, а в задней комнате играли в кости на деньги. Однажды, когда двое вооруженных громил попытались поживиться за счет игроков в баре Марти на Шипшэд-Бей, он выбил пистолеты у них из рук и потом избил их до полусмерти бейсбольной битой, которую всегда держал рядом с кассой. Больше никто не предпринимал таких попыток; пошли слухи, что он не только находится «под защитой», но к тому же и сумасшедший.

Любопытно, подумал Рэнди – это был как раз тот случай, когда он радовался, что он – комик, потому что по этому поводу оставалось только смеяться – вполне возможно, что он любил Марти Куика, и был единственным таким человеком, может быть, за исключением лишь матери Марти, хотя он не мог с уверенностью утверждать это, поскольку Марти никогда о ней не упоминал. Еще удивительнее и забавнее было то, что Марти тоже, вероятно, любил его. Рэнди добавил еще рома в свою чашку.

– Когда ты начал пить? – спросил Куик.

– Когда нас везли сюда, на корабле. Ночью корабль, шедший впереди нас, был торпедирован. Я стоял на палубе и слышал крики людей, взывавших о помощи… Но мы не остановились. И я молил Бога, чтобы мы не останавливались, Марти. Мне было страшно представить себе, что мы можем стать следующей жертвой.

Он замолчал. Иногда поздно ночью, когда он был один, он по-прежнему слышал эти крики. Он презирал себя за свой страх, за трусость, которая заставляла его молиться, чтобы корабль не замедлял ход и не останавливался, за то, что он все еще был жив и рассказывал свои шутки, а те люди в воде погибли.

Одно дело быть смешным, когда у тебя тошно на душе – черт, говорил он себе, все комедианты чувствуют себя дерьмово, и многие не без причины, потому что они сами – дерьмо! – но нужно иметь определенное мужество, чтобы быть смешным, когда гибнет остальная часть мира. Какой бы скверной жизнь ни была, он никогда не тянулся к выпивке, помня, что сталось с его отцом. Он был известным кантором в синагоге в Ист-Сайде, а скатился до роли клерка в ломбарде в Восточном Гарлеме, дешево скупая краденые вещи у черных для обогащения кучки итальянских гангстеров, и потащил на дно всю свою семью.

Рэнди размешал ром в чашке с чаем и с удовольствием выпил, говоря себе, что, может быть, его отец – которого он презирал – все же был прав. Человеку нужно какое-то средство, чтобы не заплакать и не сломаться при виде такого количества боли и смертей.

Он ездил по госпиталям и выступал перед ранеными – молодыми парнями с обожженными руками и лицами, ампутированными ногами, простреленными животами – стараясь заставить их смеяться и удивляясь, как легко это было сделать, и видя, с каким благоговением они смотрят на него, большую звезду. На обратном пути после этих концертов ему было просто необходимо выпить виски, чтобы не вспоминать запахи, окровавленные бинты, изуродованные лица.

Только однажды Рэнди сломался, когда его выступление на авиационной базе было прервано вынужденной посадкой подбитого бомбардировщика В-17 из соседнего отряда, и он вызвался помочь вытащить раненых. Когда с трудом открыли люк, вся кабина оказалась ярко-красной, такой красной, что на мгновение у него мелькнула мысль, что по какой-то причине ее выкрасили в такой цвет. Когда его глаза привыкли к тусклому свету, он разглядел, что перед ним место кровавой бойни. Почти весь экипаж погиб от разрыва зенитного снаряда. Стрелок выглядел жутко – его голова и плечи все еще находились в орудийной башенке и руки по-прежнему сжимали гашетку спаренного пулемета, но вся нижняя часть тела была разорвана в клочья, которые разлетелись по всей кабине, залив кровью все вокруг, будто кто-то небрежно разбрызгал здесь красную краску.

Рэнди не смог этого вынести: он опустился на влажную траву и заплакал, будто слезы могли иметь какое-то значение или что-то изменить. Летчики отнеслись к нему с пониманием, но он видел, что его поведение вызвало у них раздражение. Они не нуждались в его слезах и его сочувствии, они не хотели знать о его горе и ужасе, они только хотели, чтобы он был смешным, а в немолодом голливудском комике с липкими от чьей-то крови руками, упавшем на траву под подбитым бомбардировщиком и отчаянно рыдающем, не было ничего смешного.

После этого он начал напиваться, без всякого удовольствия, ненавидя вкус спиртного и не обращая внимания на то, что он пил. Выпивка стирала из его памяти картины, которые его преследовали, освобождала его комический дар, давала ему возможность вновь смеяться. Может быть, его выступления становились менее острыми, может быть его знаменитый темп слегка замедлялся, но солдаты ничего не замечали, и он не переживал из-за этого. Это была вполне приемлемая сделка. Он жертвовал остротой и отточенностью речи ради более крупной выгоды: способности вообще выступать.

У Рэнди не было желания объяснять все это Марти Куику.

– Это единственный способ не замерзнуть в этой проклятой стране.

– Я тоже пью для этого. А как вообще у тебя дела?

– Отлично. Не жалуюсь.

Куик сердито наклонился к нему через стол, как какое-нибудь хитрое, агрессивное маленькое животное – может быть, росомаха, хотя Рэнди никогда ее не видел. Черные волосы Куика были гладко зачесаны назад, сжатые зубы были острыми, ровными и белыми, маленькие темные глазки, полуприкрытые веками, сверкали от гнева.

Когда-то Рэнди жил в страхе перед Куиком, хотя они и были друзьями, но война научила его, что есть гораздо более страшные вещи, чем свирепый взгляд Марти Куика.

– Брось заливать! – рявкнул Куик. – Ты говоришь с Марти, а не с каким-то поганым английским журналистом. Когда я задаю вопрос, я хочу получить ответ. «Не жалуюсь», мать твою! Ты же дерьмово выглядишь.

– Большую часть времени я страдаю от холода, усталости, одиночества и страха, но в таком состоянии находятся практически все, кроме тебя, Марти, поэтому я не жалуюсь. Устраивает?

Марти осторожно улыбнулся, чтобы показать, что не сердится, но он был явно озадачен. Он не привык, чтобы Рэнди огрызался.

– В Голливуде все говорят, что ты просто герой, – сказал он. – Даже те, кто тебя не любит. Эта история о том, как ты помог вытащить экипаж из разбитого бомбардировщика, а потом продолжал свое выступление… это здорово, приятель! Си Кригер пытается убедить президента дать тебе медаль.

– Мне не надо медали. И все это было совсем не так.

Куик с мрачным выражением на лице кивнул.

– Я и не поверил этому, малыш, – грустно сказал он. – Никогда не верил. Раньше, когда я занимался боксом, до того, как познакомился с тобой, на ринге Сент-Ник я выдержал десять раундов во втором полусреднем весе против Бенни Дефео…

Рэнди с трудом сдержал зевоту. Он уже все это слышал раньше.

– У меня не было никаких шансов победить его – нам нельзя было выступать на одном ринге. Исход матча был предрешен заранее, но когда я вышел на ринг, Бенни шепнул мне: «Черт возьми, Марти, я не собираюсь проигрывать!» Он встречался с одной блондинкой и не хотел, чтобы она увидела, как он проигрывает.

Рэнди кивнул. Это была известная история – главная часть мифа Марти Куика. Куик продержался десять раундов с Дефео, боксером, который раз в десять превосходил его по мастерству, и в конце концов выиграл у него по очкам, заработав сломанный нос и трещину в челюсти, о чем он не сказал ни своему тренеру, ни судье.

– Я знаю эту историю, Марти, – сказал Рэнди. – Я слышал ее раньше, помнишь?

– Так ты слышал ее раньше? Ну и что? Но ты раньше не слышал, Рэнди, что я был до смерти напуган. О, за долгие годы я превратил эту историю в легенду. Каждый раз, когда какой-нибудь журналист печатал ее, я превращался в ней в настоящего героя. Тебе бы так! – Он покачал головой. – Я должен был бороться, черт возьми. Я был испуган, понимаешь, по-настоящему испуган. Я просчитал, если я позволю Бенни победить, мои хозяева, наверное, убьют меня. И я знал, что Бенни может превратить меня в лепешку прямо на ринге, если я попытаюсь выиграть – он был во много раз сильнее меня, так что у меня не было никаких шансов… И вот я стоял, испуганный парнишка, и думал, что в любом случае мне либо прострелят башку, либо переломают все кости, а я хотел лишь выбраться с ринга и бежать, спасая свою жизнь. Эту часть истории тебе никто не рассказывал: ни я, ни кто-то другой. Я никогда никому не рассказывал, что чувствуешь в течение двух раундов, когда у тебя треснула челюсть и разбит нос, а на лбу такая рана, что кровь заливает глаза и ты почти не видишь противника. Никто не захочет слушать о том, как я сидел потом под душем и плакал. Хочешь совет? Держи свою правду при себе, и если тебе предлагают эту вшивую медаль, бери ее.

– Я ее не заслужил.

– Я тоже не заслужил победу над Бенни Дефео, идиот. В этом-то вся соль этой истории.

Рэнди кивнул. Марти был прав: он, вероятно, ничего не может сделать с этой медалью, только с улыбкой принять ее и скрыть правду. Правда – это то, что никто не хочет услышать, особенно от человека, которому полагается лишь всех развлекать.

Публика хочет знать правду о войне не больше, чем Робби Вейн – правду о самом себе, с горечью подумал он.

– Ладно, Марти, – сказал он. – Я приму эту медаль. Что еще я должен сделать? – Марти всегда было что-то нужно – он был живым воплощением старинной поговорки о том, что не бывает бесплатной закуски, и даже – бесплатной чашки чая с ромом.

Куик придвинулся ближе.

– Робби Вейн, – шепотом сказал он. – Как у него дела?

Рэнди моментально насторожился.

– Боже мой, Марти, – сказал он, чувствуя, что у него слегка заплетается язык, – откуда мне знать?

– Я думал, вы поддерживаете отношения.

– Ты думаешь, мы любим писать письма? Ты ошибаешься.

Куик улыбнулся своей знаменитой улыбкой, оскалившись как акула, не меняя при этом настороженного выражения глаз.

– Мне кажется, ты мне понравился бы больше, если бы не пил, – сказал Марти по-прежнему улыбаясь. – Уж от тебя-то я не ожидал такого!

– Идет война, Марти. Есть люди, которых приходится бояться гораздо больше тебя, хочешь верь, хочешь нет. Гитлер, например.

– Тебя пугает Гитлер? Тебе надо бояться не Гитлера, приятель. Знаешь в чем твоя проблема? Ты воспринимаешь эту проклятую войну слишком серьезно. Она все равно кончится, рано или поздно, дружище, тогда вновь начнется настоящая жизнь.

Рэнди пожал плечами. Он уже не думал о том времени, когда война кончится. Ему казалось, что она будет продолжаться до тех пор, пока все ее участники не погибнут, а нового пополнения не останется.

Марти опять закурил.

– Почему мы надели форму? – резко спросил он, ткнув зажженным концом сигары в сторону Рэнди.

Рэнди закрыл глаза и задумался. Он не имел ни малейшего представления о том, почему он пошел в армию, а тем более – Марти. Он никогда не верил, что они делают что-то стоящее для победы.

Куик выждал пару секунд, потом сам ответил на свой вопрос.

– Когда война закончится, приятель, именно парни в военной форме встанут у руля. Вот увидишь. Так что ты сделал самое лучшее, что мог, для своей карьеры.

– Моя карьера пошла псу под хвост, Марти. Пока я здесь, в военной форме, этого никто не замечает, но это факт. Я уже больше не могу быть смешным.

– Чушь собачья! Ты просто расстроен, вот и все. Поверь слову друга.

– Друга? Почему у меня такое чувство, что этот друг хочет заставить меня сделать что-то, чего я не хочу делать?

– Я хочу тебе добра, Рэнди, – сказал Куик как можно искреннее. – Боже, сколько лет мы дружим? Двадцать?

– Двадцать лет на троне, – произнес Рэнди со сдержанной чисто английской интонацией. Свернув салфетку, он положил ее себе на голову, сложил руки на коленях, оттопырил нижнюю губу и изобразил королеву Викторию.

– Прекрати! – Марти всегда начинал нервничать при малейшем намеке на гомосексуальные наклонности Рэнди. Жеманно отставленная рука, сюсюкающий голос, сомнительные двусмысленности, даже в шутку, всегда раздражали его. Однажды, чтобы собрать денег на детский приют в Лос-Анджелесе, Рэнди, Гари Грант и Рэндольф Скотт согласились выйти на сцену, одетыми в старомодные детские платьица, белые парики и кружевные чепчики. Идея заключалась в том, что Скотт и Грант провезут Рэнди в коляске, и все трое споют детскую песенку. Марти, который участвовал в этом мероприятии в качестве продюсера, активно выступал против этого номера, но проиграл, потому что Гари Грант был слишком большой знаменитостью, чтобы на него можно было подействовать привычными Куику методами. Все в Голливуде считали, что это было безумно смешно (хотя Рэнди должен был признать, что кое-кто хитро подмигивал при виде трех самых известных закоренелых педерастов, собравшихся на сцене в кружевных платьицах и белых париках), но Марти был так зол из-за этого, что они не разговаривали почти полгода.

– Послушай, – сказал Рэнди, снимая с головы салфетку, – я просто хочу знать, что происходит. Ты же проделал весь этот путь в дождь не для того, чтобы покормить меня настоящим обедом.

Куик посмотрел в окно на застывшие под дождем деревья. Он был печален.

– Что самое важное в жизни? – спросил он.

– Если ты собираешься сказать «дружба», я сдаюсь.

– Возвращать долги, если ты кому-то задолжал, верно? Это самая важная вещь!

– Марти! И это говоришь ты? Ты же всю жизнь скрывался от уплаты долгов.

– Да, но никто еще не скрывался от меня. Образ жизни Куика представлял собой улицу с односторонним движением, по которой весь транспорт двигался в том направлении, куда этого хотел он. Время от времени Рэнди спрашивал себя, почему он продолжает дружить с таким человеком, но ответ был ему давно известен: много лет назад Куик был его единственным другом, единственным человеком, который помог ему – более того, он был единственным, кто не только знал его секрет, но и сотни раз выручал его из беды. Когда возникали неприятности, настоящие неприятности, о которых Рэнди не хотел говорить ни Натали, ни ее отцу, он всегда шел сначала к Марти. У Марти, по крайней мере, было одно достоинство – его нелегко было чем-то шокировать. К тому же, благодаря Марти, Рэнди мало-помалу вложил свои сбережения в недвижимость, апельсиновые плантации, химчистки, автостоянки за пределами большого Лос-Анджелеса – бизнес далеко не шикарный, но приносящий доход.

– И кто же посмел обмануть тебя, Марти? – спросил он.

– Твой друг Робби.

– Каким образом?

– Что это с тобой? Я дал ему четыреста тысяч долларов, черт возьми. За «Дон Кихота», забыл? Я предложил ему заплатить его долги, и я это сделал. Ты же был при этом.

– Помню, на вечеринке. – Рэнди закрыл глаза. Это был самый счастливый момент в его жизни, тот вечер когда они сидели с Робби рядом в полутемной гостиной – несмотря на то, что он был испорчен попыткой Фелисии совершить самоубийство… – Я предупреждал его не ввязываться в это дело, – сказал он.

– Ну, он не послушался тебя.

– Какого черта, Марти. Из этой затеи ничего не получится. Забудь об этом. Робби постепенно расплатится с тобой. Позволь ему это сделать.

– Получится. Могу поспорить. Я сделаю этот фильм, и ты будешь в нем участвовать. И Робби. И Лисия. – Он усмехнулся. – Это будет первая большая послевоенная картина, Рэнди, и я воспользуюсь ею, чтобы получить студию, как я и планировал. И тогда я съем живьем этих чертовых зомби из Голливуда! Они еще не догадываются, что свалит их. Будущее за телевидением, Рэнди! Старички вроде Мейера, Голдвина, Кона продолжают бороться с ним, но они проиграют. Понимаешь, между мной и ими разница в том, что я – шоумен! Я ставлю шоу, и мне плевать, как публика смотрит его, лишь бы она платила денежки, верно? Нет такого закона, в котором говорилось бы, что зрители всегда должны сидеть в кинотеатре – они могут оставаться дома и смотреть кино у себя в гостиной, прав я или нет?

Рэнди налил себе в чай еще немного рома.

– Прав, – сказал он. Ни один человек, которому было дорого собственное спокойствие, никогда не сказал бы, что Марти не прав. – Марти, – поинтересовался он, – если ты собираешься заниматься телевидением, зачем тебе делать фильм для большого экрана? Поезжай домой, собирай свою команду, заключай с ними контракты, вкладывай деньги и начинай работу с Сарноффом[96] и Пейли.[97] Забудь о кино.

Энтузиазм Куика несколько поубавился.

– Не могу, – тихо сказал он. – Помимо того, что я дал Робби и уже заплатил за сценарий, я задолжал еще примерно миллион. Я должен показать, что я могу сделать за миллион, понимаешь? Это вопрос… – он поискал подходящее слово, – доверия.

– Откуда этот миллион? Куик пожал плечами.

– Немного оттуда, немного отсюда… ну ты знаешь, как это бывает.

Рэнди все понял.

– Не от тех ли парней, которые любят спагетти и открывают казино? Старые друзья по работе в ночном клубе?

– Вроде того, – смущенно сказал Куик.

– И они хотят увидеть, куда пошли их денежки, верно?

Куик мрачно кивнул.

– Что-нибудь большое, шикарное, со знаменитыми актерами?

– Да, что-то вроде этого.

– И как я догадываюсь, в Чикаго и Нью-Йорке отсутствие новостей не считается хорошими новостями, верно? Они привыкли получать свои деньги назад без промедления – жокей пришпоривает лошадь, как от него требуют, или ему ломают руки, так что потом он уже вообще не сможет сесть в седло, я прав?

– Может быть.

– Ты, должно быть, был не в своем уме, если пошел к своим друзьям-гангстерам за деньгами.

– Ты думаешь, я должен был пойти в какой-нибудь чертов банк? И что им сказать? Дайте мне миллион баксов, чтобы я мог заплатить долги Робби Вейна после его неудачных гастролей и связать обязательством его и его сумасшедшую жену сниматься в большом фильме, на который потребуется еще десять, может быть, двенадцать миллионов?… Бывают моменты, Рэнди, когда надо рискнуть, ты же знаешь.

– И ты рискнул, друг мой. Ты держал их деньги почти два года? Они, наверное, уже давно заказали бетон, чтобы забетонировать им твои ноги, прежде чем утопить тебя в озере Мичиган.

– Это не смешно.

Рэнди знал, что Марти Куика трудно испугать, но сейчас он видел в его глазах испуг.

– Я просто хотел тебе напомнить ситуацию, – сказал Рэнди. – Я знаю, что в этом нет ничего смешного. Так что тебе нужно от меня, Марти? Расскажи мне об этом, но только осторожно. Теперь когда ты избавил меня от Паттона, меня ждут с выступлениями по всей Англии.

– Мне нужно от тебя одно большое одолжение и одно маленькое.

– Что за большое одолжение?

– О нем я пока не скажу тебе. А маленькое вот: допивай свой чай, надевай фуражку и пойдем со мной.

– Куда? Я должен вернуться через час. Фрухтер ждет меня, чтобы опять запереть в камеру.

– Забудь Фрухтера. Я раздобыл тебе увольнительную на вечер, – сказал Марти, к которому вернулось хорошее настроение.

Он зажег сигару, бросил хрустящую банкноту на стол, свистнул, чтобы предупредить Сильвию, что он возвращается.

– Ты и я, мой друг – мы идем в театр!

Сцена пятнадцатая

Вейн шагнул в темноту. Обычно он медлил перед выходом, но сейчас он прямо пошел на неосвещенную сцену; его меч тихо звякнул в ножнах, когда он остановился и занял свое место позади трона, пристально глядя на огнестойкую подкладку занавеса, за которым был слышен затихающий гул в зале, где медленно гас свет.

Все было так, как задумал Вейн, как он с самого начала запланировал – Ричард один на сцене в темноте, один наедине со своими мыслями. Он никогда еще не чувствовал себя таким сильным, таким уверенным в себе.

Он услышал, как занавес начал подниматься, и устремил взгляд вперед, терпеливо выжидая. Вспыхнул малый прожектор, и публика вдруг поняла, что Вейн уже стоит какое-то время на сцене – тень во мраке – и наблюдает за ними. Он превратился в Любопытного Тома[98] и застал их врасплох в тот момент, когда они поправляли одежду, обмахивались программками, откашливались. Он услышал шепот, сдавленные возгласы удивления, потом на сцену упал луч главного прожектора, создав большое пятно света, и сгорбив плечи, Вейн хромая медленно вышел из-за трона, нежно провел изуродованной рукой по его резному дереву, как мужчина мог бы ласкать женщину или гладить любимого коня, и улыбнулся бесстыдной, порочной улыбкой, как бы приглашая публику разделить с ним момент его тайного удовольствия. Он приложил палец к губам, призывая хранить его секрет, и наконец вышел вперед на ярко освещенную сцену, злобно усмехаясь.

Как правило, он не смотрел на лица перед собой. Как альпинист боится смотреть вниз, так и он боялся узнать среди публики знакомое лицо, но сегодня он был настолько силен, что окинув взглядом первые ряды зала и найдя Фелисию, нахально подмигнул ей. Все это соответствовало роли – Ричард был, прежде всего, политиком, умевшим искусно расположить к себе своих слушателей и столь же искусно убивать своих врагов. Он не задумываясь подмигнул бы хорошенькой девушке в толпе.

Публика ждала, что он заговорит. Вместо этого он просто молча смотрел в зал.

Затем за сценой раздались звуки труб и барабанов, что было для него сигналом, и сделав один шаг вперед к рампе, но не снимая руки с трона, будто он не мог с ним расстаться, он начал говорить.

– «Здесь нынче солнца Йорка злую зиму…», – прошипел он, чувствуя, что ему наконец удалось избавиться от влияния голоса Филипа – Вейн произнес эти строчки четким, несколько высокопарным, наставительным тоном учителя, читающего лекцию ученикам. Фактически, это был голос его отца, удивительно подходивший для Ричарда, человека жестокого в более широком смысле этого слова, но имевшего такую же слабость педантичного наставника все объяснять и всех поучать.

– «…Но я не создан для забав любовных», – продолжал он, резко вскинув голову, будто уже предвкушал свою любовную сцену с оплакивающей мужа принцессой Анной. Он опять взглянул в зал. И только он набрал в легкие воздуха, чтобы произнести следующую строчку, как увидел в трех рядах дальше от Фелисии, у прохода, две знакомые фигуры в военной форме, и впервые за этот вечер ощутил на спине холодный, липкий пот страха.

Фелисия затаила дыхание. На одно мгновение ей показалось, что Робби, не успев произнести и половины своего вступительного монолога, теряет контроль над собой. Он стоял неподвижно, «обливаясь потом», как он бы сказал, устремив безумный, невидящий взгляд в зал, побледнев так, что это было заметно даже под гримом.

Охвативший его ужас был так силен, что он перестал хромать, и Фелисия подумала, не заболел ли он. Но он ведь слишком молод, чтобы у него мог случиться сердечный приступ или удар? – со страхом подумала она. Однако у него был такой вид, будто в следующий момент он упадет на пол без чувств. Она ощутила, как по ее телу пробежала волна тревоги за него, физически ощутила это беспокойство, ударившее ее как тяжелая взрывная волна.

«Я люблю его, – Сказала она себе. – Господи, не дай ему умереть», – беззвучно взмолилась она, хотя и не верила в силу молитв. Как будто в сцене из фильма, она представила себе, как Робби падает, увидела, как она сама вскакивает с места, бросается к рампе, карабкается на сцену и опускается рядом с ним на пол и кладет его голову себе на колени… У нее иногда возникали фантастические видения, настолько четкие и почти осязаемые, что они казались реальнее самой жизни. Это – как все они – казалось, продолжалось целую вечность, но на самом деле оно длилось одно мгновение, которого Робби хватило, чтобы перевести дух и продолжить свой монолог.

– «Для нежного гляденья в зеркала», – сказал он, чуть запнувшись на слове «нежного», потом как будто ничего не случилось, окончательно вошел в роль: его хромота вернулась, щеки и губы опять стали привычного цвета, в глазах появилось удивительное сочетание неистовой силы духа и смертельной угрозы, что было воплощением его концепции Ричарда.

Весь эпизод, подумала Фелисия, занял не более секунды, и никто кроме нее, ни Гай, ни Филип, сидевшие рядом с ней, кажется, не заметил ничего необычного. Она облегченно вздохнула, радуясь, что катастрофы не произошло, и спокойно продолжала следить за игрой Робби.

В ней было нечто такое, от чего она начала волноваться даже больше, чем в момент краткой неуверенности Робби. В своем актерском мастерстве он достиг таких высот, каких ей не приходилось видеть прежде. Она почувствовала, как в зале нарастает возбуждение. На лице Чагрина появилось выражение человека, ставшего свидетелем чуда, а Дарлинг, который во время спектакля обычно ерзал на стуле, сидел как вкопанный, увлеченный игрой.

Такую игру нельзя было сравнить ни с игрой Филипа, ни Тоби, ни даже с тем, что рассказывали об игре сэра Генри Ирвинга. Ни он, ни даже Гаррик – Фелисия была уверена в этом – не держали зал в таком напряжении, как Робби сегодня. Его порочный, злорадный Ричард, делящийся своими секретами с публикой, будто они были сообщниками, ничего ни у кого не заимствовал – это было его собственное творение: Ричард – одновременно отталкивающий и непристойно привлекательный.

Это было очень смелое решение, и Фелисия впервые увидела, что Робби сумел найти в себе такие качества – или недостатки – которые сделали Ричарда таким запоминающимся. Самым лучшим в его герое оказались те качества, которые существовали в самом Робби, но в другой, менее резкой форме. Родись он негодяем, он был бы именно таким! Но за этим скрывалось нечто большее, решила она, следя за развитием событий в той сцене, где он с радостью отправлял своего брата Кларенса в башню и на смерть. Те, кто не знал Робби настолько хорошо, как она, могли прийти к выводу, что он просто с удовольствием делает свое дело, но Фелисия поняла то, что критики вряд ли поймут: где-то в самой глубине своего существа Робби нашел силы вдохнуть жизнь в Ричарда, человека, который был только абстракцией, словами на бумаге. Каким бы схематичным и сделанным на скорую руку ни был шекспировский Ричард, Робби слился с ним в единое целое, чего никогда не делал ни один актер.

Она почувствовала острую зависть – она всегда верила, что они были равными партнерами, но сейчас Робби, без сомнения, сделал гигантский шаг вперед и обогнал ее, и добился этого без ее помощи, фактически, исключив ее из этого процесса, как будто хотел доказать самому себе, что он в ней не нуждается.

Она внимательно следила, как он играл любовную сцену с Анной, и слишком поздно поняла, что ей не следовало отказываться от этой роли под предлогом того, что она была слишком незначительной. Джейн Ратленд, одна из маленьких «протеже» Рекса Помфрета, дерзкая обольстительница, которой удавалось демонстрировать свою пышную грудь всякий раз, когда она склонялась в молитве, изо всех сил старалась привлечь внимание публики, и Робби тоже.

Думая сейчас об их с Робби сексуальной жизни, Фелисия должна была признать, что они стали более активно заниматься любовью, несмотря на физическую усталость Робби (не говоря уже о ее собственной) – хотя Робби стал несколько другим, более агрессивным, более ценящим удовольствие, а иногда даже немного грубым в постели. Казалось, что он непременно хотел вызвать у нее ответную реакцию, привести ее в возбуждение. Он срывал с нее одежду, заставлял принимать позы, к которым они не прибегали с тех давних, головокружительных дней их любви, не отпускал ее до тех пор, пока она сама не оказывалась непроизвольно вовлеченной в этот водоворот, пораженная как своей реакцией, так и силой его страсти.

Она всегда любила заниматься любовью при приглушенном свете – видеть лицо любовника было частью ее наслаждения, и Робби, актер до мозга костей, никогда не возражал – но теперь он настаивал на полной темноте. И при виде его лица, сверкающих глаз, губ, кривящихся в жесткой улыбке, и странно отчужденного выражения, которое появлялось у него даже в самые интимные моменты, она сама стала стремиться выключить свет в спальне.

Фелисия догадывалась, что дело было не в том, что Робби не хотел видеть се, а в более скрытой его потребности не быть увиденным самому, будто он стал калекой, уродом. Теперь она поняла, что это было поведение Ричарда Глостера, который наверняка старался как можно чаще прятаться в темноту…

Филип посоветовал Робби полюбить своего героя. И он, кажется, преуспел в этом, и влюбился к тому же в самого отвратительного персонажа во всей английской драматургии!

Только сейчас Фелисия поняла – с опозданием на месяцы, годы – что в Голливуде Робби начал говорить как Рэнди Брукс, водить машину как он, держа руль одной рукой, ходить как Брукс: плечи ссутулены, руки опущены, будто он ждал, что ему в любой момент может потребоваться защищаться от публики. Своим сломанным носом Рэнди Брукс был обязан разгневанному хозяину бара, который решил, что Рэнди высмеивает его жену, и с тех пор он подходил к микрофону на сцене и к большинству людей в обыденной жизни, будто ожидал от них удара.

Как она не замечала этого раньше! А сейчас она видела человека, влюбленного в Ричарда, увлеченного им, наслаждающегося его двуличностью и язвительностью, порабощенного им. Для Робби всегда было непросто полюбить кого-то, но сейчас он обнаружил в себе эту способность и обратил свою любовь на горбатого короля с такой силой, что теперь публика следила за ним, затаив дыхание.

Фелисия почувствовала, как рука Филипа сжала ее руку; его длинные «артистические» пальцы, такие непохожие на пальцы Робби, вцепились в нее, как будто Филип был испуган. Он тоже понимал, что он сейчас видел: видел, как прямо у него на глазах исчезает его шанс быть названным величайшим актером своего времени. Фелисия почувствовала, как слезы заструились у нее по щекам: слезы радости за Робби, слезы собственного отчаяния. Робби был на сцене: сгорбившийся в углу, полускрытый тенью Ричард, его походка и хитрая усмешка напомнили ей Рэнди Брукса, хотя его лицо было копией Марти Куика – злое, угрожающее, и все же чем-то привлекательное – когда он отдавал приказ убить своего брата Кларенса.

– «Дурак льет слезы; если ж вам придется заплакать, то посыплются каменья, – прошептал он, хищно усмехаясь. – Вы нравитесь мне, молодцы. За дело! Идите же скорей».

Он отпустил их небрежным движением руки, хитро улыбнулся публике и подмигнул, потом, хромая, медленно пересек сцену, и перед тем, как скрыться за кулисами, оглянулся и посмотрел в зал, будто искал там кого-то. Фелисия ждала, что он посмотрит на нее, но вместо этого его взгляд устремился на кого-то, кто сидел позади нее. Он смотрел в ту сторону так пристально, что она не могла не удивиться, кто же привлек его внимание.

Он чуть помедлил, едва заметно улыбнулся, будто хотел сказать: «Я же тебе говорил», с выражением одновременно вороватым и победным.

Публика разразилась аплодисментами, будто занавес уже опустился, хотя убийцы до конца акта должны были еще разделаться с Кларенсом. Робби держал зал в таком напряжении, что остальных исполнителей можно было просто убрать со сцены. Аплодисменты все не смолкали, отдаваясь в ушах Фелисии с такой силой, что причиняли ей почти физическую боль, а двое убийц на сцене беспомощно стояли, ожидая, когда наступит тишина, и они смогут закончить свое черное дело.

Фелисия оглянулась назад и в ужасе вздрогнула. Через три ряда от нее у прохода сидели двое мужчин в форме армии США: один был с погонами офицера, а другой был в полевой форме американского солдата, и они оба изо всех сил аплодировали Робби.

Даже в темноте невозможно было не заметить, что лицо офицера поразительно походило на Ричарда, каким его изобразил Робби.

Но не появление Марти Куика заставило Фелисию задрожать. Рядом с ним с выражением благоговейного страха на лице, с рыжими вьющимися, как прежде, волосами, сидел Рэнди Брукс.

Боясь задержаться хоть на минуту, она пробралась к проходу и под покровом темноты выбежала из зала, оставив Филипа и Гая недоуменно смотреть ей вслед.

– Я никогда не видел ничего подобного, – дрогнувшим голосом сказал Брукс, все еще продолжая дрожать после сцены смерти Ричарда. Никогда в жизни он не видел ничего более жуткого ни на сцене, ни в кино. Каким-то образом Робби научился старому трюку фокусников, когда ты видишь, как меч входит в тело жертвы, и его острие, покрытое кровью, появляется с противоположной стороны. Как все хорошие трюки, он был сопряжен с риском, к тому же фокусникам не приходилось выполнять его в пылу сценического сражения. Рэнди видел этот фокус сотни раз на эстраде, но все равно непроизвольно вскрикнул от страха и зажал рот рукой, когда увидел, как меч вошел в грудь Робби, а его острие, пробив доспехи на спине, появилось снаружи, и кровь брызнула на сцену.

Робби закатил глаза, рот у него открылся, рука вцепилась в клинок, будто его жизнь зависела от того, сможет ли он вытащить меч из раны, потом он издал крик, не страха или боли, а крик мучительного разочарования, крик глубокой, искренней тоски.

Надломленный, как мученик, он упал на колени, слабо дергая меч, а кровь струилась у него между пальцами, потом он невидящим взглядом посмотрел на публику, и отвратительная усмешка появилась у него на губах, будто он хотел сказать: «Ричард убил бы вас всех, если бы мог!», и, упав вперед, сполз по наклону сцены, гремя доспехами, прямо к рампе; его торс и голова свесились со сцены, а корона, свалившись с головы, со звоном покатилась в оркестровую яму.

Рэнди до крови закусил губы. Даже Марти был поражен ужасом.

Его обычно красное лицо было бледно как мел. Рэнди показалось, что он может потерять сознание.

– Ты в порядке? – спросил он, повышая голос над громом аплодисментов.

Марти кивнул.

– В порядке, – ответил он, хотя по его виду этого было нельзя сказать.

Он продолжал молчать, пока они шли за кулисы и поднимались по узкой металлической лестнице в гримуборную Вейна, путь к которой загораживала целая толпа поклонников. Настроение было праздничное, хотя и несколько благоговейно подавленное, как будто каждый ощущал, что прикоснулся к чему-то великому, стал свидетелем момента в истории театра, о котором будут помнить всегда.

Марти постоял немного в конце толпы, которая заполняла коридор, будто хотел перевести дух. Он прислонился к железным перилам лестницы и посмотрел вниз, на сцену, словно то, что он видел там, по-прежнему преследовало его.

– Я никогда в жизни такого не видел, – тихо сказал он.

– Я тоже.

– Он величайший в мире актер.

– Возможно.

– Никаких «возможно». Это факт. Никаких сомнений. И он принадлежит мне.

– Как ты это себе представляешь, Марти?

– Он должен мне четыреста тысяч долларов, верно? Он должен будет сделать то, что я ему скажу, либо вернуть деньги, верно?

– Может быть, Робби посмотрит на это несколько иначе. Он уже не тот парень, что играл Ромео. Он не позволит, чтобы им помыкали, как раньше, – сказал Брукс. – Я уверен – больше не позволит.

Куик, все еще находясь под впечатлением увиденного, кажется, не спешил заходить в гримерную.

– Я никогда не видел, чтобы кого-то вот так закалывали на сцене, – сказал он. – Честно скажу, у меня душа ушла в пятки от страха.

– Это всего лишь трюк, Марти. Ты же видел, как его делают фокусники.

– Меня испугало его лицо, а не трюк. Забавно, но, знаешь, каждому снятся кошмары о смерти. Но что по-настоящему странно, так это то, что меня во сне всегда терзает страх быть заколотым.

– Мне кажется, мало кому понравилась бы идея быть заколотым, Марти.

– Однажды в Кони-Айленде я видел, как в драке закололи ножом одного парня; мне тогда было четырнадцать лет. Я помню, как я подумал тогда: «Боже, я не хочу умереть такой смертью!» Я навсегда это запомнил.

– Вероятность того, что ты погибнешь от ножа, Марти, один шанс из тысячи.

– Если мне суждено умереть, я хотел бы умереть в постели с девчонкой. – Он тряхнул головой как боксер, приходящий в себя после удара. – Боже, я не знаю, что на меня нашло сегодня. – Он вынул сигару, откусил кончик и закурил. – Пойдем к Робби.

Он беспардонно начал проталкиваться сквозь толпу, раздвигая всех локтями и наступая людям на ноги, пока не пробрался в комнату. Рэнди шел за ним следом. Вейн сидел у стола с бокалом шампанского в руке и озабоченным выражением на лице, которое было заметно даже под наполовину снятым гримом. Время от времени он поглядывал на дверь, будто ждал кого-то.

Рэнди и Марти Куик стояли как раз за первым рядом его поклонников, и когда Робби взглянул в их сторону, Рэнди понял, что кого бы Робби ни ждал с таким напряженным беспокойством, это был не он.

Может быть, Лисию, подумал он. Он не видел ее среди зрителей – он внимательно разглядывал публику в антрактах, – не было ее и сейчас. Была ли Фелисия, или кто-то другой тем человеком, чье отсутствие так расстраивало Робби? Рэнди по-прежнему хотел, что этим человеком был он, как он мечтал об этом в Беверли-Хиллз целую вечность тому назад.

Он проклинал себя за то, что позволил Марти затащить себя сюда. Как бы болезненно ни было расставание с Робби, как бы ни было трудно находиться с ним в одной стране, где их разделяло не такое уж большое расстояние, Рэнди заставлял себя держаться подальше от Вейна и даже не писать ему. Со стороны он наблюдал за жизнью Робби с таким повышенным интересом, что даже ему самому это казалось неестественным, но он ничего не мог с собой поделать. Это было настоящее наваждение, заставившее его разыскать портного Робби и заказать у него точно такой же костюм, и купить у «Герберта Джонсона» одну из фирменных шляп Вейна. Приезжая в Лондон на побывку, Рэнди часто одевался точно как Робби – лихо сдвинутая на ухо шляпа, двубортный костюм, замшевые туфли, наброшенное на плечи пальто – сходство усиливалось еще тем, что они были примерно одного роста и одинаковой комплекции. Он научился подражать походке Робби, его привычке засовывать руки в карманы пиджака, так что видны были только большие пальцы, его прямой постановке корпуса, почти военной выправке, появившейся, без сомнения, в результате строгого воспитания в детстве и последующей учебы в театральном колледже, где он учился играть героев и генералов. Рэнди так искусно подражал Робби, что время от времени – в темноте, во всяком случае – люди действительно принимали его за Робби, но он по-прежнему продолжал это делать, будто единственный способ быть ближе к человеку, которого он любил, заключался в том, чтобы внешне походить на него. Их жизни соприкоснулись лишь на краткий миг, но цена этого мига была ужасна.

За два года после встречи с Робби, он не сделал ни одного фильма – он никак не мог выбрать себе сценарий или какую-нибудь идею, – и не случись войне предоставить ему возможность заняться другим, скоро люди начали бы говорить о нем как о бывшей кинозвезде.

Он бесшабашно улыбнулся, чувствуя, что люди смотрят на него и шепчут друг другу: «Это случайно не Рэнди Брукс?» Даже Гай Дарлинг, Тоби Иден и Филип Чагрин с любопытством и легкой завистью смотрели на него. В конце концов он был голливудской звездой, знаменитым актером, каким ни один из них, даже Робби, никогда не станет.

– Я пришел посмотреть на тебя, – произнес он. – Только ты один знаешь, как заставить публику смеяться.

Робби на мгновение замер, озабоченное выражение не исчезло с его лица – потом запрокинул голову и расхохотался.

– Давненько же мы не виделись, – сказал он, приходя в себя. – Я видел тебя в зале. Чуть не забыл свои слова, так я был удивлен.

Рэнди подошел поближе к столу и прислонился плечом к стене. Даже с остатками грима на лице Робби был таким же молодым и обаятельным как всегда, с лукавым блеском глаз, ямочкой на мужественном подбородке и почти девичьим изгибом губ. Его брови были черными и густыми, сросшимися на переносице, что было для Рэнди непривычным в его внешности, потому что в Голливуде от Вейна требовали, чтобы он выщипывал и подбривал их. Но настоящая перемена была в другом. Робби нисколько не постарел, но его лицо, казалось, обрело большую твердость. В нем появилась строгость, которая могла быть только результатом пережитых волнений из-за болезни Фелисии, и сила, которая происходила от обретенной наконец способности заставить свой гений работать на себя.

Робби достиг больших успехов, тогда как Рэнди продолжал ездить по Англии, выступая перед солдатами, которые годились ему в сыновья, все с теми же старыми шутками, ставшими популярными еще двадцать лет назад, когда он произносил их три-четыре раза за вечер.

– Ты был великолепен, – тихо сказал он. – Я с самого начала говорил, что ты – гений, и я был прав.

Робби посмотрел прямо в глаза Рэнди, выражение его лица осталось серьезным, строгим, даже немного пугающим, и кивнул.

– Тебе понравился Ричард? – властным тоном спросил он.

От этого тона у Рэнди по спине побежали мурашки. У него невольно возник вопрос, что думала Фелисия по поводу триумфа Робби – и где она сама.

– Как Лисия? – спросил он. Робби быстро взглянул на дверь.

– Она в отличной форме, – ответил он, уклончиво и одновременно малоубедительно. – Лучше не бывает.

– Я рад. Но ее нет сегодня здесь?

– Она… э… неважно почувствовала себя. Небольшая простуда. Она рано ушла домой.

Рэнди сразу же почувствовал, что здесь кроется что-то более серьезное, чем естественная неловкость Робби от их неожиданной встречи спустя почти два года. У него резко испортилось настроение – он опять пожалел, что пришел сюда.

– Я бы хотел о многом поговорить с тобой, Робби, – мягко произнес он. – Может быть, встретимся как-нибудь на днях?

На лице Робби появилось настороженное выражение.

– Как-нибудь непременно встретимся, – почти шепотом неохотно ответил он.

Все в порядке, Робби! – хотел сказать Рэнди. – Я лишь хочу поговорить с тобой о прошлом, о том, что стало со мной, о тебе – но он не знал как сказать это здесь, в заполненной людьми комнате, и прежде чем он хотя бы попытался это сделать, Марти Куик протиснулся сквозь толпу и встал прямо перед Робби.

– Робби, дружище, ты был неподражаем! – закричал он, как будто Робби умирал от желания услышать его мнение. Неизвестно откуда он достал бутылку шампанского и бокал. Красивым жестом он наполнил бокал Робби, потом налил себе. – За наше будущее, – сказал он и чокнулся с Робби.

Лицо у Робби стало холодным, немного высокомерным, почти как у Ричарда, когда Бэкингем попросил у него графство, которое он обещал.

– Конечно, за будущее, – сдержанно улыбнувшись, сказал Робби. – За твое, мое, Рэнди. Чтобы мы все были счастливы и удачливы. Каждый по-своему, конечно, своим собственным образом.

Марти задумчиво отхлебнул шампанского.

– Я имел в виду общее будущее для нас всех.

Робби пожал плечами.

– Мне кажется, тебе надо думать иначе, старина.

– Мы же будем вместе делать фильм. Или ты забыл?

Робби засмеялся.

– Это было целую вечность тому назад.

– Ну и что же? Сделка есть сделка.

– Не волнуйся. Ты получишь свои деньги назад, Марти. Через некоторое время, но я верну тебе все сполна – хотя большую часть из них ты сначала заработал на нас же, мне кажется.

– Мне нужны не деньги.

– Ты хочешь получить свой кусок плоти? – Лицо Робби окаменело. – Здесь не место вести эту дискуссию, Марти. У меня может не появиться желания сниматься еще много лет. А когда возникнет, я думаю, это будет одна из шекспировских пьес, а не голливудская грандиозная постановка с эпизодическими ролями для всех звезд, которых ты сумеешь заполучить, и девицами, танцующими непристойные танцы в чем мать родила… Нет-нет, мой дорогой друг, я не хочу тебя обидеть, я просто стараюсь тебе объяснить, что у меня нет желания возвращаться к тому, что я делал в Голливуде, ни ради тебя, ни ради кого-либо другого. А теперь, если не возражаешь, мне надо переодеться. Фелисия ждет меня дома.

Глаза Марти хитро сверкнули.

– Странно, что она дома в день премьеры. У нее все о'кей?

– У нее все хорошо.

– Передай ей привет от меня. Я еще появлюсь.

– В любое время.

– Скоро, – сказал Марти. – Очень скоро.

Рэнди посмотрел в лицо Робби. Одними губами он попытался предупредить его: «Будь осторожен», но по глазам Робби понял, что тот и сам понимает это.

– Для чего было все это? – спросил Рэнди, откидываясь на спинку сиденья и снимая галстук.

Он потер шею, сначала тихонько, потом сильнее – он сомневался, что его кожа когда-нибудь привыкнет с армейским рубашкам.

– Просто разведка. Надо было дать понять великому Робби Вейну, что мы здесь. – Куик наклонился вперед. – Сильвия, детка, нам надо кое о чем поговорить, – сказал он и поднял стеклянную перегородку. – То, чего она не знает, она не сможет разболтать. Послушай, я не рассчитывая, что Робби спросит, когда же мы наконец начнем снимать. Я оказал ему услугу, значит он мне кое-что должен – это естественно. В конце концов, он актер. Я просто хотел, чтобы он знал, что я не забыл о нашей сделке, даже если он забыл об этом. Остальное – вопрос времени.

– Времени? Твоя идея осуществится, когда рак на горе свистнет.

– Ты ошибаешься. Я основательно подготовился. Я всегда так делаю, Рэнди – не забывай об этом. Робби заплатил почти сто тысяч фунтов за аренду театра, он собирается жениться на Лисии – самая глупая затея из всех – к тому же ходят разговоры, что он получит рыцарское звание. Вот и скажи мне: нужны ему неприятности – финансовые или какие-то другие?

Рэнди с подозрением посмотрел на Куика.

– Что значит «другие», Марти?

Марти равнодушно махнул рукой.

– Как будто ты не знаешь, – подмигнув, сказал он.

У Рэнди от страха расширились глаза.

– Ты шутишь! – воскликнул он.

– Послушай, что ты испугался. Ты же знаешь, что произошло. И он знает об этом. И я тоже знаю.

– Ни черта ты не знаешь!

– Рэнди, мы с тобой знаем друг друга – сколько? – лет двадцать, может быть больше. У тебя нет секретов от меня, мой друг. И никогда не было.

– Марти! Ты говоришь о том, чтобы шантажировать Робби тем, чего на самом деле никогда не было, поверь мне. К тому же ты собираешься шантажировать и меня! Что с тобой? Ты сошел с ума? Начнем с того, что у тебя нет никаких доказательств, а если бы и были, неужели ты намерен разрушить две карьеры? Его и мою? Черт, да что карьеры. Две жизни!

Куик отмахнулся от раздраженного Рэнди.

– Успокойся, – сказал он. – Я не собираюсь ничего делать. Просто слегка потяну в нужном направлении. И все. Робби лишь должен знать, что я могу объявить его банкротом, если захочу…

– Ты даже не знаешь, какие законы существуют здесь на это счет.

– А кого это волнует? Что нужно знать? Ты предъявляешь человеку иск, а он не может заплатить – это и есть банкротство, хоть здесь, хоть в любой чертовой стране. Если это его не убедит, тогда я намекну, что у меня есть кое-какие материалы на него, которые он не хотел бы увидеть в газетах.

Он не захочет их увидеть, и король не захочет, особенно материалы на человека, который должен получить рыцарское звание – но главное, Рэнди, старина, Фелисия не захочет их увидеть. И я думаю, Робби сделает все на свете, чтобы Лисия опять не разволновалась, верно? Я не хочу сказать, что я осуждаю его за это. Я бы, наверное, сделал то же самое.

– Я не буду в этом участвовать, Марти. Не рассчитывай на меня.

Куик протянул руку и ущипнул его за щеку. Он хотел сделать ему больно и добился этого.

– Не говори глупостей, – сказал он. – Ты уже сделал что нужно. Зашел к нему за кулисы со мной. Немного поразмыслив, остальное он поймет сам. Он не дурак.

– И ты думаешь, я буду и дальше с тобой?

Куик, прищурившись, задумался.

– Не сразу, нет. Но в конечно итоге будешь. Я не сомневаюсь. – Он показал на окно. – Я не смог достать тебе номер в «Клариджез», – сказал он. – В городе слишком много генералов. Поэтому я снял для тебя хороший номер в «Ритце». Завтра утром Сильвия отвезет тебя в лагерь. С Фрухтером я все уладил, так что не волнуйся.

Сквозь пелену дождя Рэнди видел каменную колоннаду у входа в отель «Ритц» на Пиккадилли, влажной от дождя. В полумраке он различил несколько неясных фигур. Ему не надо было приглядываться, чтобы догадаться, кто это, и что они здесь делают. У него был наметанный глаз на такие вещи – хотя на мгновение ему показалось, что у Марти тоже могло быть это на уме, когда он заказывал ему номер в «Ритце».

– Я не буду в этом участвовать, Марти, – сказал Брукс. – Он всегда был моим другом.

– Эй, мы с тобой тоже друзья, Рэнди. Не забывай об этом. – Это напоминание о дружбе прозвучало как угроза. Он постучал по стеклу, давая Сильвии приказ остановиться недалеко от входа. – Кто спас тебя от тюрьмы? Кто был рядом с тобой, готовый помочь всякий раз, когда возникали проблемы? Помнишь парнишку из Санта-Моники? Как его звали? Это было три года тому назад, верно? Гилберт, кажется, когда ты пригласил его воспользоваться твоим бассейном в жаркий день, решил, что в этом нет ничего дурного, потому что ты – знаменитый актер, потом ты помог ему снять одежду в раздевалке и попросил разрешения поцеловать его член? Сколько ему было? Четырнадцать? Пятнадцать?

– Этот маленький проходимец сказал мне, что ему семнадцать, – возмущенно сказал Рэнди. – Откуда я мог знать?

– Конечно! Я понимаю. Кто беседовал с полицией, кто договаривался с его родителями, кто дал деньги на учебу этому Гилберту? Кто заставил замолчать газеты? Кто сделал так, чтобы Натали ничего не узнала? Я, вот кто. И ты это отлично знаешь, черт возьми.

Рэнди кивнул. Отрицать было бессмысленно. Он мог бы сказать, что этот мальчишка в действительности сам соблазнил его, что этот Гилберт – как там его – давно занимался этим, вероятно, лет с двенадцати, зарабатывая на жизнь тем, что доставлял удовольствие богатым кинозвездам, а потом угрожал пойти в полицию – но было бы напрасной тратой времени изображать себя жертвой, особенно перед Марти, которому на это было совершенно наплевать.

– Я знаю, – сказал он усталым, тусклым голосом. – И я благодарен тебе. Ты же знаешь.

– Лучше если ты всегда будешь благодарным! У меня хорошая память, Рэнди. Был еще парень из Шерман-Оукс, тот, отец которого хотел убить тебя, помнишь? Ради тебя я устроил для старика собственное дело – поставки водопроводных труб, кажется. Если бы не я, ты бы уже давно погиб для шоубизнеса. – Он попыхтел сигарой. – Я только хочу тебе сказать, Рэнди, не доводи меня до крайности, понял? Не становись у меня на пути. Я не прошу тебя участвовать в этом, но не вздумай пойти к Робби, чтобы намекнуть ему о моих планах, или предупредить его. Ты – мой должник, так что даже не помышляй о том, чтобы рассердить меня.

– Меня тошнит от всего этого.

– Ничего, привыкнешь. Пришло время действовать как мужчина, вот и все. Если тебя от этого тошнит, значит, все в порядке. Во всяком случае, посмотри на это с другой стороны, Рэнди. Что я прошу у Робби? Убить Фелисию? Выйти на сцену и похвалить Гитлера? Нет. Я прошу лишь, чтобы он сыграл главную роль в моем фильме, за которую я уже заплатил ему почти полмиллиона баксов и которая, возможно, принесет ему денег больше, чем все пьесы Шекспира. Разве я предлагаю ему играть с какой-нибудь бездарной дурой с большими титьками вроде Вирджинии Глад? Нет. Особым условием сделки оговорено, что его партнершей будет Фелисия, так что они оба должны быть счастливы. И кто еще будет участвовать в картине? Старый друг Робби, Рэнди Брукс – самый любимый и самый талантливый комик Америки! Если он не дурак, он должен ухватиться за этот шанс.

Рэнди срочно нужно было выпить, принять горячую ванну, но прежде всего избавиться от Марти. Его взгляд остановился на группе молодых людей под аркой. Это ему тоже было нужно, если он хочет пережить эту ночь.

– Да, – вздохнув, сказал он, – но проблема в том, что он не хочет этим заниматься, Марти.

Куик постучал по стеклу, и машина подъехала к парадному подъезду, откуда выбежал швейцар в ливрее и цилиндре и, раскрыв зонтик, бросился открывать дверцу.

– Очень жаль, – сказал Марти и пожал Рэнди руку. Куик улыбался, его зубы блестели, темные глаза сияли, будто он услышал отличную шутку; его загорелое лицо было воплощением прекрасного настроения. – Но скажи-ка мне, кому в этом мире удается делать то, что он хочет? Спокойной ночи, приятель. Не волнуйся. Номер оплачен, так что наслаждайся жизнью.

Рэнди вышел из машины, а Сильвия достала из багажника его вещмешок. Он никогда не ездил в Лондон без гражданской одежды – своего «костюма Робби», как он его называл, несмотря на то, что солдатам не разрешалось носить гражданскую одежду. Но кто мог помешать ему, голливудской кинозвезде, делать то, что он хочет? Уж, конечно, не военный полицейский, подумал он, который был бы удивлен, увидев, как рядовой выходит из штабной машины, прощается за руку с полковником, а английский капрал подает его багаж швейцару в цилиндре.

Он вошел в знакомый вестибюль, записался в книге у портье и постоял минуту под сверкающей люстрой: странно противоречивая личность – солдат в поношенной полевой форме и в то же время знаменитый актер, центр всеобщего внимания, с которым обслуга обращалась как с королем. Этот контраст уже больше не удивлял его.

Он заказал чай и бутылку рома в номер, потом направился к парадной двери, чтобы подышать воздухом перед сном. В кармане он нащупал новенькую пятифунтовую банкноту. Он был абсолютно уверен, что за пять фунтов швейцар найдет способ незаметно через черный ход провести «приятеля» в номер мистера Брукса.

Только взглянув в лицо этому человеку, выходя из двери, Рэнди сразу понял, что заплатил слишком много, но это его не волновало.

Сцена шестнадцатая

– Ты могла бы дать мне знать.

– Я не хотела омрачать твой триумф.

– К черту мой «триумф», как ты его называешь! Это была обычная попойка в гримуборной. Я довольно быстро ушел. Филип сказал мне, что решил, будто ты заболела. Он пытался догнать тебя, но ты уже ушла. Он просто с ума сходил от беспокойства. И я тоже ужасно забеспокоился, когда узнал об этом. Как ты добралась домой?

– Пешком.

– Пешком? Ночью? В затемнение?

– Я знаю дорогу наизусть.

Она сочла излишним рассказывать ему, что ее путь домой походил на спуск в преисподнюю. Она не хотела идти пешком, но машину должны были подать только к окончанию спектакля, а такси нигде не было видно – к тому же у нее не было денег. Она побежала вниз по Хеймаркет[99] под холодным дождем, ее туфли тут же промокли, платье прилипло к телу; теплыми были только слезы, струившиеся по ее щекам.

Солдаты свистели ей вслед или пытались задержать, предлагая сигареты, чулки, деньги. На боковых улицах, ведущих к Пиккадилли, проститутки, работавшие в подворотнях – некоторые из них в этот момент действительно занимались своим ремеслом, – сердито кричали на нее. Одна накрашенная женщина в задранной до пояса юбке, прижатая к стене солдатом, который торопился получить удовольствие за свои денежки, швырнула в нее пустой бутылкой с криком: «Убирайся с моей территории, грязная сука!»

Женщины бросали ей вслед оскорбления и насмехались над ней всю дорогу по Пиккадилли, пока она не добралась до Сент-Джеймс-стрит, где проститутки-мужчины, более удачливые, прятались под колоннадой у отеля «Ритц», пользуясь тем, что яркие довоенные фонари заменили здесь тусклыми синими лампами. В полумраке огоньки сигарет освещали лица неисправимых грешников. Здесь было мало американцев, больше английских моряков; были даже представительные пожилые джентльмены в гражданской одежде, в низко надвинутых на глаза шляпах, с высоко поднятыми воротниками пальто, даже выше, чем того требовала холодная, сырая погода. Фелисия остановилась, чтобы перевести дух, прислонившись к каменной колонне, но в этот момент из теплой привратницкой отеля «Ритц» появился швейцар – дородный мужчина с выправкой и манерами полкового старшины, во всем великолепии шелкового цилиндра с золотой кокардой и галуном и темно-зеленой куртки, отделанной золотом, на которой позвякивали медали. Он смахнул капли влаги со своих нафабренных усов и пристально посмотрел на Фелисию своими маленькими, злыми глазками, как у того борова, которого она когда-то видела в свинарнике в Лэнглите.

– Пошла прочь! – рявкнул он. – Тебе здесь нечего делать, красавица.

Странно, но она помнила этого человека с давних времен, когда он рукой в белой перчатке открывал перед ней дверцу «бентли». Тогда это было: «Добрый вечер, мисс Лайл», и он едва решался поднять на нее взгляд. Разозленная, она смело посмотрела ему в глаза.

– Я – Фелисия Лайл, – отрывисто сказала она приказным тоном. – Мне нужно такси.

Он подмигнул, на его лице появилась улыбка, в которой, однако, не было ни капли веселости.

– Конечно, – сказал он, – а я – Робби Вейн. – Он толкнул ее достаточно сильно, так что она могла потерять равновесие на скользком тротуаре. – А теперь проваливай, – приказал он. – Мне надоело прогонять этих «голубых» парней, но я не потерплю, чтобы еще и такие как ты предлагали свои услуги прямо у парадного подъезда. – Он еще раз взглянул на нее, как человек оценивающий лошадь. – Однако, если тебя помыть немного, ты была бы ничего, даже такая тощая…

Дверь у него за спиной открылась, и на пороге появилась пара: женщина в длинном вечернем платье и в мехах и мужчина в военной форме.

– Убирайся, – прошипел швейцар. – Прочь отсюда, быстро. – Он опять толкнул ее, на этот раз сильнее. Ослепленная яростью, Фелисия повернулась к нему и изо всей силы ударила его по щеке. Она увидела, как его лицо покраснело, и приготовилась к ответному удару, но в присутствии постояльцев отеля он не решился ударить женщину. – В следующий раз я сверну тебе шею, – свирепо бросил он, при этом выражение его физиономии и весь его вид напомнили ей приготовившегося к нападению буйвола.

Фелисия видела, что мужчина и женщина с любопытством посмотрели на нее, проходя мимо, пока швейцар пошел искать для них такси.

Она почувствовала полное опустошение, будто эта пощечина начисто лишила ее сил. Ее беспокоило не то, что она ударила этого негодяя – она была готова убить его! – а то, как это все произошло. Она сделала это не задумываясь, не принимая никакого решения, просто инстинктивно.

У себя в Кении ее отец придавал большое значение инстинктам. Однажды Фелисия была с ним в Маре, в один из тех тихих, спокойных дней, когда после полудня жара становилась нестерпимой, и только оглушительное, металлическое жужжание огромных мух было единственным звуком, нарушавшим тишину. Отец удобно расположился на черном валуне, покуривая трубку, и уже приготовился налить чаю из термоса, как вдруг, не колеблясь ни секунды, он вскинул ружье и не целясь сделал всего один выстрел, поразив при этом крупного леопарда в прыжке. Фелисия не видела зверя до тех пор, пока он не упал к ее ногам; его зубы были оскалены, когти царапали землю. Отец не мог объяснить, как он узнал, что леопард был рядом, что он приготовился напасть на них, и у него даже не было желания размышлять об этом.

– Если будешь слишком много думать о таких вещах, в следующий раз у тебя ничего не получится, – только и сказал он. Он снял с леопарда шкуру, а из его когтей заказал себе запонки, которые надевал по праздникам.

Фелисия почувствовала чью-то осторожную руку у себя на плече и увидела, что один из молодых людей, стоявших под колоннадой, плохо различимый в тусклом свете, протягивает ей сигарету.

– Вот, возьми, – сказал он тихим голосом, – покури. – Она с благодарностью взяла сигарету – «Уиллс Вудбайн» судя по резкому вкусу, те, что бедняки покупают поштучно в дешевых табачных лавках. – Ты заблудилась?

Она покачала головой.

– Я знаю дорогу домой.

– А-а, ну тогда хорошо. Но ты промокла. Это пальто очень тонкое – красивое, конечно, но не для такой погоды, как сегодня. Ты простудишься.

– Со мной ничего не случится.

– У меня есть зонтик. Я провожу тебя домой. Она пожала плечами и уступила, больше из потребности в чьей-нибудь компании, чем из страха перед простудой.

– Я давно хотел врезать этому негодяю, но духу не хватало. Проводить тебя домой я, по крайней мере, могу.

– Не возражаю. Буду признательна.

– Где ты живешь?

– На Уилтон-Плейс.

Он удивленно поднял бровь. Трудно было поверить, что этот жалкий, худой, бледный парень может вызывать в ком-то сексуальные желания. В своем выцветшем синем костюме и стоптанных ботинках, он мог быть – и возможно, действительно был – банковским служащим, потерявшим работу.

– Ты там живешь? – удивленно переспросил он.

– Я живу у своего друга, – быстро нашлась она.

– Понимаю. Тебе повезло. Мы все мечтаем о друге с хорошей квартирой. Знаешь, я засмеялся, когда ты сказала швейцару, что ты – Фелисия Лайл. Чертовски забавно! Но ты в самом деле здорово на нее похожа. Тебе кто-нибудь уже говорил об этом?

Фелисия рассмеялась.

– Много раз.

– Нет, я серьезно. Фелисия Лайл – одна из моих любимых актрис.

– Моя тоже.

– Я вообще люблю театр. У меня был друг, – он помедлил, – тоже знаменитый актер. Должно быть, это замечательно быть звездой как Фелисия Лайл, как ты думаешь?

– Наверное. Но я думаю, у нее тоже бывают неприятности.

– Не верь этому, дорогуша! Живет в тепле, купается в деньгах, замужем за Робби Вейном…

– Они еще не женаты.

– Правда? А я думал, они женаты… Ты живешь здесь?

– Как раз за углом.

– Понятно, – произнес он, переминаясь с ноги на ногу. Она догадалась, что он, вероятно, рассчитывал, что она пригласит его зайти и выпить чашку чая или чего-нибудь покрепче, но она не могла этого сделать, чтобы не выдать себя. Можно было бы предложить ему пару фунтов, но она подозревала, что он может обидеться – к тому же у нее при себе не было денег.

– Ты был очень добр ко мне, – сказала она. – Мне бы хотелось как-нибудь отблагодарить тебя.

– Знаешь, когда ты будешь при деньгах, мы встретимся и чего-нибудь выпьем, идет? Спросишь Билли Дова в «Лисе и винограде» на Дарлингтон-стрит. Там все знают Билли. Или вечером можешь найти меня возле «Ритца».

– Хорошо. – Она коснулась его руки, тронутая неподдельной добротой молодого человека.

– Я обращаюсь к тебе, дорогая, – услышала она нетерпеливый голос Робби и, вздрогнув, очнулась. – Почему ты убежала?

– Ты знаешь почему.

– Из-за Марти? Рэнди? Я сам был удивлен, когда увидел их, но рано или поздно они должны были объявиться в Англии, что же здесь такого? Между прочим, они зашли ко мне в гримерную после спектакля, чтобы поздравить меня, и были очень любезны. Они оба шлют тебе свою любовь.

Фелисия, не отрываясь, смотрела на огонь в камине. Шлют свою любовь? Это Рэнди Брукс, который осквернил – она не находила другого слова – ее отношения с Робби? Марти Куик, который поставил под угрозу их карьеры и обращался с ней как с истеричной шлюхой? Она ни на минуту не сомневалась, что их возвращение не сулит ничего хорошего, и Робби был наивен, если не понял этого. Все же она была не готова спорить с ним из-за этого в столь поздний час.

– Но спектакль? – сказал он. – Ты же пропустила большую его часть. Почему? Тебе не понравилось, как я играл?

Как сказать ему, что он был так хорош, что напугал ее, так хорош, что она больше не была уверена, есть для нее место рядом с ним?

– Ты был великолепен, – сказала она, чувствуя, как слезы застилают ей глаза, и надеясь, что он примет их за слезы радости. – Это была твоя самая лучшая в жизни роль. – Она не кривила душой, и по ее голосу это было заметно. Она увидела, что огонь в камине разгорается все сильнее, и напомнила себе, что запасы угля ограничены и нельзя бездумно расходовать его, но она только сейчас начала окончательно согреваться. Она помолчала несколько минут, потом, будто этот вопрос неожиданно пришел ей в голову, спросила:

– Дорогой, ты когда-нибудь слышал о пабе под названием «Лиса и виноград»?

Робби удивленно уставился на нее.

– «Лиса и виноград»? Почему ты об этом спрашиваешь? – Он нервно рассмеялся.

– Просто поинтересовалась. Кто-то упоминал о нем сегодня.

– Чертовски странный у тебя интерес, Лисия. По правде говоря, я действительно знаю этот паб, если ты имеешь в виду тот, что на Дарлингтон-стрит. Это паб для… э… «голубых». Если хочешь знать, именно там арестовали Филипа. Известный «дом свиданий», так они его называли.

– В самом деле?

– Да, раньше так называли. Конечно, я не знаю, что там теперь.

Поверила ли она ему? Как бы он ни относился к Рэнди, Фелисия не могла себе представить, чтобы Робби искал кого-то вроде Билли Дова в темноте лондонской ночи или приставал к кому-то в «Лисе и винограде». Но не было ли у него подобных мыслей?

В дверь внизу постучали. Робби взглянул на часы.

– Почти час ночи, – сказал он. – Не представляю, кто это может быть.

Робби вернулся через пару минут, держа в руках длинную белую коробку из цветочного магазина, перевязанную зеленой лентой.

– Странное время доставлять цветы, – заметила Фелисия.

– Это был не посыльный из цветочного магазина. По правде сказать, это был хорошо одетый пожилой господин в котелке и пальто с бархатным воротником. Отставной камердинер, очевидно. Он вручил мне коробку и, ни говоря ни слова, не дождавшись даже чаевых, исчез. Давай посмотрим, что в ней. – Он открыл коробку, аккуратно сложив ленточку, как машинально делали все, кто вырос в бедности, и развернул папиросную бумагу. В коробке лежала дюжина белых роз – королевский подарок для этого времени года. Среди цветов был какой-то блестящий предмет примерно восемнадцати дюймов длиной, который Робби вынул из коробки осторожно, будто мину. На его лице появилось выражение благоговейного страха.

Он положил предмет на кофейный столик – длинный кинжал старинной работы. Его ножны были серебряными, массивными, клинок из вороненой дамасской стали, рукоятка из слоновой кости, украшенная тонкой серебряной проволокой. Как принято для такого вида оружия, кинжал был простым, смертоносным и зловещим, совершенно непохожим на театральную бутафорию.

– Что это? – спросила Фелисия.

Робби развернул приложенную к подарку записку.

– Кинжал Бербеджа, – сказал он, проводя по нему кончиками пальцев. – Он был подарен ему Шекспиром. Бербедж был с ним, когда в первый раз играл Гамлета. То есть когда эту роль вообще играли в первый раз. Это тот самый знаменитый «простой кинжал», который держит Гамлет во время своего монолога. «Когда б он сам мог дать себе расчет простым кинжалом».[100]

Он вынул кинжал из ножен и провел большим пальцем по клинку. На пальце выступила кровь.

– Бербедж, вероятно, носил его с собой постоянно, а не только на сцене. Почему бы нет? Бессмысленно иметь два кинжала. Это был не дешевый подарок. Старина Уилл, вероятно, очень ценил своего любимого актера.

– Разве его место не в музее?

– Да, конечно. Но по традиции он переходит от одного актера к другому. Вот. Прочитай записку Филипа.

Чагрин написал записку мелким, четким почерком с завитушками на розовато-лиловой бумаге. «Робби, – прочитала она. – Это кинжал, который Шекспир подарил Бербеджу и который в течение многих столетий с разными приключениями переходил от Гаррика к Кину, от Кина к Ирвингу, и наконец попал ко мне. Дочь Ирвинга – тогда уже дама преклонных лет – передала его мне, когда увидела моего Гамлета. Сегодня в роли Ричарда III ты заслужил его. Пусть он принесет тебе величие, которое ты заслуживаешь, и – осмелюсь пожелать – больше счастья, чем он принес мне.»

Фелисия взяла в руки кинжал, почти ожидая почувствовать как бы разряд электрического тока – ведь она держала предмет, которого касался сам Шекспир и которым владели великие актеры трех прошедших столетий. Но ничего не произошло. Он мог быть обычным ножом для разделки мяса, за исключением того, что его рифленый клинок был острее и тоньше, чем у простых кухонных ножей, какие ей случалось видеть. На серебряном шаре рукоятки были выгравированы сплетенные розы – розы Ланкастера и Йорка? – среди которых еще можно было разобрать старинную надпись золотом: «РБ от его друга УШ».

Продолжая держать кинжал в руке, она чувствовала, как он нагревается. Она уверяла себя, что металл просто принимает тепло ее тела или температуру комнаты, но ей все равно казалось, что кинжал живет собственной жизнью, что он имеет особое значение для нее. Казалось, клинок начал мерцать в свете ламп, серебряная ручка нагрелась еще больше, став обжигающе горячей в ее руке. Фелисия поморщилась от боли, будто схватилась за ручку сковородки, не заметив, что та еще не остыла.

Сжав зубы, чтобы не закричать, она уронила кинжал на стол, сжала правую руку в кулак и поднесла к губам. Удивительно, но боль сразу прошла. Когда она разжала пальцы, на руке не было никаких следов, хотя она ожидала увидеть волдыри и обожженную кожу на ладони. Она непроизвольно задрожала.

Робби с беспокойством посмотрел на нее.

– Осторожнее, Лисия! Ты не поранилась? Она покачала головой.

– Нет-нет, просто он выскользнул у меня из руки.

– Да, он тяжелый. Знаешь, этот шар на конце рукоятки не просто для украшения.

Он взял кинжал и взмахнул им в воздухе перед собой, потом поднял его над головой острием к потолку и резко опустил рукоятку вниз, будто наносил ею удар по черепу противника.

– Раз! Два! Три! – закричал он. – Сначала удар острием в живот, потом удар рукояткой по голове. – Он в быстрой последовательности повторил все движения. – Еще один удар острием и – противник мертв! – Он глубоко вздохнул и засмеялся. – Вот так его использовали, видишь? Раз, два и три! Вот так, быстро, как удар молнии. – Он вложил кинжал в ножны. – Опасная вещь. Вероятно, в рукопашном бою не менее смертоносная, чем пистолет, особенно в руках того, кто знает как с ней обращаться.

– Он не кажется тебе странным, этот кинжал?

– Странным? Ты хочешь сказать, странно держать такую историческую реликвию в руке? Да, конечно. Странно, что я много лет назад услышал о кинжале от Филипа, а теперь он у меня, и я чувствую, что он принадлежит мне. Я знаю, что должен был бы сказать: «О, я не достоин его», и всякие такие слова, и, конечно, на публике я скажу именно это – обязательно. Но между нами, дорогая, сегодня я почувствовал, что я все же заслужил его, что он должен быть моим. Тебе кажется это ужасным?

– Нет, нисколько. Я тоже считаю, что ты заслужил его. И даже больше.

– Я не знаю, есть ли что-то больше него. Люди говорят о короне первого среди актеров, но этот кинжал практически и есть высшая награда. Бербедж брал его с собой, когда в первый раз играл Гамлета на сцене «Глобуса»[101] в 1600 году! В нашей профессии этот кинжал почти равен кресту Виктории,[102] или ордену Подвязки[103] или Нобелевской премии. Даже, пожалуй, он более ценен, потому что передается от актера к актеру. Никаких комитетов, никаких жюри, никакой помпы и церемоний присвоения рыцарского звания.

– Это будет следующим, не так ли? Он смущенно улыбнулся.

– Еще слишком рано говорить об этом, – сказал он. – Сэр Роберт и леди Вейн? – Он засмеялся. – Неплохо звучит, правда?

Фелисию это нисколько не трогало. В конце концов ее дядя Гарри был пэром, а ее отец, как второй сын, мог бы называть себя, если бы захотел, достопочтенным капитаном Эдвардом Треверсом Лэнглитом Лайлом, кавалером ордена «Военного креста». Она всегда считала несколько вульгарным присваивать рыцарское звание актерам за их достижения, или удачливым бизнесменам, торговцам и политикам. Ни при каких обстоятельствах она ни собиралась отказываться от своего имени Фелисия Лайл ради «чести» называться леди Вейн.

– Посмотрим, что из этого получится, – сказал Робби. – Но разговоры уже идут.

– Значит, все так и будет. Ты примешь его? Он пожал плечами, чувствуя ее равнодушие.

– Если премьер-министр включит мое имя в список награждений, будет нелегко, да и нелепо, отказаться, как ты думаешь? Для театра это будет великолепно. – Он беспечно улыбнулся. – К тому же, – более серьезно сказал он, – если я могу получить эту чертову награду, я хочу ее получить.

– Вот это другой разговор.

– Почему бы нет, черт возьми? Этой чести должен был быть удостоен Филип, но он выбыл из игры. Тоби заслуживает этого звания не меньше, чем я, и если я получу его, то скоро получит и он. К тому же это признание наших с тобой заслуг – мы играли во время бомбежек, ездили на заводы, отказались от Голливуда, чтобы вернуться домой и делать свое дело. Если я получу титул – я говорю «если» – это будет для нас обоих. Но ничто, даже титул герцога, не значит для меня так много, как этот шекспировский кинжал. Пожалуй, несмотря на поздний час я должен позвонить Филипу.

Сидя у стола, Фелисия смотрела на кинжал. Неужели Филип действительно играл с ним на сцене? Она видела его игру сотни раз, но не помнила этого кинжала. Скорее всего он держал его, как реликвию, запертым в шкафу, где ему и место. В мире, где первые издания пьес Шекспира весьма сомнительного происхождения – которые сам Шекспир не видел и не держал в руках – раскупались американскими коллекционерами за миллионы долларов, было странно, что такой ценный предмет, которого он не только касался, но фактически покупал его, заказал гравировку и подарил своему лучшему другу и партнеру, остался почти неизвестной реликвией. Была ли какая-то тайная причина, почему актеры, поколение за поколением, хранили молчание о предмете, который по-своему был ценен не менее, чем драгоценности короны? Фелисия была не более суеверна, чем большинство людей театра, но у нее мелькнула мысль, что на нем могло лежать какое-то «проклятие». Не на это ли намекал Чагрин в своей записке, подумала она, говоря, что он не принес ему удачи, а сделал его несчастным?

Она взглянула на кинжал и поежилась. Как много всего могло встать между Робби и тем, чего он хочет – какой-нибудь Скандал, банкротство его театра, неверный выбор фильма, или пьесы, или друзей – каждое из этих событий могло сбросить его с пьедестала во мрак, как это случилось с Филипом Чагрином.

Она закрыла глаза от навалившейся на нее усталости – день был очень тяжелым, и она еще не пришла в себя после холодной и сырой ночи на улице. Она мысленно увидела вереницу опасностей: волчью усмешку Марти Куика, кинжал, Порцию в руках дяди Гарри, театр герцога Йоркского, мечту Робби, в огне, занавес пылает, как сухие дрова в камине, позолоченные декорации исчезают в дыму…

Она открыла глаза, недоумевая, когда реальная жизнь успела стать более терпимой, чем ее сны, что бодрствовать стало не так страшно, как спать.

Робби тоже смотрел на кинжал, погруженный в свои мысли.

– Спрячь его, дорогой, – тихо сказала Фелисия. – Ты можешь позвонить Филипу и поблагодарить его завтра утром. Пойдем лучше спать.

Он кивнул и, зевая, встал. Было уже почти два часа ночи, а он был на ногах с раннего утра, готовясь к спектаклю, который доказал, что среди актеров ему нет равных. Он взял кинжал, завернул его в остатки папиросной бумаги и спрятал в ящик стола.

Фелисия надеялась, что она больше никогда его не увидит.

АКТ ТРЕТИЙ

Весь мир театр…

1944

Сцена семнадцатая

Спустя несколько дней после появления в колонке юридических новостей «Таймс» коротенького сообщения о том, что суд принял окончательное решение по делу о разводе супругов Шевеникс-Трент, в разделе светской хроники той же газеты было помещено скромное сообщение о помолвке Роберта Джиллса Вейна и Фелисии Лайл, и теперь их свадьба была уже не за горами.

Более падкие на сенсации ежедневные газеты ухватились за эту новость. «Дейли экспресс» разыскала на Бонд-стрит ювелира, у которого Робби купил для Фелисии обручальное кольцо, а более смелая «Дейли мейл» посадила на крышу дома напротив фотографа с телеобъективом и получила фотографию Робби и Фелисии за завтраком в постели – Робби в пижаме читает «Таймс», а Фелисия, частично скрытая чайником и цветами на подносе, просматривает почту.

Поскольку Порция в это время гостила у них, в газете появилась также фотография маленькой девочки с няней на ступенях дома. Заголовок над фотографиями гласил: «Помолвлены – и уже живут вместе!», что вызвало гнев и смущение Робби.

Фелисия отнеслась к этому более спокойно и обвинила Робби в чопорности и отсутствии чувства юмора – но его беспокойство оказалось не беспочвенным. Другие ежедневные газеты сразу же подхватили этот крик; кампанию возглавила «Дейли экспресс» со своей статьей «Разве это подходящий дом для ребенка?», а «Ивнинг стандард» напечатала целый разворот фотографий Фелисии в разных игривых позах из ее фильмов под заголовком «И какая из нее мать?»

Дженни Ли, непримиримый член парламента от лейбористов, даже подняла эту тему в палате общин, обратившись к собравшимся с вопросом, почему пока миллионы людей воюют и страдают за свою страну, два знаменитых актера открыто живут во грехе да еще при ребенке в доме. Какой пример они подают простым людям?

В палате лордов дядя Гарри выступил с речью в их защиту на тему «Кто сам без греха, тот пусть первый бросит камень», отметив, что как крестный отец, дядя и духовный наставник ребенка, он не видит никакой опасности для девочки.

Постепенно эта буря, как всякая другая, пронеслась, но только после того, как в гримуборной Робби однажды появился скромный посыльный из Букингемского дворца с сообщением, что их величества с нетерпением ждут, когда они смогут поздравить с законным браком двух своих самых любимых актеров. Намек был весьма недвусмысленный, и так случилось, что появление посыльного совпало с собственным желанием Робби положить конец тому, что Гай Дарлинг называл «самым продолжительным адюльтером в истории театра».

Новость о том, что они наконец женятся, превратила их в глазах всего мира, даже в глазах скептически настроенных священников и падких на скандал репортеров с Флит-стрит, опять в «романтических влюбленных» – вероятно, это было единственным дуновением романтики в стране, пятый год участвующей в войне и с нетерпением ожидающей дня победы, пока с неба на нее падали немецкие бомбы, как зловещие игрушки, напоминая ужасы 1940 года. Страна устала, устала от героизма, устала от смертей. Англичане снова начали ворчать, проявилась старая классовая вражда; они стали менее вежливыми по отношению друг к другу, менее терпимыми, чаще обижались.

Люди хотели, чтобы им напоминали о довоенной роскоши и высоких чувствах, хотели хотя бы издали посмотреть на них, а больше всего они хотели думать о чем-то совершенно далеком от войны. А может быть, все дело было в том, что пришла весна, и любые новости были лучше, чем ожидание воздушного налета или переброски последних английских солдат через Ла-Манш, чтобы они погибли на том берегу.

Всякая надежда Фелисии и Робби отметить свою свадьбу тихо и скромно разбилась под натиском назойливого внимания публики. Газеты, публиковавшие материалы для женщин, хотели иметь фотографии свадебного платья Фелисии, но Робби только в последнюю минуту понял, что кто-нибудь обязательно поинтересуется, как ей удалось сэкономить столько карточек, по которым выдавали одежду, чтобы заказать новое платье. Поэтому Фелисия вынуждена была откопать свое довоенное платье от Молинье, жемчужно-серое, отделанное серым кружевом – старое, но не слишком; строгое, но не чересчур строгое. Единственными, кто охотно соглашался обвенчать пару ранее разведенных людей, были падкие на дешевую рекламу служители церкви, весьма неприятные Робби: епископ Бридонский, тронувшийся умом смутьян, известный своей пресловутой проповедью на тему их отношений под неприличным названием «Свободная любовь в свободной стране», и «красный» настоятель собора в Кентербери, который, кажется, считал, что они были жертвами классовой вражды и буржуазно-капиталистического лицемерия.

Поэтому Робби остановился на гражданской церемонии в Кэкстон-Холле, где обычно оформляли свой брак разведенные пары без участия священников. За исключением того, что Кэкстон-Холл был не столь красив, как главные лондонские соборы, Фелисия не возражала против его выбора. Из Каира, где при штабе главнокомандующего проходил службу Чарльз, он прислал сдержанные поздравления и разрешение Порции присутствовать на церемонии; а отец Фелисии сумел откуда-то из глубины африканской саванны отправить телеграмму с добрыми пожеланиями, часть которой была написана на суахили. Когда текст расшифровали, то получилось: «Я думал, что вы уже женаты, но вам виднее». Дядя Гарри умудрился вызвать раздражение у Робби – Фелисия была уверена, что он сделал это намеренно – прислав ей прекрасную маленькую акварель работы Тернера,[104] одну из ее любимых в его коллекции в Лэнглите, затмив своим подарком даже антикварное ожерелье из рубинов и бриллиантов, которое по совету Филипа купил для нее Робби на аукционе. Тоби Иден, согласившийся быть шафером, прислал маленького щенка чау-чау, который тут же испортил два ковра, укусил горничную и был сослан в деревню. Филип со своим прекрасным вкусом выбрал для них замечательный серебряный чайный сервиз старинной работы; Марти прислал, очевидно, с намеком, экземпляр «Дон Кихота» Сервантеса в чудесном кожаном переплете; Рэнди – бронзовую фигурку балерины Дега.

По мере того, как приближался день свадьбы, Фелисия все больше чувствовала, как у нее портится настроение – «наступает депрессия», как сказал бы доктор Фогель. Она ни с кем не могла поделиться своими ощущениями и не находила оправдание собственному настроению. Весь мир, казалось, готов был осыпать ее розовыми лепестками и конфетти, а она мрачно размышляла о перспективах семейной жизни.

Робби, обиженно думала она, было легко: он продолжал с успехом играть своего Ричарда. Каждый вечер в семь тридцать (время начала спектаклей было перенесено на более ранний срок из-за проблем с транспортом в военное время) он выходил на сцену под аплодисменты почти полутора тысяч зрителей, заранее знавших, что он покажет им такое актерское мастерство, которое они никогда не забудут.

Это было ни с чем не сравнимое удовольствие, с которым ничто не могло соперничать, и если детали обыденной жизни – или его предстоящей женитьбы – выпадали у него из памяти или даже иногда раздражали его, это вполне можно было понять. Фелисия и сама ощущала то же самое, когда работала – но пока, увы, каждое утро она просто репетировала с Робби, потому что на этот раз он решил сам с помощью Гиллама Пентекоста поставить «Отелло».

В целом, она поддерживала его решение. Гаррик, Кин, сэр Генри Ирвинг, Филип Чагрин – все сами ставили свои пьесы без привлечения режиссеров, а Робби давно страдал оттого, что за всю свою театральную карьеру он ни разу не попробовал себя в роли постановщика. Смог бы он поставить пьесу с несколькими сложными ролями и одновременно сыграть в ней главную роль? – спрашивали критики. Смог бы он давать указания актрисе, играющей главную женскую роль? Или точнее, смог бы он давать указания Фелисии Лайл?

А еще точнее, думала она, смогла бы она сыграть Дездемону? Чем больше она вникала в роль, тем меньше она ей нравилась. Дездемона казалась ей бесхарактерной и излишне доверчивой, неоправданно долго терпевшей приступы плохого настроения и ревности своего надменного, заблуждающегося мужа, когда любая разумная женщина на ее месте давно бы ушла от него. Фелисия чувствовала, что начинает презирать ее; одновременно с тем она считала, что опоздала по крайней мере лет на пять, чтобы играть легкомысленную девственницу, очарованную мужчиной много старше нее, пусть и мавром.

Хуже всего было то, что сцена смерти Дездемоны в пьесе беспокоила Фелисию больше, чем она хотела в этом признаться. Она всегда страдала от страха задохнуться, поэтому спала на жестких подушках и с открытыми окнами. Доктор Фогель определил это как легкую форму клаустрофобии. Фелисия не видела в этом ничего удивительного – ее отец предпочитал жить на африканской равнине, ставил свою палатку всегда в таких местах, откуда на сотни миль открывались широкие просторы; ее мать боялась темноты и всю ночь держала включенным свет в своей спальне.

Ее страх быть задушенной в конце пьесы был реальным и очень сильным – настолько сильным, что она начинала нервничать, забывать свои слова и не могла сосредоточиться на репетициях. Это было похоже на ожидание назначенного на конец дня визита к дантисту – какие бы события ни происходили в этот день, он был испорчен сознанием того, что в конце тебе будет больно. По мере того, как проходила репетиция, она не могла думать ни о чем другом, кроме приближающегося момента, когда Отелло – Робби – толкнет ее на кровать и накроет лицо подушкой.

Робби жаловался, что она противится роли, противится ему. Она знала, конечно, чего он хочет – ему нужна была Дездемона, обреченная на гибель силой своей любви, захваченная чувственной страстью, которую разбудил в ней Отелло, потому что сама пьеса была в некотором смысле самой сексуальной из шекспировских пьес. Но Фелисия не могла дать ему такую Дездемону, частично из-за его представления об Отелло.

Он решил создать, как он говорил, «настоящего негритянского Отелло». У него уходило по три часа ежедневно на то, чтобы покрыть гримом свое тело с головы до ног, потому что он считал необходимым быть черным, чтобы творить черные дела. Раньше все актеры предпочитали делать себя чуть-чуть темнее обычного; Робби не только делал себя абсолютно черным, он еще втирал в кожу черный сапожный крем, потом полировал ее влажной тканью, чтобы придать ей вид лоснящейся кожи полнокровного африканского негра. Он красил ладони розовой краской, надевал ослепительно белые накладные зубы, делал более толстыми губы, вдевал в ухо золотое кольцо и закрывал свои волосы курчавым черным париком с проседью – все это превращало его в Отелло одновременного экзотического и дикого. Фелисия не могла не чувствовать, что он на каждом шагу затмевает ее.

Она была поражена этим новым, удивительным проявлением способности Робби перевоплощаться, но что он оставлял ей? Как она могла заставить публику обратить внимание на свою Дездемону, когда он доминировал на сцене – черный как ночь, со сверкающими белыми зубами, с обнаженной широкой грудью, двигающийся и говорящий как африканский вождь?

Конечно, она чувствовала, что Робби был переутомлен, играя в одной пьесе и одновременно репетируя другую, и к тому же он недооценил то, насколько тяжело руководить собственным театром. Его вызывали с репетиции, чтобы решить проблему протекающей крыши, выбитых стекол, неисправного водопровода в здании, которое было построено еще в начале восемнадцатого века и, очевидно, наспех.

Все же усталость была не главным, считала Фелисия. Выступая в глазах публики в роли романтических влюбленных, они вели жизнь, почти начисто лишенную романтики.

Это, кажется, совсем не волновало Робби, который был слишком занят, чтобы что-то заметить, но Фелисия переживала из-за этого все больше, особенно потому что ей каждый день приходилось терпеть его недовольство на репетициях. Она видела, что он недоволен ею; она читала на его лице гнев и раздражение, когда произносила слова своей роли, но не могла добиться от него прямой критики в свой адрес.

– Отлично, – цедил он сквозь зубы без всякого энтузиазма. – Превосходно. – Но она знала, что это не так.

Именно с таким нарастающим раздражением Фелисия готовилась вступить в брак с его неизбежными проблемами, большинство из которых не поддавались ее контролю.

Она взглянула на знакомые фотографии, стоявшие у нее на туалетном столике. Порцию, конечно, надо будет одеть подружкой невесты – Фелисия надеялась, что новое муслиновое платье и букет цветов, которые она должна будет нести, по крайней мере хоть немного заставят девочку порадоваться этому событию.

Дядя Гарри предложил себя на роль посаженного отца – «настоял», было бы точнее сказать – и добился своего, угрожая не пустить Порцию на церемонию, если он будет исключен. Постепенно он стал фактическим опекуном девочки, заручившись согласием Чарльза, который всегда был в восторге от того, что состоит в родстве с пэром, и считал, что Лэнглит и все, что в нем есть, идеальное место для его дочери.

Конечно, Фелисия не могла рассказать Чарльзу об истинной причине своего беспокойства. «Как часто бывает в семье, – писал Чарльз своим мелким, четким почерком, характерным, очевидно, для каждого выпускника Итона, – живущие бок о бок люди менее ясно видят друг друга, чем те, кто находится далеко. Ты всегда с подозрением относилась к своему дяде Гарри, но я никогда не замечал в нем ничего, кроме щедрости и заботы, а в мое отсутствие он оказывал мне немало разных услуг, больших и маленьких, хотя я уже давно являюсь всего лишь твоим бывшим мужем. Наша маленькая Порция очень привязана к нему, как ты знаешь – и всегда была, – и я не вижу никаких разумных причин, по которым его привязанность к девочке не следовало бы поощрять. Мы должны прежде всего думать о ее счастье, а не о том, чтобы сводить «старые счеты», какими бы они ни были».

Таков был Чарльз во всем, сердито подумала она – всегда готов читать ей нотации, не имея ни малейшего представления о том, что происходит на самом деле!

Почти против собственной воли всякий раз глядя на свою дочь, Фелисия не могла избавиться от мысли, что судьба сыграла с ней злую шутку. Она уверяла себя, что любила бы Порцию гораздо больше, если бы девочка была грациозной, хорошенькой, обаятельной, располагающей к себе, но Порция упрямо отказывалась быть любезной с матерью и принимать ее любовь. Насупившись, она нетерпеливо вертелась во время примерки платья, ее маленькое личико с тяжелым подбородком выражало раздражение.

Когда она сама была маленькой девочкой, вспоминала Фелисия, она любила наряжаться или смотреть, как наряжается ее мать, еще до того, как они уехали в Африку. Она готова была отдать что угодно, только бы ей позволили нести цветы или шлейф невесты во время свадебной церемонии. Ее любимым временем был тот момент, когда ее мать собиралась на званый обед или в театр. Фелисия страстно мечтала стать когда-нибудь такой же красивой, каждую ночь молилась, чтобы Господь сделал ее стройной, изящной, бесконечно желанной, чтобы красивый мужчина – такой же красивый, как ее отец – с нетерпением ждал ее внизу, шагая взад-вперед по ковру, поглядывая на свои золотые наручные часы, чтобы потом радостно улыбнуться, когда она наконец начнет спускаться по лестнице в облаке легкого аромата духов…

Она закрыла глаза и мысленно унеслась в прошлое. Знаменитый «Скандал» Скьяпарелли в необычном, украшенном цветами и кружевом флаконе – как она любила этот запах! Ее мать всегда пользовалась этими духами. Она наклонялась, чтобы капнуть капельку духов за ушко дочери; их аромат смешивался с запахом цветов, которые всегда стояли на ее туалетном столике и ароматических смесей, которые регулярно присылала ей в Найроби лондонская фирма «Крабтри-энд-Эвелин». Посылки для ее матери приходили довольно часто, отправленные и оплаченные ее деверем, Гарри Лайлом, который и на расстоянии десяти тысяч миль заботился о ее удобствах.

Еще ребенком Фелисия не могла не заметить, что дядя Гарри изо всех сил старался угодить ее матери, хотя отец ненавидел своего старшего брата и не скрывал своего презрения к его подаркам, письмам и стопкам журналов, в которых самые скандальные новости и слухи были отмечены собственной рукой Гарри.

Когда ее отец и мать спорили о дяде Гарри, казалось, что они говорили о двух разных людях: они были настолько разными, что она, будучи ребенком, представляла себе, что существуют два Гарри Лайла. С годами любое упоминание имени дяди Гарри способно было вызвать ссору в семье; когда такое начиналось, Фелисия убегала в сад и пряталась под кустом цветущего красного жасмина – поэтому ее очень удивило то, что после смерти матери отец отправил ее домой в Лэнглит.

– Тебе будет лучше в Лэнглите, – печально сказал он ей с выражением обреченности в голосе, хотя язык у него в последнее время начинал слегка заплетаться еще до того, как прислуга накрывала стол к обеду. – Твое место там.

Ну, в конце концов оказалось, что там ей все-таки не место – в отличие от Порции, место которой было именно там. Иногда пребывая в плохом настроении, Фелисия ловила себя на мысли, не было ли в этом какой-то закономерности. Эта мысль неизменно пугала ее. Ее мать очень сблизилась с Гарри Лайлом, как будто жалела, что вышла замуж не за того брата. Фелисия сама была любовницей Гарри (другого слова она не находила) в течение шести лет; а теперь ее дочь – тот самый ребенок, которым Гарри Лайл наградил ее и от которого тогда заставлял ее избавиться – жила в Лэнглите и была очень к нему привязана.

Фелисия поежилась. Размышления о прошлом неизменно подводили ее к тому моменту, когда Гарри Лайл узнал, что она беременна. Совершенно спокойно он договорился, что ее положат в частную клинику на Парк-Лейн, но впервые в жизни она воспротивилась и отказалась туда идти.

Даже спустя годы она не могла забыть ужас их ссоры, его гнев, боль, которую причиняли ей его большие, сильные руки, сжимавшие ее запястья так крепко, что у нее нарушалось кровообращение, тогда как он тряс ее с силой терьера, расправлявшегося с пойманной крысой, останавливаясь лишь для того, чтобы ударить ее то по одной щеке, то по другой, так что ее голова моталась из стороны в сторону. Потом, потеряв надежду заставить ее поступить «благоразумно» – по его мнению, – он швырнул ее на кровать, схватил подушку и начал ею душить ее. Он закрывал ей подушкой лицо до тех пор, пока она не начала задыхаться; Фелисия отчаянно старалась глотнуть воздуха, она похолодела от страха и дрожала от недостатка кислорода, не имея возможности даже попросить пощады. В конце концов он все-таки убрал подушку.

После он уверял, что только хотел попугать ее, но Фелисия ему тогда не поверила; не верила она этому и сейчас. Она видела выражение его глаз перед тем, как он закрыл ей лицо подушкой. Он собирался убить ее, и только страх перед последствиями, как она полагала, заставил его в последний момент убрать подушку и покинуть комнату, впервые потерпев поражение.

Этому мгновению страха Фелисия была обязана своей жизнью. И Порция тоже, потому что в тот день Гарри держал в своих руках две жизни. Все это происходило в тихой комнате с видом на холмы близ Лэнглита, куда Фелисия в смятении чувств вернулась на уик-энд и в то самое время, когда тетя Мод, без сомнения, дремала после привычной дозы спиртного или сидела в кресле и, надев на нос очки, пыталась вязать на спицах неловкими от постоянного пьянства пальцами в красной гостиной этажом ниже, всего в каких-то двадцати футах от места столь драматических событий.

– Фелисия! Поторопись, дорогая. Мы опаздываем.

– Иду, дорогой, – крикнула она в ответ, не сделав ни малейшей попытки поторопиться.

Фелисия продолжала разглядывать свое отражение в зеркале, пытаясь решить, правильно ли она выбрала тон помады. Это была уже шестая попытка. Она решила, что такой оттенок красного подошел бы разве что для роли вампира в голливудском фильме ужасов. Она стерла помаду и начала все сначала.

– Ради Бога, Лисия! Ты опоздаешь на свою собственную свадьбу, черт возьми! – закричал Робби.

– Еще полминутки. – Она могла себе представить, как он нетерпеливо ходит по холлу внизу, такой красивый в своем новом темно-синем костюме, белой рубашке и светло-сером галстуке в клеточку, поминутно достает из жилетного кармана золотые часы, которые она ему подарила, чтобы посмотреть, который час, и определить сколько времени им потребуется, чтобы добраться до Кэкстон-Холла. Какая жалость, что он не мог надеть черную визитку и брюки в полоску, но в военное время такой костюм показался бы неуместным…

Милый Робби! – подумала она, как он торопится начать и побыстрее закончить свадебную церемонию, которой они ждали почти десять лет – вероятно, для того, чтобы вновь вернуться к размышлениям о постановке «Отелло». Пусть подождет, черт возьми! – сказала она себе.

Как всегда, Фелисия начала одеваться с твердым намерением успеть вовремя, но в последний момент передумала надевать серое платье от Молинье и начала пробовать другие варианты. Она перемерила множество нарядов, но ни один ее не устроил. Она уже оделась и разделась раз десять, дважды поменяла чулки, успела испортить макияж, так что ей пришлось вновь заниматься своим лицом, довела Элис, свою терпеливую горничную, до слез, и наконец поняв, что безнадежно опаздывает, вернулась к первоначальному выбору. Закончив красить губы, она осторожно облизнула их, рассматривая результат.

– Как я выгляжу, Элис? – спросила она горничную.

Элис не спеша вешала на плечики отвергнутые наряды, всем своим видом показывая неудовольствие, при этом она шумно сопела – этот звук всегда действовал Фелисии на нервы.

– Потрясающе, мисс, – мрачно сказала Элис.

Фелисия кивнула. Она и сама считала, что выглядит потрясающе, и ей вовсе не нужно было никакого подтверждения, но Фелисия знала: чтобы извиниться перед горничной за то, что она повысила на нее голос, достаточно было спросить ее мнение.

Она закурила сигарету, опять облизнула губы кончиком языка, чтобы исправить невидимый для всех, кроме нее самой, дефект.

– Ну я не знаю, – произнесла она наконец. – А ты не думаешь, что эта помада слишком темная?

Выражение ужаса появилось на лице Элис при мысли, что Фелисия может начать все сначала.

– Нет, нет, мисс! – воскликнула она. Она смущенно помедлила. – Прошу прощения, мисс, осмелюсь заметить, что мистер Вейн уже теряет терпение.

– Подождет, – сказала Фелисия. – Он ведь все равно не может жениться без меня, верно?

Элис опять засопела.

– Конечно, мисс.

Элис была сравнительно недавней находкой – фактически, подарком от Гарри Лайла. Половина горничных Англии работали на военных заводах, получая хорошие деньги, но землевладельцы, вроде Гарри, по-прежнему имели достаточное количество сельских девушек, для которых служба у господ была ступенькой наверх.

В последнее время Гарри начал разными способами проникать в жизнь Фелисии, постепенно занимая место кормильца семьи. Он поставлял им не только слуг, но бекон, яйца, цыплят, вино из своих погребов, давал Фелисии картины из своей коллекции, чтобы она могла украсить ими стены своего дома, антикварную мебель – все предметы роскоши, которые делают жизнь легкой, красивой, удобной, и которые остаются для большинства людей недосягаемыми, как бы много денег они ни имели. Она знала, что таким способом Гарри выражал свою благодарность за то, что Порция теперь жила в Лэнглите, но под этим скрывался более глубокий смысл – он хотел во что бы то ни стало контролировать все и всех, кто был рядом с ним.

– Я готова, – сказала Фелисия, потом вспомнив, что Элис не знает о ее окончательном выборе, добавила: – Подай серое платье.

Элис недовольно фыркнула.

– Оно же было самым первым, мисс.

– Я надену его еще раз. Может быть, теперь я буду чувствовать себя в нем несколько иначе.

Она встала и, подняв руки над головой, постояла немного, как ныряльщица перед прыжком в воду, пока Элис надевала на нее комбинацию, а потом платье. За многие годы Фелисия привыкла, что ее одевают – во время работы в кино это было не только привычным, но и необходимым, учитывая сложность костюмов, в которых ей приходилось сниматься. Она стояла неподвижно, пока Элис расправляла на ней складки жемчужно-серого шелка.

Фелисия купила это платье в 1937 году во время поездки в Париж. Тогда Робби пошел с ней в салон Молинье, примостился на хрупком стуле с бархатным сиденьем, которые, казалось, специально ставили во Франции в модных салонах и вестибюлях гостиниц, чтобы помешать тому, кто весил более сорока килограммов, присесть отдохнуть, и смотрел, как она примеряет платье за платьем. Робби просидел так полдня, оставаясь в прекрасном настроении, весело болтая, иногда наклоняясь к Фелисии, чтобы потихоньку поцеловать ее или шепнуть нежное слово.

Он был таким милым в тот день, идеальным влюбленным, с удовольствием сопровождавшим ее, когда она покупала одежду, и с нетерпением ждавшим возвращения в отель – «Ритц», кажется, – чтобы заняться любовью…

Она почувствовала, как ее глаза наполнились слезами при мысли о том, что тот же самый человек ждет ее внизу, нетерпеливо меряя шагами холл, расстроенный тем, что свадебная церемония отнимет целых два часа его драгоценного времени! Он больше не рассказывал забавных историй, не шутил с ней, и кажется, вообще не стремился остаться с ней наедине. Даже сегодня, в такой день, он проснулся задолго до нее, почитал «Таймс», просмотрел почту, позвонил Сесилу Битону насчет костюмов к «Отелло», потом Бобби Лонги относительно декораций и хореографу Билли Софкину о постановке танца, который он хотел включить в спектакль… Если бы он играл роль жениха на сцене, насколько удачнее он сыграл бы ее!

Снаружи раздался вой сирены, потом где-то высоко над головой тяжело загудел самолет-снаряд V-1. Элис засопела еще громче, нервно сжимая в руке носовой платок.

Этот гул напомнил Фелисии бухту Иден-Рок, где у причала стояли шикарные моторные лодки с невыключенными двигателями; их низкий монотонный звук связывался у нее с продолжительными застольями под навесом в окружении цветов…

Потом раздалась серия коротких взрывов, когда зенитки открыли огонь; задребезжали стекла в окнах – и совершенно неожиданно наступила зловещая тишина.

– О Боже! – простонала Элис. Это был момент, которого боялся каждый. Когда двигатель V-1 замолкал, самолет-снаряд начинал падать, сначала медленно, планируя на своих маленьких уродливых крыльях, потом резко устремлялся вниз и взрывался от удара о землю. Одного такого снаряда было достаточно, чтобы уничтожить целый квартал домов, а пятнадцати или двадцати секунд между отключением двигателя и взрывом было мало, чтобы спрятаться в убежище – в лучшем случае, при желании можно было прочитать молитву, но у Фелисии такого желания не было.

– О, замолчи, Элис, – отрывисто сказала она. – Это где-то далеко.

– Слушаюсь, мисс. – Элис закатила глаза, как испуганная лошадь, но она больше боялась не угодить Фелисии, чем быть разорванной в клочья немецкой бомбой, поэтому продолжала расправлять складки платья своей хозяйки, беззвучно шепча молитвы. Раздался взрыв такой силы, что от него захватило дух – очевидно, снаряд разорвался совсем близко. Шторы всколыхнулись, весь дом, кажется, подпрыгнул и потом опустился на землю, посуда попадала и разбилась вдребезги. За окном все почернело от дыма и обломков; вдалеке завыла сирена скорой помощи и раздались свистки полицейских, потом послышались первые крики раненых.

– Ну что я тебе говорила? – раздраженно сказала Фелисия.

Как все в Англии, она была по горло сыта войной, а самолеты-снаряды стали последней каплей, переполнившей чашу терпения; они свидетельствовали о том, что смерть превратилась в чисто механическое явление, и в самолете уже был не нужен летчик, чтобы сбрасывать бомбы. И это в 1944 году, думала Фелисия, ты сидишь в своей ванне, в которой на четыре дюйма налито теплой воды, с крохотным кусочком мыла, дрожишь от холода и ждешь, когда тебе на голову упадет бомба и разнесет тебя на мелкие кусочки.

Робби, то ли интуитивно, то ли сам разделяя общее мнение, почувствовал изменившееся настроение публики. Люди уже не хотели, чтобы их вдохновляли на подвиги. Интерес к патриотическим пьесам пропал – никто больше не хотел смотреть «Генриха V», не хотели слышать: «О Англия! Ты дивный образец величия душевного!»[105] – вместо этого все жаждали любви, страсти, высоких чувств, чего угодно, только не упоминания о войне и духе патриотизма.

Выбор «Отелло» оказался гениальной находкой, потому что эту пьесу никак нельзя было связать с современной ситуацией или найти в ней параллель с Гитлером и военной обстановкой. В эпоху, когда хладнокровно убивали миллионы людей, интерес прессы и общественности вновь обратился к тем, кто погибал за любовь – и доказательством тому должен был служить Отелло…

Дрожащими руками Элис надела шляпку на голову Фелисии и приколола ее к волосам. Приятель Бобби Лонги создал эту модель специально для свадьбы; во время войны мода в основном касалась шляп, на которые требовалось лишь несколько лоскутков ткани и не нужно было тратить карточки, выдававшиеся на одежду. Перед войной никто не хотел носить шляпы; теперь они стали очень модными, и чем необычнее и экстравагантнее, тем лучше. Эта шляпка была именно такой: игривой, вызывающей и – честно сказать – смешной; что-то вроде тюрбана из серых кружев и бархата, на котором был укреплен султан из перьев, приколотый сбоку бриллиантовой брошью, той самой, что подарил Фелисии Чарльз на первую годовщину их свадьбы.

Она чувствовала, что Робби, вероятно, уже дошел до точки кипения. Без сомнения, он давно высчитал точное количество времени, необходимое им, чтобы добраться до Кэкстон-Холла, и даже добавил пять-десять минут на всякий случай. Все же даже делая поправку на это, Фелисия понимала, что не может больше задержаться ни на минуту.

– Ну, ладно, сойдет, – пробормотала она то ли себе, то ли Элис.

У Элис был удрученный вид.

– О мисс, вы выглядите прекрасно как никогда, – сказала она и опять засопела, но на этот раз потому что глаза у нее были на мокром месте. – Это, должно быть, такой счастливый день для вас, мэм, только вы почему-то совсем не рады.

Самое ужасное, подумала Фелисия, что эта глупая женщина с ее постоянным сопением была права. Она действительно не испытывала радости. Ей вовсе не хотелось, чтобы кто-то называл ее «миссис Вейн» или даже «леди Вейн», если до этого дойдет, хотя она подозревала, что это все же случится и очень скоро. Она не могла избавиться от мысли, что их брак был своего рода платой за рыцарское звание, которое должен был получить Робби, и несмотря на то, что он все отрицал, ему ясно дали понять: не будет свадьбы, не будет и дворянства.

Фелисия тряхнула головой. Какие неподходящие мысли приходят ей в голову в день свадьбы, тем более что она не имела права так думать. Много лет она хотела выйти замуж за Робби, но постепенно свыклась с мыслью, что это станет, возможно, очень не скоро. Она знала, чего Робби хотел больше всего – собственных детей и семью, вроде той в которой он сам вырос, только без бедности и страданий, омрачавших его детство, и Фелисия не решалась ему сказать, что этого никогда не будет, утешая себя тем, что раз они не могут пожениться, то нет необходимости говорить правду.

Если Робби должен был узнать правду, то у нее была сотня возможностей сделать это раньше, или по крайней мере, вчера. Через несколько минут они обменяются кольцами, и уже будет поздно что-либо говорить без того, чтобы не разрушить их брак. Конечно, он может так ни о чем и не узнать; у него нет причин подозревать, что в этом замешано что-то иное, кроме воли случая или особенностей организма. В конце концов, кто об этом знает?

Но один человек все же знает, напомнила она себе, и знает очень многое. Как раз в этот момент раздался стук в дверь – не осторожный и вежливый, а решительный и грубый.

– Черт возьми, поторопись, – услышала она за дверью голос дяди Гарри. – Все ждут только тебя.

– Я будут через минуту.

– Надеюсь.

– Между прочим, что ты делаешь здесь наверху?

– Что делаю? Я поднялся, чтобы воспользоваться туалетом. Робби уже истоптал весь ковер в гостиной, ожидая тебя, дорогая моя, а у Порции совсем пропал интерес к церемонии – и в этом виновата только ты. Всем уже все надоело. На месте Робби я бы ушел и оставил тебя одну, но у него не хватит духу. Ты одета?

– Конечно.

– Ну, кто знает. – Он открыл дверь и вошел – впечатляющая фигура, как большой откормленный зверь. В петлице у него был цветок, но выражение лица больше подходило для похорон, чем для свадьбы. Он хмуро взглянул на Элис.

– Исчезни, – приказал он тоном человека, привыкшего, чтобы ему повиновались. Горничная сделала книксен и выбежала из комнаты к неудовольствию Фелисии.

– В чем проблема, черт побери? – спросил Гарри.

Она смерила его взглядом.

– Никаких проблем нет, – ответила она. – Я одеваюсь.

– Чушь собачья. Я знаю тебя, моя дорогая, не забывай об этом. Если ты хочешь быстро одеться, ты это делаешь быстро. Ты просто тянешь время, верно? Заставляешь всех маяться внизу потому, что у тебя не хватает смелости сказать, что ты не хочешь связывать себя узами брака?

– Не говори глупости! Конечно, я хочу выйти замуж, Гарри. Я ждала этого момента десять лет.

– И ты, вероятно, продолжала бы ждать еще десять, если бы Робби тебе позволил. Знаешь, что он сказал мне внизу?

– Нет, и мне это безразлично.

– Безразлично или нет, но я тебе скажу. Мы стояли в гостиной – этот парень не предложил мне даже бокала хереса – и он сказал мне, как будет хорошо для Порции иметь братьев и сестер!

– Братьев и сестер?

– Он мыслит масштабно. В его семье было четверо или пятеро детей, я забыл сколько. Ему нравятся большие семьи. Я лично считаю это мещанством.

– Ерунда! Ты бы с удовольствием имел много детей, и ты это знаешь.

Гарри расправил усы и нахально подмигнул ей.

– Я бы, наверное, с удовольствием делал их, если бы ты была их матерью. Не могу представить себя заботящимся о куче детей. Я всегда хотел сам быть в центре внимания… Ладно, оставим это. Дело в том, что ты по-прежнему бессовестно обманываешь Робби, и у тебя будут большие неприятности, какой бы умной ты себя ни считала.

– А тебе-то что?

– О, мне от этого ни жарко ни холодно. Это проблема Вейна, а не моя. Но однажды тебе все это еще аукнется, и я не хочу, чтобы при этом присутствовала Порция.

– Благодаря Чарльзу ты победил, Гарри. Она живет у тебя в Лэнглите, хотя и против моей воли. Что еще тебе надо?

– Если что-то случится с тобой или с Чарльзом, я хочу иметь на нее права.

– Я не собираюсь отдавать тебе свою дочь, Гарри.

– Она и моя дочь тоже. – Угроза была недвусмысленной.

Фелисия изо всех сил ударила его по лицу перчатками, которые держала в руке – не слишком мощное оружие, но она не сознавала, что делает. Как только перчатки коснулись его щеки, Гарри с быстротой, с какой когда-то ее отец выстрелил в леопарда, схватил Фелисию за руку. Он держал ее так, как мог бы держать сноровистую лошадь, и на его лице не было видно никаких признаков гнева.

Фелисия попыталась высвободиться, но, как она и предполагала, все было бесполезно. Сколько раз она пыталась вырваться из рук Гарри Лайла?

– Отпусти, – сказала она.

Но он продолжал держать ее. Свободной рукой он вставил в глаз золотой монокль и пристально посмотрел на нее, будто она была каким-то интересным экспонатом его коллекции.

– Ты все еще сохранила свой темперамент, я вижу. Мне это нравится в женщинах. Всегда нравилось, как ты помнишь. Сколько раз мне приходилось изощряться, чтобы объяснить появление царапин на своем лице, а?

– А мне – синяков. И кое-чего похуже. Гарри кивнул.

– Конечно, – довольно сказал он. – Я просто платил тебе той же монетой. И ничего больше.

– Но это я получала побои. И даже вывих плеча, как ты помнишь. Тогда мне это вовсе не нравилось, не нравится и сейчас.

Он скептически посмотрел на нее, потом засмеялся.

– Тогда тебе это нравилось, и смею заметить, нравится по-прежнему. – Он сильнее сжал ее руку своими длинными изящными пальцами, крепкими как стальные клещи. – Вейн, конечно, не любит подобные вещи. Но ты сама выбрала его, так что тебе лучше не увиливать. Но ты не забудешь о том, что я тебе сказал? О Порции?

– Я подумаю об этом, Гарри.

– Подумай, душечка. Подумай хорошенько, а то я найду способ сообщить Вейну, чтобы он не рассчитывал иметь детей с тобой.

Фелисия бросила на него взгляд полный такой ненависти, который заставил бы вздрогнуть публику в зале, но никак не подействовал на Гарри Лайла, который только усмехнулся.

– Я не верю, что ты это сделаешь, – сказала она. – Просто не представляю, чтобы ты, сидя с Робби за бокалом портвейна, рассказал ему правду о нас.

– Я тоже. Но есть способы повернуть его мысли в этом направлении, понимаешь, поэтому не перечь мне.

– Только сделай что-нибудь подобное, негодяй, и я убью тебя, – сказала она, мило улыбаясь, пока он продолжал держать ее за руку.

Гарри кивнул.

– Я знаю, что ты способна на это, дорогая. Это одно из тех качеств, которые мне всегда нравились в тебе. Однако, честно сказать, я не думаю, что ты это сделаешь. Кого-нибудь другого, да, но только не меня.

– Ты слишком высокого о себе мнения. Почему ты так решил?

– Мы с тобой слишком похожи, вот почему. – Он подмигнул ей. – К тому же, моя дорогая, мы с тобой кровная родня. Я догадаюсь о том, что ты замышляешь, и нанесу удар первым. – Он отпустил ее руку. – Пойдем, – отрывисто сказал он. – Уже второй раз я выдаю тебя замуж. – Он рассмеялся. – Только третий бывает удачным, да?

Фелисия взяла его под руку, и они вместе стали спускаться вниз по лестнице.

В комнате, где должна была проходить регистрация, пахло полиролью и мокрой бумагой, совсем как в школьном классе, с какой-то непонятной тоской подумала Фелисия. Но кто станет вспоминать о школе на церемонии собственного бракосочетания! Она ненавидела закрытую школу, в которую ее отдали. Именно твердое обещание дяди Гарри забрать ее оттуда и пригласить для нее учителей в Лэнглит без лишнего шума склонило ее на его сторону.

Она прогнала прочь воспоминания о прошлом и обратилась к нынешним событиям. В ее памяти сохранились весьма смутные воспоминания о первой свадьбе, которая проходила в одной из лондонских церквей в присутствии семьи Чарльза и его друзей, сидевших вместе по одну сторону от прохода. Многие из них были явно недовольны тем, что он женился на актрисе, хотя бы и племяннице пэра. А театральные друзья Фелисии, сидевшие по другую сторону, вертелись и хихикали на протяжении всей церемонии.

Фелисия огляделась – Робби, немного успокоившийся, стоял рядом с Тоби Иденом, красное лицо которого красноречиво свидетельствовало о том, что он уже начал отмечать происходящее событие; Порция, выглядевшая еще более надутой и недовольной, чем обычно, в хорошеньком платье из муслина в цветочек, цеплялась за руку дяди Гарри, как будто боялась его потерять; служащий бюро регистрации нервно поглядывал на дверь, потому что коридор был заполнен журналистами и фотографами, которые создавали ужасный шум. Мир ждал известия о высадке союзных войск в Европе, которая, по слухам, должна была начаться со дня на день, а пока бракосочетание Фелисии Лайл и Роберта Вейна было самой главной новостью для всех газет в англоязычных странах, за исключением разве что «Таймс» и «Нью-Йорк Таймс».

Самой впечатляющей сценой в фильме, за который Фелисия получила своего «Оскара», была сцена ее венчания с Янси Фарреллом, которого играл Марк Стронг, любимец всей Америки. Миллионы женщин плакали во время этой знаменитой сцены. Пышное платье, которое было на ней, хотя и сшитое по моде 1860-х годов, стало свадебным нарядом, о котором мечтала каждая выходившая замуж девушка в Америке, и производившие одежду фирмы разбогатели, выпуская точные его копии. Ее ответ на вопрос священника – «Да, конечно, да» – по-прежнему повторяли невесты по всей Америке, не говоря уже об Англии и всем Содружестве.

Во всем мире были люди, для которых та свадьба, тот поцелуй, те слова были главными в жизни, будто для них не существовало других свадеб, включая и их собственную. В Америке были люди, которые искренне считали, что она была замужем за Марком Стронгом, и даже в Англии людям было трудно воспринимать ее отдельно от роли, сделавшей ее такой знаменитой. Так что не было ничего удивительно, что ее свадьба была важным событием, и что улицы вокруг Кэкстон-Холла были запружены поклонниками, жаждавшими хотя бы взглянуть на нее. Без сомнения, они будут разочарованы, подумала Фелисия, что она не в свадебном платье из фильма, и вероятно, еще больше разочарованы при виде Робби в темном костюме вместо Марка Стронга в форме кавалерийского офицера… К черту их всех, сказала она себе. Она взяла Робби под руку, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Он улыбнулся и прижал ее руку к себе, направляясь вместе с ней к тому месту, где стоял регистратор с какой-то потрепанной книгой в руках – судя по виду не Библией, а каким-то сборником официальных документов, которыми он руководствовался, потому что церемония вот-вот должна была начаться.

– Я знаю, – тихо, серьезным тоном ответил ей Робби.

– И всегда буду любить. Он кивнул.

– И это я тоже знаю. – Он, кажется, ей все простил.

– Мне понравилось! – восторженно произнес Тоби Иден, будто ее бракосочетание было спектаклем. Он стоял у камина в гостиной, заслоняя его собой.

Он был пьян – точнее сказать «под мухой» – еще до того, как они прибыли в Кэкстон-Холл; его щеки были ярко-красными, как у молочницы, взгляд бледно-голубых глаз – осоловевшим и рассеянным. Он дважды ронял кольцо – во второй раз оно укатилось куда-то, и вся церемония была прервана, пока они с Робби, встав на четвереньки, искали его.

Вся группа представляла собой забавную живую картину: Робби, нервничавший больше, чем когда-либо на сцене; рядом с ним Тоби, раскачивавшийся из стороны в сторону; дядя Гарри, выдававший замуж племянницу с явной неохотой, и Порция, недовольная и равнодушная к происходящему, цеплявшаяся за руку Гарри. Ее поразительное сходство с Гарри могло бы вызвать удивление, если бы кому-то пришло в голову присмотреться к ней. Гиллам Пентекост единственный поглядывал на представителей семейства Лайлов с нескрываемым любопытством.

Фелисия посмотрела на Робби, который сейчас приветствовал гостей, прибывавших на прием по случаю бракосочетания; весь театральный мир Англии был здесь, подумала Фелисия – столько громких голосов кричали друг другу: «Дорогой!», столько было вокруг знакомых лиц, покрасневших за многие годы употребления театрального грима и джина. Все присутствующие, казалось, были в более приподнятом настроении, чем она. Хлопали пробки шампанского, прибывали все новые гости, температура поднималась. Это был жаркий, тихий летний вечер, временами нарушаемый теплым дождем и порывами ветра; в такую погоду высадка войск, которую все с нетерпением ждали, вряд ли могла состояться – погода была недостаточна хороша для генерала Эйзенхауэра.

Весь вечер Фелисия пила только газированную воду, как она теперь делала всегда на важных мероприятиях – единственный случай, когда она отдавала должное советам доктора Фогеля. Но потом она решила, что ее подавленное настроение – результат того, что она не пьет шампанское на собственной свадьбе. Наверняка, если и был случай, когда было можно, даже необходимо, выпить шампанского, так это на собственной свадьбе.

Она взяла бокал с подноса у проходившей мимо официантки, осушила его и взяла второй. Ей сразу же стало лучше – в конце концов нелепо хандрить на приеме по случаю собственного бракосочетания, когда еще не разрезан свадебный торт. Хотя что это был за торт! Даже собрав продовольственные карточки у друзей и знакомых и прибегнув к помощи дяди Гарри, все равно не удалось найти необходимых продуктов для приличного свадебного торта.

На ее первой свадьбе торт был огромен, и Чарльзу пришлось отрезать первый кусок саблей, как приличествовало офицеру добровольческого кавалерийского полка лондонского Сити, состоявшего из биржевых маклеров и банкиров. У выхода из церкви его сослуживцы-офицеры в своей парадной форме образовали коридор, так что Фелисия с Чарльзом проходили под сверкающей аркой обнаженных сабель.

У дверей возникла какая-то суматоха. На пороге появились двое солдат; они несли какой-то предмет высотой почти пять футов, покрытый бумагой. За ними в военной форме следовал Марти Куик.

Солдаты молча поставили свою ношу на стол. Куик с видом фокусника встал рядом.

Когда они сняли бумагу, взорам присутствующих предстал гигантский торт, многоярусный, посыпанный сахаром, разукрашенный леденцовыми птицами и цветами, поднимающимися до самой его вершины, где была сделана облитая глазурью плоская терраса, на которой стояли, как живые, маленькие фигурки мужчины верхом на лошади, еще одного мужчины верхом на осле, а рядом с ними – красивой молодой женщины. В комнате воцарилась тишина, пока все пытались отгадать, что могла означать эта группа на верху торта, там где обычно ставили фигурки жениха и невесты.

– Иосиф и Мария? – вслух высказал свое предположение Тоби Иден, как будто Куик загадал им загадку – и Фелисия заметила несомненное сходство с библейской сценой, только Мария должна была сидеть на осле, а Иосиф – идти за ней, и никакого мужчины верхом на лошади там не должно было быть… И тут внезапно она поняла, что фигурка женщины – это она, одетая в испанский наряд с шалью на плечах и мантильей на голове, а мужчина на лошади – это Робби в старых заржавленных латах. Ей не надо было приглядываться к третьей фигурке, чтобы понять, кого изображал этот человек верхом на осле.

Она подняла глаза и с удивлением увидела самого Рэнди, робко стоявшего на пороге, как будто не уверенного, как его примут. На этот раз он был не в военной форме; на нем был модный двубортный костюм, очень похожий на костюмы Робби. Он даже был одет в такие же замшевые туфли, а рубашка и галстук выглядели так, будто их взяли из гардероба Робби. Теперь, когда Рэнди был в Лондоне, он, очевидно, посетил магазины и в результате получилось, что если не смотреть на лицо, то его можно было принять за Робби, и это вызвало у Фелисии раздражение. Однако сегодня был день ее свадьбы, и она была хозяйкой дома. Поэтому она сдержанно улыбнулась Рэнди, считая, что тем самым она выполнила свои обязанности хозяйки, и решила избегать его до конца вечера.

– «Дон Кихот»! – с довольным видом воскликнул Куик, хотя его американское произношение осталось непонятным для многих. Однако это все равно не имело большого значения. Только трое в этой комнате – нет, четверо, поправила она себя, увидев, что Аарон Даймонд свирепо смотрит на нее – поняли смысл этих фигурок. Большинство гостей были слишком поражены размерами торта – и что гораздо важнее, количеством масла, сахара и яиц, которые пошли на него, – чтобы гадать о значении каких-то фигурок.

Куик поднял бокал с шампанским.

– Это будет грандиозный фильм! – с пафосом воскликнул он. – С моими друзьями, нашими новобрачными, в главных ролях. – Он осушил бокал. – И Рэнди Бруксом, величайшим комиком Америки.

Робби посмотрел на него с откровенным – и далеко не дружелюбным – удивлением.

– Ты фантазируешь, Марти, – сказал он.

– Нисколько. Это дело уже решенное.

– Я бы не стал делать на это ставку, Марти. Куик пожал плечами.

– Я уже сделал. – На минуту хорошее настроение, казалось, покинуло его.

Он оставил Робби в покое, подошел к Фелисии и обнял ее за плечи.

– Как дела у моей девочки? – спросил он.

– Я не твоя девочка, Марти.

– А жаль. Все равно, мои поздравления. Я не думал, что вы решитесь на этот шаг. Сколько лет вы уже вместе?

– Десять лет.

– Десять лет! Боже, если прожив вместе десять лет, вы все-таки решили пожениться, значит, у вас все будет хорошо. По крайней мере, у вас не будет никаких сюрпризов во время медового месяца, я полагаю.

Фелисия засмеялась.

– Ну, я думаю, какие-то могут быть, – сказала она. – Мы репетируем «Отелло».

– Я не это имел в виду, ты же знаешь. Она погрозила ему пальцем.

– Ты напрасно тратился на торт, – сказала она. – Робби никогда не согласится делать «Дон Кихота».

– Почему ты так уверена, что он не согласится? В его голосе она услышала озабоченность.

– Потому что он не хочет. Все очень просто. Твоим планам не суждено осуществиться, мой дорогой Калибан.

– Но ты же меня знаешь, Лисия. Я добьюсь своего. Должен добиться. – Он помедлил немного. – Поговори с ним.

Фелисия была поражена. Марти просит? Почему? – недоумевала она.

– Я не могу, – сказала она. – Он не согласится. А я не буду в этом участвовать, если он не согласится. К тому же я не хочу ничего делать вместе с Рэнди. Вот какие дела, дорогой. Извини.

Куик кивнул, но она видела, что этот ответ его не удовлетворил.

– Ты слишком сурова к Рэнди, Лисия, детка, – сказал он. – Если бы взгляд мог убивать, он давно был бы мертв после той улыбки, которой ты его одарила, когда он вошел. Расслабься. Вы ведь когда-то были друзьями.

Она покачала головой. Она не винила одного Рэнди в том, что произошло между ним и Робби, но она и не простила его, и чем меньше она будет его видеть – и что особенно важно, чем меньше его будет видеть Робби – тем больше радости это ей доставит.

– А как мы будем резать торт? – спросила она Куика.

Он хлопнул себя рукой по лбу.

– Черт! Я чувствовал, что я что-то забыл. Разве нельзя воспользоваться обычным хлебным ножом?

– Не волнуйся. Я знаю, что надо взять.

Она подошла к письменному столу, выдвинула ящик и, достав кинжал, подняла его сверкающий клинок к свету. Марти испуганно отпрянул от неожиданности, и в его глазах мелькнул неподдельный страх – она впервые видела его испуганным, а Филип Чагрин посмотрел на нее совсем с другим выражением – она даже издали видела, как исказилось от боли его лицо.

Несколько мгновений Фелисия стояла неподвижно, озадаченная увиденным. Она не заметила, как вынула кинжал из ножен. Действие, совершенное машинально, от которого луч света упал на обоюдоострое лезвие, застало ее врасплох. Она вновь ощутила странное жжение, будто схватилась за горячую кочергу.

Внезапно до нее дошло, что смущение Филипа и страх Марти не были наигранными. Она пожалела, что достала эту проклятую вещь, но было уже поздно.

– Робби, дорогой! – позвала она, и он, улыбаясь, повернулся к ней. Тут же улыбка исчезла с его лица, и глаза стали как черные точки, что было красноречивым свидетельством его гнева. Для Робби всегда существовали определенные вещи, к которым он относился очень серьезно, и шекспировский кинжал, как она знала, был в их числе.

– Какая прекрасная мысль, дорогая! – сказал он и, решительно забрав кинжал у нее из рук, провел пальцем по его лезвию, будто хотел убедиться, что она его не повредила, и поднял его вверх. В комнате было не более двух десятков человек, которые знали, что это за предмет; они все принадлежали к театральным кругам, но для них этот кинжал в руках Роберта Вейна был большей новостью, чем его женитьба. До Фелисии слишком поздно дошло, что Робби, возможно, хотел, чтобы это было их с Филипом секретом.

Марти Куик прошипел ей в ухо.

– Давай кончать эту комедию!

Робби улыбаясь, хотя и несколько натянуто, сказал:

– Этот кинжал, когда-то подаренный Шекспиром своему другу и знаменитому актеру Ричарду Бербеджу, передаваемый из рук в руки в течение трех столетий, – он чуть заметно пожал плечами, как будто хотел показать Филипу, что во всем этом нет его вины, – никогда не использовался по такому назначению!

Он взял руку Фелисии, положил ее поверх своей и воткнул кинжал в торт Марти Куика с такой силой, что чуть не проткнул поднос, потом неуклюже отрезав от него кусок, положил его на тарелку. Оставив кинжал, Робби обнял Фелисию и поцеловал в щеку, чтобы фотографы могли запечатлеть этот момент.

– Филип никогда мне этого не простит, – шепнул он.

– Я не хотела… – Ее извинение не было произнесено до конца, потому что гости сгрудились вокруг них, стали жать Робби руку и обнимать Фелисию, а некоторые даже плакали – включая Рэнди. Филип нежно поцеловал ее в щеку; Гиллам Пентекост, возвышаясь над ней, долго не мог решить, следует ли ему поцеловать ее или нет, но в конце концов ограничился вялым рукопожатием, и наконец, последний, кто собрался поцеловать ее, обнял ее так крепко, что ей стало трудно дышать. Одной рукой он держал ее за шею, чтобы она не могла отстраниться, другой несколько раз провел по ее спине, опускаясь чуть ниже, чем допускали приличия. Фелисия закрыла глаза, но запах дорогого одеколона и сигар был таким знакомым, что этого человека невозможно было ни с кем спутать.

– Целовать невест других мужчин гораздо приятнее, чем свою собственную, – прорычал Марти Куик. – И дешевле. Как насчет обеда с невестой на будущей неделе? В «Клариджезе»?

– Если только по твоим карточкам.

– Заметано. – Он наклонился к самому ее уху. – Если хочешь знать, ты – женщина, которой Робби явно не заслуживает. Ему просто крупно повезло. – Он подмигнул. – Надеюсь, он об этом знает.

– За исключением эпизода с кинжалом – бедный Филип! – я думаю, все прошло хорошо. Надеюсь, что Филип это переживет. Как ты считаешь, дорогая?

Ей было безразлично. Лучше бы Робби беспокоился о том, хорошо ли она провела время, но он, конечно, был слишком занят мыслями о переживаниях Филипа Чагрина. В конце концов, с этим проклятым кинжалом ничего не случилось! – сказала она себе. И она извинилась перед Филипом, который был любезен, как всегда.

Робби стоял перед комодом и вынимал запонки; на его лице было удовлетворенное выражение человека, который провел длинный и трудный вечер и теперь мечтает поскорее лечь спать.

Фелисия сидела перед своим туалетным столиком, соблазнительно наклонившись вперед; ее грудь была полуобнажена, подол комбинации приподнят настолько, что была видна верхняя часть ее чулок. Одна черная туфля на высоком каблуке болталась у нее на ноге. Если все это не представляло собой обольстительное зрелище, то она не могла вообразить себе что-то другое, и все же Робби больше интересовало пятно на его брюках, чем она.

Она осушила бокал шампанского и наполнила его опять из бутылки, которую захватила снизу. Она была под хмельком, но ни она сама, ни даже доктор Фогель, не могли бы сказать, что она была пьяна. Просто она дошла до такого состояния, когда ее самоконтроль был несколько ослабленным. Она уже сняла макияж, оставив только тени, которые, как она считала, придавали ей робкий и трогательный вид и делали моложе – к тому же в комнате было подходящее освещение.

– Забудь о Филипе, дорогой, – сказала она. – Мне очень жаль. Искренне жаль! Я знаю, что мне не следовало трогать кинжал. Но я не думала, что вы держите это в тайне, как какие-нибудь масоны. Филип скоро все забудет, уверяю тебя.

Робби с явным сомнением посмотрел на нее. Ну и пусть, подумала Фелисия, все равно она не позволит Филипу Чагрину испортить ей эту ночь.

– К черту кинжал! – воскликнула она. – К черту Филипа! Эта ночь принадлежит мне.

На лице Робби появилось виноватое выражение – или это было лицо человека, который почувствовал, что плохо играет свою роль? Он потоптался на месте, отложил сигарету, взял свой бокал с шампанским и подошел к ней.

– Конечно, тебе, любимая, – нежно сказал он. – Поздравляю! Мы ждали десять лет – но это того стоило.

– Надеюсь, что я стою того, что меня ждали так долго.

– Конечно. – Он поднес бокал к губам. – Я тут подумал. Давай купим Сайон-Мэнор, дорогая. Его продают недорого. Оттуда всего два часа езды до Лондона. Чудесное место для детей.

– Я бы не хотела играть «Отелло» беременной, – ответила она, смеясь, даже не подумав, что она говорит. – Нам надо выбрать подходящий момент.

– Все же есть определенные веши, которые имеют более важное значение, чем театр.

У нее на языке вертелась фраза, что ему легко так говорить – ведь не ему придется забеременеть, но она знала, что из этого ничего не получится. Все же она не могла избавиться от мысли о том, что всю жизнь для Робби на первом месте был театр, он был для него важнее ее любви, важнее всего остального, а теперь он ждет, что она оставит все, чтобы подарить ему ребенка…

– Конечно, есть, дорогой, – согласилась она. – Ты не поможешь мне расстегнуть ожерелье?

Она наклонилась вперед, изогнув шею, как Анна Болейн[106] перед топором палача (когда-то она пробовалась на эту роль, но ее опередила девушка по имени Квини). Попроси мужчину сделать что-то, что заставит его дотронуться до твоей кожи, когда ты полураздета, и все остальное тебе обеспечено, говорила она себе. Но Робби по-прежнему стоял с бокалом в руке, и его мысли были где-то далеко.

– У нас много места здесь, наверху, для детской. Задача в том, чтобы все переоборудовать. Конечно, покупка Сайон-Мэнор, перестройка верхнего этажа здесь, ремонт театра – все это потребует больших денег. Я подумал – если «Отелло» будет хорошо принят, может быть, стоит снять по нему фильм, как ты считаешь? Любовь, роскошь, Шекспир – при хорошей постановке, мне кажется, это должно сработать.

Фелисия устало вздохнула.

– Все это выглядит замечательно, милый, но как же насчет Марти?

Робби пожал плечами.

– Я верну ему деньги, Лисия. По частям. Я не думаю, что он откажется от такого варианта.

– А я думаю.

– Почему?

– Он хочет добиться своего. Во всем.

– Ну, разве мы все не хотим этого?

– Но не так, как Марти.

Робби задумчиво посмотрел на свой бокал.

– Наверное, мне надо поговорить с ним. Честно сказать, я все откладывал этот разговор. Как только я увидел его дурацкий торт, я понял, что допустил ошибку.

– А мне понравился торт. Гости мгновенно проглотили его. Послушай, Робби, может быть, ты позволишь мне сначала поговорить с Марти? Мне кажется, он скорее выслушает меня, чем тебя.

– Ты так считаешь? Возможно, ты права. А это тебя не затруднит?

– Нисколько.

– Пожалуй, это хорошая идея. Он всегда питал к тебе слабость – если у него вообще есть слабости.

– Робби, – решительно сказала она, – сегодня день нашей свадьбы. Раздевайся и пойдем спать.

Он улыбнулся той самой улыбкой, какой он всегда улыбался на довоенных рекламных плакатах, где они были изображены вместе – обворожительной, романтической, чувственной улыбкой, потом поцеловал ее так, как раньше, когда их любовь была в самом начале.

Фелисия допила шампанское, разделась, легла в постель и погасила свет. Она слышала, как он раздевается в темноте, потом почувствовала, как он лег рядом. Она обвила его руками, и только когда они уже занимались любовью, до нее дошло, что впервые за многие годы она забыла вставить противозачаточный колпачок.

В первую минуту ее охватил страх: что если она забеременела? Потом пришло осознание реальности – раньше она всегда пользовалась противозачаточными средствами, притворяясь, что боится забеременеть, сейчас, когда они поженились, необходимость в этом отпала.

Робби, вероятно, тоже это заметил, потому что когда они закончили, он нежно поцеловал ее и прошептал:

– Спасибо, родная, за самый лучший свадебный подарок.

Всю ночь Фелисия держала его в своих объятиях.

Ранним утром в театре было промозгло, холодно и пыльно. Несмотря на то, что Фелисия любила находиться в театре – любом театре, – здешняя обстановка ее угнетала. Утром в ярком репетиционном свете зал выглядел убогим и запущенным, лишенным своего великолепия и блеска. Их с Робби свадьба состоялась всего два дня назад, а уже казалось, что прошла целая вечность.

Фелисия сидела на жестком деревянном стульчике у боковой кулисы, единственный ряд электрических ламп тускло горел у ее ног. Она была закутана в норковое манто, которое подарил ей Чарльз в честь рождения Порции – тогда это была роскошь, теперь – необходимость, потому что она так мерзла, что у нее стучали зубы. Другие актрисы носили на сцене шерстяное белье, но Фелисия отказывалась даже думать об этом. Она закурила скорее из потребности в тепле, чем из желания курить. Гиллам Пентекост возвышался над ней и, прикрыв глаза рукой, вглядывался в сцену, как моряк, ждущий появления корабля на горизонте.

– Он великолепен, черт возьми! – сказал он. – Верно?

– М-м!.. – Она не потрудилась выразить притворное согласие. – А тебе не кажется, что он чуть-чуть пережимает?

Пентекост сочувственно посмотрел на нее из-под кустистых бровей.

– Пережимает? Нисколько. Он и не догадывается, что вывел английский театр далеко вперед. Иногда нужно немного переборщить, чтобы донести свою мысль, разве вы не видите? Отелло – это не Тоби со своим чуть-чуть закрашенным черной краской лицом. Отелло – черен. Вот смысл пьесы.

Время не примирило ее с Пентекостом, который по-прежнему неотлучно находился при Робби. Не имея своей личной жизни, он всегда мог составить Робби компанию; и что особенно важно, был (или казался – Фелисия так до конца и не убедилась) абсолютно искренним его поклонником, неизменно щедрым на похвалы и лесть.

Она посмотрела на Пентекоста, на лице которого застыло выражение восхищения, когда он смотрел на Робби.

– Я думала, что «Отелло» – пьеса о ревности, Гиллам, – сказала она. – Это любовная история.

Он недовольно передернул плечами.

– Любовная история? Возможно. Яго ревнует Отелло. Подлинный любовный интерес существует только между Яго и Отелло, конечно.

– Чушь собачья! – бросила она, в восторге оттого, что сумела шокировать Пентекоста – или он просто стал сдержаннее, потому что имел строгое указание не провоцировать ее.

Робби помахал ей рукой со сцены. Фелисия отложила сигарету и сбросила манто с плеч, решив показать Робби, что такое настоящая актерская игра! Она сделала всего один шаг на сцену и почувствовала происходящее в ней превращение, заставлявшее отступить все страхи и проблемы ее собственной жизни. Некоторые люди мечтали стать кем-нибудь другим, но она могла добиться этого в любой момент, когда начинала работать. Такого не случалось, когда она снималась в кино – работа была слишком фрагментарной и повторяющейся – но в театре она ощущала себя абсолютно раскрепощенной, стоило ей только выйти на сцену, даже на репетиции. Одно предвкушение того, что сейчас она будет играть, поднимало ее настроение – в ней нарастало какое-то чудесное, ни с чем несравнимое ощущение своего тела, фактически, нечто сродни оргазму.

Именно здесь, среди декораций последнего акта «Ричарда III» – искореженных деревьев и почерневшего вереска у Босворта – ее опять охватили те же чувства, заставлявшие ее когда-то снова и снова смотреть каждый фильм и пьесу, в которых играл Робби, изо дня в день ходить обедать в тот же ресторан, чтобы хотя бы издали взглянуть на него, курить его любимую марку сигарет, носить мягкую шляпу, как у него, так же сдвинутую на затылок, и верить, что однажды, рано или поздно, он заметит ее.

Она помедлила у края сцены, пожирая его глазами, как когда-то в прошлом. Дездемону обычно играли как сентиментальную невинность, но Фелисия не собиралась этого делать. Она решила сразу же показать публике, что отношения ее Дездемоны с Отелло основаны на страсти и полны чувственности.

О, она знала что к чему, эта Дездемона, сказала себе Фелисия, и когда ее взгляд встретился со взглядом Робби, она вложила в него все – разбуженную чувственность, горячую страсть, страх женщины, чувствующей, что муж отдаляется от нее, уходя в свой насыщенный событиями, упорядоченный мир, где ей не было места, где его окружало восхищение его солдат и офицеров, страх врагов, уважение правителей Венеции. Она пыталась выразить взглядом свое опасение, что его отчуждение могло быть ее собственной виной, что возможно, он больше не считает ее привлекательной как раньше, что какой-то недостаток в ней – ее нерешительность или остаток девичьей стыдливости – могли рассердить или разочаровать его.

Все это отразилось в ее взгляде. О, она знала несколько приемов, как сделать глаза более выразительными. Еще когда она была студенткой РАДА, Филип научил ее, что если перед выходом на сцену посмотреть прямо на яркий свет, то зрачок сожмется до маленькой точки, а цвет глаз станет более заметным. А Тоби – глаза которого были главным его театральным средством – показал ей несколько упражнений, позволявших при желании так широко открыть глаза, что они становились огромными и давали публике возможность читать в них все чувства персонажа. Она усвоила все эти приемы, но тем не менее в ее глазах был блеск, была глубина, которые не имели никакого отношения к этим приемам. Ее взгляд был одновременно хищным и робким, требовательным и покорным, гордым и в то же время умоляющим, говорящим, что она готова вынести любые унижения ради человека, которого она любит – и все это было обращено к Робби, который на долю секунды растерялся, потом отреагировал с точностью и безупречностью великого актера, каким он был.

Он нахмурился, на его лице появилось восторженное и одновременно недоверчивое выражение. Даже играя без грима, в старом сером фланелевом костюме, он сумел передать солидность человека, гораздо старше себя. Все его длительные поиски рисунка этой роли принесли свои плоды. Он двигался бесшумной походкой, в которой не было ничего английского; так поднимал плечи и наклонял голову, как если бы он был старым солдатом, на теле которого остались рубцы от многочисленных ран.

Фелисия бросилась к нему через всю сцену, потом остановилась в двух шагах от него, скромно наклонила голову в легком поклоне, будто в последнюю минуту вспомнила, что она – его супруга, и должна относиться к мужу с подобающим уважением. Он протянул к ней руки, его лицо осветилось радостью; он взял ее руки в свои и привлек ее к себе.

«Что ты! Избави Бог! Наоборот:

Жизнь будет нас дарить все большим счастьем».[107]

Его темно-синие глаза, которые так часто были холодны как ляпис-лазурь, сейчас были теплыми как Средиземное море в безветренный летний день. Он приподнял ее и осторожно закружил, остановившись, когда они оказались боком к публике. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она откинулась назад, будто они танцевали танго.

Искра охватившего их чувства была так сильна, что со стороны кулис раздался восторженный свист, потом резкий пронзительный голос Пентекоста произнес: «Черт!», а за ним последовали громкие аплодисменты Тоби.

Фелисии показалось, что она вновь играет Офелию, а Робби Гамлета в их первом совместном спектакле, когда они были страстными любовниками на сцене и в жизни. И она ждала, что сейчас он скажет, как тогда: «Я люблю тебя», перед тем, они перейдут к следующей сцене.

Но вместо этого Робби просто выпустил ее из своих объятий, будто между ними ничего не было. Может быть он был возмущен и испуган ее блестящей игрой? Может быть, он хотел, чтобы сцена принадлежала ему одному? Может быть, он просто играл те чувства, которые она испытывала? Самое страшное было в том, что если с его стороны это было притворством, то как же легко он смог ее обмануть!

– Очень хорошо, – только и сказал он очень сдержанно, как он мог бы похвалить исполнителя какой-нибудь второстепенной роли.

Следующую сцену она сыграла плохо: порыв вдохновения покинул ее.

Когда объявили перерыв, она была рада, что репетиция закончилась.

Сцена восемнадцатая

Фелисия всегда считала отель «Клариджез» шикарным. Даже сейчас она почувствовала легкое волнение, когда швейцар проводил ее от такси до парадного подъезда на Брук-стрит.

Длинный мраморный вестибюль неизменно приводил ее в прекрасное настроение, потому что в ее памяти он ассоциировался с периодом ее взросления. Сюда в ресторан иногда приводил ее отец на чашку чая, когда она была маленькой девочкой, здесь она обедала с дядей Гарри, когда они приезжали в город, чтобы посетить театр или картинную галерею, сюда приглашал ее на коктейль Чарльз в период своего непродолжительного ухаживания. К тому же это было место вроде бара «Веранда-Грилль» на борту «Куин Мэри» или «Поло-Лаундж» в отеле «Беверли-Хиллз», где весь персонал сразу преображался при виде какой-нибудь шикарной, знаменитой или богатой личности.

Фелисия наслаждалась своей известностью и не стыдилась этого. Еще ребенком она входила в этот оформленный в стиле «ар деко» зал и мечтала, что однажды при виде нее люди будут шептать друг другу: «Потрясающе! Это же Фелисия Лайл! Как она прекрасна!». Тогда она не знала, какую форму примет ее слава, но она уже представляла себя взрослой, красивой, одетой в меховое манто, легкомысленную шляпку, туфли из крокодиловой кожи на высоких тонких каблуках и дорогой бриллиантовый браслет, когда все женщины вокруг будут с завистью смотреть на нее, и мужчины будут пожирать ее глазами, а обслуживающий персонал будет ей кланяться и говорить: «Счастливы вновь видеть вас, мисс Лайл». Хотя ее мечта давно сбылась, она по-прежнему испытывала удовольствие, которое нисколько не уменьшилось с годами.

Она вошла в «Каузери», маленький «американский» бар с приглушенным светом, где за столиком в углу ее уже ждал Марти Куик; вокруг сидели генералы и адмиралы, некоторые со значительно более молодыми женщинами в военной форме. У всех были напряженные лица, будто они ждали новостей – но на пятом году войны так выглядело большинство людей.

Марти отложил свою сигару, встал и поцеловал Фелисию в щеку. Он светился от удовольствия, но она догадывалась, что ему просто льстила зависть других мужчин с двумя и тремя звездами на погонах и целым рядом наград на груди.

– Садись, – в своей обычной грубоватой манере произнес он. – Ты выглядишь великолепно.

– Я чувствую себя как голубь, вернувшийся в ковчег.[108]

Куик удивленно поднял брови.

– Не понял.

– Символ мира. Знак того, что потоп отступает, и уже видна суша. Кроме бармена, я здесь единственное гражданское лицо.

– Ты права. Слышала новость?

– Какую?

– Второй фронт открыт. Сегодня утром мы высадились в Нормандии.

После стольких дней ожидания она с трудом поверила в это. Она знала, что это еще ничего не значило – война могла затянуться еще на годы, пока немцы будут сражаться за каждый окоп, а их бомбы падать на Лондон, или операция по высадке войск в Европе могла потерпеть провал, тогда вообще было невозможно предположить, сколько времени продлится война. Но все равно Фелисия вдруг почувствовала необыкновенную легкость, дыхание надежды, уверенность в том, что страх и уныние скоро кончатся.

– Все прошло успешно? – спросила она. Марти пожал плечами.

– Говорят, что да. Тяжелые бои, большие потери, но похоже, мы там закрепились наконец. Второй фронт открыт для бизнеса, детка! Готов поспорить, что мы будет в Париже 14 июля. Как насчет того, чтобы нам с тобой отметить День взятия Бастилии в Париже, а, Лисия? Остановимся в «Ритце», посмотрим на фейерверк с Тур-де-Аргент, потанцуем на улицах?

Она засмеялась. Это была замечательная идея, как раз то, что ей очень нравилось.

– Посмотрим, – сказала она. – Но, наверное, мы с Робби будем работать в это время.

– Эй, я не приглашаю Робби. К черту его! Я приглашаю тебя! Слушай, мы можем уже начать отмечать высадку наших войск в Европе. – Он щелкнул пальцами, и появился бармен с бутылкой «Дон Периньон» урожая 1933 года. Фелисия любила всякое хорошее вино, невзирая на марку и происхождение, и она догадалась, что это было самое дорогое вино в здешнем ресторане. Официант принес хрустальную вазочку, полную икры, на льду, а бармен открыл шампанское; хлопок был чуть слышным, а не резким, как бывало в том случае, когда неумело обращались с бутылкой или вино было менее качественным.

Куик критически осмотрел стол.

– Я заказал поджаренный ржаной хлеб, и белый тоже, – возмутился он. – И можете убрать этот дурацкий нарезанный лук. Если я американец, то это еще не значит, что я ничего не понимаю в еде, черт возьми.

– Слушаюсь, полковник Куик. – Бармен быстро отдал распоряжение официанту, в кухне бара забегали люди, Фелисия слышала слова: «Живее, живее!» и почти мгновенно поджаренный хлеб уже лежал на столе, шампанское было налито в запотевшие бокалы, а неприятное дополнение к икре убрано.

Куик имел сходный с Гарри Лайлом дар полностью подчинять себе официантов, хотя в его случае это не было естественной привычкой аристократа, а просто твердым намерением во что бы то ни стало добиться своего, подкрепленное щедрыми чаевыми. В шоу-бизнесе все знали Куика, как мастера «подмазать» – он каждому давал в лапу, а его визит в ресторан или гостиницу напоминал возвращение героя домой с войны.

– Подарок от коммунистов, – сказал он, накладывая ложкой икру на тост и подавая Фелисии. – Сталин захотел иметь все голливудские картины, и я достал ему копии. Ты любишь водку? Я пришлю тебе ящик. Посольская, настоящая, без подделки, а не ваше обычное экспортное дерьмо.

– Я люблю водку, но совсем чуть-чуть и очень холодную. Она сразу ударяет в голову.

– Да. Теперь когда ты сказала, я вспомнил. Но давай забудем о водке. – Он поднял свой бокал и чокнулся с ней. – За ваше здоровье, как говорят здесь у вас. За победу, за мир – и пусть снова вернутся хорошие времена.

– За это я выпью.

– И за тебя, Лисия. – Он наклонился вперед, нахмурившись, будто его попросили сделать серьезное выражение лица. Его лицо редко выражало то, что занимало его мысли в этот момент, но сейчас он был воплощением искренности. – Послушай, – сказал он, понизив голос до шепота, – можно я скажу тебе одну вещь?

Она кивнула.

– Я восхищаюсь тобой, – произнес он медленно и серьезно. Он положил ей руку на колено – просто быстрое, легкое прикосновение. – Я хочу сказать, что ты тоже одержала свою победу, Лисия. В Лос-Анджелесе ты была выбита из седла. Многие уже сбросили тебя со счетов, но ты вернулась! И вот какая ты сейчас: более прекрасная, чем раньше, замужем, играешь Шекспира, черт возьми – знаешь, что это значит?

Она покачала головой. Рука Куика снова легла ей на колено. На этот раз он задержал ее там, то ли чтобы подчеркнуть свои слова, то ли потому, что он подходил к своей главной мысли. Ей показалось, что на этот раз рука легла несколько выше, почти на то место, где был верхний край ее чулок, но она не придала этому большого значения, потому что лицо Марти было совсем близко, его глаза, влажные от переполнявших его эмоций, смотрели прямо ей в глаза.

– Это требует мужества! – сказал он. – Именно это я хотел сказать. Ты очень смелая женщина, помимо того, что очень сексуальная и красивая.

– Ты забыл «талантливая». Он засмеялся.

– Я сказал «талантливая», разве нет? Должен был сказать. Если нет, то просто потому, что я немного смущаюсь. В тебе есть класс. Ты обладаешь всеми достоинствами на свете. Но главное – мужество. Для меня ты – необыкновенная личность. – Он замолчал, как будто только что закончил длинную речь.

– Спасибо, Марти, – сказала она, искренне тронутая, хотя и немного настороженная.

– Не надо меня благодарить, черт возьми. Я просто сказал тебе правду. Еще шампанского?

Она протянула свой бокал, который бармен и официант сразу бросились наполнять. Возможно, было неразумно пить шампанское на почти пустой желудок, съев только пару ложек икры, но утренняя репетиция была такой напряженной, что она чувствовала потребность выпить.

– Ешь, – велел ей Куик.

Сам он густо намазывал икру на хлеб, будто не ел неделю. Он ел жадно, без всякого изящества, зачерпывая побольше икры и время от времени облизывая ложку.

– Отличное качество, – сказал он. – Я знаю толк в икре. Занимался ресторанным бизнесом, знаешь? Работал в ночных клубах, барах. Никогда не мог понять, зачем люди заказывают икру, потом поганят ее луком, сметаной, рублеными яйцами… Когда есть что-то хорошее, лучше есть это просто так, верно?

– Верно. Я не знала, что тебя интересуют кулинарные тонкости, Марти.

– В ресторанах, где я работал, мы делали деньги в баре или на представлениях, а не на еде. Но если ты хочешь хорошо заработать, ты должен дать людям все самого хорошего качества, улавливаешь? У меня всегда был хороший шеф-повар, хороший метрдотель, настоящие профи, и я прислушивался к ним – бессмысленно нанимать хороших специалистов, если ты не собираешься у них ничему учиться – так я многое узнал о еде. Это не самое главное в моей жизни, но зачем есть всякую гадость, когда можно этого не делать?

– Действительно, зачем? Мне нравится такой подход к жизни. – Она протянула свой бокал, чтобы ей налили еще шампанского. С Марти Куиком было приятно проводить время, потому что не надо было уделять большого внимания тому, что он говорит. До тех пор, пока ты делаешь вид, что соглашаешься с ним, он счастлив.

– Класс, – с жаром произнес он. – Вот что имеет значение. Я всегда говорил своим людям: я не против, если в баре сидят проститутки, они часть нашего бизнеса, но если они выглядят, как проститутки, вышвырните их за дверь. Приятные, симпатичные девушки, хорошо одетые, классные – это полезно для дела.

– Мне кажется, я никогда не видела ни одной проститутки, в которой чувствовался бы класс.

– Дорогая, ты просто не встречалась с моей второй женой. Или с четвертой. Во всяком случае, в тебе есть класс, настоящий, самой высшей пробы, и это мне в тебе нравится. Я хочу, чтобы мы были друзьями.

– Я считала, что мы и так друзья, Марти.

– Ну, да. Я имею в виду друзьями. Слушай, ты что-то ничего не ешь.

– Я уже поела, спасибо, Марти. Немножко икры вполне достаточно. Мне как-то не хочется весь ленч только и делать, что есть икру.

– А кто сказал, что мы будем есть только икру, детка? Как насчет отбивной из молодого барашка? Со свежей картошкой? Салата под сырным соусом, как дома? Хорошего камамбера? Свежих персиков со сливками?

Фелисия удивленно уставилась на него. Они с Робби получали сверх рациона разные продуктовые посылки от своих американских друзей и поклонников, не говоря уже о периодических подарках от дяди Гарри, но отбивные из молодого барашка были неслыханной роскошью, а камамбер – просто немыслимой.

– Как тебе удалось достать все это, Калибан? – спросила она.

Он беззаботно улыбнулся. У него были удивительные зубы – белые, сияющие, несмотря на то, что он постоянно курил сигары – зубы, которые можно встретить только у американских мужчин. Они делали его улыбку странно привлекательной, похожей на улыбку испорченного мальчишки.

– С отбивными все было просто. Я вспомнил, что ты их любишь – ты их ела в Чикаго накануне премьеры «Ромео и Джульетты». Я заказал их в ресторане. А вот с камамбером была совсем другая история! Я оказал пару мелких услуг одному генералу-лягушатнику из штаба Де Голля, и он велел одному из своих людей, которые направлялись в Англию для встречи с лидерами Сопротивления, привезти мне сыр. Его купили в Париже на прошлой неделе.

– Ты все это выдумал, Калибан.

– Клянусь могилой матери! Нет, к черту, лучше я покажу тебе оберточную бумагу. Я лгу только в самых важных случаях. В мелочах ты можешь доверять мне на все сто процентов.

– Ходили слухи, что ты не всегда возвращаешь деньги, которые занял.

Он сделал обиженное лицо.

– Это же не ложь, прелесть моя! Это мошенничество и воровство. Этим я занимаюсь, не отрицаю. Так что мы будем есть? Ты голодна?

– Конечно. У меня была трудная репетиция утром.

– Жаль, что я не видел.

– Не жалей, Калибан. Тебе было смертельно скучно на репетициях «Ромео и Джульетты». В твоем представлении, репетиция – это когда много хорошеньких девушек задирают ножки.

– Что в этом плохого. – Он не спеша пил шампанское, задумчиво поглядывая на нее поверх края бокала. – Все равно мне было интересно. Просто тогда у меня мысли были заняты другими делами, которые ждали меня в Нью-Йорке, а тут еще Робби доставлял мне массу хлопот. Знаешь, я всегда любил наблюдать за работой профессионалов. Когда я был мальчишкой, я ходил по утрам на ипподром смотреть, как тренируют лошадей. Если хочешь узнать, на какую лошадь поставить свои денежки, посмотри их на тренировке, а не на скачках. На скачках можно оценить лишь жокеев и все.

– Не слишком-то лестное сравнение, Калибан.

– Это не сравнение, Лисия. Просто мое мнение. Ты узнаешь больше, наблюдая за тренировкой, чем за готовой работой. Мне все же хотелось бы увидеть, как вы с Робби работаете вместе. Как он? Все еще злится на меня за этот паршивый торт?

– Честно сказать, он больше злится на меня, чем на тебя. Ему совершенно не понравился твой торт, но еще меньше ему понравилось, что я взяла кинжал Филипа Чагрина, чтобы разрезать его.

Куик сделал глоток шампанского; на его лице появилась мальчишеская улыбка. Он так умело изображал крутого парня, что все забывали, насколько он молод. Он сумел столько всего натворить за свои тридцать два года жизни.

Он свободно держал в пальцах сигару, ее кончик слабо светился. Она была огромной, как у Черчилля; ходили слухи, что он стал личным поставщиком сигар для премьер-министра. Как большинство самых невероятных историй, рассказанных самим Куиком или о нем, эта была правдивой. Он нашел в Голливуде работу для племянника президента Рузвельта; он достал копии всех вестернов для генерала Эйзенхауэра, чтобы он мог смотреть их по вечерам у себя в штабе; он организовал издание в Америке книги генерала Де Голля о войне и уговорил Аарона Даймонда стать литературным агентом генерала – энергичная щедрость Куика просто не знала границ, когда дело касалось сильных мира сего, и он ничего не требовал взамен за свои услуги. Ему служил достаточной наградой тот факт, что все знали, что он вхож в Белый Дом или на Даунинг-стрит, 10.

Его пальцы были поразительно тонкими для такого приземистого, крепко сбитого мужчины, ногти были ухоженными, кожа выглядела загорелой, даже здесь в Англии, где солнце никогда не светило больше часа в день. Хотя он никогда не ходил пешком больше, чем того требовала необходимость, у него была атлетическая фигура – узкая талия и широкие плечи, и создавалось впечатление, что он по-прежнему мог бы продержаться несколько раундов на ринге.

У него была репутация мастера арм-рестлинга,[109] и однажды он одержал победу над Хемингуэем, выиграв тысячу долларов, во время импровизированного матча в «Ротонде»[110] в Париже, где судьей была Марлен Дитрих. Эту историю Фелисия всегда считала вымыслом, пока не увидела фотографию в доме Марлен в Коулдуотер-Каньон.

– Кинжал Чагрина? – переспросил Куик. – Мне он показался бутафорским.

– Это актерский эквивалент меча короля Артура, Марти. Он когда-то принадлежал Шекспиру.

– Шутишь! – Он усмехнулся. – Неужели это тот самый кинжал, который Шекспир подарил Ричарду Бербеджу? И он переходил разными путями от Гаррика к Кину, а от него к сэру Генри Ирвингу и далее? Тогда это действительно своего рода меч короля Артура. «Экскалибур»,[111] верно я сказал? – Он победно улыбнулся.

Фелисия рассмеялась.

– Ты всегда полон сюрпризов, Калибан. Как тебе это удается?

Он скромно пожал плечами.

– Читаю, детка. Я страдаю бессонницей. Если ты не можешь заснуть, когда ляжешь спать, что тебе остается делать всю эту проклятую ночь? Читать или таращиться на эти дурацкие стены.

– Я этого не знала.

– Догадываюсь. Но почему этот зазнайка Чагрин отдал кинжал?

– Робби говорит, что это был благородный жест.

– Разрази меня гром! Филип просто хочет, чтобы люди думали, будто у него больше достоинств, чем у Робби. Он не может победить Робби как актер, потому что у него не хватает мужества и таланта, поэтому он сделал единственное, что ему осталось – с достоинством сдался, чтобы все потом говорили о его благородстве. Очень умный ход, если разобраться. Подумай о другом, детка: Филипп вручил Робби этот дурацкий кинжал, верно? Это в какой-то мере ставит его выше Робби, понимаешь? Это он, Чагрин, решил, кто получит награду, будто Робби всего лишь смышленый ученик, а он – директор школы.

– Наставник. Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. – Как обычно, макиавеллиевский взгляд Куика на жизнь был весьма убедителен.

– Наставник, директор, какая разница. Если кто-то что-то делает для тебя, ты всегда должен спросить, зачем ему это. Робби следовало задать этот вопрос, когда я заплатил его долги в Лос-Анджелесе.

– Наши долги.

– Его, Лисия. Если бы это были твои долги, поверь мне, я бы заплатил их и разорвал твое долговое обязательство. – Он перевел взгляд на дверь, где стоял метрдотель с меню в руке, стараясь привлечь его внимание. – Ленч, – сказал Марти, поднимаясь из-за стола. – Не стоит дожидаться, пока отбивные пережарятся. Нам лучше подняться в мой номер.

Несмотря на легкое опьянение, Фелисия при этих словах удивленно уставилась на него.

– В твой номер? Калибан! Я – порядочная замужняя женщина!

– Ну и что? Просто там удобнее, и можно спокойно поговорить. У нас чисто деловая встреча. Я думал, ты это поняла. Если бы я хотел затащить тебя в постель, я бы не стал этого делать в присутствии двух официантов, верно?

– Говорят, иногда случается и не такое. Все же я думаю, ты прав.

Номер Куика действительно оказался более удобным местом. Один официант придвинул ей стул, пока второй стоял рядом с графином красного вина, а метрдотель проверял, все ли в порядке.

В камине горел огонь, вся комната была заставлена цветами, а на изящном антикварном мольберте у окна стоял небольшой натюрморт Ренуара с изображением цветов, краски которого, казалось, горели ярче огня. Фелисия внезапно мысленно увидела себя ребенком в белом платьице и шляпке, украшенной полевыми цветами, бегущим по цветущему саду туда, где ее ждали отец и мать; отец был необыкновенно привлекателен в светлосером костюме, а мать была одета в платье из шифона пастельных тонов, развевающееся на ветру.

– «Ришебур 27» – услышала она голос Куика, произнесший название вина с удивительно хорошим произношением. – Я помню, тебе оно понравилось, когда мы обедали все вместе в Нью-Йорке в «Павильоне» после посещения Всемирной выставки. – Он обратился к официанту: – Надеюсь, вы дали ему достаточно времени постоять открытым?

– Конечно, полковник, – вежливо ответил официант, низко поклонившись. – Я сам открыл его сегодня утром в одиннадцать. Думаю, вы останетесь довольны.

– Надеюсь.

Она подождали, пока им подадут отбивные; аромат, наполнивший комнату, был как напоминание о прежних, счастливых днях. Фелисия пригубила вино и удовлетворенно кивнула. Официант не подвел Куика.

– Какой симпатичный маленький «ренуар», – сказала она, указывая на картину.

Куик попробовал вино и кивнул официанту.

– Нормально, – сказал он. – Перестань ухмыляться. Я выбрал вино, черт возьми, а не тебя. – Он вернулся к своей тарелке, разрезал отбивную и внимательно посмотрел на нее, чтобы убедиться, того ли она цвета. – Эх, вы – англичане! Это не «симпатичное маленькое» что-то. Это великое произведение.

– Возможно. Я не знала, что ты – коллекционер.

– Я уже давно коллекционирую хорошую живопись. Хемингуэй брал меня с собой к Пикассо, о, я не помню, в тридцать пятом или в тридцать шестом, когда я был в Париже, и я купил пару картин у Пабло, те, которые он даже не хотел продавать, так они были хороши… Нельсон Рокфеллер[112] практически стоял передо мной на коленях, чтобы уговорить меня подарить их Музею современного искусства, но мне нравится иметь их там, где они сейчас – в моей спальне в Нью-Йорке. Потом я нашел несколько работ Шагала,[113] Брака,[114] и скоро у меня сложилась настоящая коллекция. У своего дома в Лонг-Айленде я устроил сад со скульптурами, гораздо лучше, чем у Билли Роуза – Мур,[115] Бранкузи,[116] Роден.[117] Когда Олдос Хаксли[118] увидел его, он сказал, что это самое лучшее, что он увидел в Америке помимо Тихого океана. Поверь мне на слово, это очень ценный «ренуар», с безупречным происхождением. Два директора музея готовы были перерезать мне глотку, когда узнали, что я купил его. – Он усмехнулся. – Как отбивная?

– Великолепная. Что ты собираешься делать с картиной, Марти. Отправить ее в Штаты?

– Это не моя картина.

– Мне показалось, ты сказал, что купил ее?

– Купил. Но она не моя. – Он продолжал жевать и глотать, запивая еду вином, время от времени качая головой как бы от удивления, будто он думал о том долгом пути, который привел его от работы вышибалой в баре и выполнения мелких поручений для бутлегеров[119] с Кони-Айленда к шикарному номеру в «Клариджезе» и картине за тридцать тысяч фунтов. – Она твоя.

Фелисия поставила свой бокал. Крепкое вино после шампанского слегка опьянило ее.

– Моя, Калибан? Что ты имеешь в виду?

– Я купил ее для тебя. Как только я ее увидел, я подумал о тебе. Не знаю почему, но что-то в этих цветах, красках – черт! – я понял это и все. Смешно, здесь нет ничего, кроме цветов, но это очень чувственная картина, если ты посмотришь на нее подольше. Во всяком случае, она – твоя. Наслаждайся ею на здоровье. – Он поднял бокал. – Лэхайм, как говорят евреи, – произнес он, будто принадлежал к ним.

– Марти, я не могу принять ее.

– Почему, черт возьми?

– Ну, во-первых, что подумает Робби? Куик продолжал спокойно есть.

– Пусть Робби, мать его, думает что хочет. Это мой подарок тебе, вот и все.

– Но почему? Чего ради?

– Почему я не могу сделать тебе подарок без всякой причины? Просто мне так захотелось. Может быть, когда я впервые увидел тебя в Нью-Йорке, где мы с тобой и с Робби говорили о постановке «Ромео и Джульетты», я подумал, что ты – самая красивая, изысканная и талантливая женщина, какую я когда-либо встречал, и никакие последующие события не заставили меня изменить это мнение.

Он улыбнулся грустной мальчишеской улыбкой.

– Черт возьми, – смущенно сказал он, отводя взгляд, – дело в том, что я влюбился в тебя с первого взгляда, если хочешь знать, и с тех пор я люблю тебя. И наверное, всегда буду любить, кто знает? И никогда за все эти годы – четыре, верно? – я не попытался завязать с тобой интрижку или отбить тебя у Робби.

Он покачал головой, как бы удивляясь сам себе.

– Это не мой стиль, дорогая, ты меня знаешь. Если я вижу ту, что мне нравится, я добиваюсь ее, замужем она или нет. Мне говорят либо «да», либо «нет», и все. Я не привык умолять или испытывать жалость к себе. Впервые в жизни я страдаю от любви. – Он горько рассмеялся. – Марти Куик страдает от любви? Черт, если бы мне кто-то сказал об этом, никогда бы не поверил!

– Вот такая история, – закончил он и постучал по стенке своего бокала, что заставило официанта тут же прибежать из соседней комнаты. – Мы выпьем еще немного за десертом, и принесите бумагу, в которую был завернут сыр, чтобы дама могла посмотреть.

– Слушаюсь, сэр.

Фелисия не поднимала глаз от тарелки, пока ее не унесли. Было что-то очень трогательное – или наивное, как посмотреть – в его чувствах, которые он скрывал все эти годы.

– Марти, – тихо сказала она. – Я польщена твоим признанием. Я хочу сказать, я тронута. – Она протянула руку и дотронулась до его руки.

Он оттолкнул ее.

– Тронута? Не говори мне эту чушь! Я люблю тебя. Ты меня не любишь. Таков итог. Просто сделай мне одолжение и возьми эту чертову картину. И убеди Робби делать фильм. Это все, что я прошу.

На стол был подан сыр вместе с оберточной бумагой, положенной отдельно на серебряный поднос, потом официант удалился.

– Я не могу сделать ни того, ни другого, Марти. Ты же знаешь, – сказала Фелисия.

– Что с вами обоими? Робби берет четыреста тысяч долларов моих денег, подписывает контракт, а потом не хочет делать фильм…

– Он вернет тебе деньги, Марти. По частям, но непременно вернет.

– Мне не нужны его деньги по частям! Мне нужен он. А тебе я предлагаю прекрасную картину от всего сердца, с любовью, а ты равнодушно отвергаешь мой подарок. Меня все считают крутым парнем, гангстером, человеком, которого все предпочитают ненавидеть – а вы двое заставляете меня выглядеть каким-то слабаком.

– Марти, Робби благодарен тебе за то, что ты сделал, он намерен вернуть тебе деньги, как бы трудно ему ни было, но он не хочет тратить целый год на «Дон Кихота», к тому же, даже если бы он согласился, ты все равно не смог бы найти деньги до тех пор, пока не кончится война, и ты это знаешь. Он тоже это знает.

Куик отрезал себе кусочек сыра, попробовал и улыбнулся.

– Есть вещи, которые умеют делать только французы, – сказал он. – Сыр – один из них… Послушай меня внимательно, детка, – сказал он, подняв руку в предупреждающем жесте. – Прежде всего, я собираюсь достать деньги и я собираюсь снимать этот фильм – так что не учи меня жить. Есть кое-что еще, что тебе надо знать. Когда я занял деньги, чтобы дать их Робби, мне пришлось занять их у очень крутых людей. Я дал им определенные обещания, понимаешь? Это обещания, которые непременно надо сдержать.

– Я помогла бы тебе, Марти, если бы могла, но я не в состоянии убедить Робби изменить свое решение. В этом вопросе.

– Перестань, Лисия. Ты можешь из него веревки вить.

– Больше не могу.

– Не верю. Слушай, Лисия, это будет большой, большой фильм – настоящее событие, понимаешь, что я хочу сказать? Это будет первый большой послевоенный проект, может быть, первый фильм, который закупят для телевидения. Робби должен быть счастлив принять в нем участие, детка. Он еще поблагодарит меня, вот увидишь.

– Он уже не тот актер, что был раньше. И другой человек.

– Я знаю об этом. Черт возьми, Лисия, я же не дурак. Он на вершине славы! Прекрасно. Я рад за вас обоих. Я даже слышал из очень надежных источников, что он скоро получит дворянское звание. Ты станешь леди Вейн, если это имеет для тебя значение.

– Не думаю, что этот вопрос уже решен.

– Решен, поверь мне, – возразил он. Он закурил новую сигару и глубоко затянулся. – Послушай, – почти шепотом сказал он, – возьми картину, прошу тебя. Просто, чтобы показать, что ты на меня не сердишься. И поговори с ним. Попытайся. Разве мне часто случается просить?

– Я не могу.

Он пожал плечами, потом встал из-за стола, снял картину с мольберта и пошел с ней к камину. Он посмотрел на полотно, затем отодвинул экран камина.

– Марти! – закричала Фелисия. – Ты не сделаешь этого!

– Почему? Я заплатил за нее, и могу делать с ней что захочу.

Зажав в зубах сигару, он стал засовывать картину в камин, расшевелив кочергой угли.

Фелисия вскочила, бросилась к нему и выхватила полотно. Позолоченная рама слегка подпалилась, но сама картина не пострадала. Она прижала ее к себе.

– Ты сошел с ума, – едва вымолвила она.

– Нет. Но я всегда держу слово, Лисия. Не забывай об этом.

Она стояла рядом с ним, дрожа от неожиданного потрясения, увидев, что он был готов уничтожить бесценное произведение искусства только, чтобы добиться своего. Она взяла его руку и сжала ее, подумав, каким странно растерянным и беспомощным он выглядит – такой же беспомощной была и она в тот день, когда он ударил ее, чтобы привести в чувство. Он ничего не сказал. Потом он обнял ее, крепко прижал к себе и поцеловал.

Она высвободилась, по-прежнему держа картину.

– Я думаю, мне лучше уйти.

– Останься. Нам еще о многом надо поговорить.

Она покачала головой.

Она убежала, пока еще могла убежать.

Фелисия подумала было о том, чтобы рассказать Робби о встрече с Куиком, но решила не делать этого. Говорить ему, как он нужен Марти в «Дон Кихоте» – просто необходим – было бы напрасной тратой времени. Рассказать ему о картине было бы еще глупее. Она завернула картину в полотенце и положила в шкаф, решив в ближайшее время восстановить поврежденную раму. Потом у нее еще будет случай все рассказать Робби. А пока она утешалась мыслью, что «ренуар» в ее руках в большей безопасности, чем у Марти.

В эту ночь, когда Робби лег в постель рядом и заснул как убитый, даже не прикоснувшись к ней, утомленный долгими репетициями и множеством проблем в театре, Фелисия долго лежала без сна, закрыв глаза, представляя себе «ренуара» на стене напротив кровати; краски картины сияли будто освещенные прожектором.

Она уткнулась лицом в подушку, но все равно видела перед собой картину.

Фелисия отлично знала, что признание Марти в любви было вызвано в большей степени надеждой, что таким образом он сможет использовать ее, чтобы повлиять на Робби – не надо было быть гением, чтобы догадаться об этом, – все же она верила, что он действительно ее любит. Между ними всегда было сильное взаимное влечение, даже во время той истории с «Ромео и Джульеттой», хотя она и презирала себя за подобные чувства.

Она встала, спустилась вниз, налила себе выпить и закурила сигарету. Она сидела в темноте, вспоминая поцелуй Марти, его объятия, ощущение его тела. Она знала, что самое лучшее, что она могла сделать – самое разумное и правильное, – это избегать встреч с ним. Марти был опасным человеком – она слишком часто слышала об этом, чтобы сомневаться, и встречаться с ним означало бы играть с огнем – особенно сейчас, когда решается вопрос о вручении Робби дворянства.

Наконец Фелисия решила отправить картину назад с запиской. Элис сможет отнести ее в «Клариджез» и чем скорее, тем лучше.

Немного успокоившись, она поднялась в спальню, надеясь, что пару часов ей все же удастся поспать.

– Мистера Куика, пожалуйста.

– Одну минутку, мадам.

Она держала под мышкой завернутую в бумагу картину. Она принесла ее в театр и оставила на время репетиции у себя в гримерной, а потом пришла сюда, сама не зная почему, решив собственноручно вернуть ее.

Держать картину дома казалось ей ужасным предательством. Она не беспокоилась, что Робби может найти ее – если только у него вдруг не проснется такое любопытство, что он начнет проверять ящики ее стола и все полки в шкафу!

– Мистер Куик спустится через несколько минут, мадам, если вы не против подождать.

– Скажите мистеру Куику, что я лучше поднимусь к нему. – Легкое беспокойство за свою репутацию заставило ее подумать о том, что она рискует быть увиденной в холле «Клариджез», в ресторане которого в это время дня половина светского Лондона пьет чай или сидит в баре за коктейлем. Она не решилась даже оглянуться по сторонам, чтобы посмотреть, есть ли тут знакомые лица, потому что это выглядело бы подозрительно.

– Хорошо, мадам, – сказал дежурный. – Отнести ваш сверток наверх?

Она покачала головой. Она пришла сюда, чтобы лично вернуть картину Куику.

Она вручит ему ее и уйдет.

Дверь была открыта. Фелисия вошла в гостиную, но там никого не было. Она услышала шум льющейся в ванной воды.

– Я скоро! – крикнул Куик. – Садись и выпей чего-нибудь.

В камине горел огонь, на столе стоял серебряный поднос с бутылками, стаканами и вазой с лимонами и лаймами, неслыханной роскошью в военной Англии. Фелисия подошла к столу, чтобы посмотреть газеты, хотя как почти каждый в Англии она слушала новости Би-би-си по три раза в день, отчаянно надеясь услышать что-нибудь новое о боях в Европе.

Корреспонденция Куика была разбросана по всему столу – старые экземпляры «Верайэти» и «Холливуд-репортер», подборки вырезок, присланных из Нью-Йорка, счета от лучших английских портных и обувщиков. Фелисия почувствовала стыд и любопытство, но второе было сильнее – она никогда не могла устоять перед тем, чтобы не взглянуть на чужой письменный стол. Куик вовсе не старался что-то скрыть, что обычно было признаком того, что среди его бумаг не было ничего интересного. Ее внимание привлек бледно-голубой лист бумаги с простым и элегантным тиснением сверху «Даунинг-стрит, 10, Лондон», на котором аккуратным почерком Уинстона Черчилля было написано несколько строк с выражением благодарности полковнику Куику за какую-то услугу – он был оставлен на видном месте намеренно. Фелисия улыбнулась. Знаменитый талант Марти устраивать самому себе продвижение по службе не покинул его и сейчас. Странно, что из-под этого документа выглядывал уголок письма, написанного явно женским почерком.

Фелисия осторожно потянула его к себе, пока не смогла прочитать несколько строк. «…ты поступил как последний подонок, сделав так, что я оказалась у этой волосатой обезьяны Фрухтера с его огромными ручищами… Я не заслужила такого обращения, и ты это знаешь! Не желаю тебе ничего хорошего. Сильвия».

Под кожаное пресс-папье была подсунута карточка с грифом отеля «Ритц», на которой Марти нацарапал своим решительным почерком с таким сильным нажимом, будто хотел ручкой прорвать бумагу, всего одну строчку: «Билли Дов, «Лиса и виноград», и внизу номер телефона. Все вокруг этой надписи было изрисовано сложным орнаментом из символов доллара и фунта стерлингов, как будто Марти машинально чертил на бумаге, разговаривая с кем-то по телефону, с тем же Довом, возможно. Имя «Билли Дов» показалось Фелисии знакомым, только она не могла вспомнить, где она его слышала. Был, конечно, знаменитый артист английского мюзик-холла по имени Вилли Дов, но он, пожалуй, принадлежал к поколению ее матери. Ей показалось маловероятным, чтобы Марти решил пригласить старого Билли в свое бродвейское шоу, но она не успела дальше обдумать свою мысль, как дверь спальни открылась, и появился сам Марти, свежевыбритый, в шелковом халате и с сигарой в зубах.

– Ты налила себе выпить? – спросил он. Он радостно улыбался и был нисколько не удивлен ее появлением.

– Нет еще. Я имела в виду, мне не хочется пить. Я просто зашла на минутку.

Он заметил сверток.

– Чтобы вернуть мне эту проклятую картину?

– Да.

Он пожал плечами.

– Да брось ты ее. Что значит какой-то «ренуар» для друзей? – Накануне он настаивал, чтобы она взяла картину. Сегодня ему это уже было безразлично. Даже для такого импульсивного человека, как Куик, это была слишком разительная перемена. Он подошел к подносу с напитками, взял бутылку шампанского и мастерски открыл ее. Фелисия невольно подумала, было ли шампанское постоянно у него в номере, или он просто чувствовал, что она вернется.

Он наполнил два бокала, и они выпили.

– Робби велел вернуть картину?

– Я не рассказала ему о ней.

– Ну, это по крайней мере было умным шагом. Ты могла прислать ее с посыльным. Тебе не стоило нести ее самой.

– Мне было по пути.

– В самом деле? Выходит, я не так хорошо знаю Лондон, как думал. Как прошла репетиция?

– Ужасно.

– Ты никогда не думала, что совершаешь ошибку? Ты хорошая актриса – настоящая. Может быть, вам с Робби не стоит работать вместе. Помнишь, что было, когда вы оба играли в «Ромео и Джульетте».

– Мы хорошо сыграли «Макбета», если ты забыл.

– Отзывы были разноречивыми, дорогая, вспомни. Я имел в виду, как вы с Робби ладите друг с другом?

Фелисия на мгновение закрыла глаза и вздохнула.

– Плохо, – сказала она. – Мы постоянно ссоримся и ругаемся. Я отвратительно себя чувствую. И он тоже.

– Ну, что я говорил. Значит, Лантов из вас не получилось, ну и что? Нет такого закона, который велел вам играть вместе. Посмотри на Робби. Его работа в «Ричарде III» был самой удачной из всего, что он сделал, и ты в ней не участвовала. Может быть, он так же недоволен «Отелло», как и ты, Лисия. Я хочу сказать, взгляни правде в лицо, но, конечно, трудно жить вместе без того, чтобы к тому же не работать вместе. Я понял это, пока был женат на Кэсси Блейк.

– Кто она была?

– Она дважды была чемпионкой Олимпийских игр по плаванию. Я пригласил ее в свою первую водную феерию, сделал из нее звезду, а потом женился на ней… Боже, какую ошибку я совершил! У нас был ужасный брак, к тому же она оставила плавание, так что я проиграл дважды.

– И сколько это длилось?

– Мой брак с Кэсси? Не помню. Кажется, полгода. – У него на лице появилось мечтательно выражение. – Какое у нее было тело! – Он улыбнулся Фелисии. – У тебя не хуже.

– Спасибо, Марти. Хотя, боюсь, я вовсе не отношусь к типу олимпийских чемпионок.

– Поверь моему слову, Лисия: у тебя прекрасная фигура, а уж я-то в этом знаю толк.

Прошло много лет с тех пор, как ее фигурой и лицом откровенно восхищались. Перед войной бульварная пресса называла ее «Девушкой с глазами стоимостью миллион фунтов», и все потому, что продюсер одного фильма в целях рекламы застраховал их у «Лондонского Ллойда»[120] на эту сумму, но фактически впервые слава пришла к ней, когда она в возрасте двадцати лет появилась на страницах «Вог»[121] в чертовски сексуальном черном вечернем платье от Молинье, которое так облегало ее тело, что казалось нарисованным на нем. О ее фигуре с тонкой талией, длинными стройными ногами, безупречной грудью и лебединой шеей заговорил весь Лондон, и именно эта фотография вместе с рекомендациями Филипа Чагрина помогла ей получить первую роль.

Это было очень давно – так давно, что она уже перестала об этом вспоминать, – но годы нисколько не испортили ее фигуру, даже если только она одна и замечала это.

– Верю тебе на слово, Калибан. Я думаю, мне вообще нечего стыдиться.

– Я скажу, что тебе нужно, Лисия, детка. Во-первых, свою собственную пьесу. Ты должна доказать самой себе, что ты можешь играть без Робби.

– Конечно, могу! – сердито бросила она. – Это все знают.

– Так ли? Когда ты в последний раз пыталась это сделать? В 1939 году, верно? И ты получила «Оскара», что гораздо важнее, чем все, что сделал он. Но это было кино, Лисия. Тебе нужна своя пьеса, и если ты предоставишь это дело мне, я найду тебе ее. У меня есть люди, которые постоянно читают разные сценарии.

– Может быть, ты прав.

– Никаких «может быть». Ты должна сделать на это ставку. Не подрывай свой авторитет. Ты должна думать о своей собственной репутации.

В последнее время эта мысль часто приходила ей в голову. Почему ей обязательно надо привязывать себя к Робби и ограничиваться пьесами, в которых они могли бы оба играть равные по значимости роли? И к чему настаивать на этом, когда совершенно очевидно, что Робби становится раздражительным и недовольным оттого, что он должен связывать свою карьеру с ее?

– Я подумаю об этом, Марти, – пообещала она. – Что еще мне нужно?

Он положил сигару в пепельницу, подошел к Фелисии и обнял ее.

– Я.

Настал момент, когда она должна была уйти, и она это знала, как заранее знала, что произойдет, если она придет к нему с картиной. Она старалась ничего не загадывать наперед – просто позволила событиям развиваться шаг за шагом и не задумывалась о том, что будет дальше, всякий раз убеждая себя, что она не делает ничего предосудительного. Сейчас она попыталась высвободиться, но Марти без усилий держал ее одной рукой, крепко прижимая к себе. Другой рукой он взял ее за подбородок и заставил поднять голову. Потом он поцеловал ее так, что у нее перехватило дыхание.

Фелисия начала вырываться, стараясь изо всей силы пнуть его, но он не ослабил своей хватки. Она не могла открыть рот, потому что он пытался просунуть язык между ее сжатыми губами.

– Я откушу его! – пригрозила она. Марти усмехнулся.

– Не сомневаюсь! Послушай, расслабься, Лисия! Ты же хочешь этого, так же, как и я.

Она яростно замотала головой. Ей удалось высвободить одну руку, и с близкого расстояния она ударила его по щеке, оставив на ней пару глубоких царапин.

На сей раз он не засмеялся.

– Ах ты дрянь, – спокойно сказал он без всяких признаков гнева в голосе. Продолжая одной рукой прижимать Фелисию к себе, он отпустил ее подбородок и, размахнувшись, ударил ее по щеке с такой силой, что она вскрикнула от неожиданности. Боль была такой острой, будто ее ударили кнутом. Она почувствовала, как у нее застучали зубы и глаза наполнились слезами.

– Подонок! – вырвалось у нее.

– Конечно, – сказал он и, подняв руку, ударил ее снова и на этот раз еще сильнее. Голова Фелисии дернулась; на мгновение ей показалось, что у нее сломана шея. Не успела она повернуть голову, чтобы проверить, как Марти поднял ее на руки и понес к дивану, не обращая внимания на удары и пинки, которые она обрушила на него, бросил ее на подушки и навалился сверху.

Закрыв глаза, Фелисия тяжело дышала, чувствуя, как тело Марти давит на нее. Его тело было крепким, мускулистым, неподатливым. Где-то до дороге к дивану Фелисия потеряла свои туфли, так что ее пинки уже не могли причинить Куику никакого вреда. Она перестала вырываться, вспотев от напряжения. Потом совершенно неожиданно, когда она открыла глаза и увидела его лицо совсем близко, она ощутила жар совсем иного рода. Щеки ее по-прежнему горели, в спине и в ногах она чувствовала боль, но она узнала возбуждение, которое испытывала много лет назад с Гарри Лайлом. Теперь, как и тогда, физическая боль и напряжение борьбы как бы освобождали ее от чувства вины. Что бы сейчас ни случилось, в этом не было ее вины: он заставил ее силой.

– Ты испортишь мне платье, – спокойно сказала она. – И я думаю, тебе тоже не плохо бы раздеться.

Куик осторожно поднялся, опасаясь подвоха с ее стороны, но потом понял, что победил.

– Иди туда, – сказал он, указав на дверь спальни.

Фелисия вошла в комнату, сняла платье, расправила все складки и аккуратно повесила его на стул. Она огляделась и сразу поняла, что эта комната ей знакома. Однажды она проводила ночь в этом отеле с Гарри Лайлом после посещения «Ковент-Гардена», то ли в этом самом номере, то ли в точно таком же – а может быть, все спальни в «Клариджез» были одинаковы? Она сняла серьги и браслет и положила их на прикроватный столик рядом с маленькими золотыми часиками, подарком Робби… Если бы Робби уделял ей больше внимания, она не оказалась бы здесь, решительно сказала она себе.

– Боже, как ты хороша! – услышала она возглас Марти с порога.

– Задерни шторы, – велела она ему. Он покачал головой.

– Я хочу видеть тебя.

Она подошла к окну и сама задернула занавески, потом опустила тяжелые шторы.

– Я не в том возрасте, чтобы быть на ярком свету, Марти, – сказала она. – Для этого тебе нужны твои олимпийские чемпионки по плаванию.

– Ты гораздо красивее, поверь мне. Я уж знаю. – Он с ловкостью жонглера принес бутылку шампанского и два бокала, и один подал ей.

Фелисия сделала один глоток, села на кровать и начала снимать чулки.

– Мне, конечно, очень приятно это слышать, но после тридцати, я думаю, каждая женщина должна кое-что скрывать.

– Не снимай чулки, – хриплым голосом попросил Марти.

– Почему?

– Мне так нравится.

– Ну, сегодня ты этого не получишь. Я ненавижу ложиться в постель в белье. Это неудобно, а потом чулки могут порваться. А мне надо будет возвращаться в них домой. Когда-нибудь я, возможно, сделаю как ты хочешь, но сегодня тебе придется брать меня такой, как я есть. – Она сняла с себя все, аккуратно сложила белье и скользнула под одеяло. – Снимай этот нелепый халат и иди сюда, – велела она ему. – Надеюсь, у тебя не холодные ноги. Я терпеть не могу мужчин с холодными ногами.

– Пока никто не жаловался.

– Бедняжки, я думаю, они просто боялись. Или, может быть, они не имели ничего против холодных ног.

Куик посмотрел на свои ноги, будто размышлял, каким образом их согреть.

Фелисия рассмеялась, в восторге от его замешательства. В считанные минуты они поменялись ролями. Это была, конечно, игра, в которой она преуспела. Язвительные замечания и насмешки были ее единственным оружием против Гарри Лайла, и они были не менее эффективны, чем его кулаки. Иногда она применяла их слишком смело или неправильно оценивала его настроение. Тогда они действовали на него, как бандерильи на быка; если бы она не задернула шторы, Марти Куик мог бы и сейчас разглядеть следы этих столкновений.

По улыбке Марти Фелисия поняла, что его терзают противоречивые чувства: с одной стороны ему не нравится, что над ним смеются, а с другой его привлекает новизна ощущения, и последнее, по крайней мере, сейчас перевешивает чашу весов.

Он сбросил халат – изысканное изделие из шелка с пейслийским рисунком[122] с шалевым воротником из черного муара – в таком халате Ноэль Кауард мог бы появляться на сцене.

Прошло довольно много времени с тех пор, как Фелисия в последний раз видела мужское тело, не считая Робби, конечно, поэтому вид Марти вызвал у нее определенное любопытство. Он был волосат – но в конце концов, об этом не трудно было догадаться по густым волосам на тыльной стороне его ладоней и тому факту, что несмотря на ежедневное бритье, у него на лице всегда была синеватая щетина. Но самое главное – у него было сильное, мускулистое тело, очень широкое в плечах, с плоским животом и хорошо развитой грудной клеткой молодого мужчины. Ей удалось увидеть его тело лишь на короткий миг перед тем, как он забрался к ней под одеяло, обхватил ее руками и прижался губами к ее губам, так что она не смогла бы подразнить его, даже если бы попыталась.

Ноги Марти были горячими как печка.

Она позволила себе расслабиться, успокаивая себя тем, что уже давно никто не хотел ее так сильно, и что давно она сама не чувствовала себя такой восхитительно порочной и свободной…

Они лежали в полумраке спальни и допивали шампанское; Фелисия курила.

– Мне пора идти, – сказала она.

– Конечно.

Ее успокоило то, что Марти, кажется, не счел нужным просить ее остаться. К тому же она подозревала, что он был рад проводить ее и вернуться к своим делам.

– Кто такая Сильвия? – спросила она.

– Ты читала мою почту. – В его голосе не было удивления.

– Ты же знаешь: если не хочешь, чтобы женщина читала твою почту, ты должен спрятать все письма, прежде чем оставлять ее одну в своей гостиной.

– Наверное, я стал забывать об этом. Вот что значит быть холостяком. Если хочешь знать, Сильвия была моим шофером.

– Для шофера она удивительно точно выражает свои мысли.

– Я бы сказал, что она обладает многими талантами.

– Она, кажется, считает, что ты поступил с ней несправедливо.

– Послушай, я – полковник, а она – капрал. Как мы выиграем войну, если офицер не сможет перевести своего подчиненного на другое место службы, не выслушивая жалоб с его стороны?

– Понимаю. Она что, не справлялась со своими обязанностями?

– Не в этом дело. Просто она стала досаждать мне, вот и все.

– И много здесь таких «сильвий»?

– Мне полагается только один шофер, Лисия.

– Бедняжка. Но я хотела узнать – у тебя много девушек? Я стою в конце очень длинного списка, или он не очень длинный?

– Средний. Это война, и мы все должны идти на жертвы.

– Это верно. Что значит «средний»? Десять? Двадцать? Конечно, это не мое дело, я понимаю.

– Он постоянно меняется. Сейчас у меня есть несколько девушек. Может быть, полдюжины.

– Это слишком скромно, Калибан, дорогой, для такого мужчины, как ты. А что бы ты сказал, если бы я попросила тебя бросить их ради меня?

– Я бы сразу же сказал: иди ты ко всем чертям! Но если подумать, мы, вероятно, могли бы прийти к соглашению.

– Все равно ты не стал бы говорить мне правду, я думаю. Ты сказал бы, что бросил их, а сам продолжал бы с ними спать, пока меня не было поблизости, верно?

Куик не спеша сделал глоток шампанского.

– Вероятно, – добродушно согласился он. – Большинство моих жен задавали мне тот же вопрос. Слушай, ты ничего мне не должна, я ничего не должен тебе. Слава Богу, ты замужем, и по-прежнему спишь с Робби. Я же не требую у тебя перестать это делать.

– И не можешь требовать. Он все-таки мой муж.

– Вот именно. Сказать по правде, я иногда размышлял о том, что произошло между вами тогда, когда ты забыла свою роль.

– Это был трудный период в нашей жизни.

– А Робби действительно интересуют женщины? Я хочу сказать, у меня создалось впечатление, что в нем тогда было не слишком много страсти по отношению к тебе. Да и сейчас, пожалуй, тоже. Конечно, он – англичанин, а англичан бывает трудно понять, когда дело касается секса. Мужчин, я имею в виду. Женщины везде одинаковы.

– В этом отношении у Робби все нормально. Может быть, мы перестанем говорить о нем?

Куик лежал рядом с ней на спине, положив ей руку на плечо, в расслабленной позе мужчины, который только что занимался сексом. Он мог чувствовать себя вполне довольным, подумала Фелисия. Там, где ему не хватало утонченности – а ему ее действительно не хватало, – он восполнял этот пробел своей жизненной энергией. Он обращался с ней как со шлюхой, силой заставляя ее принимать позы, которые ему нравились, хватал ее так сильно, что она была уверена, что на бедрах и ягодицах у нее должны были остаться синяки. Каждый сустав, каждая мышца ее тела болела, но приятно, и она, которая никогда не потела, до сих пор была влажной от пота.

Она старалась почувствовать свою вину, презрение к себе, отвращение к тому, что она сделала – позволила Марти сделать, даже поощряла его, – но ничего не почувствовала. На время все ее демоны успокоились, она освободилась от мыслей об «Отелло», от своих проблем с Робби. В первый раз с тех пор, как Робби начал отдаляться от нее, она испытала полное отсутствие всяких мыслей, которое было самым большим, единственным состоянием покоя, которое она знала. Она не могла отрицать, что с большим удовольствием нашла бы этот покой с Робби, чем с Марти Куиком, но Робби больше не мог ей его дать или не хотел.

Марти был уже в движении: он сел, начал поглядывать на часы, бросать нетерпеливые взгляды на телефон, своим поведением давая понять, что он не может проводить в постели больше положенного времени. Взглянув на прикроватный столик, Фелисия увидела многочисленные предметы, свидетельствовавшие о бессонных ночах Марти: стопки журналов и газет, бутылочки с лекарствами, многие из которых принимала и она сама – и которые, по ее мнению, были совершенно бесполезными, – блокноты и карандаши, полуразгаданные кроссворды. Для Куика, подозревала она, бессонница не была связана с тем, что он не мог спать, просто он не хотел тратить время на сон.

– Чертовски странно, – сказал Марти, – говорить сейчас о Робби, верно? Мы постоянно говорим о нем, все мы. Ты, я, твой друг Чагрин, Тоби Иден – когда бы мы ни собрались вместе, первое, о чем мы говорим – это Робби Вейн. Что он собирается ставить? Как он ладит с Фелисией? Получит ли он рыцарское звание? Так же и ты. Ты все время говоришь о нем, постоянно думаешь о нем, а он думает о тебе? Нет. Его мысли заняты его работой, верно? Я давно заметил, что когда Робби с кем-нибудь разговаривает, он улыбается такой улыбкой, будто ему нравится этот человек и интересно то, о чем тот говорит, но если присмотреться, его глаза пусты, как взгляд маленькой сиротки Анни.[123] Он просто отсутствует. Он и с тобой ведет себя так же?

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала она, недовольная тем, что он вернул ее к реальности, – но это не так.

– Перестать рассказывать мне сказки, – сказал он. – Я видел его с тобой. Это притворство. Очень убедительное, не спорю, но в постели оно не действует, не так ли?

– Я не хочу говорить об этом.

– Если бы это было неправдой, ты не была бы сейчас здесь. Я это знаю, и ты это тоже знаешь, так что давай не будем лгать друг другу.

– Да, Робби иногда бывает несколько отчужденным. К этому просто надо привыкнуть.

– А ты привыкла, Лисия? Забавно, но Натали Брукс говорила мне, что когда она впервые познакомилась с вами в Лос-Анджелесе, вы показались ей настолько похожими на нее саму и Рэнди, что она почти расплакалась.

Упоминание имени Рэнди Брукса всегда заставляло ее насторожиться.

– Натали так сказала? Тебе?

– Да. Я много лет дружен с ней – если хочешь знать, это я познакомил ее с Рэнди. Она как раз искала себе мужа, и уверяю тебя, это была трудная задача. Дочь самого Лео Стоуна! Ну я думаю, в киноиндустрии было полно парней, которые хотели бы на ней жениться, да только такая девушка, как Натали, не захотела бы выйти замуж ни за одного из них – неудачники, подхалимы, зануды. Парни, за которых она могла бы выйти, те, которые уже добились успеха, как Милтон Аура, продюсер, или Авель Гриф, режиссер, сразу просчитали, что если они сделают Натали несчастной, то Лео обрушится на них как бетонная плита, и от их карьеры ничего не останется. Кому это надо? Так что для Натали Рэнди был идеальной находкой – он уже был звездой, ему не нужен был Лео, а если он был нужен Лео, то тому стоило только позвонить Аарону Даймонду и заключить договор. Что касается Рэнди, то ему надо было жениться, и чем скорее, тем лучше.

– В самом деле?

– Точно, но это уже другая история – о которой лучше поменьше болтать. Я просто хочу сказать, что Натали увидела в том, как Робби относится к тебе, большое сходство с отношением Рэнди к ней самой. Он играл роль любящего супруга, и очень неплохо, но он не испытывал этих чувств. Я помню, как Натали однажды сказала мне: «Нелегко жить с человеком, который может так искусно притвориться кем угодно, даже любящим мужем – что даже заставит тебя поверить в это!» Мне кажется, если подумать, это одно из общих качеств Рэнди и Робби…

Фелисия напряженно слушала его.

– А что еще у них общего? – спросила она.

– Черт, – сказал он, резко меняя тему разговора, – ты знаешь, который час? Если ты сейчас же не вернешься домой, Робби вызовет полицию, чтобы искать тебя. Мне тоже пора уходить.

– Учить дисциплине другого капрала? – В какой-то мере она была рада тому, что не услышала от него того, что боялась услышать.

– Да, дисциплину надо поднимать, дорогуша. А то скоро двадцатилетние шлюхи в военной форме начнут возражать полковнику. Между прочим, нового шофера зовут Амелия; она ждет тебя внизу, чтобы отвезти домой, потому что у тебя нет шанса поймать такси, хоть ты и звезда.

Она спрыгнула с постели, чувствуя, что Марти смотрит на нее, и радуясь этому. Как давно никто не смотрел на нее обнаженную? Она собрала свои вещи и удалилась в ванную, предоставив наконец Марти возможность закурить свою сигару.

Фелисия посмотрела на себя в зеркало и вздохнула. У нее на бедрах и ягодицах действительно остались синяки, как она и предполагала, а на груди и животе были следы укусов. Учитывая нынешнее поведение Робби в постели, она легко могла скрыть их, пока они не заживут, но главной проблемой было ее лицо, и не столько испорченный макияж и растрепанные волосы, которые она могла поправить, а то, что в своих глазах, на своей коже, даже в изгибе губ, она видела отпечаток удовлетворения, полученного в постели. Но интересно, заметит ли это Робби?

Ванная Марти Куика походила на хорошо укомплектованную американскую аптеку. Обладая безупречным здоровьем, он основательно подготовился на случай любой возможной болезни или инфекции, не говоря уже о запасах мыла, пудры, кремов, масел, лосьонов и одеколонов разных видов. Было ясно, что он много времени проводил в ванной, что было одной из положительных черт американских мужчин. Поперек ванны стояла хромированная подставка, на которой она увидела пепельницу, папки со сценариями, блокнот и стакан с карандашами.

Вероятно, здесь Марти лежал в ароматизированной ванне (на полочке над ванной стояло не менее полудюжины разных баночек с разноцветной солью для ванн) и читал почту – или диктовал письма, потому что рядом с унитазом и биде стоял стул, на котором какая-то женщина оставила блокнот для стенографирования и армейский противогаз, ранец-рюкзак с косметикой, парой явно не армейских нейлоновых чулок, парой чистых шелковых панталон с кружевами совершенно не военного образца, и коробочкой с противозачаточными средствами. Только взглянув на часы, Фелисия поняла, что если она не поторопится, то даже Робби может заинтересоваться, почему покинув театр в четыре часа, она вернулась домой в половине восьмого, а у нее еще не было готово объяснение.

Она быстро закончила приводить в порядок свой макияж. Могла она зайти по дороге в кино? Нет, это было не в ее характере, и Робби ей не поверит. Воздушный налет или бомбежка были бы очень кстати, тогда она могла бы провести это время в убежище, но немцы, ведущие упорные бои в Нормандии, вероятно, имели на этот день другие планы.

Она попробовала представить себе, кого она могла бы случайно встретить на улице. Большинство ее друзей принадлежали к миру театра, так что всегда была опасность, что Робби мог поговорить с ними или сам встретить их, поэтому она остановилась на дяде Гарри, находившемся сейчас в Лэнглите, который, несомненно, потащил бы ее куда-нибудь выпить, случись им встретиться на улице.

Фелисия взглянула на раму зеркала, за которую Куик засовывал визитные карточки, напоминания, разные бумажки. Там торчали пропуска в разные клубы в Мейфэр и Сохо, о которых она никогда даже не слышала, несколько фотографий молодых женщин, на некоторых из них были написаны номера телефонов, записка от Джорджа Бернарда Шоу с благодарностью Куику за помощь в решении какой-то проблемы и вежливым отказом от предложения написать сценарий к «Дон Кихоту», такая же записка была и от Герберта Уэллса, многочисленные приглашения на обеды и вечеринки к самым разным людям, включая герцога и герцогиню Уэстминстерских, сэра Александра Корду, Бинки Боумонта и сэра Мейера Мейермана. В самом низу была засунута записка, написанная рукой Куика – всего одна строчка: «Билли Дов, 100 фунтов», а под ней корявые буквы, которые мог бы написать умственно отсталый ребенок, составляли слово «получено», и стояла неразборчивая подпись.

Почувствовав запах табачного дыма, Фелисия оглянулась и увидела Марти, стоявшего в дверях, в халате, волосы зачесаны назад, гладкие и блестящие, как краска на «роллс-ройсе». Она ненавидела мужчин, которые смазывали волосы бриллиантином, но по какой-то причине вид Куика не вызывал у нее неприязни, потому что она не могла представить себе у него другую прическу.

– Амелия ждет тебя внизу, детка. Ты ее сразу узнаешь. Она – «Робин», или как их там зовут.

– «РЭН»,[124] дорогой!

– Робин, РЭН, какая разница? Синяя форма, золотые пуговицы, нелепая фуражка. Она – блондинка.

– Ну в этом я не сомневалась! Марти, кто такой Билли Дов? Это имя сводит меня с ума. Оно мне знакомо, только я не могу вспомнить откуда. Он звезда мюзик-холла? Комедиант?

На лице Марти мелькнуло настороженное выражение человека, застигнутого врасплох за каким-то неблаговидным поступком. Его улыбка была широкой, как прежде, но глаза спрятались за полуопущенными веками, как будто он усиленно старался как можно скорее придумать подходящий ответ.

– Нет, – сдержанно ответил он. – Он просто один мой знакомый, который кое-что сделал для меня. Ты не могла с ним встречаться.

– Странно. Но это имя застряло у меня в памяти. Куик бросил сигару в унитаз, обнял Фелисию и поцеловал – осторожно, в щеку, чтобы не испортить ей макияж – характерная черта мужчины, подумала она, который знает, как обращаться с женщинами.

– Ты такая сексуальная, Лисия, – сказал он. – Нам надо было заняться любовью давным-давно, еще в Лос-Анджелесе, когда у нас был такой шанс.

– Тогда из этого ничего хорошего не получилось бы, дорогой. Я и сейчас не уверена, что мы поступили правильно.

– Мы живем только один раз, Лисия, детка. Я никогда не жалею о том, что сделал, если это доставило мне удовольствие.

Фелисия расправила плечи и направилась к двери.

– Ты счастливый человек, Марти, – сказала она с легкой грустью. – Жаль, что я не могу сказать то же самое о себе.

Амелию было легко найти – высокая, стройная молодая женщина в прекрасно сшитой военно-морской форме стояла у черного «бентли», на переднем крыле которого был укреплен маленький американский флажок. Очевидно, Куик повысил класс своего транспорта, как и шофера.

В глазах женщины светилось любопытство и нескрываемая неприязнь, несмотря на внешнюю вежливость манер.

– Полковник Куик дал мне ваш адрес, мисс Лайл, – сказала она сдержанным тоном человека из высшего общества. – Я мигом доставлю вас домой.

– Спасибо. – Фелисия села в машину, чувствуя, что она по крайней мере лет на пятнадцать старше этой девушки-шофера, чья кожа была гладкой как у младенца, и которая вела машину с беспечной удалью юности. Фелисия закрыла глаза, внезапно ощутив груз своих лет.

Она позвонила в дверь. Горничная открыла ей с такой быстротой, будто ждала за дверью. На лице ее было выражение, говорившее о том, что Робби уже неоднократно спрашивал, куда запропастилась его жена. Фелисия еще не успела переступить порог дома, как кто-то сзади тронул ее за рукав. Она оглянулась и увидела Амелию.

– Мистер Куик просил меня передать это вам, – сказала она и сунула в руки Фелисии тот самый пакет, с которым та пришла в «Клариджез».

Фелисия замешкалась, а молодая женщина повернулась и быстро пошла к машине. Фелисия не могла не заметить, что каблуки туфель Амелии были гораздо выше, чем полагалось по форме, и тонкие черные чулки со швом явно не входили в комплект форменной одежды служащих военно-морского флота. Интересно, подумала Фелисия, не эта ли блондинка стенографировала письма Марти, пока он лежал в ванне, и не ее ли сумка висела на спинке стула? Она только раз побывала в постели Марти, а уже чувствовала его своей собственностью, хотя и понимала, что это смешно. Марти был не из тех мужчин, которых можно назвать своей собственностью.

– Где ты была, дорогая? – услышала Фелисия голос Робби, который с трудом сдерживал свой гнев в присутствии горничной.

– Прости. Я совершенно забыла, который час, – сказала она.

– И ты, конечно, забыла, что в восемь часов мы должны идти на обед к Тарпонам?

– О Боже!

– Конечно, очень легко восклицать «О Боже!», будто они самые ужасные зануды на земле…

– Так и есть.

– Но сэр Герберт как раз тот человек, который может убедить Совет по искусствам[125] выделить деньги на ремонт театра.

– А леди Тарпон – та самая особа с подсиненными волосами, которая выглядит как не слишком убедительный трансвестит[126] в эдвардианском вечернем платье?

– …И леди Тарпон одна из твоих самых больших поклонниц.

– Вот уж не поверю.

– Она сама мне так сказала.

– Она тебе солгала. Или ты лжешь, чтобы уговорить меня пойти. Пожалуй, мне надо переодеться.

– Мы и так уже опаздываем.

– Не могу же я идти так как есть?

– Мне придется позвонить им и сказать, что мы задерживаемся. Это ужасно невежливо.

– Скажи им, что это моя вина. Если хозяйка дома такая ярая моя поклонница, она не будет обижаться. Ты же прекрасно знаешь, что они пригласили кучу разных скучных политиков, чтобы показать им меня.

– Ничего я не знаю, – отрывисто сказал он, сердито поджав губы и выставив вперед подбородок, но что-то в его взгляде подсказало ей, что он точно знал, что именно так и будет. Возможно, он даже знал, кого конкретно пригласили Тарпоны. – Но ты так и не сказала, где же ты была.

– Как же? Я сказала. Робби был озадачен.

– Нет, ничего подобного.

– О, Робби, не будь таким занудой. Ты так набросился на меня с упреками из-за этого дурацкого обеда у Тарпонов, что не расслышал ни слова из того, что я сказала. Возле «Уайтс»[127] я увидела дядю Гарри, который искал такси; я подвезла его до «Коннота», и он пригласил меня выпить с ним чаю. Мы разговорились о Лэнглите и не заметили, как пролетело время.

– Я считал, что ты ненавидишь вспоминать о своем детстве.

– О, не преувеличивай. Кое о чем, да, но не обо всем. Гарри прекрасно выглядит. Мне кажется, что порочные люди цветут как лавровое дерево.

– А что, Гарри теперь служит во флоте? Я заметил, что в машине был шофер в форме РЭН.

– Потом я уже не смогла поймать такси, дорогой. Ты же знаешь, что творится в «Конноте» в это время дня. Один очень любезный пожилой адмирал предложил мне свою машину, и я, зная, как ужасно опаздываю, не стала отказываться. Будь добр, налей мне чего-нибудь выпить, и я обещаю, что приму ванну, переоденусь и буду готова через полчаса.

– Через двадцать минут.

– Налей двойную порцию, и я уложусь в двадцать.

Робби еще окончательно не успокоился, но острота его гнева несколько притупилась. Честно сказать, ему, так же как и Фелисии, было неприятно искать расположения людей, подобных Тарпонам, и, не меньше чем ей, не нравилось, когда его «показывали» гостям как циркового клоуна.

Фелисия начала подниматься наверх, обдумывая, что она наденет. Просто потому, что вечер ожидался скучным, в обществе людей, которых она презирала, она не могла отказать себе в удовольствии поразить их своим нарядом. Она уже знала, какое платье подойдет для этой цели – одно из последних, которое ей сшили у Молинье: вечернее платье из дорогого шелка цвета слоновой кости, такое светлое и облегающее, что его можно было принять за элегантную ночную сорочку, с кружевами по вороту, изысканными и необычными. У нее уже не было времени на то, чтобы что-то сделать со своими волосами, поэтому она решила ограничиться простой прической, которая делала ее моложе.

– Лисия, дорогая, – услышала она голос Робби из холла, – что в этом пакете?

– Подарок от Гарри, – на ходу придумала она ответ. – Картина, которую он мне подарил. – Не успели слова сорваться с ее губ, как она поняла всю абсурдность того, что только что сказала. Если она встретила Гарри случайно у дверей его клуба, то как могла оказаться при нем картина, которую он хотел ей подарить? Даже ребенок заметил бы эту несуразность. Вот так импровизация!

Но Робби ничего не заметил – он кивнул, как будто в ее словах не было ничего необычного.

– Что за картина? – поинтересовался он.

На сей раз она почувствовала, как у нее затрепетало сердце, будто рыбка, выброшенная на берег. Рано или поздно Робби увидит картину, раз она открыто принесла ее домой – она же не могла вечно прятать ее или отказываться показать.

Будь что будет, подумала она, внезапно испугавшись.

– Ренуар, – ответила она.

– Ренуар?

– Небольшой, из коллекции Гарри. Я давно положила на него глаз. Гарри же подарил мне мой портрет, помнишь?

– Это совсем другое дело. К тому же я что-то не помню ни одного «ренуара» в Лэнглите.

– Он висел в гостиной тети Мод, наверху. Наверное, он ей разонравился. Знаешь, как бывает. А ты просто никогда туда не поднимался. Робби, если ты не перестанешь задавать вопросы, я не успею переодеться.

– Но почему, черт возьми, Гарри ни с того ни с сего решил подарить тебе такую ценную картину?

– И вовсе не «ни с того ни с сего», дорогой. Я давно просила его подарить мне ее. К тому же она не такая уж ценная. Есть сомнения в ее подлинности. Но для меня это не имеет значения. Подлинная или нет, она все равно хороша.

– «Хоть розой назови ее, хоть нет…»[128] – услышала она слова Робби, когда закрывала дверь спальни – но конечно, это было не так. Часть привлекательности любой картины заключалась в ее подлинности.

Надо будет повесить ее и надеяться на лучшее, решила Фелисия, снимая одежду, пока Элис готовила ей ванну. Она взглянула на часы – она точно все рассчитала. Опустившись в воду и мечтая о том дне, когда можно будет наполнить ванну водой до краев, она вдруг с замиранием сердца осознала, в какое неприятное положение попала.

Ей придется встретиться с Гарри Лайлом и уговорить его подтвердить придуманную ею историю.

Когда Робби принес ей выпить, она опустилась поглубже в пену – нельзя чтобы он заметил синяки – и залпом осушила бокал, чувствуя, как алкоголь камнем упал ей в желудок.

Сначала от спиртного ей не стало лучше. Если был на свете более коварный человек, чем Гарри Лайл, то ей еще не приходилось с таким встречаться. А встреча с Гарри не сулила ей ничего хорошего – он мог воспользоваться ситуацией и потребовать у нее что-то взамен. Все равно ей придется лезть в логово старого дракона…

Внезапно, совершенно неожиданно для себя, она почувствовала необыкновенную легкость; надежда на лучшее вновь вернулась. Ровно через двадцать две минуты она спустилась вниз, одетая, накрашеная, готовая отправиться на званый вечер. Она надеялась, что у Тарпонов они еще успеют чего-нибудь выпить перед обедом.

Она не сомневалась, что бокал шампанского сейчас ей просто необходим.

Сцена девятнадцатая

– Ты не можешь себе представить, какие скучные эти Тарпоны.

– Могу. Я встречался с ними. Он – размазня, а она – стервятник, который питается «культурой», как она любит называть людей искусства. Какого черта Робби потащил тебя туда?

– Чтобы произвести на них впечатление. Тарпон, кажется, входит в правительственную комиссию, которая выделяет деньги на финансирование искусства.

– Да, верно. Он один из ее членов. Значит, твой муж – смешно, я никак не могу привыкнуть, что Робби твой муж, – взвалил на себя непосильную ношу со своим театром, да? Ему надо было послушаться моего совета.

– Я не помню, чтобы ты давал ему советы.

– Очень давно. Я предупреждал его тогда. Каждый актер-постановщик в истории театра становился банкротом, пытаясь руководить своим собственным театром – Гаррик, Кин, Ирвинг – все они умерли нищими, или почти нищими… Конечно, сейчас можно получить деньги у государства, но помяни мое слово, это приведет к тому, что люди вроде Тарпона будут диктовать, какие пьесы вам ставить. Если Робби не может этого понять, то он еще больший дурак, чем я думал. Почему он не идет в Сити и не берет кредит, как всякий бизнесмен? Потому что ему не хватает духу, вот почему.

– Гарри, – тихо сказала она, – замолчи.

Она начала замечать, что суждения Гарри Лайла стали еще более резкими, чем раньше, и стоило ему сесть на своего конька, как он уже не мог остановиться. У нее невольно возникла мысль, не связано ли это с тем, что она стала старше и теперь ее мнение не всегда совпадает с его, или у Гарри появились первые признаки одряхления.

– Робби – мой муж, Гарри, – сказала она. – Мне не нравится, что ты говоришь о нем такие вещи.

– Ну, хорошо. Твоя преданность делает тебе честь. Что привело тебя в Лэнглит, могу я спросить?

– Я хотела повидать Порцию.

– Уверен, что именно это ты сказала Робби, и он мог даже поверить тебе. Но поскольку ты много лет вполне обходилась без нее, мне кажется странным твой внезапный приступ материнских чувств. Придумай что-нибудь другое.

Они сидели в саду Лэнглита: день выдался на редкость хорошим – английское лето дарило тепло и безоблачное небо. По ту сторону Ла-Манша союзные войска в Нормандии, наверное, наконец получили поддержку с воздуха, которой давно ждали, но здесь, глядя на широкие зеленые лужайки, за которыми каждый день ухаживала целая армия садовников, трудно было себе представить, что где-то идет война. Позади тянулась длинная терраса из теплого золотистого котсуолдского камня; по обе стороны от нее возвышались фигурно подстриженные кусты. Дворецкий и две горничные стояли в ожидании поодаль, готовые явиться по первому зову, но они были достаточно далеко и не могли расслышать, о чем шел разговор.

– Когда дело касается театра, Гарри, Робби знает, что делает.

– Возможно. Посмотрим. Надеюсь, ты приехала не за деньгами, чтобы избавить его от неприятностей. Если он думает, что содержать театр дорого, то пусть представит себе, во что обходится это имение! Одни сады способны разорить раджу. Честно сказать, не знаю, сколько еще я сумею продержаться.

Это была знакомая, грустная песня. Как старший сын, Гарри получил полностью все состояние семьи Лайлов. Он владел угольными шахтами в Уэльсе, огромными участками пахотной земли в Канаде, Австралии и Аргентине, фарфоровым производством в Дербишире, стекольным заводом в Ирландии и даже пивоварней. Он был во всех отношениях богатым человеком, и в его обязанность входило только содержать Лэнглит в надлежащем виде и в целости и сохранности передать его своему наследнику. Он с удовольствием заботился об имении и поддерживал его в прекрасном состоянии на зависть всем соседям. Почему бы нет? У него не было детей, так что расходов было меньше. Как большинство аристократов, он жаловался на бедность, когда это было ему выгодно – в свое время он отказался вывозить Фелисию в свет из-за больших расходов, что пожалуй было к лучшему, потому что тогда она поступила учиться в РАДА, – но в отличие от своих собратьев он не старался скрывать свое богатство за убогим фасадом.

– Не думаю, чтобы он взял у тебя деньги.

Гарри Лайл пристально посмотрел в свою чашку, будто хотел прочитать там будущее своей племянницы, и усмехнулся.

– О, еще как взял бы, если бы ему предложили. Все так поступают. – Он достал портсигар из крокодиловой кожи и закурил сигару. Полуприкрыв глаза, он выпустил кольцо дыма, глядя на птиц, дерущихся из-за крошек. – Гаванская, – сказал он. – Мои запасы истощаются – никогда не думал, что война так затянется – но, к счастью, я познакомился с твоим приятелем, американцем по имени Куик, и он помог мне пополнить мои запасы – Гарри бросил взгляд на Фелисию. – Замечательный парень.

Она закурила сигарету и посмотрела вдаль.

– Да? – равнодушным тоном произнесла она. – Возможно. Где вы познакомились?

– На аукционе «Сотби». Он покупал пару бронзовых статуэток Майоля.[129] Симпатичные маленькие вещички. По моему мнению, он переплатил за них, но, наверное, он может себе это позволить.

– Наверное.

– Мы разговорились, и я пригласил его на ленч к себе в клуб. Думал, что посещение «Уайтс» для американца будет чем-то особенным – все-таки историческое место! – но оказалось, что он там обедает постоянно, а накануне он был там с Хьюги Персивалем – все официанты знают его так же хорошо, как и меня.

Фелисия рассмеялась.

– Это похоже на Марти!

– Оказывается, он многое обо мне знает.

– Марти «делает домашнюю работу», как он это называет.

– В самом деле? Но мне показалось, что здесь дело не только в этом. Ты, должно быть, много рассказывала ему обо мне. Он знает все о твоем детстве в Лэнглите. Ну, может быть, не все, но поразительно много. Знает то, что я уже забыл. Поверишь ли, даже кличку твоей собаки. Ты, должно быть, много болтала с ним.

– В театре всегда бывает свободное время, которое надо как-то скоротать. А на съемках и подавно. Приходится ждать часами.

– Да, конечно. – Он явно не верил ей. – Кстати, о фильмах, Куик сказал мне, что вы с Робби будете сниматься у него в «Дон Кихоте». Это должно решить денежные проблемы Робби, я полагаю.

– Не думаю. По правде говоря, Робби категорически отказывается в этом участвовать. Если он будет делать фильм, то только по Шекспиру. И он хочет сам выступать в роли режиссера. Он нагляделся на голливудскую работу над фильмами.

– У меня создалось впечатление, что Куик не тот человек, которому можно сказать «нет».

– Робби хорошо умеет это делать. Он может сказать и ему, и любому другому.

– Да, я заметил. Его отношение к Порции кажется мне чертовски странным, особенно если учитывать, что он ей не отец. Я хочу сказать, он стал ей отчимом всего несколько недель назад, а уже требует, чтобы она вернулась «домой». Это же совершенно нелепо.

– Он хочет, чтобы у нас была семья.

– Уже? Ну, он не может рассчитывать сразу на готовое. – Гарри красноречиво посмотрел на Фелисию.

Вдалеке за лужайкой закат окрасил небо, так как день уже клонился к вечеру. Фелисия почувствовала легкий озноб и плотнее запахнула наброшенную на плечи шаль.

– Гарри, – сказала она, – сделай мне одно одолжение.

Он кивнул. Он, без сомнения, с самого начала знал, что она приехала неспроста. Глядя на него, Фелисия понимала, что она должна испытывать отвращение к этому человеку, даже ненависть, но в этот момент ничего подобного она не чувствовала. Дело было не в том, что она ему доверяла, просто ей не к кому было обратиться в трудную минуту. В конце концов он был единственным членом ее семьи, хотя он и злоупотреблял своим положением. Было бы нелепо говорить, что Гарри Лайл относился к ней как дочери, учитывая то, что было между ними, но тем не менее что-то похожее было в его отношении к ней. Она подняла на него глаза.

– Это очень важно для меня.

Он не смотрел на нее; казалось, что он дремлет.

– Продолжай, – сказал он.

– Я получила картину… в подарок. Я сказала Робби – я понимаю, это было глупо, – что ее подарил мне ты. Что она из твоей коллекции в Лэнглите, та самая картина, которой я давно восхищалась.

– Картина? Что за картина?

– Ренуар. Гарри промолчал.

– Глупо, что я сказала ему такое, я понимаю, но у меня просто сорвалось с языка…

Он стряхнул пепел сигары на траву.

– Я не устаю удивляться тому, как такая одаренная актриса, как ты, может так скверно лгать.

– Я не лгу.

– Не мне, нет. Ты просто пока не говоришь мне всей правды. Я имею в виду Робби. Почему он верит такой чепухе?

– Почему он должен мне не верить? Но проблема в том, что у него могут возникнуть сомнения. Я хочу, чтобы ты подтвердил мои слова.

– Что? Позвонить Робби и сказать: «Да, старина, если тебя это интересует, то «ренуара» Лисии подарил действительно я»? Не сходи с ума, девочка.

– Я имела в виду, если он спросит. Если когда-нибудь об этом зайдет разговор.

– Я даже не знаю, как выглядит эта чертова картина! Что я должен сказать, если увижу ее? «О, это та картина, что я подарил Лисии? Забавно, но я не узнал ее сразу».

– Это небольшой натюрморт с цветами, очень яркий и живописный. Я могу описать его.

Гарри усмехнулся.

– Не надо. Я был на аукционе «Кристи», когда его продавали. Он был в коллекции Билли Понсонби, а теперь он вынужден был продать его вместе с другими прекрасными вещами, потому что Мойра потребовала у него развод. Ей следовало бы знать, глупой суке, что если она и застала бы Билли с кем-то в постели, то не с женщиной… Все же надо отдать ему должное: у него прекрасный вкус, как у многих «голубых». Отличная картина. Я сам хотел бы ее купить, но цена была выше моих возможностей. Сейчас трудно купить импрессионистов. Они прекрасны и в большой моде – отлично смотрятся в любых интерьерах, так что декораторы их любят. Знаешь, если какой-нибудь богатый американец, или богатый еврей, или богатый «голубой» начинает собирать художника, период или школу, для всех остальных они становятся недоступными. Твой друг Куик выложил кругленькую сумму за эту картину, но она скоро станет дороже для того, у кого хватит терпения подождать. Тебе повезло.

– Ну, он просто очень хочет, чтобы я снималась в его фильме…

– Настолько, чтобы потратить тридцать тысяч фунтов на картину, а потом просто так подарить ее? Если дело только в этом, зачем тебе понадобилось сочинять для Робби эту невероятную историю обо мне? Почему нельзя было просто сказать: «Слушай, дорогой, Марти так заинтересован в том, чтобы мы снимались в его фильме, что он подарил нам эту замечательную картину». Конечно, ты взрослая женщина, и можешь поступать, как считаешь нужным, но если ты собираешься завести себе любовника всего через три недели после свадьбы, то мистер Куик, несмотря на то, что он помог мне с сигарами, по моему мнению, не слишком удачный выбор.

Один взгляд на Гарри Лайла сказал Фелисии, что ее протест только вызовет у него раздражение.

– Почему ты так решил? – спросила она.

– Во-первых, он не делал из этого секрета. Пока мы обедали, он ни на минуту не прекращал говорить о тебе. Лисия то, да Лисия се, слышалось постоянно, а голос у этого парня, сама знаешь какой. Так что, наверное, добрая половина посетителей ресторана слышала его. Честно скажу, он мне понравился, хотя я не уверен, что с ним тебе будет лучше, чем с Робби, который, как ты знаешь, всегда казался мне бесчувственным человеком вне сцены.

– Гарри, я не хочу слышать о нем ничего дурного.

– Моя дорогая! Ведь это не я завел интрижку у него за спиной еще до того, как все свадебные подарки были распакованы! Мне просто любопытно, какое оправдание ты сама для себя нашла?

– Не нашла. Не могу найти. Я люблю Робби. Мы всегда были самой романтичной парой в мире для себя самих, для всех, а теперь мы не можем больше жить по этому стандарту, как пара старых актеров, которым уже тяжело танцевать, но они не умеют делать ничего другого…

– Ты не должна была выходить за него замуж. Вы слишком долго тянули с этим. Брак без иллюзий не может быть удачным.

– Возможно. Но что сделано, то сделано.

– А теперь ты собираешься все изменить?

– Нет, я так не думаю.

– Ты влюбилась в Куика?

– Это имеет какое-то значение?

– Для меня нет. А для тебя? Для тебя, я думаю, должно иметь. Если Куик просто маленькое развлечение на стороне, тогда все хорошо, если ты сможешь держать это в тайне – никакого вреда не будет, или во всяком случае, вред небольшой. В конце концов, Робби потерял к тебе интерес. Возможно, он нашел кого-то другого, возможно, он слишком увлечен своей работой, а может быть, он так и не смог пережить то, что произошло между вами в Америке. По какой-то причине он не дает тебе того, чего ты хочешь, и, вероятно, уже давно; и ваш брак не может ничего изменить, как и его дворянское звание или ваша совместное появление на сцене каждый вечер в качестве самой известной в мире театральной пары. Если Куик – средство от скуки, то да, воспользуйся им. Но с другой стороны, если ты влюбилась в него, – Гарри произнес слово «влюбилась» с явным пренебрежением, как будто это было какое-то мещанское понятие, недостойное аристократа, – тогда это совсем другое дело.

– А что если и так?

– Если ты влюбилась, то ты совершила ошибку. Куик, возможно, хоть и грубоват, но вполне приличный парень там, где дело касается бизнеса, но я подозреваю, что он ведет себя ужасно по отношению к женщинам, которые в него влюблены, и уж совсем невыносим, если думает, что влюбляется сам. Я видел такое – и не раз. Для такого парня, как Куик, любовь – трещина в броне, когда дело касается его самого, и твоя слабость, когда это касается тебя. Он как акула, которая чувствует запах крови в воде. Он непременно должен укусить – даже если он при этом разорвет себе живот. – Гарри выпустил кольцо дыма. – Действительно, печально.

Фелисия вдруг поняла, что он говорит не только о Куике, но и о себе тоже. Гарри Лайл был известным прагматиком. Давным-давно любого намека на какие-либо сентименты было достаточно, чтобы он начал рычать.

– Про Марти я не стала бы говорить «печально», – возразила она. – Я ни разу в жизни не видела его печальным. Начать с того, что я не замечала за ним склонности к размышлениям. В этом его очарование. Робби постоянно играет роль, либо думает об очередной роли, уйдя куда-то внутрь себя, где я не могу его настичь, а Марти весь здесь, на поверхности. «Что ты видишь, то и имеешь», любит он повторять.

– Я лишь хочу сказать, что ты можешь оказаться в более трудном положении, чем рассчитываешь. Сунешь пальцы слишком глубоко в клетку, и зверь укусит тебя. Так что тебе некого будет винить кроме самой себя, если ты останешься без пальцев. Ты можешь очень сильно уязвить Робби, и самое худшее, что он сделает – обидится и будет плохо играть, но стоит тебе хотя бы легонько тронуть такого парня, как Куик, как он даст тебе сдачи. Я знаю этот тип людей.

– Ты и сам такой же?

– Не задевай меня, девочка. Я подозреваю, что он способен зайти гораздо дальше, чем это делал я. Ему не хватает воспитанности, понимаешь – в нем нет нашей английской страсти к внешней благопристойности. – Он окинул Фелисию оценивающим взглядом, как человек, восхищающийся породистой лошадью. – Ему повезло, должен я сказать. Зрелость тебе идет. Если Робби так чертовски глуп или слишком занят собой, чтобы воспользоваться этим, пусть воспользуется кто-то другой. Обидно, когда что-то пропадает зря.

Гарри встал; сейчас он держался на ногах не столь крепко как раньше. Еще недавно он носил трость для красоты, а теперь опирался на нее по-настоящему, даже суставы пальцев у него побелели от напряжения.

– Становится прохладно, – проворчал он. – Пойдем в дом, выпьем чего-нибудь, а потом ты можешь заглянуть в детскую, чтобы повидать Порцию.

Он сделал знак слугам убрать все со стола и взял Фелисию под руку, но не из каких-то теплых чувств, сразу же поняла она, а чтобы она помогла ему подняться по ступенькам.

Даже когда они поднялись на ровную поверхность террасы, он продолжал двигаться с напряженной осторожностью старика, как будто в любую минуту что-то невидимое могло поймать его в ловушку. Он прошел через распахнутую стеклянную дверь в комнату, называемую «маленькой гостиной», чтобы отличать ее от другой, более просторной и более богато обставленной комнаты, которая была владением леди Лайл до того, как она стала затворницей.

Гарри редко пользовался большой гостиной, в которой могли одновременно находиться более дюжины людей и при этом не мешать друг другу. В его гостиной стены были обшиты красивыми дубовыми панелями, висели некоторые из его любимых картин, в вазах стояли яркие цветы, которые круглый год росли в его оранжерее, а на ковре обязательно лежала одна из его собак. В целом комната была отражением его личности – странного сочетания манер сельского помещика и эстета. Фелисия поежилась, оказавшись в ней. Комната пробудила в ней неприятные воспоминания.

Перед камином стоял большой кожаный диван, на котором девчонкой она провела много часов унижения и стыда. Над камином висел портрет XVIII века работы Ромни,[130] на котором была изображена тогдашняя леди Лайл. Фелисия всегда видела в ней поразительное сходство с собой. Другие картины в комнате были менее традиционными – «Обнаженная» Климта,[131] такая изломанная и декадентская, что в английской провинции казалась не только инородной, но и вызывающей, пейзаж Утрилло,[132] рисунок одного из прерафаэлитов,[133] который она всегда любила, маленькая ню Модильяни[134] и один из закатов Тернера, сверкающий красными и золотыми красками на темной поверхности дубовых панелей. Хромированная скульптура Бранкузи, то ли птица, то ли стилизованный фаллос, возвышалась на мраморной подставке, на которую Гарри Лайл – наверняка не случайно – повесил собачьи поводки и плетки. На полу лежал бесценный бухарский ковер, которому Фелисия так и не смогла найти равного по красоте рисунка, но на нем были разбросаны старые подушки, на которых спали, похрапывая во сне, самые старые и привилегированные из многочисленных собак Гарри.

Гарри прошел мимо них к столу с бутылками и приготовил им обоим выпить. Серебряные щипцы для льда с их маленькими зубцами в детстве всегда привлекали Фелисию. В них ей виделось что-то зловещее, они казались ей инструментом пыток, и она вздрагивала всякий раз, как Гарри брал их в руки. Иногда ей снились страшные сны, в которых она видела эти сверкающие щипцы красными от крови. Она и сейчас поежилась, увидев, как Гарри взял их в руки, чтобы достать лед и положить ей в бокал.

Он тяжело опустился в свое любимое кресло, вздохнул и положил одну ногу на маленькую скамеечку. В комнате всегда присутствовал характерный запах, который у Фелисии ассоциировался с Гарри – запах старой кожи, собак и сигарного дыма. Гарри Лайл был настолько старомоден, что не курил в доме, за исключением этой комнаты и столовой во время званых обедов, когда дамы удалялись в гостиную. За его спиной у стены стоял старинный угловой буфет, ключ от которого он носил на цепочке для часов. Фелисия невольно подумала, хранит ли Гарри по-прежнему в нем свою коллекцию того, что он любил называть «эротикой» – собачьи плетки, искусно сделанные кованные цепочки, приобретенные в какой-нибудь мрачной лавчонке на окраине Парижа, набор ремней и масок, тщательно подобранные книги, переплетенные в прекрасную кожу, альбомы фотографий, которые когда-то одновременно вызывали в ней отвращение и завораживали ее… Она сказала себе, что больше не боится его, и даже на мгновение почти поверила в это.

– Ты так и не ответил на мою просьбу, – сказала она.

– Какую?

– Мне нужно, чтобы ты подтвердил мою историю.

– Ах да. Ренуар. Чертовски глупая история. Совершенно не в твоем духе.

– Согласна, но другой у меня нет. – Она видела, как Гарри отпил пару глотков из своего бокала, его прежняя энергия, кажется, возвращалась к нему. – Я прошу о таком незначительном одолжении, Гарри, – сказала она. – После того, что было между нами, это такая малость.

– Вот как? Я не в первый раз таскаю каштаны из огня для тебя, верно? И так мало получаю взамен.

– Ты хочешь заставить меня умолять?

– Такая мысль действительно приходила мне в голову. Когда-то тебе это так хорошо удавалось, но полагаю, мы все с годами научились новым трюкам. Или забыли старые. – Он усмехнулся. – Мы хорошо проводили время в этой комнате, на этом самом диване, помнишь, дорогая?

– Ты проводил хорошо. А я не хочу даже вспоминать об этом.

– И я слышу, как после стольких лет в тебе заговорила совесть? Ты была очень послушной ученицей, моя дорогая. И послушной жертвой. В этом часть твоей привлекательности, даже сейчас, не так ли? Иллюзия незащищенности – это самое сильное возбуждающее средство.

– Для некоторых мужчин.

Гарри пожал плечами.

– Точнее сказать, для тех мужчин, которые тебе нравятся, моя милая. Жаль, что Робби не один из них. – Он посмотрел на нее поверх края своего бокала, довольный тем, что теперь он владел ситуацией. – А что, если бы я сказал, что выполню твою просьбу, если ты разденешься донага и встанешь передо мною на колени?

Фелисия почувствовала, как у нее от гнева вспыхнуло лицо.

– Я бы послала тебя ко всем чертям, Гарри, – сказала она, стараясь оставаться спокойной и сдержанной.

– Ты краснеешь. Очень милый – и неожиданный – эффект. Скромность тебя украшает, должен заметить, даже если она появилась в тебе довольно поздно. – Он засмеялся, показав крепкие белые зубы. Как и отец Фелисии, Гарри был не только дьявольски красив, но с годами стал еще лучше, как часто бывает с английскими мужчинами. Фелисию раздражало, что она по-прежнему находила его привлекательным. – Не волнуйся, – сказал он. – У меня никогда не возникало желания повторить прошлое, даже если бы я мог. Мне просто было любопытно узнать, что ты скажешь.

– Гарри, у Марти Куика есть восхитительная вульгарная фраза, которую он любит повторять: «Перестань тянуть меня за член». Если ты не понял, могу объяснить. А пока – перестань тянуть меня за член! Если не хочешь мне помочь, не надо! Я не встану перед тобой на колени.

Он кивнул, явно довольный собой.

– Смелая речь. Я готов тебе аплодировать. Но мы оба с тобой знаем, что все это притворство, верно? В конце концов ты сделаешь все, чтобы помешать Робби узнать правду – все что угодно. Если хочешь знать, я думаю, что это своеобразная форма любви: то, как ты охраняешь его – или его иллюзии. Я многие годы делаю тоже самое для Мод.

– Я никогда не видела у тебя ни малейшего признака любви к ней.

– Значит, ты ни черта не понимаешь в любви, – бросил он; его хорошее настроение тут же исчезло. Это вновь был Гарри Лайл, которого она помнила и боялась. В ее детстве такие смены настроения обычно сопровождались физическим насилием, и даже сейчас она невольно съежилась, приготовившись к удару. Но ничего не произошло; только в глазах Гарри мелькнул блеск удовольствия, когда он заметил, что она испугалась. Фелисия злилась на себя – двадцать лет игры на сцене, а она не смогла скрыть от него свои чувства.

– Я скажу, что мне надо, – сказал он. – Мне нужна девочка.

– Порция? Что ты имеешь в виду?

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, что будет со всем этим? – Он махнул рукой в сторону картин, как фокусник, готовый показать свой трюк.

– Нет. Мне это безразлично.

– Да? Видишь ли, в этом-то и заключается проблема. У меня нет детей. Когда я умру, Лэнглит перейдет к твоему отцу вместе со всем состоянием и титулом, но тут есть одно «но». В юности твой отец не мог мне простить, что я родился раньше него. Он готов был продать свою душу дьяволу, только бы стать наследником Лэнглита. А теперь, вот парадокс, он отказывается от него, просто из упрямства, я думаю. В случае если он переживет меня, он не примет ни титула, ни денег, ни имения. Что прикажете делать мне? Если он хочет закончить жизнь в палатке в обществе львов и аборигенов, то не мне переубеждать его. Ты тоже за все эти годы не проявила ни малейшего интереса к имению, и хотя Чарльз, вероятно, сумел бы успешно управлять им, он уже больше не твой муж. Ты хочешь получить Лэнглит? Я, конечно, так сразу не предлагаю его тебе.

– Нет.

– Вот видишь. Твой отец отказывается, ты тоже. Я хочу сделать так, чтобы Порция получила его. Титул, конечно, пропадет, и тут ничего не поделаешь. Но Лэнглит всегда значил для меня гораздо больше, чем титул. Я хочу, чтобы кто-нибудь, в чьих жилах течет моя кровь, получил его и сохранил – картины, лебедей и все прочее. Я бы предпочел, чтобы это был мальчик, но поскольку его нет, пусть все получит моя дочь…

– Я не хочу, чтобы ты называл ее своей дочерью!

– Хочешь ты этого или нет, но мы оба знаем, что она – моя дочь. – В комнате стало холоднее. Гарри наклонился и пошевелил кочергой дрова в камине. Это усилие, видимо, утомило его, и Фелисия поняла, что его беспокойство за судьбу Лэнглита не было чем-то абстрактным. – Я хочу быть ее опекуном in loco parentis.[135] Тогда она станет моей наследницей.

– Неужели ты воображаешь, что я просто возьму и отдам тебе свою собственную дочь?

– Я не думаю, что ты откажешься. Чарльз уже согласился. Зачем отказываться? Ребенок унаследует состояние и одно из лучших имений Англии. К тому же я не предлагаю отправить Порцию в Австралию или разлучить ее с родителями. Она по-прежнему будет жить здесь – где, между прочим, она абсолютно счастлива. Она считает Лэнглит своим домом, и он станет им на деле, по закону, только и всего. Она сможет навещать тебя, ты сможешь навещать ее, как сейчас, но ее дом будет здесь, со мной.

– Гарри, именно здесь, в этой комнате я не представляю, как ты можешь даже предлагать такое…

– Будь благоразумна. Я не могу изменить прошлое. Ты тоже не можешь. Она – маленькая девочка, и ей нравится здесь.

– С тобой?

– Конечно, со мной, раз я живу здесь. Она меня любит. В своем преклонном возрасте я вдруг обнаружил в себе отцовские чувства – или скорее чувства деда, которых не знал раньше.

– Робби рассердится.

– У него нет права сердиться. То, что он нашел с ребенком общий язык, или его любовь к детям – еще не повод, чтобы считать Порцию своей. К тому же, сколько времени Робби сможет уделять ребенку? Он честолюбивый, занятой человек, который, по твоему собственному признанию, редко бывает дома. Если ты согласишься на это, я обещаю подтвердить твою историю с «ренуаром». Это неплохая сделка, если подумать.

– Я хочу видеть Порцию.

– Пожалуйста.

Гарри с трудом поднялся и, шаркая, пошел к двери, сделав Фелисии знак идти за ним. Вместе они спустились в огромный античный зал с мраморным полом и расписным потолком – каприз второго лорда Лайла, который, вернувшись из поездки в Италию, решил воссоздать атмосферу Рима у себя в доме и в результате разорился. Гарри передвигался по мраморному полу очень медленно, будто боялся поскользнуться; несколько слуг сразу же появились в зале и встали в наиболее опасных местах, чтобы в случае чего помочь ему. По широкой лестнице он поднимался еще медленнее, и Фелисия заметила, что его лицо сильно побледнело, губы приобрели нездоровый фиолетовый оттенок. На полпути он остановился, чтобы перевести дух; ноги у него дрожали. Один его глаз, казалось, полностью не открывался, а другой затуманился слезами – гнева, решила Фелисия, от своей собственной беспомощности.

– Почему бы тебе не сделать здесь лифт? – спросила она. – Тебе же трудно подниматься по ступеням.

Гарри тупо посмотрел на нее здоровым глазом; дыхание со свистом вырывалось у него из груди.

– Лифт? – хрипло переспросил он. – Что ты имеешь в виду? Кто ты такая, черт возьми?

Она подумала, что он шутит, но тут до нее вдруг дошло, что Гарри Лайл в этот момент не понимал, кто она такая. Может быть, у него недавно был удар?

Наконец его дыхание стало ровнее, лицо приобрело нормальный цвет, взгляд снова стал живым.

– Прости, – сказал он совершенно нормальным тоном. – Что ты сказала?

– Я сказала, что тебе надо установить лифт.

– Не надо. Во всяком случае в военное время все равно не удастся его установить, ты же знаешь. Я просто немного устал. Несколько недель назад болел гриппом. Еще не поправился окончательно.

Усилием воли он взял себя в руки и остальную часть лестницы одолел быстрее – но Фелисия не могла забыть того мгновения, когда он не узнал ее, и более того, даже не помнил, что произошло. Она не могла не думать о состоянии его разума – во время приступа внезапного умопомрачения он мог сказать что угодно или забыть о своем обещании. Учитывая все тайны, которые он хранил столько лет, перспектива была пугающей. Фелисия всегда думала о нем, как о порочном человеке, наделенном дьявольской силой, но слабый Гарри Лайл пугал ее гораздо больше.

Гарри открыл дверь в детскую, за которой их встретила няня, стоявшая на пороге с настороженным выражением лица; стекла ее пенсне неприятно поблескивали.

– Добрый вечер, мадам, – сказала она таким тоном, который свидетельствовал о ее явном нежелании вообще видеть Фелисию – но так ведут себя все няни, когда они принимают судьбу доверенного им ребенка слишком близко к сердцу. Они могут простить отсутствие отца, но мать, покинувшую ребенка, никогда.

– Добрый вечер, няня, – сказала Фелисия. – Как Порция?

– Такое волнение не пойдет ей на пользу. Она будет плохо спать ночью, помяните мое слово. Мне придется вставать и готовить ей теплое молоко. Может быть, вам лучше повидаться с ней за завтраком…

– Я должна сегодня вечером уехать, няня. Я смогла вырваться всего на полдня, понимаете. У нас с мистером Вейном напряженные репетиции. – Ей было неприятно оправдываться перед няней, учитывая, что это все равно было бессмысленно.

Няня насупилась, неодобрение сквозило в каждой черточке ее лица.

– Как вам будет угодно. Порция, дорогая! Твоя мама здесь.

Дверь открылась, и из-за нее выглянула Порция. При виде матери она сразу недовольно надулась. Фелисия почувствовала привычное сочетание страстной любви и глубокого раздражения из-за явного нежелания дочери быть более обаятельной. Она улыбнулась и раскрыла ей свои объятия, но девочка, подросшая и окрепшая, бросилась к Гарри и обняла его.

– Будь умницей, поцелуй свою маму, – сказал он. Порция с такой неохотой подчинилась, что Фелисии захотелось заплакать.

Она посмотрела на Гарри, ожидая увидеть на его лице выражение триумфа – но то, что она увидела, было выражением такой глубокой и несомненной любви, которая превратила злого совратителя ее детства в совершенно другого, более мягкого человека.

Гарри всегда говорил ей, что больше всего в жизни ему хотелось иметь ребенка. Вместо этого он взял ее как женщину – но по иронии судьбы именно она дала ему ребенка, о котором он мечтал.

Она молча кивнула ему головой в знак согласия на опекунство.

В машине всю дорогу домой она плакала.

– У тебя какой-то тоскливый вид.

– Почему «тоскливый», интересно? Почему и в песнях всегда поют о тоске? Может быть, лучше сказать «печальный»? Хотя, пожалуй, мне действительно тоскливо.

– В чем дело?

– Вчера я ездила в Лэнглит повидать свою дочь. Этот визит меня расстроил.

– От детей всегда одни неприятности.

– Я запомню этот перл мудрости.

– Не язви, Лисия. Мне жаль, что у тебя был неудачный день, но я в этом не виноват.

Фелисия перевернулась на живот и, посмотрев на часы, убедилась, что ей еще можно не торопиться. Она не жаждала вновь увидеть Робби, тем более после шести часов непрерывных репетиций, большую часть которых они провели в спорах друг с другом. Его, казалось, волновало лишь, как его примут в гриме Отелло, а о ее игре он совершенно не думал. Но хуже всего: всякий раз, когда она прикасалась к нему, он отстранялся, будто она была прокаженной. Конечно, она понимала, что это было удачной находкой, направленной на то, чтобы показать зрителям, как неприятен Отелло любой физический контакт с Дездемоной, которой он больше не верил, как отвратительно ему любое напоминание о чувственной страсти, которое она в нем пробуждала, потому что Яго удалось отравить его подозрениями. Но в то же время реакция Робби казалась ей необдуманной, даже спонтанной. Она заметила, что он отстраняется, когда бы она ни приблизилась к нему. В конце концов она начала отчаянно цепляться за него, что было совершенно не в характере Дездемоны, и репетиция скоро превратилась в сцену скандала, разыгранную в присутствии публики: красного от смущения Тоби Идена и излучающего злорадство Гиллама Пентекоста. Фелисия не могла себе представить, как они смогут сыграть премьеру через три дня.

Она перевернулась и обняла Марти, чувствуя успокаивающую надежность его мускулистого, пока еще не слишком знакомого тела. Быть с ним в постели было все равно что путешествовать по незнакомой стране, ландшафт которой еще предстояло изучить. Она постоянно трогала его, не столько в порыве страсти, сколько из любопытства, будто искала в нем часть себя.

– Марти, – сказала она, – лучше заткнись и трахни меня, пожалуйста.

Удивительно, подумала она, но Марти Куик разбудил в ней такую стерву и дрянь, как никто другой. Но самое удивительное было то, что он не мог скрыть, как ему это не нравится. Изысканные женщины в постели не выражаются как шлюхи.

Фелисия считала, что Марти по-своему был романтиком, искренне верящим в изначальную чистоту и невинность женщин, которые он, конечно же, хотел разрушить – и все это несмотря на то, что он был женат, по его собственному выражению, «на самых крутых потаскухах по эту сторону тюремной решетки» и имел бесчисленные любовные связи.

Она заметила, что разговаривает с ним с той самой презрительной интонацией светской дамы, которую он называл «высокомерной» и которая вовсе не была ей свойственна. В какой-то мере Марти сам напрашивался на это – он хотел, чтобы она вела себя как надменная английская аристократка, которая презирает его и не скрывает этого, но в то же время не может обойтись без секса с ним. Фелисия понимала, что она играет с огнем, но это ощущение опасности было частью того, что в первую очередь привлекало ее в любовной связи с Марти Куиком. Она не сомневалась, что если она его спровоцирует, он может нанести ей ответный удар огромной силы, но она не знала, где та грань, за которую она не должна переступать, чтобы этого не произошло, и поэтому постоянно его испытывала. Это было все равно что дразнить медведя, но она уже не могла остановиться.

– Ты хочешь трахаться? Что ж, сейчас я тебя трахну, – сказал Куик тоном человека, который надеялся, что его оставят в покое. В одном Фелисия отдавала ему должное – если тебе нужен был только секс, Марти мог его обеспечить. Он не был вдохновенным или изобретательным любовником, но в своей будничной манере всегда был готов на большее. И это было замечательно, потому что секс был в эти дни единственным занятием, которое позволяло ей забыть все прочие проблемы.

– Перевернись, – приказал он.

– Мне и так удобно, – возразила она. Она выпила два бокала шампанского на пустой желудок, после целого дня репетиций, но вместо того, чтобы расслабиться, стала нервной и раздражительной. Она не собиралась выслушивать от Марти Куика указания, что ей делать в постели, тем более после того, как она целый день слушала указания Робби, что ей делать на сцене.

– Я сказал: «Перевернись!» – Куик шлепнул ее, не слишком сильно по его меркам, но весьма чувствительно для нее. Фелисия моментально протянула руку, чтобы вцепиться ногтями ему в лицо, но он схватил ее за запястье, заломил ей руку назад и заставил перевернуться. Когда она уткнулась лицом в подушку, он тут же оседлал ее, не обращая внимания на ее сопротивление и стоны, которые несомненно доставляли ему удовольствие. Она уступила, подчиняясь его желанию.

Она дождалась, пока он кончил, потом перевернулась и прижалась к нему, чтобы он мог ее поцеловать. Но как только их губы встретились, она провела ногтями по спине Марти, оставив на ней кровавые царапины, и рассмеялась.

– Стерва! – воскликнул он скорее от неожиданности, чем от боли, и отвесил ей звонкую пощечину.

Ну вот ты и получила что хотела, подружка, сказала она себе, чувствуя, как от удара у нее зазвенело в ушах. Ты получила и секс, и пощечину, что тебе еще надо? Она ощутила тошноту и боль, смешанные с внезапным отвращением к самой себе. Интересно, это связано с сексом или с выпивкой, подумала она, и не следует ли ей отказаться от того или от другого.

Куик уже вскочил с постели и, стоя голым на ковре у кровати, провел рукой по спине. Он растерянно посмотрел на кровь, оставшуюся на руке.

– Зачем, черт побери, ты это сделала? – спросил он обиженным тоном.

– Мне не нравится, когда меня суют лицом в подушку. Я боюсь задохнуться. Комплекс Дездемоны, понимаешь? Я же говорила тебе об этом.

– Ей нравится то, ей нравится это! А как же я? Кто я, по-твоему, жиголо?

– Нет, дорогой. Я думаю, тебе пока не хватает утонченности, чтобы им стать.

Он сердито уставился на нее.

– А ну тебя к черту, – сказал он наконец и ушел в ванную, захлопнув за собой дверь. Она не сомневалась, что там он будет промывать царапины и прикладывать к ним антисептик.

Фелисия потянулась к столику за сигаретой, закурила, потом поискала свой бокал, нашла его и допила все, что в нем оставалось.

Гарри был прав, сказала она себе. Любить Марти – значит, иметь большие неприятности, тем более, что он, вероятно, не хотел, чтобы его любили. И все же это случилось. Она ненавидела каждую минуту, когда она была без него, даже на сцене. Такого она не испытывала уже давно, с тех самых пор, как их любовь с Робби только начиналась. Ее поражало, как она могла чувствовать что-то подобное – и к кому? – к Марти Куику! Он был неподходящим человеком во всех отношениях, но это не имело значения. А может быть, в этом-то и было все дело.

В поисках пепельницы она окинула взглядом беспорядок на прикроватном столике: разбросанные книги, бумаги, блокноты, неоконченные кроссворды… У Марти не хватило либо знаний, либо терпения, чтобы закончить кроссворд в «Таймс», и она решила сделать это за него. Она выбрала одно слово, написала его и обвела кружочком. Потом даже не заметив, что делает, превратила этот кружочек в сердечко.

Доктор Фогель придавал большое значение таким бессмысленным рисункам, которые он называл «зримыми мечтами», но рисунки Фелисии всегда были слишком простыми, чтобы нуждаться в расшифровке. Вот Марти, отметила она, несомненно привлек бы внимание доктора Фогеля – его рисунки были весьма замысловатыми. Страница за страницей в дорогом фирменном блокноте отеля «Клариджез» были заполнены переплетающимися символами доллара и фунта стерлингов, рядом с ними были многочисленные изображения обнаженных женских фигур, некоторые из которых, как она с удовольствием заметила, напоминали ее. Куик, не будучи художником, все же сумел в карикатурном виде передать форму ее лица сердечком, большие глаза и пышные темные волосы, уделив большое внимание ее тонкой талии и ногам. Он оставил без внимания ее грудь, которая, когда она приехала в Голливуд, создала столько проблем для Си Кригера. Он хотел, чтобы она ее увеличила, но Фелисия наотрез отказалась.

Еще один блокнот был заполнен набросками к «Дон Кихоту». Фигуры были грубыми, непрорисованными, но вполне узнаваемыми. Фелисия с увлечением рассматривала рисунки, заинтересованная неожиданными художественными способностями Куика.

В блокноте лежало письмо. Решив, что это еще одно послание от Сильвии или от ее преемницы, Фелисия с улыбкой открыла конверт, но письмо с пометкой «Конфиденциальное» оказалось из юридической фирмы. Она забавлялась, читая личную корреспонденцию Куика, но бизнес ее совершенно не интересовал. Однако, она не отложила письмо в сторону, потому что в середине страницы заметила подчеркнутые слова «Роберт Вейн» и «театр герцога Йоркского». Обычно она находила послания юристов скучными и невразумительными, особенно когда они были от английских поверенных, которые, казалось, создали свой собственный диккенсовский язык, чтобы намеренно озадачивать своих клиентов. Однако это письмо было достаточно понятным. Господин с размашистой и неразборчивой подписью информировал мистера Куика о подробностях договора мистера Роберта Вейна на аренду помещения театра герцога Йоркского. Далее следовала колонка цифр, совершенно бессмысленных для нее, но явно свидетельствовавших о все возрастающем бремени долгов Робби.

Фелисии не нужно было гадать, чтобы понять, что Марти нашел доступ к финансовым делам Робби – особенно тем, что касались театра, который был его ахиллесовой пятой.

Ей надо непременно найти способ предупредить Робби, решила она, уже начиная ощущать, как земля уходит у нее из-под ног. Если уж она решила завести любовника, надо было найти такого, кто не пытался бы копать под ее мужа!

Она нетерпеливо посмотрела на часы. Право же, подумала она, можно подумать, что Марти укусила бешеная собака! Она встала с постели, набросила на себя его халат и подошла к двери в ванную. Сквозь шум льющейся воды она расслышала, что Марти говорит по телефону. Она улыбнулась. После занятия сексом некоторые мужчины сразу засыпали (Робби принадлежал к их числу), другие закуривали сигарету, третьи хотели поговорить, некоторые предпочитали молчать – но Марти всегда хотел позвонить по телефону. Иногда, когда они были в постели, она замечала, как он бросал жадные взгляды на телефон, думая, что она этого не замечает. Она мягко подтрунивала над ним по этому поводу, но пришла к выводу, что это одна из привычек Марти, которую невозможно изменить, если в нем вообще можно было что-то изменить. Однако, он никогда не уходил в ванную, чтобы позвонить. Обычно он делал все открыто – хотя если он говорил о какой-то сделке, то иногда шептал ей: «Ты ничего не слышала, о'кей?» и свирепо хмурился.

До сих пор она ни разу не слышала ничего, что представляло бы для нее интерес – она не испытывала никакого любопытства по поводу финансирования киносъемок или постановки балета на льду. Она стояла у самой двери и уже хотела крикнуть Марти, чтобы он поторопился, когда вдруг совершенно ясно услышала, как он сказал равнодушным и в то же время угрожающим тоном: «Мне наплевать на то, сколько лет мы знакомы; ты это сделаешь, или я тебя уничтожу». Последовала пауза. «Имя Билли Дов тебе о чем-то говорит?» Опять пауза. «Не пудри мне мозги. Ты познакомился с ним у отеля «Ритц». С тех пор вы регулярно встречаетесь в пабе «Лиса и виноград», верно? Хватит играть со мной в кошки-мышки, меня не обманешь». Пауза. «У меня есть фотографии, друг мой, так что…»

Фелисия отпрянула от двери и внезапно споткнулась о полу халата, который был ей слишком велик. Куик, должно быть, услышал шум, потому что прибавил напор воды, и она больше не могла расслышать, что он говорил. Она уже знала что такое «Лиса и виноград» – в прошлый раз Робби объяснил ей. При упоминании отеля «Ритц» она сразу вспомнила, что Билли Дов был тем самым молодым человеком, с которым она познакомилась в ту ночь, когда в дождь убежала с премьеры «Ричарда III».

Сейчас она ясно представила себе его, как он шел рядом с ней в своем поношенном плаще и стоптанных башмаках, услышала его тихий, спокойный голос. И вдруг она вспомнила, как он говорил ей, что среди его клиентов есть один очень знаменитый актер.

Фелисия пошла в гостиную, где на столе Куика она видела записку с именем Билли Дова, но она исчезла. Она открыла ящик стола и начала шарить в нем. Там не было ничего интересного за исключением адресной книги в дорогом кожаном переплете. Она открыла ее и увидела уголок какой-то фотографии, засунутой за заднюю обложку.

Она включила настольную лампу и пригляделась. Фотография была темной и некачественной, очевидно, сделанной ночью плохим фотоаппаратом; такие моментальные снимки большинство людей просто не стали бы хранить. На снимке были видны двое мужчины, выходящих из паба держась за руки. Один из них – повернувший голову – был, несомненно, Билли Дов; черты его бледного лица хорошо просматривались даже при плохом освещении. Другой мужчина был обращен к камере спиной. У Фелисии замерло сердце, когда она увидела знакомый пиджак, небрежно наброшенное на широкие плечи элегантное пальто, мягкую шляпу, сдвинутую на бок так, как раньше всегда носил Робби. Она не видела лица мужчины, не могла разобрать цвета его волос, но что-то в нем – его одежда, осанка, руки, и прежде всего шляпа – напомнили ей Робби.

Она не знала, что испугало ее больше – внезапное осознание причины равнодушия к ней Робби в последние несколько месяцев или тот факт, что Марти Куик явно пытался шантажировать его. Она знала, что Куик вполне способен на шантаж, но она не верила, что он может использовать его против Робби или против нее самой. Что касалось Робби, то выходило, что он лгал ей о своих отношениях с Рэнди Бруксом и продолжал лгать о себе – ведь он так и не признался в том, что было совершенно очевидно.

Фелисия схватила фотографию, побежала в спальню и начала лихорадочно одеваться, внезапно охваченная ужасным приступом клаустрофобии и тошноты при виде смятой постели. Она знала, что ни минуты не может оставаться здесь, и все же какая-то часть ее существа не хотела уходить. То же самое чувство она испытывала много лет назад с Гарри Лайлом, когда она хотела убежать или наброситься и убить его, и все же оставалась, презирая себя за это.

Она схватила свою сумочку, запихнула в нее фотографию и выбежала из комнаты как раз в тот момент, когда дверь ванной открылась, и оттуда вырвались клубы пара и табачного дыма.

Снаружи стоял ужасный шум: экипажи бомбардировщиков один за другим включали двигатели, от чего фанерные щиты, закрывавшие лишенные стекол окна, дрожали и скрипели.

Рэнди Брукс закрыл рукой одно ухо, а к другому плотнее прижал телефонную трубку, чтобы расслышать, что говорил ему Марти Куик. Учитывая особое положение Брукса, полковник Фрухтер с радостью предоставлял ему свой кабинет, но здесь тоже не было тишины, когда целое звено бомбардировщиков В-17 готовилось к взлету.

Только накануне, когда Рэнди разговаривал со своим тестем Лео Стоуном, позвонившим ему из Лос-Анджелеса, вся база содрогнулась от взрыва, от которого вылетели все стекла. Брукс, находившийся в это время в кабинете Фрухтера, лишь случайно не порезал лицо осколками; он решил, что на них упал немецкий самолет-снаряд, но оказалось, что одна из команд обслуживания открыла замок бомбодержателя, не проверив, снят с бомбы взрыватель или нет.

Стоун, сделавший тот же вывод, что и Рэнди, когда услышал по телефону грохот взрыва на расстоянии семи тысяч миль, сразу же сообщил об этой новости в газеты. На следующий день газеты по всей Америке вышли со статьями на первых полосах, описывающими, как Рэнди Брукс, любимый комик Америки, мужественно оставался на боевом посту во время налета Немецкой авиации. Тут же последовали предложения наградить его медалью; местное отделение организации ветеранов войны в Бербанке сообщило, что впредь оно будет носить имя Рэнди Брукса; Си Кригер прислал ему телеграмму с предложением снять фильм о его военных подвигах; не говоря уже о многочисленных просьбах дать интервью, на которые Рэнди ответил отказом.

– Тебе не будет от них никакой пользы, – предупредил его Фрухтер. – Зато ты можешь приобрести не только репутацию героя, но и очень скромного человека. Держи рот на замке, и ты будешь первым голливудским комиком, которого выдвинут в Сенат и непременно изберут.

Что касалось Фрухтера, то неожиданно обрушившаяся на него слава, как командира Рэнди Брукса, дала ему новый жизненный стимул – он начал поговаривать о том, чтобы перевести Сильвию, бывшего шофера Марти Куика, в состав американской армии и присвоить ей офицерское звание.

– Если Айк смог это сделать для Кей Саммерсби, – сказал он, – то почему бы не сделать такое еще раз? – Ходили слухи, что звезда выполняет роль источника информации для генерала.

Самого Рэнди вся эта шумиха вокруг него очень угнетала. Ужас, пережитый во время взрыва, и опасность пострадать от осколков были достаточно неприятными ощущениями; но хуже всего был вид кратера, в котором огромный бомбардировщик просто исчез, оставив после себя почерневшие алюминиевые обломки, разбросанные вокруг вместе с тем, что осталось от людей – частью ноги в армейском ботинке, рукой с растопыренными пальцами, как бы взывающей о помощи, другими мелкими неопознанными кусками костей и плоти, которые несчастным нарушителям дисциплины пришлось собирать в цинковые контейнеры. Брукс уже давно пришел в выводу, что на войне такие качества, как нормальное состояние психики и храбрость, постепенно истощаются. Каждый человек приходит на фронт с определенным запасом того и другого, но расходуя его, он в конечном итоге превращается в ненормального труса, кто раньше, кто позже. Этот взрыв лишил его остатков мужества, а тот факт, что его объявили героем в то время, как останки погибших при взрыве людей собирали в контейнеры, окончательно истощил его психику. Так что у него не было настроения разговаривать с разгневанным Марти Куиком.

Дело было не в том, что он не верш Куику. За двадцать лет знакомства с Марти он научился серьезно воспринимать любую его угрозу. Что касалось его репутации, то она уже не волновала Рэнди, однако ради Натали он не хотел бы ее портить.

Его способность быть смешным тоже истощилась. Во время последнего выступления слушатели были озадачены его тоном, в котором теперь сквозили горечь и боль. Рэнди это видел, но ничего не мог с собой поделать.

Когда он смотрел на своих слушателей, на этих молодых парней, многие из которых были обречены на гибель, ему хотелось заплакать; он хотел сказать, что любит их, утешить их как мать могла бы утешить сына, но он не мог этого сделать, и это ранило его душу. Эти мальчики чувствовали, что что-то не так, и им было неловко настолько, что Фрухтер потом предложил Рэнди взять отпуск или вообще вернуться в Штаты. Единственный, кто мог бы его понять, был Робби Вейн. И вот сейчас Марти Куик пытался заставить Рэнди пригрозить Робби!

– Чем ты хочешь пригрозить Робби, Марти? – спросил он, хотя точно знал ответ.

Голос Куика звучал глухо, будто он вынужден был говорить шепотом, и странным образом в трубке слышался шум льющейся воды.

– Ты знаешь чем, – сердито бросил Марти.

– Ты что, звонишь с Ниагарского водопада? Что это за шум?

– К черту шум, не обращай внимания. Ты только попробуй, хорошо? Сначала сделай это в дружеской манере, меня это устраивает. Если это не подействует – вероятно, так и будет, – тогда нажми немного. Скажи ему, что это важно для тебя. Если этот сукин сын опять не согласится, намекни, только намекни, что ты слишком долго хранил молчание о том, что произошло между вами, поэтому он кое-чем тебе обязан.

– Между нами ничего не было, и он мне ничем не обязан.

– Хватить врать мне, Рэнди! Ты это делаешь или я…

– Я могу сделать многое, чтобы помочь тебе, но я не собираюсь ради тебя становиться доносчиком или шантажистом, тем более из-за какой-то вшивой картины. Это мое последнее слово.

– Мне наплевать на то, сколько лет мы знакомы, – прорычал Куик; шум воды усилился, так что Брукс, который находился в десятке метров от ревущих авиационных двигателей, едва мог разобрать, что он сказал. – Ты это сделаешь, или я тебя уничтожу.

Бруксу лучше всех было известно, под каким прессом находился Марти. Он знал многих из тех людей, у которых Марти занял деньги, знал их по прежним временам: это были очень крутые ребята, настоящие убийцы. Он не сомневался, что один из них, вероятно, намекнул Марти, что если он в скором времени не представит то, что обещал, его старые дружки начнут на него охоту. Марти тонул, как бы хорошо он ни скрывал это, и если ему не помочь, он был способен увлечь за собой на дно множество людей. Брукс готов был что-то для него сделать, но не мог заставить себя сделать то, о чем тот просил.

– Забудь об этом, Марти, – мягко и печально сказал он. – Я не стану угрожать Робби. Это мое последнее слово.

– Имя Билли Дов тебе о чем-то говорит? Брукс закрыл глаза. Он мог точно предсказать каждый поворот разговора. Внезапно на него навалилась огромная усталость.

– Нет, это имя мне ни о чем не говорит.

– Не пудри мне мозги. Ты познакомился с ним у отеля «Ритц». С тех пор вы регулярно встречаетесь в пабе «Лиса и виноград», верно? Хватит играть со мной в кошки-мышки, меня не обманешь.

– Я же не актер, я – комик. О каком обмане ты говоришь?

– У меня есть фотографии, друг мой, так что можешь не стараться.

– Фотографии? Кого это волнует, Марти?

– Каждого репортера отдела светских сплетен, вот кого. Даже твой тесть Лео Стоун не поможет тебе. А Натали непременно отрежет тебе яйца.

– Пожалуйста. Она даже может сделать из них себе серьги.

– Не остри. Я собираюсь немного прижать твоего маленького дружка Дова, Рэнди. Он расскажет свою историю о том, как ты пригласил его в свою комнату и соблазнил…

Брукс вздохнул. Конечно, Дов расскажет это. За сотню фунтов он расскажет что угодно, и кто может винить его за это. К тому же, чтобы быть уверенным в результате, Марти наверняка найдет способ, как запугать его, помимо того, чтобы заплатить. Все это очень печально, подумал он: Билли очень приятный, но слабохарактерный молодой человек, не способный тягаться с Марти Куиком – еще одна жертва в этом мире, полным более или менее невинных жертв.

Брукс оценил угрозу. Если захочет, Марти несомненно может разрушить его карьеру, подорвать репутацию и сделать несчастной Натали. Он, Рэнди, конечно, может все отрицать, но это вряд ли поможет, потому что о нем уже ходили разные слухи, к тому же ему не будет от этого никакой пользы, когда он предстанет перед Натали. Он знал ее неписанное и невысказанное правило – никаких публичных скандалов. До тех пор пока ее не вынуждали что-то узнать, она на все закрывала глаза.

Он слышал, как Марти хрипло выкрикивал в трубку какие-то угрозы. Внезапно он просто потерял к этому интерес. Он нашел в себе силы понять, что ему на все наплевать.

– Марти, – вежливо прервал он собеседника, – мне надо идти. – Он повесил трубку и быстро вышел из кабинета Фрухтера, чтобы Куик не успел позвонить вновь.

Снаружи он постоял пару минут, жмурясь от яркого летнего солнца. Потом он надел фуражку и пошел к ближайшему ангару, где техники суетились вокруг одного из бомбардировщиков. Дюжина молодых людей под командованием сержанта, которому самому было не более девятнадцати лет, готовили самолет к очередному боевому вылету. Они были похожи на подростков, занимающихся своим старым автомобилем. Сержант, веснушчатый парень из Лос-Анджелеса, помахал ему рукой из кабины.

– Эй, Рэнди, – крикнул он, – как у тебя дела?

Рэнди надел фуражку боком, заложил руку за борт кителя и встал в позу Наполеона, потом снял фуражку, подбросил ее в воздух, быстро изобразил чечетку и головой поймал фуражку, когда она стала падать. Экипаж засмеялся и зааплодировал. Ну, сказал себе Рэнди, старые комедийные номера никогда не устареют – действуют без промаха.

– Слушай, сержант, – крикнул он, – как насчет участия в завтрашнем вылете?

– Твоего? Ты хочешь лететь на задание? Ты, что, рехнулся?

Брукс скорчил рожу и изобразил идиота, грубый комедийный номер, который в прежние времена всегда вызывал смех в зале, и который и здесь его не подвел. Потом перевел дух и пожал плечами.

– Я хочу посмотреть, как это выглядит.

– Как? Я сам летал только однажды. Ты хочешь знать, как это выглядит. Тебе холодно и чертовски страшно, а где-то на полпути ты уже начинаешь читать молитву, вот как это выглядит. Сделай милость – оставайся на базе. Поверь мне на слово.

– Я обещал одному своему другу в Голливуде, что я обязательно полечу, сержант. Большой продюсер – он снимает фильм, и ему нужен мой совет.

«Голливуд» было, конечно, магическое слово. Все было возможно, если это исходило оттуда; любая идея, самая бредовая, приобретала смысл, если она была связана с кино. Сержант кивнул.

– Я спрошу командира, – сказал он. – Он хороший парень, из Нью-Йорка, он знает, кто ты, и будет счастлив взять тебя на задание с собой. А полковник Фрухтер не против?

– Это его идея, – сказал Брукс, зная, что Фрухтер ни за что не встанет на рассвете, чтобы узнать о его намерении.

– Предоставь это мне. Я все улажу. Мы достанем тебе комбинезон и посадим в самолет.

– Спасибо, сержант. – Рэнди Брукс почувствовал необыкновенное спокойствие. Всю свою жизнь он рисковал, так что мог изменить еще один раз? Он поднял глаза и увидел имя самолета, написанное на фюзеляже. «Последняя шутка» – стояли на нем белые буквы над целым рядом нарисованных бомб и карикатурой на человека, поскользнувшегося на банановой кожуре на глазах у пышногрудой блондинки, которая стояла у фонарного столба и смеялась над ним.

История моей жизни, сказал себе Рэнди. Впервые за многие месяцы он стал с нетерпением ждать завтрашнего дня.

– Я не знаю, где она проводит большую часть времени, – проворчал Робби Вейн, наливая виски с содовой Гилламу Пентекосту.

– Ваше здоровье, – сказал Пентекост. Его долговязая фигура кое-как уместилась в кресло, в котором любой другой человек выглядел бы карликом, но для него оно казалось просто игрушечным. – Я не понимаю, как вы можете с этим мириться.

Вейн был настолько застигнут врасплох, что пролил содовую себе на ботинки.

– Мой дорогой друг! Фелисия – моя жена. Мне кажется, я не позволял тебе говорить такие вещи о ней.

– Я не имею в виду Лисию, Робби. Я говорю о браке.

– Ах, о браке… а тебе приходило в голову, что единственные пьесы, которые Шекспир написал о супружеских парах, это «Отелло» и «Макбет»? Это о чем-то говорит, я думаю… – Он взял свой стакан и сел. – Так что ты думаешь о нашем «Отелло» за два дня до премьеры? Ты что-то необычно молчалив.

– Не молчалив, просто осторожен. Я не хочу обижать Лисию. Пуганая ворона куста боится.

– Ты считаешь, что она плохо играет?

– Нет, я считаю, что в своем роде она великолепна, но она разрушает пьесу, сцену за сценой, и вы позволяете ей это делать. Она вся – огонь и страсть; это было прекрасно для леди Макбет, но совершенно не в духе Дездемоны.

Вейн вздохнул. Он боялся разговора на эту тему с Фелисией, но понимал, что Пентекост прав.

– Я поговорю с ней об этом, – мрачно пообещал он.

– Это было бы не плохо, Робби, но, возможно, вы уже опоздали. Такое впечатление, что вы играете не вместе, понимаете, что я хочу сказать? По правде говоря, у меня возникла мысль, что между вами что-то произошло.

– Произошло?

– Да, между вами.

– Нет, что ты, ничего подобного! – возмущенно воскликнул Вейн.

– Тогда простите мой неудачный вопрос.

– Пустяки. Действительно, в последнее время Лисия стала очень энергична, вся в движении, в делах. Честно сказать, я даже рад такой перемене.

– Конечно, но на сцене избыток энергии иногда так же плох, как и ее недостаток. – Взгляд Пентекоста остановился на дальней стене гостиной в доме Вейна, где они сидели. – Боже, какая чудесная картина! – воскликнул он.

Вейн повернулся и посмотрел на нее таким взглядом, будто хотел, чтобы картина исчезла.

– Она принадлежит Фелисии, – нахмурившись, произнес он.

– У нее отличный вкус. Конечно, все об этом знают. Где, вы сказали, она ее взяла?

– Я не говорил. Ее дядя – этот старый проходимец Лайл – подарил ей ее. Из своей коллекции, как я понял. – В голосе Вейна чувствовалось легкое раздражение. Его не слишком интересовала живопись, и пригласив Пентекоста в дом, он хотел поговорить с ним о пьесе. Пентекост, однако, был одним из тех англичан, которые в равной мере разбираются в разных видах искусства; его знания иногда были полезны Вейну, но он не разделял его интересы.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Лисия давно восхищалась этой картиной. Она ничего мне не говорила, да и зачем это было делать? Лайл, должно быть, начал задумываться о бренности жизни, раз он подарил ей картину, но такое время наступает у каждого, я думаю.

– Конечно. Но знаете, я видел эту картину у Билли Понсонби не далее как три месяца назад. Он жаловался, что придется ее продать, потому что Мойра потребовала у него развод. Сказал, что ему не жаль расстаться с женой, но по «ренуару» он будет скучать.

– Должно быть, та была просто похожа на эту.

– Нет. Это необычная картина – очень маленькая, не характерная для Ренуара, который обычно использовал для своих натюрмортов с цветами полотна большого размера. – Пентекост встал со своего места и подошел к картине. Он внимательно осмотрел ее, провел рукой по полотну, затем снял со стены и заглянул на обратную сторону. – Я не ошибся, – сказал он. – Это действительно «ренуар» из коллекции Понсонби. А вот и наклейка аукциона «Кристи». Я был там, когда ее продавали. Ее купили за тридцать тысяч фунтов.

– За тридцать тысяч! Кто? Лайл? Он не отдал бы такие деньги за картину, чтобы потом подарить ее Фелисии.

– Думаю, что не отдал бы. Но картину купил не Лайл, Робби. – Пентекост выглядел мрачным, его огромные, как у обезьяны, брови насупились, низкий голос звучал печально. – Марти Куик купил эту картину, Робби. Он непременно хотел заполучить ее – ему, очевидно, было безразлично за сколько. Честно сказать, мне сразу показалось, что эта вещь была не в его духе. Понсонби тоже так подумал. Потом я слышал, как он спросил Куика, что тот собирается делать с картиной – оставит он ее в Англии или отправит в Штаты. «Оставлю здесь, конечно, – ответил Куик. – Это подарок для моей девушки». Понсонби даже немного растерялся. «Она должна быть какой-то необыкновенной!» – сказал он Куику.

– А тот? – тихо спросил Вейн. Пентекост вздохнул.

– А тот рассмеялся. «Ты такой в жизни не видел! – сказал он. – Она будет принадлежать мне – и ее муж ни о чем даже не догадается!»

Пентекост повесил картину на место.

– Мне очень жаль, Робби, – сказал он. – Может быть, за этим не кроется ничего серьезного, – запинаясь произнес он и замолчал, потому что увидел, что впервые с тех пор, как он познакомился с Вейном-актером, тот не играл. Он сидел, вцепившись руками в подлокотники кресла, и на нем лица не было, как у всякого мужа в такой ситуации.

Пентекосту никогда прежде не приходило в голову, что Роберт Вейн такой же человек, как все.

И он пожалел, что ему пришлось это узнать.

– К чему, черт побери, такая спешка? – недовольным тоном спросил Гарри Лайл Робби Вейна.

– Мне показалось, что ты все равно собирался в Лондон на премьеру.

– Собирался. Но мне не нравится, когда ты звонишь мне так поздно вечером, как вчера, по поводу ваших семейных проблем. У меня своих по горло.

Они сидели в тихом уголке бара с видом на Сент-Джеймс-стрит в клубе Лайла. Хотя Вейн не был большим любителем проводить время в клубе, он был членом клуба «Гаррик», куда принимали актеров, и испытывал благоговейный трепет перед «Уайтс», членом которого не состоял ни один актер. Давно, когда он был еще женат на Пенелопе, «Уайтс» был его мечтой, – и она осуществилась бы, если бы он не оставил Пенелопу ради Фелисии. В глубине души он все еще хотел стать членом этого клуба – Фелисия называла это его аристократической мечтой, – но он не собирался показывать это перед Гарри Лайлом.

– Дело в том, что я беспокоюсь за Лисию, – сказал он.

Лайл настороженно посмотрел на него.

– Не могу понять, почему, – сказал он. – Мне показалось, что у нее прекрасное настроение.

– Вот как? Я думаю иначе.

Глаза Лайла под насупленными бровями выражали неприязнь, но это не удивило Вейна.

– Она легковозбудимая, – отрывисто произнес Лайл. – Хороших кровей. Ты не можешь обращаться с ней, как с какой-нибудь крестьянской кобылой.

Вейн пропустил оскорбление мимо ушей, как и лошадиную метафору. Как все английские актеры его поколения, он был обязан научиться ездить верхом, но он робел в седле и ненавидел каждую минуту, которую ему приходилось проводить верхом – Гарри Лайл заметил это по его фильмам и, к его неудовольствию, указывал ему на этот недостаток.

– Я знаю, что она «легковозбудимая», Гарри. Но она еще никогда не была в таком состоянии, как сейчас. Меня беспокоит то, что может случиться сегодня…

– На премьере «Отелло»? Я думаю, все будет в порядке. Она была в отличном настроении, когда я в последний раз разговаривал с ней. Она темпераментна, да, я согласен, но разве это не характерно для каждой большой актрисы? Я думал, за это время ты уже привык к ней. Но ко мне это не имеет никакого отношения.

– Ну, я хотел кое о чем спросить тебя, Гарри. Это может иметь к тебе отношение. Ты помнишь картину, которую ты с такой щедростью подарил Лисии? Маленького «ренуара», которым она всегда восхищалась?

Лайл еще больше насторожился. Рука, державшая стакан, начала дрожать, заметил Вейн. Сейчас на ней были четко видны старческие пятна, которых он не видел раньше – теперь, когда он пригляделся, Лайл вдруг показался ему сильно постаревшим. Давно пора, подумал Вейн без всякого сочувствия.

– Ренуар? – переспросил Лайл. Как актер, который не потрудился заучить свои реплики наизусть, он подыскивал слова. – Симпатичная маленькая картина, помню.

– Она давно появилась у тебя?

– Бог знает сколько лет назад. Купил ее за гроши в Париже в конце двадцатых годов, когда импрессионисты стоили недорого.

– Я никогда не видел ее в Лэнглите.

– Ну, ты редко там бывал, верно? К тому же она висела наверху, в гостиной Мод, так что ты просто не мог ее видеть.

– Ты поступил очень мило, подарив ее Лисии. Я думаю, картину надо застраховать. Сколько она может сейчас стоить? Хотя бы приблизительно?

Лайл был озадачен. Он забарабанил пальцами по столу.

– Тридцать тысяч фунтов, – наконец произнес он. – Конечно, тебе нужна экспертиза специалиста. По правде говоря, я не стал бы с этим возиться. Это очень длительная процедура. И дорогая к тому же.

– Да, – сказал Вейн, и глаза его злорадно заблестели, – но в этом случае все очень просто. В конце концов мы же знаем, за сколько она была продана на аукционе «Кристи», верно?

– «Кристи»?

– Перестань, Гарри. Этой картины никогда не было в Лэнглите. Я не поленился навести справки у «Кристи», и они любезно предоставили мне родословную картины, или как это там называется.

– Происхождение.

– Вот именно. Понсонби купил ее у вдовы лорда Райта, а Райт купил ее в Париже у торговца картинами по имени Мейерман в 1919 году, а до этого она не покидала Парижа. И ты не дарил ее Лисии.

Лайл поднес стакан к губам; сейчас его рука так сильно дрожала, что он пролил несколько капель себе на галстук.

– Почему ты не спросишь об этом Лисию, старина? – сказал он. – Меня это не касается.

Вейн пристально посмотрел на него.

– Во-первых, потому что она избегает меня, а во-вторых, у нас сегодня премьера, и выяснять отношения за несколько часов до начала спектакля было бы неразумно. К тому же я просто хотел услышать от тебя, Гарри, правду, но ты солгал мне.

– Не имею ни малейшего представления о чем ты говоришь.

– Нет, имеешь. Она солгала мне, Гарри, а ты ее покрываешь. И это было совершенно бессмысленно, потому что никто не знает Фелисию лучше, чем я…

Вейн осекся, увидев внезапное выражение ненависти на лице Лайла. Каким бы дряхлым он ни был, его глаза были злыми, как у ядовитой змеи, рот превратился в узкую полоску, бледные губы были крепко сжаты. Вейн давно привык к неприязненному отношению Гарри Лайла к себе, но это было что-то совершенно иное и более резкое.

– Знаешь Фелисию? – резко переспросил Лайл. – Ни черта ты о ней не знаешь, дурак несчастный.

Неожиданная вспышка гнева по своему накалу была под стать эмоциям короля Лира. Лайл, кажется, больше не мог сдерживать свой гнев и раздражение.

– Гарри, – сказал Робби как можно спокойнее и вежливее, как человек, старающийся успокоить взбесившуюся собаку, которая приготовилась броситься. – Я никогда не понимал, почему ты так меня не любишь, но теперь это уже не имеет значения. Я всего лишь хотел узнать, просила ли тебя Лисия подтвердить ее ложь, но сейчас, пожалуй, я уже знаю ответ.

– Не люблю! – Лайл почти выплюнул это слово. – Я не не люблю тебя. Я тебя презираю.

Вейн покраснел, но терпеливо продолжал.

– Тебе не кажется, что это зашло слишком далеко? Что я сделал такого, чтобы ты питал ко мне такие чувства? Если бы я мог раньше жениться на Фелисии, я бы сделал это. Кто мог предположить, что Чарльз создаст столько трудностей с разводом и что в это еще вмешается война? Если бы не это, мы бы уже давно создали семью, и, я думаю, были бы избавлены от многих неприятностей.

– Семью! – рявкнул Лайл так громко, что несколько человек обернулись в его сторону. – Семью? Какой же ты дурак! У тебя столько же шансов иметь семью, как у меня снова стать двадцатилетним!

– О чем ты говоришь?

Теперь Лайл дрожал. Он придвинулся к Вейну и мрачным шепотом прошипел:

– Она не может иметь детей, черт бы тебя побрал! Она так тяжело рожала Порцию, это-то ты знаешь?

– Она мне рассказывала, конечно.

– Конечно! – возмущенно произнес старик. – Она сказала тебе об этом, но опустила очень важную часть. Роды были просто кошмаром. Врачи все испортили. Слава Богу, Порция осталась жива – хороший, здоровый ребенок, но Фелисия больше не могла иметь детей – об этом ей сразу сказали. Мне кажется, она не слишком расстроилась, может быть, даже обрадовалась. Она столько всего пережила, что я не думаю, чтобы она согласилась еще раз пройти через все это, но в любом случае она просто не может. Так что если ты ждешь, что Фелисия подарит тебе сына и наследника, то можешь забыть об этом. Хотя, по моему мнению, ты и не очень-то работаешь в этом направлении.

Вейну безумно хотелось схватить старика за горло и придушить, но он не мог устроить скандал на публике.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил он, но не успели эти слова сорваться с его губ, как он уже знал ответ, будто детали головоломки, которая не давала ему покоя все эти годы, вдруг встали на свои места. Он разговаривал с человеком, который не просто был дядей Фелисии – сидевший перед ним человек страдал от ревности как любовник. С самого начала Гарри затаил на него злобу за то, что он увел у него Фелисию.

– Гарри, – сказал он очень тихо, – ты любил ее, правда?

Взгляд старика потеплел, глаза наполнились слезами.

– Конечно, – ответил он. – Она – моя племянница.

– Но ты любил ее гораздо сильнее, совсем не по-родственному, верно?

На секунду Лайл превратился в прежнего гордого влюбленного.

– Гораздо сильнее, чем ты, – бросил он. – Всегда любил. И всегда буду любить.

– А Чарльз? Ты его тоже ненавидел?

– Нисколько. Хороший парень. Я сам его выбрал.

– Сам выбрал?

Лайл фыркнул.

– Ну, должна же она была за кого-то выйти замуж, верно?

– Ты хочешь сказать, что у вас был ребенок? – Вейн ощутил, как его охватывает ужас, парализуя его тело и мозг. Он хотел бы закричать, вскочить, ударить старика, почувствовать гнев, отвращение, возмущение, но не мог. Он ощущал себя жертвой какой-то ужасной катастрофы. Ему хотелось узнать все о прошлом, но звук голоса Гарри вызывал у него тошноту.

Лайл кивнул.

– Да. Знаешь, она очень хотела его сохранить. Даже слушать не хотела о том, чтобы избавиться от него, что было бы самым разумным. Пару недель в Швейцарии в клинике в Лозанне или Женеве, и все было бы отлично, но она отказалась, Бог знает почему. Хотя нет, я знаю почему. Видишь ли, ее мать была последовательницей учения «Христианская наука».[136] Она умерла в Найроби от аппендицита, хотя любой самый скверный хирург легко мог бы ее спасти. Она запугивала Фелисию разными историями о врачах, и бедная девочка ей верила. Даже будучи взрослой, она не хотела иметь дела с врачами, и в результате ее менее пугало рождение ребенка, чем аборт.

Лайл вздохнул. Теперь он говорил будто сам с собой.

– Ее мать – вот это была женщина! Честно сказать, слишком хороша для моего брата, совсем как Фелисия для тебя. Я бы обязательно отвез ее в больницу, даже если бы для этого потребовалось связать ее и тащить силой, но мой брат Нед считал, что надо позволить людям делать то, что они хотят. Таким образом он по-своему выражал свое равнодушие к окружающим и желание, чтобы его оставили в покое. Я хочу кое-что сказать тебе, Вейн – я никогда не говорил об этом даже Фелисии. Ее мать была самой красивой женщиной, какую я знал, женщиной, которую я хотел больше всего на свете. Она погубила свою жизнь, растратила ее на Неда, когда могла иметь меня, стоило ей только заикнуться – и она это знала. Знаешь, она меня тоже любила. О, я не хочу сказать, что она не любила Неда, но меня она любила больше. Иногда я думал, что Фелисия могла быть моей… – Он замолчал и затряс головой, будто испугавшись того, что собирался сказать Вейну. – Ну, пожалуй, лучше не думать, правда?

– Да, – твердо ответил Вейн. – Гораздо лучше. – Он закурил сигарету, довольный тем, что еще был способен это сделать. – Лисия сказала тебе, что у нее связь с Марти Куиком?

– Конечно. Ну, а чего ты ждал, приятель? Ты не обращаешь на нее внимания – так она говорит, и я ей верю. Не обижайся, но я скажу тебе откровенно: что касается Лисии, то ты никогда не чувствовал ее. Она очень горячая девочка, совсем как ее мать. Ты должен уделять ей много внимания. – Он искоса посмотрел на него. – В постели и вне ее.

Вейн почувствовал, как огромная усталость навалилась на него. Оставалось только надеяться, что ему удастся сыграть свою роль сегодня вечером.

– Но почему именно Куик? – спросил он. – Она сказала тебе об этом?

Лайл уронил голову на грудь. Во время всего их разговора он не переставая пил.

– Я спросил, почему Куик? – повторил Вейн громче.

Гарри открыл один глаз. Он был искренне удивлен.

– Почему, друг мой? – сказал он вполне дружеским тоном. – Да потому, что он – не ты, разве ты не понял? Он полная твоя противоположность – и совершенно ей не подходит, так что она наказывает одновременно и тебя и себя. И меня, пожалуй, тоже. – Он криво улыбнулся, заставив Вейна подумать, не было ли у него недавно удара. – И все же именно тебя, Вейн, она любит, вот в чем ирония судьбы. Ради тебя, приятель, она способна убить.

– Вы ужасно выглядите.

– Я в полном порядке, не волнуйся.

– Вы, конечно, все точно рассчитали, но раньше вы никогда не начинали гримироваться в последний момент. Особенно если грим такой как сегодня.

– Гиллам, ты же не моя нянька. Ладно-ладно, извини. Фелисия уже здесь?

– Конечно, нет, Робби. Ей же, слава Богу, не надо красить себя черной краской с головы до ног.

– Ты прав. Я не знаю, что сегодня у меня с головой. Гиллам, будь другом, попроси кого-нибудь принести мне поесть.

– Поесть? Перед началом спектакля? Уже почти три часа. И вы только что вернулись с ленча.

– Так получилось, что мне не удалось поесть. Достань мне сэндвич. Бисквит. Чай. Все что угодно. Прошу тебя. Я умираю с голоду.

Они стояли на железной винтовой лестнице, которая вела в гримуборные ведущих актеров театра – эта штуковина была задумана как будто для того, чтобы дать главным исполнителям максимальную возможность в буквальном смысле «сломать ногу» перед выходом на сцену. Ступени были неудобными, стертыми, подверженными коррозии, спускаясь по ним, даже самые храбрые актеры и актрисы нервничали, но лестница была оригинальной и старинной, и Вейн отказывался даже думать об ее замене.

Он прошел в свою гримерную. На столе перед зеркалом были аккуратно разложены орудия его труда, освещенные ярким светом мощных ламп – тюбики грима, баночки кольдкрема, накладки, воск, клей, пудра. Он вдохнул знакомые запахи. Электрический камин вместо старого, который топился углем, горел ярко, но давал больше света, чем тепла. Вейн встал к нему поближе, и дрожа от холода, начал раздеваться. Над камином висел его любимый портрет Гаррика, которому когда-то принадлежал этот театр. Гаррик тоже играл Отелло на этой сцене, гримировался в этой же комнате, спускался по тем же железным ступеням. Были ли у него проблемы с Дездемоной? Наверное, не такие, как у меня, сказал себе Вейн.

Он разделся донага и критически осмотрел себя в зеркало – англичанин без малого сорока лет, достаточно широкоплечий, со слегка расплывшейся талией, уже не такой стройный, каким он был, когда задолго до войны играл изящных героев-любовников в нашумевших пьесах Гая Дарлинга, и не такой мускулистый, каким он был в Голливуде, где претендовал на роли мужественных мужчин, безупречно владеющих шпагой. Надо бы заняться физическими упражнениями, сказал он себе, но он знал, что вялые мускулы были характеристикой роли. Упражнения, как и грим, были орудием его труда. Если бы он играл Гамлета, он бы похудел и каждый день занимался бы фехтованием, но Отелло был пожилой человек, уже не солдат, а генерал, чьи рукопашные бои остались далеко в прошлом.

Он стоял спокойно, слегка покрывшись гусиной кожей от холода, и втирал в тело первый слой краски – густой, коричневый тон, похожий на темный молочный шоколад. Он опустил пальцы в краску и стал покрывать ею свои бедра и ягодицы. В этот момент он почему-то думал о том, что нашла Фелисия в Куике, и почему он, как самый глупый обманутый муж, ничего не заметил. Или он просто игнорировал свои подозрения? Он видел тревожные признаки, с горечью подумал он – но решил не обращать на них внимания.

Кипя от гнева, он полчаса стоял неподвижно, пока сохла краска. Что ей еще от него нужно? Разве он не достаточно доказывал ей свою любовь – ради нее выворачивая наизнанку свою карьеру? И все же она изменила ему – да к тому же с Марти Куиком! Он старался не думать о них обоих в постели и не мог. Он знал, что сейчас ему необходимо успокоиться, но чувствовал, что спокойствия он не найдет.

Следующий этап был более утомительным – Вейн вместе с Абелем, своим костюмером, должен был натереть все тело черным сапожным кремом, а потом отполировать его влажной махровой тканью, чтобы оно блестело. В таком виде он был похож на жреца какой-то варварской религии, приготовившегося к жертвоприношению. Робби был рад, что процедура наконец закончилась, и он мог надеть измазанный краской халат и выпить чаю. На его лице еще не было грима – лицом он будет заниматься в последнюю очередь, как и розовыми ладонями, а пока самая длинная и утомительная часть работы была завершена.

– Мисс Лайл у себя в гримерной? – спросил он.

Абель поднял бровь – выразительная гримаса, доведенная до совершенства множеством второстепенных ролей, которые он когда-то играл. Обычно Фелисия и Вейн приезжали в театр вместе; если его роль требовала более длительной подготовки, чем ее, она дремала у себя в гримерной или отвечала на письма.

– Боюсь, что нет.

Вейн пристально посмотрел на свое отражение. Гиллам был прав, решил он. Он действительно ужасно выглядел. Где же она, черт возьми? – недоумевал он. Глупый вопрос – она, вероятно, сейчас в постели с Марти Куиком. Или Гарри Лайл нашел ее и предупредил, что мужу все известно? Чувство вины могло вызвать у нее истерику, возможно она бродит по улицам, опять замышляя самоубийство.

– Дублерша мисс Лайл в театре? – спросил он. Бровь Абеля поднялась еще выше.

– Думаю, да, сэр, – ответил он. – Позвать ее?

– Нет. Достаточно того, что она здесь и готова играть.

В дверь раздался стук, но не приглушенный и осторожный, а сильный и уверенный. Фелисия в гневе? Он не знал, как ему вести себя в такой ситуации. Показать, что тоже злится? Но как подействует его гнев на ее игру сегодня? Он был похож на генерала, делающего последние приготовления к битве – как сам Отелло, подумал он. Он был уверен в собственной способности сыграть свою роль, что бы ни происходило в его жизни – именно это Фелисия, без сомнения, и ненавидела в нем, – но относительно ее у него такой уверенности не было, особенно после Сан-Франциско. Однако если она здесь, он должен с ней встретиться.

– Входи! – крикнул он и, обернувшись, обнаружил, что это была вовсе не Фелисия.

С кислой улыбкой на бледном лице на пороге стоял сэр Герберт Тарпон и усиленно изображал завзятого театрала, привыкшего бывать за кулисами, несмотря на свой хомбург[137] государственного служащего, брюки в полоску, черный пиджак и жесткий белый воротничок, который, казалось, врезался ему в шею.

– Надеюсь, я не помешал, – сказал он.

– Честно сказать, – произнес Вейн, – сейчас не самое лучшее время для визита, старина. Может быть, позднее, после спектакля…

Тарпон наклонил голову, показывая, что он понимает артистическую натуру и уважает ее.

– При других обстоятельствах я бы не стал являться столь неожиданно, – вкрадчивым тоном произнес он, – но мы с леди Тарпон ехали мимо, чтобы пообедать перед спектаклем, а у меня есть новость, которую, я думаю, вам будет приятно услышать. Думаю, я принес хорошее известие: вы можете рассчитывать увидеть свое имя в следующем списке награжденных.

Вейн не знал, что сказать. Вчера эта новость стала бы причиной радости – это, конечно, не было для него неожиданностью, но тем не менее он должен был стать самым молодым в истории театра обладателем рыцарского звания и первым в этом десятилетии! Но сейчас он не чувствовал ничего, кроме острого желания выпроводить Тарпона из гримерной и заняться своим лицом.

– Спасибо, – сказал он. – Я просто лишился дара речи. А теперь, если позволите…

– Конечно, конечно. – Тарпон наклонил голову, будто предлагая полюбоваться собственной лысиной. – Я только хотел сказать, как я рад за вас и, конечно, за леди Вейн, которой мисс Лайл скоро станет.

– Это большая честь для меня… для нас.

– Вот именно, – сказал сэр Герберт выпрямившись. Сейчас выражение его лица было строгим, как у школьного учителя, приготовившегося после похвалы сделать ученику внушение. – Одно маленькое предостережение, мой дорогой друг – я обязан об этом сказать. Как вы понимаете, награждение всегда зависит от определенных условий. Если вы сбежите с какой-нибудь барменшей, – он рассмеялся, излучая наигранную сердечность, – или произойдет что-то такое, что при дворе сочтут скандальным – о, я знаю, что ничего такого не случится! – боюсь, что ваше имя будет исключено из списка. – Тарпон покраснел. – Вы понимаете – я обязан был об этом предупредить. Мне не стоит говорить вам, что я считаю такое предупреждение излишним для вас и очаровательной мисс Лайл – или леди Вейн, как мы скоро будем ее называть.

Вейн мрачно кивнул.

– Я все понимаю. Спасибо, что сделали это столь тактично.

Тарпон направился к двери.

– Между прочим, – шепнул он, открывая дверь, – сегодня в зале будут члены королевской семьи. – Он подмигнул. – Кто предостережен, тот вооружен, не так ли?

Вейн кивнул, будто его это не волновало, но как только дверь за Тарпоном закрылась, открыл ящик своего стола. Он никогда не пил перед спектаклем, но при таких обстоятельствах, решил он, выпить было просто необходимо. Он налил приличную порцию виски себе в чай и залпом проглотил, надеясь, что это его успокоит.

Но это не помогло.

– Она здесь?

Вейн стоял на лестнице, вытянув руки, чтобы не испачкать гримом свой бархатный костюм. Он потратил месяцы на то, чтобы превратиться в чернокожего человека поразительной силы и достоинства, а сейчас в день премьеры у дверей своей собственной гримерной кричал как истеричная торговка рыбой. Внизу появился Тоби Иден в парике злодея Яго и, приложив палец к губам, стал нехотя подниматься к нему.

– Тише, старина, – прошептал он. – Эта чертова публика услышит.

– Мне наплевать. Фелисия здесь?

– Конечно. Она приехала поздно, запыхавшаяся, но сияющая, как всегда.

– Я спрашивал о ней больше часа назад.

– Она предупредила, чтобы ее не беспокоили. Мой дорогой Робби, успокойся. Фелисии не впервой играть трудные роли. – Он придвинулся ближе, и на его лице появилось озадаченное выражение. – Уж не виски ли я чувствую? – спросил он.

– Я добавил немного в чай.

– Ты? Я никогда не замечал, чтобы ты принимал хоть каплю перед спектаклем.

– Но тебе же это идет на пользу.

– Ну да, но если у тебя нет привычки… – Тоби закатил глаза. – Берегись, – предупредил он.

– Чего?

– По-первых, ступеней. Потом себя. Как ты себя чувствуешь?

– Великолепно.

– О Боже! – Тоби закрыл глаза, предчувствуя, что надвигается нечто ужасное.

Вейн слышал гул зрительного зала, где публика занимала свои места. Он оставался совершенно безучастным – он не чувствовал страха, но почему-то не мог вспомнить того Отелло, которого он столько времени репетировал. Ему непременно надо было поговорить с Фелисией, но она заперлась у себя в гримерной. Вейн цеплялся за поручни лестницы, как капитан, готовый пойти на дно вместе со своим кораблем, а Тоби, положив руку ему на плечо, пристально глядел на него.

– У тебя походка короля Лира, – с беспокойством прошептал он. – Ты шаркаешь ногами как старик. Возьми себя в руки, старина. Отелло же крепкий парень, вспомни?

– Все будет в порядке.

– Надеюсь. – Иден придвинулся ближе. – Послушай моего совета. Перестань переживать из-за Лисии. Подумай о себе. А то придется вызывать твоего дублера, а не ее.

Вейн отмахнулся от него и на минуту прислонился к старинной каменной стене, закрыв глаза, стараясь забыть о Фелисии и сосредоточиться на пьесе. Но он не имел ни малейшего представления, как он будет играть с ней в течение двух часов.

– «Опутанный красоткой. Бабий хвост…», – вспомнил он слова Яго и почти рассмеялся, настолько точно они характеризовали его самого.

Бессмысленно ждать, пока она спустится, понял он. Она останется у себя в гримерной до последнего момента, а его выход раньше, чем у нее.

Они встретятся только на сцене.

Я не могу встретиться с ним, твердила себе Фелисия за закрытой дверью своей гримерной.

Но ей придется это сделать и скоро, несмотря на стыд, чувство вины и страха, терзавшие ее.

У нее ужасно болела голова. В этот день она отчаянно пыталась разыскать Марти Куика, но все напрасно. Он только формально был приквартирован к главному штабу, поэтому у него не было ни своего кабинета, где она могла бы найти его, ни секретаря, который знал бы о его местонахождении. На ее звонок в американское посольство на Гросвенор-сквер ответил мужчина с каким-то странным акцентом и наотрез отказался признать, что когда-либо слышал о полковнике Куике. Она должна была увидеть Куика, но он растворился в военной машине, наверняка намеренно. Он прячется от нее? Очень возможно, но она все равно как-то должна помешать ему шантажировать Робби. Она не могла допустить, чтобы он разрушил карьеру Вейна.

Фелисия упорно игнорировала настойчивый стук в дверь, пока гримировалась и одевалась – она не могла встретиться с Робби, – но потом поняла, что стук был другой, сдержанный, но решительный, сигнал, а не отчаянный призыв.

– Пять минут, – раздался чей-то голос. Она ответила: «Спасибо» и повернулась к зеркалу. Она отпустила свою костюмершу – ей хотелось остаться одной. Фелисия посмотрела на свое отражение. Для роли Дездемоны она распустила волосы по плечам, использовала простой грим и надела бархатное платье с глубоким вырезом и тугим корсажем, чтобы подчеркнуть свою тонкую талию и выглядеть моложе. В конце концов Дездемона была не намного старше Джульетты.

Немногие тридцатипятилетние женщины могли бы сойти за семнадцатилетних даже на сцене, сказала она себе. Конечно, стоило приглядеться к лицу, как глаза выдали бы ее возраст. Можно было сохранить хорошую фигуру, поднять грудь, загримировать шею, но эти глаза видели в жизни гораздо больше, чем глаза молодой женщины, и там, где должна была быть надежда и радость, был только страх.

Ну, слава Богу, в театре не было такой вещи, как крупный план. Она встала и пошла к двери. Ее костюмерша, которая ждала в коридоре, начала хлопотать вокруг нее, поправлять складки костюма, стряхивать лишнюю пудру, настойчиво советовать ей расслабиться.

– Мистер Роберт уже на сцене, – сказала она Фелисии. – В хорошем голосе, насколько я могу слышать. У него такая удачная первая сцена.

– В каком он настроении?

– Ну, кажется, он немного расстроен, бедняга. Не похож на себя. Все время спрашивал о вас, дорогая. Я даже не решилась сообщить ему известие.

– Какое известие?

– О Боже, я не уверена, что мне следует и вам говорить об этом. Это о его друге, понимаете… и вашем тоже. Об американском комике Рэнди Бруксе.

– Ну, говори, в чем дело?

– Он погиб, душечка моя. Сбит в бомбардировщике над Германией вчера. Какая жалость, верно? Посылать талантливого молодого человека на смерть, когда мир полон людей, о которых никто не стал бы жалеть.

Усилием воли заставляя себя не думать о смерти Рэнди, Фелисия стояла за сценой, прислушиваясь к прекрасному голосу, не заглушаемому даже декорациями, который был такой важной частью ее счастья…

«…Я ей своим бесстрашьем полюбился,

Она же мне – сочувствием своим».

Последовала такая долгая пауза, на которую решился бы не всякий актер. У нее по спине побежали мурашки, хотя она слышала эту сцену десятки раз; его голос заполнял собой театр – от кулис до самых дальних рядов балкона – такой мощный в этот момент, что публика не просто замолчала, а даже перестала, казалось, дышать… «…так… – еще одна пауза, теперь короче, готовящая зрителей к следующей величественной фразе… – колдовал я…» У нее так учащенно билось сердце, что ей казалось, оно могло в любой момент остановиться. Появился Тоби; пот струился по его пухлому лицу, на котором было удовлетворенное выражение актера, знающего, что он полностью выложился в своей сцене.

– Слушай, они сегодня полны внимания, – шепнул он Фелисии. – Хорошая аудитория – ни одного лишнего звука в зале. Когда Робби вышел в своем черном гриме, можно было услышать, как муха пролетит! Ты в порядке?

Она кивнула.

– В полном.

– Прекрасно. – Тоби наклонился ниже. Фелисия почувствовала запах пота, грима, слабый аромат трубочного табака и джина, успокаивающие своей привычностью. Она ощутила необычное спокойствие – здесь была ее семья, это был ее дом, эта сцена была равнозначна ее супружеской постели. Именно здесь были люди, которые верили ей и любили ее: не Гарри Лайл, который просто безжалостно воспользовался ее молодостью, не Марти Куик, в котором не было ни капли любви в ней, не Чарльз, который был не способен понять ее чувства, даже не бедняжка Порция, которая никогда не стала бы слушать человека, способного держать в напряжении полторы тысячи зрителей, заставляя их забыть о самих себе и своих проблемах…

– Это очень важный спектакль, – продолжал Тоби Иден. – Это секрет, дорогая, но эта надутая старая свинья Тарпон сказал Робби, что сегодня в зале присутствует кто-то из королевской семьи. Если все пройдет хорошо, ты оглянуться не успеешь, как станешь леди Вейн.

Помощник режиссера сделал ей знак. Она почувствовала, как Тоби дотронулся до ее руки. Она видела, как зашевелились его губы, когда он пожелал ей удачи, но она ничего не слышала, шагнув на край сцены и набрав в легкие воздух как ныряльщик перед прыжком в воду.

В какой-то момент, до того, как публика увидела ее, она успела окинуть взглядом зал ряд за рядом. Помощник режиссера кивнул ей, но она не обратила внимания на его сигнал – он ей был не нужен так же, как Робби. Даже не осознавая, что она делает, Фелисия вышла на ярко освещенную сцену, не слыша, казалось, оглушительных аплодисментов, раздавшихся в зале. Ее глаза были прикованы к Робби…

Сегодня она не могла его подвести.

Никогда прежде на сцене Фелисия не испытывала ничего подобного. Напряжение между ней и Робби было столь велико, что она совершенно не замечала его грим. Он не играл ревность, подозрительность, нарастающий гнев – он по-настоящему чувствовал все это, так же как она, почти бессознательно, умоляла его, убеждала его в своей верности, если не в любви.

Она ощущала его гнев, как можно ощущать ветер или волны на морском берегу; вероятно, впервые в жизни она осознанно не играла роль, а просто была Дездемоной – будто никогда прежде не была никем другим. Это было пьянящее ощущение; оно совершенно ошеломило ее. В первый раз Фелисия поняла, что чувствовал Робби, играя Ричарда, и захотела поделиться своими ощущениями с ним. Но во время антрактов он был слишком утомлен и зол на нее, хотя и ничего не говорил.

Мог ли он узнать о ней и Марти? – подумала она. Но откуда? Все, что ей удалось из него вытянуть, было обещание поговорить с ней позднее, которое в устах Робби могло означать надвигающуюся грозу – а пока ему надо было переодеться и отдохнуть, как, впрочем, и ей тоже. Спектакль, как и боевые действия, предполагал определенную дисциплину, и ее нельзя было нарушать.

Фелисия ушла в свою гримерную, Робби – в свою, и они не видели друг друга до тех пор, пока вновь не оказались на сцене; на этот раз Робби казался даже более разгневанным, чем раньше. Если бы речь шла о ком-то другом, она могла бы приписать его гнев действию алкоголя, и ей даже показалось, что она почувствовала запах виски – но это было слишком невероятно, и она отбросила эту мысль.

К следующему антракту они оба были в изнеможении. Фелисия взяла зажженную сигарету у одного из рабочих сцены и попыталась поговорить с Робби, пока он не ушел к себе в гримерную – но как на зло на лестнице появился Тоби Иден, попыхивающий своей трубкой, и выбрал именно этот момент, чтобы сообщить ему о смерти Рэнди Брукса.

Фелисия видела, как Робби схватился за поручни лестницы, будто боялся упасть. Она протянула руку и дотронулась до его руки, как бы стараясь сказать, что она понимает его чувства, но он просто посмотрел на нее как на совершенно чужого человека и стал медленно подниматься наверх. Она хотела крикнуть, что это не ее вина, Что она разделяет его горе, но ее костюмерша уже подавала ей отчаянные знаки, что пора переодеваться.

Самое худшее было еще впереди, и яростная игра Робби вызвала в ней еще больший страх. Сейчас в течение получаса она должна была терпеть его обвинения в измене, в предательстве, должна была стоять рядом с ним, пылающим гневом, как дерзкий путешественник осмелившийся заглянуть в кратер вулкана. Робби больше не играл – его собственные чувства, не поддающиеся контролю, сливались с ролью.

Она явственно ощущала его гнев – холодный резкий запах, который поднимался над запахом пота и театрального грима, и по установившейся в зале напряженной тишине понимала, что ее игра была такой же подлинной, как и его, что ее страх был искренним. Она посмотрела ему в лицо, не замечая ни утолщенного носа и губ, ни черной кожи, ни курчавого седого парика, видя только его глаза – темно-синие, с золотыми искорками, безумные от горя и ярости, глаза жестокого незнакомца – глаза, внезапно в ужасе подумала она, глаза смерти…

Она, как могла, старалась держать себя в руках, но продолжала дрожать как лист, ее голос срывался, по телу струился пот – это у нее, которая никогда не потела даже под самыми сильными софитами!

Момент, которого она боялась, настал – момент, когда он взял подушку, чтобы задушить ее.

Даже при обычных обстоятельствах эта сцена безумно пугала ее, но сегодня она была на грани обморока, уверенная, что его руки со всей силы прижмут подушку к ее лицу, и она задохнется. Глаза Робби, казалось, стали совершенно безжизненными, такими же черными и сверкающими, как его кожа, в резком свете огней рампы.

Она узнала его слова даже не слыша их:

«Если у тебя

Есть неотмоленное преступленье,

Молись скорей…»

Она похолодела, когда он прижал подушку к ее лицу. Он резко толкнул ее на кровать, придерживая ее коленом, и, отчаянно хватая ртом воздух, Фелисия со всей ясностью поняла, что он собирается убить ее сейчас, здесь, на сцене в присутствии полутора тысяч зрителей.

В легких у нее не осталось воздуха. Грудь пронзила острая боль. Она увидела яркие цветные искры перед глазами. В ушах появился гул, будто она тонула в воде. Ее охватил такой ужас, с которым она была не в силах справиться.

Она начала вырываться, брыкаться, оттолкнула Робби, который от неожиданности отпрянул и растерянно выронил подушку. Потом даже не осознавая, что она делает, и не понимая, откуда у нее взялись силы, она испустила вопль, эхом зазвеневший в зале, который никто из присутствующих не принял бы за элемент спектакля, и закрыв лицо руками, убежала со сцены.

Она не остановилась, пока не оказалась на улице, прямо в театральном костюме, продолжая слышать у себя за спиной его голос…

«За эту ложь ее сожгут в геенне.

Ее убийца я».

Сцена двадцатая

Продолжая дрожать от страха, Фелисия стояла молча в своей собственной гостиной, будто никогда не бывала здесь прежде. Наконец молодой человек рядом с ней нарушил молчание.

– Если бы это все было моим, я бы остался здесь навсегда, – с трепетом в голосе прошептал он.

– Ну, это не твое. А я не могу здесь оставаться.

Судьба снова свела ее с Билли Довом, который, как обычно, стоял на своем привычном месте у отеля «Ритц». На этот раз, увидев Фелисию в костюме Дездемоны, он узнал ее – и понял, в каком она была состоянии.

Он нашел для нее такси и помог добраться домой, но она не могла оставаться в своем доме – она поняла это сразу, лишь только открыла дверь. Она опозорила Робби и погубила свою карьеру, точно так же, как и его. На утро весь Лондон будет говорить, что она сумасшедшая; вероятно, она действительно такая.

Какая ирония судьбы, думала она – ее дважды выручил молодой человек, который был и, возможно, продолжает оставаться, любовником ее мужа. Это уже не имело для нее значения. Самое главное было то, что ей нужно было время, и чем дольше она задерживалась в доме, тем меньше его у нее оставалось. В любой момент Робби мог начать разыскивать ее. Она не могла встретиться с ним до тех пор, пока все не уладит. Она погубила карьеру Робби. Но по крайней мере она могла помешать Марти разрушить его жизнь.

– Билли, – сказала она, – мне надо исчезнуть отсюда. Я не могу поехать в гостиницу. Об этом завтра же напишут во всех газетах. Может быть, у тебя есть место, где бы я могла остаться?

Он растерянно посмотрел на нее.

– Остаться? Вы?

– Мне надо все обдумать. Ты знаешь моего мужа, не так ли?

Билли кивнул. Фелисия вспомнила о фотографии, которую она взяла в столе Марти Куика. Да, подумала она, ты хорошо его знаешь.

– Мы поссорились, – объяснила она. – Я не хочу находиться здесь, когда он вернется домой.

Он медлил.

– Я заплачу тебе. Он покраснел.

– Дело не в этом. Это не совсем… подходящее место… для вас.

– Ничего страшного. – Она порылась в ящике стола, нашла деньги и не считая передала их Билли.

Он широко открыл глаза от удивления и пожал плечами.

– Как скажете, мисс Лайл. Но потом не говорите, что я не предупреждал вас.

– Подожди. – Она побежала в спальню, сбросила костюм Дездемоны и надела платье. Она повязала голову шарфом, застегнула плащ, потом побросала в свою кожаную сумку все, что ей было необходимо – снотворное, без которого она не могла обойтись, сигареты, деньги, сколько смогла найти. По дороге в гостиную она задержалась у письменного стола и достала еще одну вещь.

Фелисия взглянула на часы. Робби будет здесь с минуты на минуту. Он не должен ее найти до того, пока она не сделает то, что должна сделать – ради него.

– Какой у тебя адрес? – спросила она Билли и быстро записала его в блокноте, лежавшем у телефона.

Потом она позвонила в «Клариджез» и попросила полковника Куика.

– Он просил его не беспокоить, – ответила телефонистка.

– Это Фелисия Лайл. Соедините меня с ним немедленно!

Последовала секундная пауза. Даже здесь в Лондоне магия голливудской звезды сработала.

– Слушаюсь, мисс, – вежливо ответила телефонистка.

– Да? – недовольным голосом рявкнул Куик.

– Это Фелисия.

– Я догадался. Ты убежала от меня в тот день. В чем дело? – У него был сонный голос, как будто она его разбудила.

– Я пыталась разыскать тебя.

– Меня не было в городе.

– Боевое задание, без сомнения? С твоим очаровательным шофером?

– Отвяжись, Лисия. Мы с тобой не женаты. Если хочешь знать, я ездил забрать вещи Рэнди, чтобы отправить их домой Натали. Ты слышала?

– Слышала.

– Его награждают медалью.

– Уверена, Натали будет счастлива. Мне надо тебя увидеть.

– Сейчас? – Внезапно он насторожился.

– Сейчас.

– Слушай, я думал, сегодня премьера «Отелло». Что случилось?

– Марти, я должна увидеть тебя. – Она помедлила, потом добавила: – Я не допущу, чтобы это сошло тебе с рук.

– О чем ты говоришь?

– Я тебя предупреждаю! Когда я расскажу людям о том, что ты собирался сделать, никто не подаст тебе руки, ни в Голливуде, ни здесь, ни где бы то ни было.

Последовало молчание. Она живо представила себе, как он, прищурив свои черные глаза, лежит в постели, напряженно обдумывая все варианты.

– Я приеду, – наконец сказал он. – Куда?

– Шепардз-Гарден, 22, последний этаж.

– Где это, черт побери?

– Прикажи своей маленькой подружке выяснить это.

Фелисия повесила трубку.

Нищета этого района оказалась более ужасной, чем Фелисия могла себе представить. На узких улочках проститутки деловито обслуживали солдат, а на каждом углу торчали подозрительные личности, предлагавшие зайти в питейные заведения, открытые в столь поздний час. Улицы были настолько темными, что люди выглядели как тени, и только случайно встреченное ярко накрашенное лицо или огонек сигареты говорили о том, что они все-таки живые.

Лондон восемнадцатого века сохранился здесь во всех своих ужасных проявлениях. Запах гнилых овощей, сточных канав, дешевых духов и пива пропитывал все вокруг.

Фелисия дала Билли деньги и велела заплатить за такси, потом последовала за ним по вымощенному булыжником переулку, где почти в каждой подворотне стояла какая-нибудь женщина и шептала в темноту непристойные слова.

Дом Билли был узким зданием, которому не пошли на пользу четыре года непрерывных немецких бомбежек. Он безобразно покосился, окна оказались на разных уровнях, верхние этажи нависли над улицей настолько, что почти касались дома напротив, штукатурка осыпалась со старых, прогнивших перекрытий. В дверях почти неразличимо вырисовывался силуэт женщины, только огонек ее зажженной сигареты говорил о ее присутствии на темной улице. Фелисия почувствовала запах дешевых духов, который был не способен заглушить дух немытого тела, сигаретного дыма и пудры, и отпрянула.

– Это ты что ли, Билли? – спросила женщина, затягиваясь сигаретой. Фелисия решила, что она – старая, но слабый огонек осветил ее лицо, и она увидела, что это была молодая девушка.

– Это я.

– Ты? Да с женщиной? Ой, сейчас умру от смеха.

– Она моя приятельница, Ви.

– Приятельница? Подруга? У тебя?

Билли протиснулся мимо нее в дом. Фелисия последовала за ним по скрипучей слабо освещенной лестнице наверх. Дом был полон звуков – стонов, криков, скрипа пружин на кроватях, проклятий. Фелисии казалось, что он давит на нее, будто ее похоронили заживо. Чем выше они поднимались, тем уже становились ступени, пока окончательно не превратились в подобие плохо сколоченной, крутой, шаткой стремянки. На самом верху была дверь, покрытая столетними слоями краски и копоти, которую Билли открыл древним, заржавленным ключом.

– Вот мы и дома, – радостно сказал он.

Свисавшая с потолка лампочка освещала странной формы чердачную комнату с низким потолком, которая могла бы быть монашеской кельей: с белыми стенами, крошечным окном и бедной обстановкой – узкой кроватью, комодом и двумя потертыми креслами. Пол был покрыт линолеумом; единственным украшением комнаты служили фотографии киноактеров, вырванные из журналов и газет и группками пришпиленные к стене, будто для того, чтобы закрыть трещины и дыры.

Тусклого света было явно недостаточно, чтобы рассмотреть их, но Фелисии показалось, что она узнала Марка Стронга, Рэнди Брукса – который, кажется, был одним из любимых актеров Билли – и самого Робби в одной из его голливудских ролей. Занимался ли Робби с Билли любовью на этой самой кровати? Она отказывалась думать об этом. Она приняла решение. Она решила рассчитаться с прошлым – за него, может быть, за них обоих – все остальное не имело значения. Она заметила несколько своих фотографий. Билли явно был преданным поклонником.

Фелисия села на кровать. Кровать была по-солдатски аккуратно заправлена; грубое, местами заштопанное постельное белье было удивительно чистым, одеяло тщательно расправлено.

– Меня это устраивает, – сказала она.

– Туалет этажом ниже.

– Туалет мне не понадобится.

– Камин здесь газовый. Нужно опустить шиллинг. Я включу его для вас. – Он сунул монету в счетчик и зажег спичку. Небольшая газовая горелка засветилась синим светом.

– Билли, – сказала Фелисия, – мне нужно кое с кем встретиться здесь. Я знаю, что это твоя комната, но не мог бы ты оставить меня одну на несколько часов?

Он с беспокойством посмотрел на нее.

– Вы уверены, что вам это нужно? Она кивнула.

– Абсолютно уверена.

Когда она покончит с Марти, она без проблем купит молчание Билли. Она махнула ему на прощание рукой и закурила сигарету, бросив спичку в баночку из-под варенья, которая служила Билли пепельницей.

Она по-прежнему неподвижно сидела на кровати, когда почти полчаса спустя раздался стук в дверь.

Она не подняла головы.

– Ты, кажется, не спешил, – сказала она.

– Ничего подобного. Просто эту лачугу нелегко найти. – Он огляделся и покачал головой. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Исправляю то, что ты сделал, Марти. Исправляю то, что сделала я.

Куик стоял, засунув руки в карманы своего светлого неуставного плаща и сдвинув на затылок фуражку; на шее у него был шелковый шарф, и неизменная сигара в зубах. Он был красив, доволен собой и явно настроен обратить все в шутку.

– Похоже на декорацию к «Стелле Даллас»,[138] – сказал он. – Робби знает, что ты здесь?

– Нет. Я полагаю, твой маленький милый шофер остался внизу вместе с другими шлюхами?

Он покачал головой.

– Я решил приехать один. Взял такси. Есть некоторые вещи, о которых Амелии лучше не знать. Похоже, что это как раз тот случай. – Он снял плащ, положил его на кровать, сверху на него свой шарф и сел рядом с Фелисией. Она почувствовала знакомый запах его лосьона. Он вынул из кармана фляжку, открыл ее и налил Фелисии виски. Она с удовольствием выпила.

– Так в чем же дело? – спросил он.

– Я знаю, кто такой Билли Дов, – ответила она.

Куик. удивленно посмотрел на нее.

– Кто?

– Молодой человек, которому ты заплатил сто фунтов.

– И что же? – Он пожал плечами, будто это не имело никакого значения.

– Я видела фотографию, которую ты сделал у дверей паба.

– Хорошо. – Теперь он был явно озадачен и старался понять, к чему все это могло привести.

– Я не допущу, чтобы этот шантаж сошел тебе с рук, – сказала она.

– Шантаж? Тебе-то что? – Он налил себе виски и положил сигару в пепельницу. – Послушай, – сказал он, – я не понимаю, зачем ты забралась в эти трущобы. Если хочешь поговорить, пойдем куда-нибудь, где можно это сделать спокойно.

– Мы можем поговорить и здесь.

Куик обнял ее за плечи; лицо его выражало раздражение.

– В чем дело, Лисия? Что это за разговоры о шантаже? Что я играю не по правилам? Я всегда играю не по правилам. Теперь ведь это не имеет значения, верно? Все кончено. Что сделано, то сделано.

– Все можно изменить. Необходимо изменить. Теперь он был искренне удивлен.

– Не понимаю, каким образом. Я хочу сказать, уже слишком поздно… – Он наклонился, прижал ее к себе и поцеловал. – Мне жаль, что так получилось, но ко мне это не имеет отношения. Я не заставлял его лезть в этот чертов самолет…

Фелисия не слушала его. Она дрожала, но не от страха, а от гнева на свою собственную слабость. Она чувствовала, как его рука медленно скользит ей под юбку.

Она отстранилась, пытаясь взять себя в руки: она со страхом размышляла о безумии того, что собиралась сделать, и одновременно хладнокровно планировала, как это осуществить. Ее пугали последствия – скандал, позор, наказание, – но если это был единственный путь спасти Робби, то она была готова его пройти.

Шекспировские женщины, говорила она себе, не медлили, чтобы завершить начатое. Клеопатра, Джульетта, леди Макбет – они понимали благородные жесты, великие жертвы. Она точно знала, что ей делать – и все же ощущала, как груз отвращения и сомнения сдерживал ее.

Комната была слишком мала, чтобы она могла отодвинуться от Марти и быть от него подальше.

На нее давило его присутствие, его голос, его нарастающий гнев.

– Я с тобой говорю, – раздраженно произнес Марти, его гнев вырвался наконец наружу. Он схватил ее за руку и потянул к себе.

Она не сопротивлялась – обмякла в его руках. Он прижался губами к ее губам, стараясь при этом свободной рукой обнять ее за талию.

– Черт, – пробормотал он, – зачем ты затащила меня сюда? Эта кровать слишком узкая…

Фелисия попыталась оттолкнуть его, но он только рассмеялся.

– Не разыгрывай со мной недотрогу, Лисия, – сказал он. – Я же прекрасно тебя знаю.

«Ты совсем меня не знаешь, – сказала она про себя. – Даже я сама себя не знаю, как выяснилось». Ее сумка лежала рядом с ней на кровати, стоило только протянуть руку. Огромным усилием воли она все-таки сунула в нее руку и тут же почувствовала, как ее ладонь начала гореть, будто она схватилась за что-то раскаленное; потом, словно пытаясь прекратить это невыносимое жжение, она резко согнула руку и закрыла глаза.

Она почувствовала острую боль от запястья до самого плеча. На мгновение ей показалось, что она вывихнула руку, но это чувство прошло, оставив после себя ощущение онемения, словно рука стала безжизненной.

Сначала Марти не сдвинулся с места и не издал ни звука. Он прижимался к ней, всем телом придавив ее к кровати, но потом внезапно начал оседать, его мышцы ослабли, будто он задремал.

Он слабо тряхнул головой и опустился на колени. В его глазах, в первый раз за все время, что она его знала, отразилось не просто удивление, а нечто похожее на изумление. Сейчас в них не было безжалостности – это были темные, полные слез глаза обиженного ребенка.

– Боже! – произнес он. – Что это было? – Правой рукой он ощупал свою спину и то, что он там обнаружил, заставило его широко открыть глаза от растерянности и страха. – Ты сумасшедшая сука! – закричал он – или попытался закричать, потому что его голос был слабым и искаженным, будто доносился из-под воды.

Фелисия не меньше, чем он, была поражена видом кинжала, торчавшего у него из спины.

Марти сделал попытку подняться; его рука тянулась к кинжалу, но он не мог заставить свои мышцы слушаться и лишь с глухим, сдавленным стоном неловко упал на бок.

Он с трудом потянулся к ней, то ли чтобы ухватиться за нее, то ли чтобы наказать ее, Фелисия не могла сказать. Она отодвинулась от него на самый край кровати, подальше от чего-то теплого и липкого, что она ощущала на своей коже, и осталась сидеть там, поджав под себя ноги, недосягаемая для него. В комнате не было холодно, но она не могла унять дрожь.

– Помоги мне, – сказал Марти голосом тонким и слабым как у ребенка. Он по-настоящему умолял ее.

Она покачала головой. Она не могла помочь ему, не могла помочь себе. Она сидела, замерев на месте, будто находилась на крошечном островке, где мог поместиться только один человек, а за его пределами лежали все опасности бездны и мрака.

– Доктора. Пожалуйста.

Она не сдвинулась с места, чтобы помочь ему – не смогла.

Теперь он по-настоящему плакал, слезы струились по его свежевыбритым щекам – должно быть, он побрился перед тем, как ехать сюда.

– За что? – спросил он. – Что, черт возьми, я тебе сделал?

У нее не было сил говорить.

– Это не за меня, – с трудом выдавила она. – Это за Робби.

– За Робби? – Марти тяжело дышал, ему не хватало воздуха. Он закашлялся тяжелым влажным кашлем, и струйка крови потекла у него по подбородку. – Почему? Я никогда не трогал Робби.

– Снимки, Марти – Робби и Билли Дов. Я видела один. И я слышала, что ты говорил в «Клариджез». Ты шантажировал его.

Марти опять закашлялся, на этот раз звук был таким, какого ей в жизни не приходилось слышать. В его глазах стоял ужас и недоумение.

– Рэнди, не Робби! Это был Рэнди с Билли Довом…

С минуту он лежал молча, а она молилась, чтобы он больше не кашлял – потом он рассмеялся веселым смехом, как от удачной шутки.

– Ты совершила большую ошибку, Лисия, – со смехом произнес он. – Большую, большую ошибку. – Теперь его дыхание стало прерывистым, словно усилия, которые он на него затрачивал, лишали его последних сил. – Я тоже… сделал… большую ошибку, – срывающимся голосом сказал он, все еще пытаясь смеяться. – Век живи – век учись, верно, Лисия? А теперь помоги мне. Пожалуйста!

Она не слышала его. Сейчас она могла думать лишь о том, что все это она, оказывается, совершила ради погибшего Рэнди Брукса. Она в ужасе закрыла глаза руками, внезапно вспомнив, что в последний раз, когда она видела Рэнди на своей собственной свадьбе, он был одет точно как Робби, и как она злилась на него – всегда злилась…

Она открыла глаза и посмотрела на Марти, будто видела его впервые в жизни. Она убила его и погубила свою жизнь – и все напрасно. Она пожертвовала собой ради Робби, но принесла ему только вред – потому что теперь будет суд, и разразится грандиозный скандал.

Глаза Марти, как глаза раненого животного, были устремлены на нее, но она не могла ничего для него сделать, даже ничего сказать, что могло бы изменить ситуацию. Шекспировский кинжал торчал у него из спины, все шесть дюймов лезвия были погружены в его тело. Марти слабо держался за рукоятку, но у него не было сил, чтобы вытащить его, к тому же Фелисия знала, что этого делать нельзя. Ее отец предупреждал ее никогда не вытаскивать нож или копье, если оно глубоко ушло в рану. «Оставь его на месте, и тогда еще останется шанс, – говорил он, будто это был самый жизненно важный совет для двенадцатилетней девочки. – Стоит вытащить его, и наступит смерть. Наверняка».

Марти наконец сумел крепче сжать пальцы вокруг рукоятки кинжала и теперь раскачивал его.

– Рэнди, не Робби, – повторил он, и розовая пена выступила у него на губах. Потом он напористо приказал: – Вытащи это!

Фелисия знала, что должна остановить его, но прежде чем успела это сделать, он собрал последние силы и почти вытащил клинок из раны.

– О Боже! – вскрикнул он, и все его тело содрогнулось от боли. Он закрыл глаза. Когда мгновение спустя они непроизвольно открылись, Фелисия увидела в них признак смерти. Ее отец был прав.

Она продолжала тихо сидеть на краешке кровати, пока кровь из раны сочилась на пол, образуя большое пятно. Она была в состоянии лишь размышлять о том, что подумает Робби, когда увидит все это. Догадается ли, что она совершила ошибку? Поймет ли он когда-нибудь, что она сделала ради него, что это тоже было проявлением любви?

У нее не было сил встать, найти бумагу и написать записку, к тому же она всю жизнь ненавидела объяснения. «Никогда не извиняйся, никогда ничего не объясняй» – это могло быть девизом ее жизни. И посмотрите, с горечью подумала она, куда это ее привело…

Она достала из сумки пузырек с таблетками. Ее «день угас», подумала она, – и «сумрак зовет»[139] ее.

И тут наконец она заплакала.

Всю жизнь играя шекспировские роли, Робби должен был привыкнуть к кровавым сценам насилия и смерти, но то, что он увидел, заставило его содрогнуться.

Он приехал быстро, насколько смог, но все-таки со значительным опозданием. В отчаянных поисках Фелисии он сначала отправился в «Клариджез» к Марти, потом искал Гарри Лайла в его клубе, где узнал, что тот уже уехал к себе в провинцию. Не застав ни того, ни другого, он поехал домой, надеясь, что Фелисия уже вернулась. И только тогда, спустя почти два часа, он увидел в блокноте у телефона в гостиной поспешно нацарапанный адрес. Он не представлял себе, ни что она могла делать по этому чужому адресу, ни кто такой Билли Дов, но сейчас ему не было нужды спрашивать, что произошло здесь. Было совершенно ясно, что Куик был мертв.

Убит шекспировским кинжалом. Как ему справиться с этим ужасом? Он заставил себя посмотреть на Фелисию.

– Все будет хорошо, дорогая, – сказал он как можно увереннее, но она не реагировала. Она лежала на кровати, ее глаза были закрыты, дыхание неглубокое и неровное. На комоде рядом с ней лежал пустой пузырек из-под таблеток и фляжка Куика.

Барбитураты и виски, сказал он себе – но сколько она приняла и когда? В Сан-Франциско они нашли ее почти сразу, до того, как таблетки начали по-настоящему действовать. Тогда Куик первый заподозрил неладное и вышиб плечом запертую дверь спальни. Как он любил руководить всем, этот Марти…

Почему Фелисия это сделала? – недоумевал Робби. Ссора любовников? Он мог представить себе, что она совершила убийство в порыве страсти – отлично мог это представить! – но почему здесь? Эта убогая комнатка вряд ли могла служить «любовным гнездышком» для Фелисии, не говоря уже о Марти; и среди этой скудной остановки не было вещей, принадлежавших хотя бы одному из них.

Неужели она хладнокровно задумала убить Марти? Намеренно заманила его сюда? Это, пожалуй, объясняло многое из того, что было ему непонятно – она вряд ли могла осуществить задуманное в «Клариджез» или в своем собственном доме. Ей хватило хитрости все предусмотреть, подумал он, но хватило ли ей мужества? Он посмотрел на тело Марти и поежился. Определенно хватило.

Фелисия сделала это ради него? Такая вероятность была, и более реальная, чем любовная ссора. Лучше чем кто-либо другой Фелисия знала, насколько далеко может зайти Марти, чтобы получить то, что ему причитается – и конечно, она знала лучше других, в каком состоянии были финансовые дела ее мужа теперь, когда его театр требовал таких расходов…

Он хотел бы заставить исчезнуть представшую перед ним картину, но не мог. У него защемило сердце при виде Фелисии – такой же прекрасной, как всегда, несмотря на то, что она сделала.

Что сделал он, – или что проглядел, подумал Робби, если позволил такому случиться?

Сейчас было поздно жалеть об этом. Единственный способ доказать, что он любит ее – это сейчас, если удастся, спасти ее от обвинения в убийстве, – но, – печально подумал он, она может не узнать этого, потому что она пребывала в полной неподвижности, будто и она была мертва.

На комоде он увидел старомодный фарфоровый тазик и кувшин с водой. Он намочил платок и брызнул ей в лицо. Ее веки слабо дрогнули. Он понял, что надежда есть.

Вейн знал, что он должен сейчас сделать, но медлил. Потом он вздохнул и ударил ее по щеке, так сильно, что у него заболела ладонь. Она открыла глаза. Ее губы задвигались. Он наклонился к ней.

– «Смерть – та сладостная боль, когда целует до крови любимый»,[140] – пробормотала она. Он узнал строки из «Антония и Клеопатры». По крайней мере какая-то часть ее мозга функционировала.

Что бы она ни сделала, он за нее в ответе. Это была его вина, что она убежала из театра. Он потерял над собой контроль, позволил гневу взять над собой верх. Он чуть не задушил ее – конечно, она лишилась рассудка от страха.

Не это ли было всему причиной? Вейн не имел представления, почему она убила Марти, но в любом случае ее не должны за это повесить. Мысль о том, что с Фелисии будут снимать мерки для опускающейся подставки виселицы, или что на ее лебединую шею наденут веревку, была ему невыносима.

Этот образ вернул его к реальной ситуации. Фелисия совершила убийство, и уже одно то, что он стоял здесь, делало его соучастником, пусть и «после события преступления».

Странно, подумал он, как этот юридический термин сразу пришел ему на память. Однажды ему пришлось играл барристера[141] – не говоря уже о роли детектива из Скотленд-Ярда. Вся процедура была ему знакома.

Главное – не терять времени: это он знал точно. Нужно стереть отпечатки пальцев со всех предметов и дверных ручек, уничтожить улики, спрятать орудие убийства…

Он с отвращением взялся за рукоятку кинжала и потянул, вздрогнув от чавкающего звука, который раздался, когда лезвие окончательно вышло из раны. Рукоятка и лезвие были в крови. Он вытер шекспировский кинжал о плащ Марти, завернул в его же шарф и спрятал в сумку Фелисии. Не в ней ли она принесла сюда кинжал?

Он не Мог получить ответа на свои вопросы от Фелисии, которая, кажется, даже не замечала его присутствия в комнате.

Вейн оглядел комнату и убрал окурки, оставленные Фелисией, потом так, будто он играл эту сцену в кино, тщательно вытер своим носовым платком ручку двери и каждый предмет, которого она могла касаться. Пузырек из-под лекарства и фляжку он тоже бросил в сумку. Повинуясь инстинкту, он забрал бумажник и часы Марти, создавая видимость ограбления. Только после этого он подошел к Фелисии и поставил ее на ноги.

– Иди! – приказал он ей.

Она сделала шаг, но потом всей тяжестью навалилась на него. Без его поддержки она упала бы на пол.

Он повесил ее сумку себе на плечо и стал обдумывать следующий шаг. Он не думал, что кто-то видел, как он входил сюда, но даже если и видел, то появление одинокого мужчины в подобном месте не могло вызвать каких-то подозрений. Однако, выйти отсюда нужно было совсем по-другому. Он поднял с пола фуражку Куика и вынул из импровизированной пепельницы его сигару. В тусклом свете коридора любой, кто их увидел бы, мог бы принять его за американского офицера, ведущего пьяную женщину к себе в гостиницу – обычное явление в эти дни.

– Мы уходим, Лисия, – сказал он. – Попробуй идти, дорогая, давай.

Ее ноги не двигались. Несколько минут он подождал, потом решил испробовать последний шанс достучаться до ее сознания.

– Первый акт! Приготовились! – крикнул он. Он почувствовал, как она напряглась.

– Спектакль? – спросила она дрожа; ее голос был едва слышен, но в нем ощущался страх вновь подвести Робби.

– «Антоний и Клеопатра», дорогая. Слушай. Вот звучат трубы! Слышишь?

Она кивнула, но была так слаба, что едва могла переставлять ноги.

Он почти понес ее вниз по ступеням, останавливаясь на каждом этаже, чтобы перевести дух. К тому времени, как они добрались до грязного холла на первом этаже, Фелисия уже могла переставлять ноги – хотя Вейн видел, каких усилий ей это стоило.

В темноте он увидел прижавшуюся к стене фигуру женщины.

– Надралась как свинья? – прошипела она.

– Слушай, отстань! – прорычал Вейн, зажав в зубах сигару. Он поспешил пройти мимо, ругая ее с самым лучшим своим американским акцентом. Если повезет, подумал он, она успеет запомнить только плохо различимое лицо, сигару и фуражку американского офицера.

Снаружи на узкой улочке было совершенно темно. Он кое-как где вел, где тащил Фелисию к арке, выходящей на Джермин-стрит, и размышлял, как он доберется с ней до стоянки такси – ведь даже в этот поздний час на улице были люди, а на углу был виден четкий силуэт полицейского.

Он бросил сигару и фуражку в канаву и, наклонившись к самому уху Фелисии, прошептал:

– Давай, дорогая! Сейчас твоя сцена!

Он почувствовал, как ее мышцы начали работать, будто она подключила какие-то внутренние резервы. Ноги задвигались, и медленно, запинаясь, она направилась к арке, ведущей на улицу, где находилась стоянка такси.

Потом, будто эта арка была просцениумом, Фелисия пошла вперед, высоко подняв голову, глядя прямо перед собой, к свету тех огней, в лучах которых она жила всю свою жизнь.

Сцена двадцать первая

Вдоль всей Эдмиралти-Роу и вокруг статуи королевы Виктории в ярком свете безоблачного летнего утра пестрели цветы. Небо было голубым и чистым, необезображенным белыми следами бомбардировщиков и самолетов-снарядов, будто война уже кончилась. Конечно, это была лишь иллюзия – стоило приглядеться повнимательнее, и можно было различить серебристые аэростаты заграждения над Темзой, разбомбленный дом на Палл-Малл, выглядевший как безобразная дыра в безупречно ровном ряду зубов. Война просто немного отодвинулась; кульминация последнего акта запаздывала, как у слишком затянувшейся пьесы.

На мгновение Фелисии даже показалось, что если она закроет глаза, а потом откроет, то увидит, что охрана у Букингемского дворца вновь стоит в своих красных мундирах и медвежьих шапках, но ничего не произошло – они по-прежнему были в хаки, их караульные будки были защищены мешками с песком, а у полицейских перед высокими парадными воротами по-прежнему висели противогазы через плечо, хотя все остальные уже перестали их носить.

Несмотря на теплый день, при виде полицейского Фелисия задрожала. Два месяца усиленного «отдыха» после рецидива ее болезни позволили ей тихо исчезнуть из виду – хотя ни у кого не было причин связывать ее со смертью Марти Куика.

Все же в санатории в Бате медсестры обсуждали новости в присутствии пациентов и иногда даже оставляли газеты на виду, хотя это было против правил. Фелисия знала о ходе полицейского расследования смерти Марти, информация о котором быстро сошла с первых полос газет под натиском новостей о прорыве английскими войсками обороны немцев у города Кан и о покушении на жизнь Гитлера.

Когда столько тысяч людей гибли каждый день, смерть одного шоумена при подозрительных обстоятельствах вряд ли могла долго привлекать внимание читателей – или даже полиции, особенно из-за того, что поскольку Куик был американским офицером, Скотленд-Ярд и американская военная полиция, постоянно соперничавшие между собой, никак не могли договориться. Полицейские задавали Робби вопросы, как всем, кто был знаком с Марти, но общее мнение было таково, что Куик, вероятно, был у проститутки и был убит, когда она – или ее сутенер – пытались ограбить его. Эту версию подтверждал и тот факт, что его часы и бумажник пропали. Полиция не допрашивала Фелисию. Зачем им было это делать? Им сказали, что она отдыхает в санатории после нервного срыва от переутомления.

Фелисия не помнила всех деталей того, что произошло – или скорее ее воспоминания были туманными и неточными. Она помнила, что видела, как Марти входил в комнату, помнила вид его тела на полу и то, как Робби помогал ей подняться на ноги, но, к счастью, в ее памяти не сохранилось воспоминание о том, как она держала кинжал. Все равно вид полицейского заставлял ее нервничать, даже если полицейский просто регулировал движение, и так, вероятно, будет всегда, думала она. Чувство вины принимает странные формы, и это, видимо, была одна из них…

Она почувствовала, как Робби сжал ее руку.

– Мы почти приехали, – сказал он. Потом после паузы: – Ты в порядке? – Его беспокойство было очевидным. В эти дни он оберегал ее от всего и заботился о ней как наседка о цыплятах.

– Я в полном порядке, дорогой, – ответила она. – Просто задумалась.

Робби слегка нахмурился. Задумываться было опасно – о некоторых вещах, во всяком случае. Она прижалась к нему.

– Я так счастлива за тебя, – прошептала она.

– За нас обоих.

Она покачала головой.

– Это твой триумф. Но я рада, что могу разделить его с тобой.

Он быстро поцеловал ее в щеку, крепко сжав ее руку, будто у него появился страх как перед выходом на сцену – что было вполне возможно, подумала она.

– Не волнуйся, – с улыбкой сказала она. – На репетициях ты был великолепен!

Он улыбнулся. Никаких репетиций, конечно, не было, но ему пришлось выслушать многочисленные инструкции и указания, хотя он и был великим актером.

– Мне сказали, что эта церемония сейчас не занимает много времени, – сказал он.

– «Хлоп, шлеп, мерси, мадам»? – смеясь, спросила она.

– Что? – озадаченно посмотрел он на нее.

– Просто такая смешная фраза, дорогой, – объяснила она. – Я ее слышала в Америке. – На самом деле она слышала ее от Марти Куика, который рассказывал, что одна из его девушек таким образом характеризовала процедуру секса с Лео Стоуном на его знаменитом белом кожаном диване.

Фелисия постаралась поскорее выбросить из головы эти воспоминания. Марти, секс, Голливуд – это было именно то, о чем она старалась не думать.

– В военное время они сократили церемонию – сделали ее менее официальной. Ну, это вполне в духе времени, я полагаю. К тому же я слышал, что король, бедняга, плохо себя чувствует.

– В самом деле? Но он так молод?.. – Фелисия тут же с опозданием вспомнила, что на троне был не Эдуард VIII, с которым она раз или два танцевала и даже слегка флиртовала в те беспечные дни до войны, когда он еще был принцем Уэльским, а его менее эффектный брат Георг VI, который заикался.

Робби удивленно поднял брови.

– Ну, он вовсе не так уж и молод, – сказал он, стараясь не противоречить ей. – Конечно, ты права: он всегда молодо выглядел.

Такое с ней иногда случалось, когда она могла пропустить год или десять лет, как граммофонная игла, случайно перескочившая на другую дорожку. Врачи сказали, что из-за этого волноваться не стоит, и она не волновалась. Память была не главным в том списке вещей, из-за которых она сейчас волновалась. Забыть кое-что было гораздо важнее.

Они с Робби молча держались за руки, когда их машина встала в ряд других, ждущих, пока откроют ворота дворца. Фелисия взглянула на Робби, такого элегантного в черной визитке[142] и полосатых брюках; его волосы были коротко пострижены en brosse (американцы называли это «под ежик») для постановки «Тита Андроника». Он похудел, глаза казались запавшими, по обе стороны рта появились глубокие складки. В нем почти ничего не осталось от того идола юных поклонниц, каким он был когда-то, будто все это сгорело в огне жизненных тревог – так, наверное, и было, подумала она. Робби выглядел старше, но был красив как никогда.

Еще несколько недель назад можно было себе представить, что он мог бы вновь сыграть Ромео, если бы захотел, но последние события оставили слишком заметный отпечаток на его лице, и слишком много печали таилось в глубине его темно-синих глаз.

Лицо же Фелисии нисколько не изменилось и не подурнело. Не только Робби, но совсем посторонние люди постоянно говорили ей об этом – конечно, так всегда говорят красивой женщине, особенно если она знаменитая актриса – но она сама видела в зеркале, что это правда. Только глаза выдавали ее, и поэтому она стала носить солнечные очки, как голливудская звезда, даже в самые пасмурные и мрачные дни английского лета, хотя раньше она презирала подобные манеры.

Для церемонии награждения Робби она выбрала костюм цвета бледной лаванды – из того твида, который только французы умеют ткать, такого мягкого и тонкого, что с шотландским твидом он не имел ничего общего, кроме названия. На голове у нее была маленькая шляпка из фиолетового бархата с бриллиантовой булавкой; перчатки, сумочка и туфли были тщательно подобраны по цвету. Весь этот наряд она покупала вместе с Робби в Париже еще до войны, чтобы пойти в нем в Елисейский дворец на завтрак, который давал в их честь президент французской республики.

– Ты помнишь тот день, когда мы купили это? – спросила она Робби, сделав выразительный жест рукой.

– У Шанель? Боже мой, конечно, помню. Он стоил целое состояние. – Он на секунду коснулся рукой ее колена. – Потом мы вернулись в «Ритц» и занимались любовью, – сказал он с улыбкой. – Телефон звонил не переставая, потому что Аарон Даймонд остановился в этом же отеле и хотел пригласить нас на ужин. Наконец я не выдержал и накрыл телефон подушкой. Помнишь? Аарон спросил консьержку, почему, черт возьми, он не может дозвониться, может быть, проблема с телефоном и не могли бы они проверить его. На что консьержка сказала ему очень вежливо: «Ах, мсье Даймонд, это Франция – мы можем побеспокоить мужчину и женщину после полудня только, если начнется пожар или война».

Фелисия рассмеялась. Потом совершенно неожиданно ее настроение изменилось.

– Будем ли мы когда-нибудь опять жить так же, как ты думаешь?

Его лицо посерьезнело, складки вокруг рта стали заметнее.

– Надеюсь, что да, – сказал он. Потом уже увереннее: – Конечно, будем.

Он действительно так думал? Ей необходимо было верить, что он не только так думал, но был убежден в этом. Она почувствовала, как ее глаза наполнились слезами при воспоминании о том, как счастливы они были когда-то, и обо всем, что случилось с ними потом.

– Интересно, привыкну я когда-либо к тому, что меня будут называть «леди Вейн»?

Он пожал плечами.

– Не думаю, что те, кому ты дорога и близка, будут называть тебя так, дорогая. Для них ты всегда будешь «мисс Лайл». Вот мы и приехали.

Машина остановилась у парадного подъезда; слуга в ливрее открыл перед ними дверцу. Из толпы за заграждением раздались приветственные возгласы; Фелисия улыбнулась и помахала рукой. Она не улыбнулась и не помахала Гарри Лайлу, который ждал их на ступеньках: в петлице его визитки красовался цветок, цилиндр слегка сдвинут на бок, в руках трость, на которую он тяжело опирался.

Сначала Фелисия пришла в ужас от решения Робби пригласить его, и была очень удивлена – ведь не было на свете человека, которого Робби не любил так сильно, как Гарри Лайла, – но оказалось, что он заботился о ней. На церемонию он мог пригласить двоих родственников, а поскольку он не хотел оставлять Фелисию одну, он подумал, что Гарри мог бы составить ей компанию. Честно сказать, Фелисия меньше всего хотела сидеть рядом с Гарри в Букингемском дворце, но она решила не спорить из-за этого с Робби.

Она протянула руку, и Гарри, скорее машинально, чем из любезности, на мгновение поднес ее к губам.

– Ты выглядишь очаровательно как никогда, – сказал он, его голос звучал несколько невнятно. Издали он казался таким же ухоженным как всегда, но сейчас, оказавшись рядом с ним, Фелисия разглядела мелкие признаки небрежности в одежде, которые не смог скрыть даже самый лучший его камердинер. – Порция шлет тебе привет, – сказал Гарри.

– Как она? – Фелисия взяла его под руку и медленно повела его вверх по лестнице. Он не сопротивлялся, цепляясь за нее как ребенок, будто их роли наконец поменялись.

– В прекрасном настроении, – ответил он, останавливаясь, чтобы перевести дух. – Прыгает через препятствия, у которых даже я останавливался в то время, когда еще не снял шпоры. Девочка – прирожденная наездница, – пробормотал он. – Не знаю, в кого она пошла. – Он подмигнул.

Фелисия сдержалась. Сейчас было не время и не место спорить с Гарри Лайлом. Вслед за слугой они все трое прошли во дворец, потом по длинному коридору, стены которого были затянуты красным шелком и увешаны большими мрачными полотнами голландских мастеров. Когда они дошли до конца, Робби покинул их, оставшись ждать вместе с другими будущими рыцарями-бакалаврами.[143] На прощание он поцеловал Фелисию.

– Еще раз спасибо тебе, – сказал он. Фелисию и Гарри проводили в большой зал, весь белый с золотом, освещенный огромными люстрами; в одном его конце было покрытое ковром возвышение и много хрупких золоченых стульев, подобных тем, на каких приходилось сидеть клиентам парижских кутюрье. Увидев эти знакомые стулья, помост и нарядно одетую публику, Фелисия невольно вспомнила показы моделей у Молинье или Шанель в прежние времена, только здесь присутствовало больше мужчин, чем женщин, и в центре возвышения стоял трон – ничего особенного, просто красивое кресло с позолотой и красной шелковой обивкой. Гости сидели в противоположном конце зала. Фелисии и Гарри показали их места, каждое было отмечено небольшой картонной карточкой с золотой каймой, на одной красивым каллиграфическим почерком было выведено «Миссис Роберт Вейн» (даже знаменитую актрису здесь нельзя было назвать ее девичьим именем), а на другой – «Лорд Лайл».

Они сели, Гарри с явным облегчением; члены семей других будущих рыцарей тоже занимали свои места, как зрители перед спектаклем.

– Все-таки он привел тебя сюда, как я вижу, – ворчливо сказал Гарри, протирая монокль дрожащими руками. Возраст наконец взял свое; это была месть ему за все, что он сделал, на которую сама она не смогла решиться. Фелисия даже чувствовала жалость к нему – чувство, которое он больше всего ненавидел.

– В каком-то смысле, Гарри, это я привела его сюда. Но это к делу не относится.

Гарри посмотрел на нее в монокль, который только усилил признаки его старческого возраста. Его глаза уже стали водянистыми, покрытыми бледной матовой пеленой.

– Для тебя это было тяжелое время, – сказал он с таким выражением, которое можно было бы принять за сочувствие, если бы она не знала его истинный характер. – Смерть Марти Куика – это, должно быть, был настоящий шок?

Закусив губу, она кивнула. Скорей бы началась церемония! – подумала она.

– Удивительная вещь, правда? Как ты думаешь, что такой парень, как Куик, мог делать в убогой меблированной комнате на Шепердз-Гарден? А этот парень, как его звали? Дов? Как ты полагаешь, где он мог познакомиться с Куиком? Чертовски неправдоподобную историю рассказал этот Дов. Какая-то женщина заплатила ему, чтобы он уступил ей свою комнату на ночь, а когда он утром вернулся, ее уже не было, а Куик лежал на полу мертвый. – Он рассмеялся. – Совершенно невероятно, да?

Фелисия пожала плечами, будто эта тема ее совсем не интересовала.

– Полиция поверила в это, насколько я помню, Гарри.

– О, честно сказать, я думаю, что они не поверили ни одному слову, дорогая моя. Просто они не смогли опровергнуть рассказ этого бедняги. Очевидно, эта женщина, кто бы она ни была, просто скрылась и забрала орудие убийства с собой… Хладнокровная бестия, верно?

– Не знаю.

Гарри хитро прищурился.

– Я думал, тебя это интересует. Вы с Куиком были… близки. Меня удивило, что полиция тебя не допрашивала.

– А зачем им было это делать? Я не так хорошо его знала, как другие.

– О, перестань! Ты говоришь с Гарри Лайлом, девочка моя. Ты сама говорила мне, что вы с Куиком были любовниками.

– Тебе показалось, Гарри, – холодно сказала она. – В твоем возрасте это бывает.

Он покраснел.

– Мне кажется, ты знаешь о том, что случилось с твоим мистером Куиком, гораздо больше, чем хочешь признать.

Фелисия приблизила к нему свое лицо и сурово посмотрела ему в глаза.

– Я ничего не знаю, да и знать-то тут нечего, Гарри. – Потом она мило улыбнулась. – Я не знаю, кто убил Марти, и мне на это наплевать. Но я знаю одно, Гарри, дорогой: тот, кто смог хладнокровно зарезать его, должен был иметь для этого очень вескую причину – и наверное, если нужно, сможет повторить свой поступок, я думаю, если от этого будет зависеть чья-то жизнь. Она помедлила.

– Или его собственная, – добавила она, и с радостью увидела, как на лбу у Гарри выступили капельки пота.

– Уж не угрожаешь ли ты мне? – свирепо спросил он, но в его голосе был страх.

Фелисия ощутила радость победы.

– Конечно, нет! – мило улыбаясь, сказала она. – Но если бы я задумала такое, то я знаю, как это сделать. Я усвоила твои уроки, Гарри. Ты был моим учителем. – Она достала шелковый платок из его кармана и подчеркнуто бережно вытерла ему пот со лба. – Тебе надо больше заботиться о себе, – сказала она. – В твоем возрасте вредно расстраиваться.

Гарри покраснел, заморгал глазами и закашлялся.

– Конечно, – согласился он. – Ты, несомненно, права. Я рад, что ты справилась со своим «нервным срывом».

– Спасибо, – вежливо поблагодарила она. К счастью, в дальнем конце зала у трона началось какое-то движение.

Гарри устремил взгляд на трон.

– Значит, – хрипло пробормотал он почти шепотом, – в конце концов все это оказалось к лучшему?

Наступила тишина. Все встали, когда король, выглядевший не по годам усталым, вошел в дверь, находившуюся позади трона. На нем была форма адмирала флота со всеми регалиями. Она казалась слишком большой и тяжелой для него. Его приближенные, стоявшие позади него, тоже были в военной форме; многие из них были высокими, широкоплечими и возвышались над своим монархом, который тем не менее без всяких усилий приковал к себе внимание всех присутствующих в зале.

Раздался шорох и движение в зале, пока все снова усаживались по местам, потом голос лорда-гофмейстера[144] – в котором Фелисия с удивлением узнала сэра Герберта Тарпона, несмотря на его длинный белый парик и черную официальную мантию – назвал имя первого рыцаря. Было ясно, что сэр Герберт тоже продвинулся по службе.

Фелисия откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Очередь Робби наступит еще не скоро.

– Да, – твердо сказала она. – В конце концов все оказалось к лучшему.

– Мистер Роберт Джиллс Вейн!

Фелисия услышала, как назвали его имя, и увидела, как он приблизился к королю – размеренным, полным достоинства шагом.

Король Георг VI удовлетворенно закивал, когда зачитали список заслуг Робби перед театром. Один из приближенных короля подал Робби знак, и Робби, как делал это десятки раз на сцене, опустился на одно колено, склонив голову, а король слегка прикоснулся к его плечу мечом. Фелисия невольно поежилась при виде ярко сияющего клинка.

– Встаньте, сэр Роберт, – услышала она высокий чуть надтреснутый голос. Где-то в середине процедуры посвящения ей показалось, что король устал и начал говорить невнятно, но вид Робби вернул ему силы, вероятно, потому, что Робби напомнил королю о многочисленных вечерах, которые тот проводил в театре в прежние более счастливые времена, или потому что осанка Робби была по-театральному безупречной.

Георг VI наклонился и надел на склоненную шею Робби ленту со знаком отличия рыцаря-бакалавра, потом просто, как один англичанин другому, пожал Робби руку и тихо сказал ему несколько слов. Робби засмеялся, церемонно, как требовали правила, поклонился, отступил на четыре шага назад и занял свое место в ряду новоиспеченных рыцарей. Он помахал Фелисии рукой и подмигнул ей. Она никогда не видела его более счастливым.

– Славный, добрый малый, – произнес Гарри, изо всех сил сжав руку Фелисии. Слезы струились по его щекам, губы дрожали. Фелисия была поражена: она никогда не видела, чтобы он плакал. Потом она поняла, что Гарри плачет при виде своего монарха. Конечно же. Даже самые несентиментальные англичане могли расчувствоваться в присутствии своего короля, а Гарри Лайл не был исключением.

Она сама тоже плакала, но при всей ее преданности трону, по совершенно другой причине. Она быстро вытерла слезы.

Поддерживая Гарри под руку, она помогла ему выйти во двор, где их ждал Робби.

– Король спрашивал о тебе, – сказал Робби, когда они, чуть смущенно, как показалось Фелисии, позировали фотографам. – Сказал, что любимая пьеса королевы – «Безумие Мейфер», и что она хотела узнать, как тебе удается оставаться такой же красивой, как прежде.

– И что ты ему ответил?

– Я сказал: «Сир, не просто такой же». – «Не такой»? – Его величество был явно озадачен. – «Нет, сир, – сказал я, – мисс Лайл еще более красива, чем раньше.»

– Льстец!

– Вовсе нет.

Один из фотографов крикнул им:

– Один поцелуй для фото!

Робби, который смотрел на них со своим самым серьезным выражением, как первый рыцарь в английском театре этого десятилетия, нахмурился, будто счел их просьбу слегка неуместной, но Фелисия не медлила ни минуты. Она обвила его руками за шею, прижалась к нему, подняв к нему лицо с тем самым выражением, которому многие годы завидовала не одна актриса, но так никто и не сумел повторить: ресницы опущены, губы полураскрыты настолько, чтобы были видны ее белоснежные зубы, шея изящно изогнута, как у лебедя…

Это было лицо, которое просто требовало поцелуя – «великолепное выражение эротической покорности», по словам одного критика, «воплощение того факта, что женские особи более опасны, чем мужские», по словам другого; и к черту их обоих, подумала Фелисия, что они об этом могут знать?

Она приготовилась, что он поцелует ее, как Джульетту, целомудренно; или как леди Макбет, чувственно; или как Клеопатру, страстно; или как Дездемону, настороженно; и он не подвел ее – на этот раз.

С улыбкой он наклонил голову и нежно поцеловал ее в губы – безупречный крупный план, постепенно ослабевающий поцелуй, такой безупречный, что она почти ждала, что раздадутся аплодисменты.

– Этот был для репортеров, – сказала она и поцеловала его уже страстно, и вокруг вновь защелкали фотовспышки. – Вот этот настоящий!

Фелисия посмотрела ему в глаза, как делала это прежде, и рука об руку они повернулись лицом к фотокамерам, «лучезарно» улыбаясь (как завтра напишут об этом в газетах).

Они прошли сквозь толпу репортеров к воротам, Гарри шаркающей походной следовал за ними, огрызаясь на представителей прессы, которых он презирал, придерживаясь принципа, что имя джентльмена должно появляться в газете только, когда он родится, женится и умирает, и то исключительно в «Таймс».

– Нет, я не ее отец, черт возьми, – услышала Фелисия его раздраженный ответ, – и не его.

Она знала, что отрицать что-либо было бесполезно. Половина газет – те, которые больше читает публика – все равно все исказят. Никто никогда не знает правды о жизни других людей – особенно когда утверждает, что ему все известно.

Фелисия крепко держалась за Робби, пока они шли через толпу репортеров, и они расступались перед ними. На тротуаре их ждал Гиллам Пентекост, улыбавшийся так, будто это он все устроил, Тоби – который, как предполагала Фелисия, будет следующим на очереди после Робби, и Филип, делавший над собой колоссальное усилие, чтобы скрыть зависть, которую он явно чувствовал.

Несколько мгновений они постояли все вместе, пока репортеры делали снимки. Фелисия почувствовала, как Филип, стоявший рядом с ней, взял ее за руку.

– У тебя все в порядке? – тихо спросил он.

– Лучше не бывает, дорогой, – уверенно ответила она.

– Тут ходили слухи…

– Мне нужен был отдых. Людям иногда надо отдохнуть.

Выражение лица Чагрина было высокомерным, голова высоко поднята, как всегда в присутствии прессы. Если бы постороннего человека спросили, кто из стоящих здесь мужчин рыцарь, то он прежде всего назвал бы Чагрина – рядом с ним все, за исключением Фелисии, выглядели немного вульгарными.

– Людям, возможно, – презрительно произнес он, понизив голос. – Актрисе твоего масштаба, нет! Ты нужна сцене, дорогая. А самое главное – тебе нужна сцена!

– Врачи не советуют мне пока приступать к работе, Филип. Они боятся нового стресса.

Уголки губ Чагрина резко опустились вниз.

– Чепуха! – бросил он. – Единственный стресс, который может повредить такой актрисе, как ты, это оказаться без работы. Это настоящий убийца, девочка моя – помяни мое слово!

При слове «убийца» она побледнела. Она просто не смогла с собой совладать. Ну, невозможно же все контролировать, верно? Она увидела беспокойство на лице Филипа. Она взяла себя в руки – ей уже неплохо это удавалось, подумала она – и сделала глубокой вдох, который должен был помочь обрести душевное равновесие, но обычно лишь вызывал у нее внезапную головную боль.

– Я вернусь. Скоро, – сказала она. – Обещаю.

– Ловлю тебя на слове, – сказал Чагрин с выражением убедительной строгости, которое всегда ему удавалось.

Робби повел Фелисию к машине.

– Что вы собираетесь ставить в ближайшее время, сэр Роберт? – спросил один из репортеров, проталкиваясь к ним.

Робби улыбнулся снисходительной улыбкой великого деятеля театра. Ну, подумала Фелисия, он заслужил такое право.

– «Генриха Четвертого», – ответил он. – Части первую и вторую.

– Будет леди Вейн принимать в этом участие? На мгновение она не поняла о какой «леди Вейн» идет речь, потом широко улыбнулась и счастливо рассмеялась.

– Мы с сэром Робертом пока не планируем играть вместе, – сказала она. – Мы решили, что для разнообразия мы будем просто жить вместе.

Робби засмеялся.

– Леди Вейн всегда удаются финальные реплики, – сказал он. Потом, взяв ее под руку, он помог ей сесть в машину. Шофер захлопнул дверцу. Она помахала рукой Филипу, Тоби, дяде Гарри, репортерам, чувствуя себя поистине королевской особой.

Позади репортеров собралась огромная толпа людей. Она помахала им, они замахали ей в ответ. Многие из них, она видела, держали ее фотографии, некоторые даже плакаты со словами «Удачи тебе, Фелисия!» и «Фелисия, мы тебя любим!» Это был его день, но каким-то странным образом толпа принадлежала ей, как, вероятно, было всегда. Он был великим актером, но она была звездой, наверное, самой яркой, которую когда-либо дарила миру Англия.

– Спасибо тебе за сегодняшний день, – сказал Робби, со вздохом откидываясь на спинку сиденья. – И за многое другое.

Она взяла его за руку.

– Робби, – сказала она, – что бы я ни сделала, я всегда любила тебя. Возможно, мы никогда не будем работать вместе. Возможно, нам и не следует этого делать – может быть, в этом причина наших неприятностей. Вероятно, то, что я не буду больше с тобой играть, станет моим наказанием. Но даже если так случится, будешь ли ты по-прежнему любить меня? Можешь ты мне сказать? Только честно.

Она увидела, что он заплакал, его темно-синие глаза наполнились слезами. Это было очень необычное зрелище, хотя, может быть, только для нее, потому что на сцене Робби никогда не мог заплакать по сигналу. Она сама с легкостью могла вызвать у себя слезы, когда требовалось, как и большинство актеров и актрис, но ему приходилось прибегать к разным ухищрениям – от специальных капель для глаз до нарезанного лука, которым он дышал за кулисами. Он мог притвориться кем угодно, но только не плачущим.

– Я обещаю, что буду любить тебя всегда, – сказал он. – До своего смертного часа. – Никогда еще он не говорил так убежденно и так искренне.

Фелисия кивнула и откинулась на спинку сиденья, уверенная, что он сказал ей правду. Он будет любить ее, как никого и никогда не любил.

– Спасибо, – тихо сказала она.

Как бы ни было трудно, она должна научиться не думать о прошлом. Она попробовала подумать о будущем. Это оказалось еще тяжелее.

Тогда она просто закрыла глаза.

Примечания

1

У. Шекспир «Как вам это нравится», пер. Т. Щепкиной Куперник.

2

Ласло де Бомбош (1869–1937) – венгерский художник. С 1907 года жил в Англии. Знаменит своими портретами.

3

У. Шекспир «Ромео и Джульетта», пер. Т. Щепкиной-Куперник.

4

Ричард Бербедж (1567–1619) – английский актер, современник Шекспира.

5

Эдмунд Кин (1789–1833) – великий английский трагик.

6

Дэвид Гаррик (1717–1779) – английский актер, продюсер и драматург.

7

Сэр Генри Ирвинг (1838–1905) – один из самых знаменитых английских актеров, первый получивший дворянское звание за свои театральные достижения.

8

У. Шекспир «Король Лир», пер. Б. Пастернака.

9

У. Шекспир «Ромео и Джульетта», пер. Т. Щепкиной-Куперник.

10

У. Шекспир «Ромео и Джульетта», пер. Т. Щепкиной-Куперник.

11

Мошенник, негодяй (пер. с иврита).

12

Калвер-Сити – маленький городок в южной Калифорнии, пригород Лос-Анджелеса.

13

Эдвин Бут (1833–1893) – выдающийся американский актер-трагик, прославившийся своим исполнением ролей в шекспировских пьесах.

14

Метро-Голдвин-Мейер – одна из крупнейших кинокомпаний Голливуда.

15

Английский король Эдуард VIII отрекся от престола, чтобы жениться на разведенной американке миссис Симпсон.

16

«Джелло» – фирменное название концентрата желе.

17

Дворцовый павильон в садах Версаля.

18

У. Шекспир «Гамлет», пер. М. Лозинского.

19

У. Шекспир «Ромео и Джульетта», здесь и далее пер. Т. Щепкиной-Куперник.

20

Калибан – чудовище, грубое животное; персонаж пьесы У. Шекспира «Буря».

21

Саша Гитри (1885–1957) – известный французский драматург и актер.

22

Морис Шевалье (1888–1972) – французский шансонье, звезда мюзик-холла; снимался в кино.

23

Пабло Пикассо (1881–1973) – выдающийся испанский живописец, скульптор, график и декоратор; один из основоположников кубизма.

24

Жан Кокто (1889–1963) – французский поэт, драматург, актер и кинорежиссер.

25

Пьеса А. Стриндберга.

26

Сэр Хьюберт де Бург – персонаж пьесы У. Шекспира «Король Иоанн».

27

Комическая опера У. Гилберта и А. Салливана.

28

Дамский угодник (фр.).

29

«Военный крест» – орден, которым награждаются за храбрость младшие офицеры сухопутных войск.

30

Из сказки У. Диснея «Три поросенка».

31

Кони-Айленд – район развлечений в Нью-Йорке.

32

«Рождение нации» – фильм американского режиссера Д. У. Гриффита, классический образец новых выразительных средств кино.

33

Сальвадор Дали (1904–1989) – испанский художник-сюрреалист.

34

Игорь Стравинский (1882–1971) – выдающийся русский композитор, в 1939 году переехавший в США.

35

Томас Стерт Элиот (1888–1965) – англо-американский поэт и критик.

36

Персонажи пьесы У. Шекспира «Генрих IV».

37

По немецкой легенде дудочник своей игрой избавил город Гаммельн от крыс, а когда жители отказались заплатить ему за это, он увел из города всех детей; иносказательно – человек, который ведет других за собой.

38

У. Шекспир «Буря», пер. М. Донского.

39

У. Шекспир «Отелло», пер. Б. Пастернака.

40

Чекерс – официальная загородная резиденция премьер-министра в графстве Бакингемшир.

41

«Гаррик» – лондонский клуб актеров, писателей и журналистов. Назван в честь знаменитого актера Дэвида Гаррика.

42

У. Шекспир «Антоний и Клеопатра», здесь и далее пер. М. Донского.

43

«Ковент-Гарден» – название Королевского оперного театра.

44

Странд – одна из главных улиц в центральной части Лондона; на ней расположены театры, фешенебельные магазины и гостиницы.

45

Сун – императорская династия в Китае (960—1279), в период правления которой в стране процветало производство фарфора.

46

«Богема» – опера итальянского композитора Дж. Пуччини.

47

Строительный материал, добываемый в районе Котсуолдских холмов в графстве Глостершир.

48

Айвор Новелло (1893–1951) – английский актер, композитор и режиссер; автор многих популярных песен.

49

Сандлерз-Уэллз – театр оперы и балета в Лондоне.

50

«Глайндборн» – ежегодный оперный фестиваль в имении близ города Льюиса, графство Суссекс.

51

«Олд-Вик» – лондонский театр, прославившийся постановками шекспировских пьес; после второй мировой войны стал фактически национальным театром; с 1963 года официально именуется Национальным театром.

52

Титул главы охотничьего общества и владельца своры гончих.

53

РАДА – Королевская академия театрального искусства – ведущий лондонский театральный институт, основанный в 1904 г.

54

У. Шекспир «Макбет», здесь и далее перевод Ю. Корнеева.

55

Филеас Фогг – англичанин, герой романа Жюля Верна «Вокруг света в 80 дней».

56

Гарри Лодер (1870–1950) – шотландский певец, исполнитель народных шотландских песен и баллад, часто собственного сочинения.

57

У. Шекспир «Макбет».

58

Альфред и Фонтайн Лант – супружеская чета американских актеров, прославившаяся своей совместной игрой в постановках бродвейских театров.

59

У. Шекспир «Макбет».

60

Музей мадам Тюссо – лондонский музей восковых фигур знаменитых людей. Открыт в 1802 г.

61

Персонажи романа Ч. Диккенса «Приключения Оливера Твиста».

62

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский юрист и биограф Сэмюэла Джонсона (1709–1784), выдающегося английского лексикографа и критика.

63

Драматургия (фр.).

64

У. Шекспир «Макбет».

65

У. Шекспир «Макбет».

66

Кентербери – один из древнейших городов Англии в графстве Кент; знаменит своим кафедральным собором – памятником архитектуры XI–XV веков. Примас англиканской церкви носит титул архиепископа Кентерберийского.

67

Левиафан – огромное морское существо, упоминаемое в Библии.

68

Героиня одноименной комедии греческого комедиографа Аристофана.

69

Названия самых первоклассных лондонских гостиниц.

70

Руритания – вымышленная страна в романах Э. Хоупа, где процветали придворные интриги.

71

Кокни – лондонское просторечие, для которого характерно особое произношение, неправильность речи.

72

Кэкстон-Холл – здание в центральной части Лондона; в нем находится бюро записи актов гражданского состояния.

73

Олбани – фешенебельный многоквартирный жилой дом на улице Пиккадилли в Лондоне; построен во второй половине XVIII века.

74

«Лагонда» – марка легкового автомобиля компании «Дейвид Браун».

75

У. Шекспир «Укрощение строптивой», пер. П. Мелковой.

76

Плантагенеты – английская королевская династия, представители которой правили страной с 1154 по 1399 год.

77

Герой романа Р. Л. Стивенсона «Странная история доктор Джекилла и мистера Хайда».

78

У. Шекспир «Ричард III», здесь и далее перевод Анны Радловой.

79

Джодпуры – невысокие сапожки для верховой езды.

80

Пентхаус – роскошный одноквартирный дом на крыше многоэтажного здания; иногда с садиком, бассейном; обычно жилище миллионера.

81

Александр Корда (1893–1956) – выдающийся английский режиссер и продюсер, венгр по национальности, внесший большой вклад в становление национальной кинематографии Великобритании.

82

Сэмюэль Голдвин (1879–1974) – пионер американской кинематографии, один из самых знаменитых продюсеров Голливуда.

83

«Арт деко» – декоративный стиль 20–30 гг. XX века, отличающийся яркими красками и геометрическими формами.

84

Прозвище Дуайта Эйзехауэра (1890–1969). В годы второй мировой войны он был верховным главнокомандующим экспедиционными войсками союзников в Западной Европе.

85

Ниссеновский барак – сборно-разборный, с полукруглой крышей из рифленого железа; спроектирован полковником Ниссеном; впервые был использован во время 1-й мировой войны.

86

Гарри Кон (1891–1958) – один из основателей киностудии «Коламбия-Пикчерз».

87

Луи Мейер (1885–1957) – выдающийся деятель американского кино, возглавлявший киностудию «Метро-Голдвин-Мейер».

88

Намек на форт в юго-западной части штата Вайоминг, где проходил торговый путь в Орегон.

89

Мой дом – твой дом (исп.).

90

Джордж Паттон (1885–1945) – американский генерал, участник высадки десанта на севере Франции.

91

Штаб верховного главнокомандования союзных экспедиционных сил.

92

Уолтер Уинчелл (1897–1972) – американский журналист и диктор на радио, имевший огромную аудиторию и пользовавшийся большим влиянием в США в 1930–1950 гг.

93

Знаменитые американские киноактеры.

94

«Джонни Уокер» – фирменное название шотландского виски.

95

Виндзорский узел – треугольный узел слабо затянутого широкого галстука.

96

Дэвид Сарнофф (1891–1971) – один из пионеров американского радио и телевидения.

97

Уильям Пейли (1901–1990) – бывший президент Си-би-эс, крупнейшей телерадиовещательной корпорации США.

98

Любопытный Том – персонаж легенды о леди Годиве, подглядывавший за ней и внезапно ослепший.

99

Хеймаркет – улица в центральной части Лондона, где находится театр «Хеймаркет» и «Театр Ее Величества».

100

У. Шекспир «Гамлет», пер. М. Лозинского.

101

Театр «Глобус» – знаменит тем, что в нем ставил свои пьесы У. Шекспир; существовал с 1599 по 1644 гг.

102

Крест Виктории – высший военный орден; им награждаются военнослужащие и гражданские лица за боевые подвиги.

103

Орден Подвязки – высший орден, учрежден королем Эдуардом III в 1348 г.

104

Джозеф Тернер (1775–1851) – английский художник-пейзажист, мастер акварельной живописи.

105

У. Шекспир «Генрих V», пер. Е. Бируковой.

106

Анна Болейн (1507–1536) – вторая жена английского короля Генриха VIII; была обвинена в супружеской неверности и казнена.

107

У. Шекспир «Отелло», здесь и далее перевод Б. Пастернака.

108

Имеется в виду Ноев ковчег и голубь, принесший оливковую ветвь в знак того, что потоп отступает и все, находящиеся в ковчеге, таким образом спасены.

109

Арм-рестлинг – вид спортивной борьбы – поединок на руках, проводимый на специальных столах.

110

«Ротонда» – знаменитое кафе в Париже, где собирались художники, артисты, музыканты.

111

Экскалибур – меч короля Артура, он неизменно помогал Артуру одерживать победы в битвах.

112

Нельсон Рокфеллер (1908–1979) – американский политический деятель.

113

Марк Шагал (1887–1985) – французский живописец и график.

114

Жорж Брак (1882–1963) – французский художник, один из основоположников кубизма.

115

Генри Мур (1898–1986) – английский скульптор.

116

Константин Бранкузи (1876–1957) – румынский скульптор, представитель символизма.

117

Огюст Роден (1840–1917) – французский скульптор.

118

Олдос Хаксли (1894–1963) – английский писатель.

119

Бутлегер – лицо, занимающееся незаконным ввозом и продажей спиртных напитков.

120

«Лондонский Ллойд» – ассоциация страховщиков.

121

«Вог» – журнал для женщин; печатает моды, советы по домашнему хозяйству.

122

Пейслийский рисунок – имитирует узор кашмирской шали: сложный рисунок типа «огурцы».

123

Персонаж серии американских комиксов о приключениях девочки-сироты, которая постоянно попадает в разные неприятные истории.

124

РЭН – член женской вспомогательной службы ВМС.

125

Совет по искусствам Великобритании – содействует развитию музыки, театра, литературы, живописи и скульптуры; оказывает финансовую помощь театрам и творческим коллективам; назначается и финансируется Министерством образования и науки.

126

Трансвестит – мужчина, носящий женскую одежду, получая от этого сексуальное удовольствие, зачастую – гомосексуалист.

127

«Уайтс» – старейший лондонский клуб консерваторов.

128

У. Шекспир «Ромео И Джульетта».

129

Аристид Майоль (1861–1944) – выдающийся французский скульптор.

130

Джордж Ромни (1734–1802) – знаменитый английский художник-портретист.

131

Густав Климт (1862–1918) – австрийский художник.

132

Морис Утрилло (1883–1955) – французский художник-пейзажист.

133

Прерафаэлиты – группа английских художников и писателей середины XIX века, которые в своем творчестве стремились подражать итальянскому искусству раннего Возрождения (до Рафаэля).

134

Амедео Модильяни (1884–1920) – выдающийся французский художник, автор многочисленных портретов.

135

Вместо родителей (лат.).

136

«Христианская наука» – религиозное учение, возникшее в 1866 году в Америке. Его последователи придерживаются мнения, что любую болезнь можно излечить посредством веры; они не принимают лекарств и не прибегают к хирургическим операциям.

137

Хомбург – мужская фетровая шляпа с узкими, немного загнутыми полями и продольной вмятиной на мягкой тулье; названа по г. Гамбургу, где впервые делались такие шляпы.

138

«Стелла Даллас» – фильм-мелодрама (1937 г.) известного американского режиссера Кинга Видора.

139

«Угас наш день, и сумрак нас зовет» – У. Шекспир «Антоний и Клеопатра», здесь и далее перевод М. Донского.

140

У. Шекспир «Антоний и Клеопатра».

141

Барристер – адвокат, имеющий право выступать в высших судах.

142

Визитка – однобортный сюртук с закругленными полами и широкими скругленными фалдами.

143

Рыцарь-бакалавр – низшая степень рыцарства; пожизненный титул; рыцари-бакалавры именуются сэрами.

144

Лорд-гофмейстер – высшая придворная должность; ведает хозяйством королевского двора; до 1968 года выдавал разрешение на постановку пьес.

Content

Майкл Корда
Идеальная пара

Пролог

АКТ ПЕРВЫЙ Муза огня 1940

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

АКТ ВТОРОЙ Князь тьмы недаром князь 1942

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Сцена девятая

Сцена десятая

Сцена одиннадцатая

Сцена двенадцатая

Сцена тринадцатая

Сцена четырнадцатая

Сцена пятнадцатая

Сцена шестнадцатая

АКТ ТРЕТИЙ Весь мир театр… 1944

Сцена семнадцатая

Сцена восемнадцатая

Сцена девятнадцатая

Сцена двадцатая

Сцена двадцать первая

Примечания