Лян Син

Лю Ху-лань

ПРЕДИСЛОВИЕ

Великая честь быть членом партии коммунистов. И они есть всюду, эти люди, люди беспредельной отваги и благородных стремлений. Они там, где идет борьба, где вера в будущее воспламеняет сердца. Как боевое знамя, зовут вперед имена Сергея Лазо и Юлиуса Фучика, Эрнста Тельмана и Фан Чжи-миня, Антонио Грамши и Матэ Залки. Это о них, о коммунистах, сказал поэт:

Пятиконечные звезды

выжигали на наших спинах

панские воеводы.

Живьем,

по голову в землю,

закапывали нас банды Мамонтова.

В паровозных топках сжигали нас японцы,

рот заливали свинцом и оловом.

— Отрекитесь! — ревели,

но из

горящих глоток

лишь три слова:

— Да здравствует коммунизм!..

…Экстренное собрание деревенской партийной организации продолжается. Внимательные, сосредоточенные лица обращены к стоящей у стола девушке. Эти люди уже многое испытали на своем веку — они коммунисты. Они прошли через невероятные трудности и знают, что впереди их ждут еще более тяжелые бои. Но знает ли об этом девушка, заявление которой они разбирают? Понимает ли она, на что идет?.. Девушка смущена. Она еще совсем подросток, ей только пятнадцать лет. Но она хочет быть с ними, в одном ряду с боевым авангардом своего народа.

— А ты, ты выдержишь это, девочка?..

Лю Ху-лань выдержала. Она оправдала доверие своих старших товарищей, коммунистов.

Когда в январе 1947 года в родную деревню Лю Ху-лань ворвался враг, сея повсюду смерть и разрушение, она не дрогнула, не стала на колени, не попросила пощады. Она погибла, и последними ее словами было: «Да здравствует коммунизм!»

После освобождения на могиле Лю Ху-лань был воздвигнут памятник, у подножия которого хранится свиток со стихотворным посвящением, написанным Мао Цзэ-дуном; в нем всего лишь восемь иероглифов, в этом посвящении, четыре слова: «Шэн-ди вэй да, сы-ди гуан жун!» — «Великая в жизни, славная в смерти!»

Факсимиле стихотворного посвящения товарища Мао Цзэ-дуна Лю Ху-лань.

О жизни и бессмертии юной патриотки, пятнадцатилетней китайской коммунистки Лю Ху-лань, имя которой так же дорого людям, как и имя нашей Зои Космодемьянской, как имена многих других отважных сыновей и дочерей нашего народа, рассказывается в этой книжке. Она пришла в партию в тяжелые времена для китайского народа, пришла, как пришли в нее Дуань Цун-жуй, Ван Сяо-хэ и Хуан Цзи-гуан, как пришли сотни и тысячи других отважных героев, чтобы внести и свой вклад в великое дело освобождения их родины от ига империалистов и их прислужников — феодалов. Рано, очень рано оборвалась ее прекрасная жизнь. Но память о ней живет и будет жить в большом сердце китайского народа, вдохновляя его на новые подвиги в борьбе за победу великого дела социализма, дела коммунизма.

Аг. Готов

1. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО

Родина Лю Ху-лань — деревня Юнь-чжоуси уезда Вэньшуй провинции Шаньси.

На востоке этого района лёссового плато вздымается цепь таких высоких гор, что вершины теряются в облаках; на западе — могучие Люйлянские горные кряжи закрывают небо. А в центре на сотни ли[1] раскинулась равнина. Извилистая Фэньхэ, огибая город Тайюань, стремительно течет прямо на юг и впадает в Хуанхэ. Крестьяне этого района умно используют воды Фэньхэ. Своим трудом они превратили равнину в богатейшую житницу провинции Шаньси. Ко времени уборки урожая бескрайные поля за Тайюанем покрываются тяжелой, как золото, пшеницей, и кто хоть раз видел эти золотые колосья, тот не мог не восхититься чудесным, благодатным краем.

Здесь 8 октября 1932 года родилась Лю Ху-лань.

То было время, когда крестьяне трудились не разгибая спины на плодородной земле. Богатый урожай присваивали гоминдановские реакционеры, военщина, помещики и чиновники. Большие и малые эксплуататоры сообща оплетали крестьян густой сетью кабалы, все свои козни, всю хитрость направляли на то, чтобы выжать из крестьян последние соки. И пшеница, обильно политая кровью и потом крестьян, текла не на юг, как воды Фэньхэ, а на север, в Тайюань. Там золотое зерно оседало в амбарах бандита Янь Си-шаня, который тогда захватил столицу провинции.

В то время, когда Лю Ху-лань была еще очень мала, частенько, когда сгущались сумерки, она усаживалась к бабушке на колени и крепко-крепко обнимала ее; а бабушка, закрыв глаза и медленно раскачиваясь, слушала, как внучка пела тоненьким голоском песни родного края:

Взойду на горы Цзяочэн

И на воду гляжу.

Не орошая Цзяочэн,

Она спешит в Вэньшуй,

Не орошая Цзяочэн,

Она спешит в Вэньшуй.

Девочка пела о горькой доле крестьян горной местности Цзяочэн, расположенной в соседнем уезде, к северу от ее деревни. Хотя крестьяне из уезда Вэньшуй, живущие на равнине, держали в руках золотую чашку для риса, но и они не раз протягивали ее за милостыней. И в горных районах и на равнине крестьянину жилось одинаково плохо!..

Бабушка нежно поглаживала головку Лю Ху-лань, а девочка пела тоненьким голоском, и чем дольше бабушка слушала, тем сильнее сжималось ее сердце.

Взойду на горы Цзяочэн:

Голодных жизнь горька —

Один картофель целый год

Да черная мука,

Один картофель целый год

Да черная мука.

Бабушка сидела не шевелясь и только тяжело вздыхала.

Небо было черным-черно, но в доме не зажигали лампу — экономили керосин; в темноте детский голосок казался особенно высоким, звуки дрожали в ночной тишине.

Когда Лю Ху-лань умолкала, бабушка с грустью обнимала внучку. Она молча целовала свою любимицу и опять тяжело вздыхала. А в комнате было темно, как в пещере, темно и тихо…

Когда родилась Лю Ху-лань, ее отцу, крестьянину Лю Цзин-цяню, исполнилось только двадцать восемь лет. Вместе со старшим братом и отцом, которому уже перевалило за пятьдесят, Лю Цзин-цянь работал в поле. В поте лица они трудились на своих клочках земли. К тому времени, когда их семья разрослась до одиннадцати человек, сорок му[2] земли, принадлежавшей им, были разбросаны в десяти местах, потому что ценой неимоверных усилий землю собирали по клочкам не один год. Середняк Лю Цзин-цянь имел крохотную усадьбу в западной части Юньчжоуси. Низенький домишко, тесный дворик — вот, собственно говоря, единственное, что отличало его от бедняка, который не всегда имел свой дом.

Надпись на воротах: «Мир для счастья» — ничуть не походила на массивные вывески с золотыми иероглифами на помещичьих домах. Это была простая доска с иероглифами, написанными мастером в том году, когда строился дом. В этих трех словах — «Мир для счастья» — заключалась самая заветная мечта крестьянина: в мире и спокойствии скромно прожить свою жизнь. Девизом семьи Лю Цзин-цяня было: «Мы никого не трогаем, пусть и нас никто не трогает».

Деревенские жители часто посмеивались над осторожностью и предусмотрительностью членов этой семьи. «Ну и люди, — говорили в деревне, — и не курят и не кашляют». Не часто можно было увидеть деда Лю Ху-лань или ее отца за воротами дома, на улице, в кругу соседей, увлеченных разговором, о чем-то спорящих. В семье Лю Цзин-цяня жили так: из дому отправлялись в поле, с поля шли домой, а к вечеру крепко-накрепко запирали ворота и двери.

Лю Ху-лань росла в доме середняка, который напрягал все силы, чтобы поддержать свое небольшое хозяйство. Жизнь в этом доме текла тихо, но и сюда доходили отголоски великих событий, происходивших в стране.

В 1936 году, когда Лю Ху-лань было четыре года, солдаты японских империалистов пересекли Великую китайскую стену и вторглись в пределы Северного Китая. Гоминдановцы открыто предали родину, но рабоче-крестьянская Красная армия, руководимая Коммунистической партией Китая, 17 февраля 1936 года двинулась с севера провинции Шаньси на восток против японских захватчиков. Форсировав Хуанхэ, 2 марта она захватила Фыньян, и логово бандита Янь Си-шаня оказалось под ударом.

От Фыньяна до Вэньшуя — всего несколько десятков ли. В этих местах партизанили главным образом бойцы Красной армии. Их действия быстро распространились до горного района Дашань на западе уезда Вэньшуй. Так впервые крестьяне Вэньшуя встретились с Красной армией, и хотя она не дошла до деревни Юньчжоуси, радостные вести тайно передавались из уст в уста. «Красная армия, — говорили крестьяне, — окружила Вэньшуй и скоро придет в Кайчжачжэнь, она отберет у тирана-помещика Ду восемьсот даней[3] зерна и раздаст беднякам»… Крестьяне Юньчжоуси гневно потрясали кулаками, угрожая помещикам, и с нетерпением ждали Красную армию, которая одерживала победу за победой.

Но по решению командования Красной армии пришлось отойти на западный берег Хуанхэ.

Однако пронесшаяся революционная буря уже зажгла в сердце народа любовь к Красной армии, крестьяне поняли, что эту армию следует поддерживать.

Когда в 1937 году вспыхнула антияпонская война, Красная армия, преобразованная в Восьмую армию, снова форсировала Хуанхэ. С того времени вплоть до последнего часа антияпонской войны Восьмая армия, опираясь на поддержку народа Севера и Северо-Запада, день ото дня крепла и набиралась сил.

Под руководством Коммунистической партии в уезде Вэньшуй был организован партизанский отряд для отпора врагу. Когда в январе 1938 года японцы захватили уездный центр, этот отряд впервые вступил в бой с японскими чертями в деревне Сичэнцунь, расположенной не более чем в двадцати ли от родины Лю Ху-лань.

Бить врага! Так по воле простого народа началась борьба. С тех пор улицы вэньшуйских сел часто превращались в место сбора отрядов вооруженных крестьян. Не успевал один отряд покинуть деревню, как в нее уже вступал другой отряд, возникали митинги, звучали песни. В те дни чуть ли не все деревни, расположенные на равнине, стали опорными базами партизанской войны.

Ко времени наступления японских войск на Вэньшуй давно уже простыл след Янь Си-шаня и «уездного владыки», как называли гоминдановского начальника уезда. Для отпора врагу народ создал новое, демократическое уездное правительство. Новым начальником уезда Вэньшуй стал молодой коммунист Гу Юн-тянь.

С жаром обсуждали эти важные события крестьяне деревни Юньчжоуси. Особенно выделялся один из них; перебивая всех, он восторженно спросил:

— А знаете вы, сколько лет начальнику уезда?

Все посмотрели на него, никто не мог ответить на такой вопрос. Тогда крестьянин согнул два пальца, изображая иероглиф «девять», и крикнул:

— Так я скажу вам! Ему… ему девятнадцать лет!

Крестьяне были поражены. Шестилетняя Лю Ху-лань протиснулась вперед и не отрываясь смотрела на эти два пальца своими блестящими круглыми глазенками. Подражая взрослым, она неустанно повторяла: «Девятнадцать, девятнадцать!»

Ему действительно было девятнадцать лет! Но этот юноша уже успел послужить кадровым солдатом в Красной армии. И можно было быть уверенным, что молодой начальник уезда с честью справится со своими трудными обязанностями при помощи партии и товарищей.

Впоследствии Лю Ху-лань постоянно слышала в деревне разговоры о молодом начальнике уезда.

Еще задолго до всех этих событий Лю Ху-лань часто видела, как взрослые, собираясь вместе, о чем-то тихо говорят и горестно вздыхают. Отец и мать Лю Ху-лань тоже зачастую печалились и хмурились. Жестокие порядки и эксплуатация помещиков так угнетали народ, что простому человеку и вздохеуть было невозможно. Вся власть принадлежала помещикам, они легко уклонялись от уплаты военных налогов, и все тяжкое бремя налогов падало на плечи крестьян-бедняков и середняков. Семья Лю Цзин-цяня испытала это на себе.

Но вот пришли коммунисты, и в начале 1938 года в уезде Вэньшуй был создан комитет, который точно определил размер налога с каждой семьи. Положение изменилось в корне: помещики не могли уже уклоняться от уплаты, поэтому доля взноса бедняков и середняков резко сократилась. Теперь Лю Ху-лань видела улыбку на лицах домашних и слышала благожелательные разговоры о коммунистах, о Восьмой армии, о начальнике уезда Гу Юн-тяне.

Вэньшуйский уезд имеет сравнительно развитую систему орошения. Однако всякий раз, когда приходил срок поливки земель, отец Лю Ху-лань вместе со своими земляками во все глаза смотрел на воду, текущую мимо крестьянских участков на землю помещика. Лю Ху-лань теребила отца за рукав и, глядя на него, спрашивала:

— Папа! А почему наши земли не поливаются?

От природы неразговорчивый, отец ее и в этих случаях не произносил ни слова; он гладил дочь по голове и, вздыхая, жадно смотрел на уходящий поток воды. В старом Китае система орошения полностью находилась в руках феодалов-помещиков. Они устанавливали и продолжительность поливки земель и время поливки. Каждый год вода в первую очередь спешила в соседние деревни, к богатым помещикам, а крестьяне ждали; потом она текла в Юньчжоуси, но тоже к помещику, а крестьяне по-прежнему ждали; в последнюю очередь вода приходила на землю семьи Лю Ху-лань.

Когда разразилась антияпонская война, ирригационное хозяйство Вэньшуя пришло в упадок. Но после создания уездного демократического правительства сразу же начались восстановительные работы, стали приводить в порядок развалившиеся дамбы. Постепенно все управление ирригационным хозяйством перешло в руки народа. Сроки поливки и ее продолжительность теперь устанавливались справедливо, демократическим путем. Лю Ху-лань стала замечать теперь радостные огоньки в глазах отца и матери. Они, как все, с благодарностью говорили о Коммунистической партии, о Восьмой армии, о начальнике уезда Гу Юн-тяне.

И вдруг Гу Юн-тянь сам явился в деревню Юньчжоуси. Обрадованные крестьяне, смеясь, окружили его. Лю Ху-лань тоже протиснулась в толпу и, подняв голову, смотрела на молодого начальника.

«Народное правительство, — начал свою речь Гу Юн-тянь, — уже издало приказ, которым твердо устанавливается, что годовой доход помещика не должен превышать одного процента. Приказ-то издан, а вот в деревнях он что-то не выполняется. В чем причина? А в том, что во многих деревнях власть еще целиком находится в руках феодалов-помещиков. Они скрывают от крестьян новый закон, потому что он больно бьет их, лишает богатой прибыли…»

Гу Юн-тянь призвал крестьян на борьбу с японскими захватчиками во имя новой жизни, за демократические права. Когда он говорил, крестьяне одобрительно кивали головой, они чувствовали правду в его словах. Он рассказал им, что является главной причиной их бед и горестей. Крестьянские парни бурно выражали свое желание немедленно идти на бой с врагом вместе с начальником уезда Гу. Среди них был Чэнь Дэ-чжао, впоследствии ставший начальником этого района. В деревне Юньчжоуси была создана первая группа бойцов Сопротивления из тех, кто твердо решил идти за коммунистами.

Но вот однажды тяжелая весть пришла в Юньчжоуси: товарищ Гу Юн-тянь геройски погиб в бою. Кто-то из крестьян рассказал, что по своему положению Гу Юн-тянь мог не принимать непосредственного участия в боях и, когда нависла грозная опасность, его уговаривали не идти на передовую, но он, смеясь, отвечал: «Боец Восьмой армии не может поступить иначе!»

Его кровь оросила землю Вэньшуя.

Он жил для народа и погиб в борьбе за его счастье. Его жизнь была ярким примером поведения коммуниста. Образ Гу Юн-тяня навсегда запечатлелся в сердцах крестьян Вэньшуя и деревни Юньчжоуси. Запомнила пример Гу Юн-тяня и Лю Ху-лань. Она всегда слышала от старших, что коммунисты живут для своего народа, а когда требуется — отдают за него свою жизнь.

2. ОНА РАСТЕТ СРЕДИ ГЕРОЕВ

С того дня как жители Вэньшуя поняли, что Коммунистическая партия и Восьмая армия являются их опорой, они всеми силами старались им помочь. Крестьяне деревни Юньчжоуси не составляли исключения. Вот почему в этой деревне и во множестве других Восьмая армия успешно громила врага.

В районе Вэньшуй постоянно действовал шестой отряд местного ополчения. Однажды группа из этого отряда в количестве ста человек вышла на операцию, но японцы каким-то образом узнали об этом и стали ее преследовать. Из-за небрежности маневр врага не был разгадан. Не успел отряд войти в Юньчжоуси на отдых, как у деревни появились японские черти. К счастью, в эти решающие минуты удалось предупредить партизан об опасности. Отряд тотчас же покинул деревню, прорвался к дамбе и занял выгодные позиции. Противник замешкался и попал в крайне затруднительное положение. Начался бой; партизаны дрались упорно и отважно, японские черти и отряд охранных войск с трудом выдерживали натиск. Бойцы из отряда, расквартированного в деревне Наньхуцзябао, которая находилась в восьми ли к востоку от Юньчжоуси, услыхали стрельбу, но выступать не решались, так как не знали обстановки. И, как всегда, крестьяне деревни Юньчжоуси пришли на выручку. Один из них, рискуя жизнью, под градом пуль выскользнул из деревни и побежал прямо в Наньхуцзябао, чтобы доложить обстановку; отряд немедленно выступил и атаковал противника с северо-востока, зайдя в тыл. Противник был разбит и в панике бежал на северо-запад, в деревню Да-сян… В этом бою было перебито немало японских чертей и схвачено много офицеров и солдат из отряда охранных войск.

Вскоре японцы снова появились в деревне, но никого не нашли. Крестьяне знали, что враг захочет отомстить за свое поражение и вернется, поэтому все, от мала до велика, захватив свои нехитрые пожитки, покинули деревню. Враги в бешенстве метались по крестьянским дворам, чтобы хоть на ком-нибудь выместить злобу, но деревня была пуста… Лишь из одного дома они выволокли дряхлого старика, оставшегося караулить дом, и пытались заставить его раздобыть для них чаю и цыплят… Но когда японские черти вели старика по деревне, он внезапно вырвался и бросился в колодец. В тот колодец, который находился перед домом Лю Ху-лань. Это была трагическая, мужественная смерть…

В Юньчжоуси было меньше помещиков и их прихвостней. Здесь легче было организовать силы Сопротивления. Революция защищала кровные интересы народа, и крестьяне всемерно поддерживали ее. Вот почему многие участники антияпонской войны предпочитали обосновываться в этой деревне.

После того как в 1940 году молодой юньчжоусский крестьянин Чэнь Дэ-чжао вступил в ряды Коммунистической партии, число коммунистов в Юньчжоуси непрерывно росло, и там начала действовать первая партийная группа.

Оккупировав район Вэньшуй, враг повел «кампанию по укреплению общественного порядка». Когда положение становилось опасным, товарищи из уездного и районного комитетов партии, а также активисты, работавшие в войсках противника восьми подрайонов военного округа Люйлян, провинций Шаньси и Суйюань, постоянно скрывались в Юньчжоуси. Враги говорили об этой деревне: «Это маленький Яньань!»[4]

Коммунисты из соседней деревни Баосяньчжуан, где политическая обстановка была чрезвычайно тяжелой, часто проводили свои собрания в Юньчжоуси. Юньчжоусцы много раз выручали из беды секретаря райкома партии Пятого района, которого японцы тщетно пытались захватить. Лю Ху-лань часто слышала восторженные рассказы о мужестве этого бесстрашного человека. Как-то раз отряд японской жандармерии напал на его след. Крестьяне немедленно раздобыли корзину для навоза, навозные вилы и все это передали секретарю. Спустя несколько минут через деревню прошел старый крестьянин-мусорщик, который благополучно скрылся в неизвестном направлении. Был еще и такой случай. Секретаря задержали около деревни три агента тайной полиции. Увидевший это старик крестьянин тотчас же побежал в поле и вызвал местный вооруженный отряд. В результате агенты были схвачены.

Крестьяне Юньчжоуси, вспоминая годы войны и свою помощь активистам, с гордостью говорили: «Сколько их приходило к нам, сколько уходило, но никогда враг не мог их поймать!»

Антияпонская война закалила героически сражавшийся китайский народ, изменила весь его облик. Она заставила и отца Лю Ху-лань покинуть свою маленькую усадьбу и выйти в широкий мир.

Сколько раз видела Лю Ху-лань, как с наступлением ночи ее отец, накинув ватный халат и захватив какую-нибудь еду, выходил со двора. Крестьяне организовали отряд и тайно доставляли продовольствие и грубое полотно в горы Сишань, где находилось демократическое правительство. В одну из темных ночей 1940 года более тысячи крестьян Вэньшуя с мешками зерна взбирались на горы. Бушевала гроза. В эту ночь десять человек погибли. Они отдали свою жизнь борьбе за освобождение китайского народа.

Однажды, когда отец вернулся из очередного похода в горы, Лю Ху-лань заметила, что он совсем выбился из сил, но все же с воодушевлением рассказал, какому риску подвергался в этот раз. За полночь, собравшись за дамбой на восточном краю деревни и незаметно перейдя поле, отряд двинулся в путь. Каждый нес по две штуки полотна. У подножия Сишаньских гор внезапно раздались винтовочные выстрелы. Это произошло так неожиданно, что крестьяне, еще не бывавшие в подобных переделках, разбежались кто куда. Некоторые в панике побросали свою ношу. Но отец Лю Ху-лань продолжал бежать вперед, крепко прижав ткань к груди. Он твердо решил спастись и доставить полотно на место. И выполнил свою задачу.

Когда он кончил рассказывать, мать, отец, жена и дети облегченно вздохнули.

— Данное слово нужно всегда выполнять. Лучше умереть, чем бросить общественное имущество, — многозначительно добавил этот простой, скромный человек, как бы подводя итог сказанному, и окинул всех взволнованным взглядом.

Он заметил, что дочка прижалась к матери, глаза ее были широко раскрыты, точно она боялась пропустить хотя бы слово. «Лучше умереть, чем бросить общественное имущество…»

Но смелыми и отважными были не только жители Юньчжоуси. По всем деревням Вэньшуйской равнины гремела слава о героических подвигах крестьян.

Мать Лю Ху-лань, родившаяся в соседней деревне Наньхуцзябао, любила рассказывать о борьбе с врагами в ее деревне. Лот Ху-лань слышала эти рассказы много раз, но все же упрашивала мать повторять их снова и снова.

— Однажды, — рассказывала мать, — враги окружили Наньхуцзябао и всех жителей согнали во двор старосты. В воротах выставили пулеметы и приказали назвать бойцов Восьмой армии и активистов. Но никто не согласился стать предателем. Толпа молчала. Крестьян стали избивать, но так ничего и не добились. Угроза сжечь дома тоже не подействовала. И когда в небо взметнулись языки пламени, сердца сжались от боли и ненависти, но отважные люди так и не проронили ни слова…

С самых ранних лет Лю Ху-лань сдружилась с девочкой, по имени Цзинь-сянь. Отчим ее был бродячим торговцем, скитался по разным местам, поддерживая знакомство со всякими людьми. За это и ухватился активист отдела по работе среди неприятельских войск Люйлянского военного округа Лю Фан. Он решил использовать этого человека для связи с неприятельскими солдатами и как-то раз явился к нему в дом.

Лю Ху-лань частенько приходила к Цзинь-сянь поиграть и здесь познакомилась с Лю Фаном. Лю Фан учил девочек песням Сопротивления. Шли дни, и Лю Ху-лань постепенно стала понимать, какое огромное значение имеет работа Лю Фана, а вскоре узнала и романтическую историю его жизни.

Когда в 1941 году положение на равнине стало угрожающим, многие товарищи организованно перебрались на опорную базу в горы. Но Лю Фан в этот решающий момент получил приказ спуститься с гор на равнину и включиться в подпольную работу. Поистине революционер идет навстречу буре!

Лю Фан выдавал себя за мелкого торговца и целыми днями носился на своем новом велосипеде марки «Сэнмао». Однажды, направляясь из деревни Бэйсиньчжуан в деревню Дунчжуан, на полпути он вдруг услыхал позади громкое пение, обернулся и обомлел: по дороге шел отряд охранных войск. Сохраняя невозмутимое спокойствие, Лю Фан затормозил, соскочил на землю и стал сосредоточенно нажимать ногой на педаль, будто проверяя исправность передаточной цепи. Затем снова вскочил на велосипед и не торопясь двинулся дальше. В деревню Дунчжуан он вошел одновременно с охранным отрядом, не возбудив ни в ком подозрения. В другой раз в этой же деревне Лю Фан был опознан предателем. Он попытался скрыться, но предатель бежал по пятам и орал: «Это Лю Фан! Это Лю Фан!» Путь преграждала довольно высокая стена, но Лю Фан смело перемахнул через нее и зарылся в стог соломы. Враги тщетно искали его повсюду. Вскоре Лю Фана снова увидели на оккупированной врагом территории: он смотрел спектакль…

Товарищи с уважением отзывались об отважном Лю Фане, о его находчивости и особенно о его умении вести работу в массах.

Встречаясь с Лю Фаном, Лю Ху-лань часто видела с ним активных участников антияпонской войны. Здесь она познакомилась с районной активисткой Люй Сюе-мэй. Активиста из своей деревни Чэнь Дэ-чжао она тоже хорошо знала.

От этих рядовых, но в то же время выдающихся революционеров Лю Ху-лань узнала много правдивых историй о героических подвигах. Дружба с этими мужественными людьми открыла перед ней окно в новый мир, бурно клокочущий за пределами тихого домашнего мирка. Она по-новому взглянула на небо и землю, ее захватила атмосфера суровой борьбы, озарил свет мужества.

Лю Ху-лань страстно завидовала им — ведь они свою жизнь посвятили революционной борьбе!

Люй Сюе-мэй — девушка, а какую славную и трудную революционную борьбу ведет она! Вот какая мысль все больше волновала юную Лю Ху-лань. «Буду, как они!» — решила она.

Не колыбельная песня ласкала слух Лю Ху-лань. Залпы вражеских пушек, выстрелы винтовок, крики военных команд, яростный рев битвы — вот что слышала она. И эти звуки звали: «Вставай! Вставай!»

3. В РЕВОЛЮЦИЮ

В 1945 году Лю Ху-лань было только тринадцать лет, но выглядела она как восемнадцатилетняя. Скупая на слова, она все делала серьезно, ходила степенно. И крестьяне говорили, что эта девчонка совсем как взрослая.

В августе 1945 года японские империалисты капитулировали. Суровая восьмилетняя борьба закончилась полной победой. 1 сентября Восьмая армия освободила город Вэньшуй. Народ думал, что теперь свободно вздохнет. Но не тут-то было: 9 сентября войска Чан Кай-ши и Янь Си-шаня неожиданно начали наступление на освобожденный район Вэньшуя. Во время антияпонской войны ни один чанкайшистский солдат не воевал, а теперь эти самодовольные негодяи явились грабить китайских крестьян. Ненависть и гнев народа вскипали волной.

Крестьянские массы под руководством Коммунистической партии получили в восьмилетней борьбе хорошую закалку, накопили внушительную силу, вот почему войска Чан Кай-ши и Янь Си-шаня, не задерживаясь в деревнях, укрылись в уездном городе.

Весь уезд контролировался коммунистами, а в уездном центре хозяйничали Чан Кай-ши и Янь Си-шань. Положение было крайне напряженным, борьба — чрезвычайно острой.

Революция развивалась, стал ощущаться недостаток в кадрах. В Пятом районе уезда Вэньшуй решили подготовить группу активисток для работы среди женщин. Главным организатором этого дела стала активистка из Пятого района Люй Сюе-мэй. В деревнях отобрали девушек-учащихся и тех, кто нигде не учился, чтобы всех вместе отправить на курсы в деревню Гуаньцзябао, которая находилась в восьми ли к северо-западу от Юньчжоуси.

Эта новость взволновала Лю Ху-лань. Она давно с нетерпением ждала подходящего случая, чтобы заняться учебой и включиться наконец в революционную работу.

Сколько раз Лю Ху-лань задумчиво глядела на запад, на далекие вершины Люйлянских гор, едва различимые в легкой дымке тумана! Но девушке казалось, что она видит их ясно и отчетливо: люди, которые там жили и боролись, были ей хорошо знакомы. Поверяя матери свою прекрасную мечту, она говорила:

— Мама! Я так хочу туда! Когда я смотрю на эти горы, меня неудержимо тянет к ним! Там наша революционная база. Если бы я могла туда добраться, я многому бы научилась и смогла бы работать. Ах, мша, знала бы ты, как я хочу туда!

Но против желания Лю Ху-лань решительно возражала бабушка…

А как удачно все складывается сейчас! Такой чудесный случай! Разве можно его упустить? Но как только она вспоминала о родных, ей становилось горько и тоскливо.

Домашние не соглашались отпустить Лю Ху-лань на учебу и, уж конечно, были против того, чтобы она стала активисткой.

Родные Лю Ху-лань в годы антияпонской войны вместе со всеми участвовали в борьбе. Семья Лю полностью доверяла коммунистам, Народно-Освободительной армии, народной власти, поддерживала их. И в то же время эта семья во многом придерживалась старых обычаев. Особенно это проявлялось в отношении к Лю Ху-лань, когда заходила речь о том, что ожидает девушку после окончания учебы. Она станет активисткой, и тьма забот и обязанностей ляжет на ее плечи… Родные боялись, что неприятности и хлопоты выпадут на долю Лю Ху-лань. Кроме того, Лю Ху-лань совсем девчонка, а в их деревне не было еще девушек-активисток. Одним словом, доводов против учебы Лю Ху-лань было более чем достаточно. Девушка тосковала.

А тут еще Лю Фан поддразнивал ее:

— Лю Ху-лань! Скоро начнутся занятия, разве ты не собираешься на курсы?

Лю Ху-лань притворялась, что не слышит, но душа ее была в смятении.

Она решила посоветоваться с Цзинь-сянь, своей давней подружкой, рассказать ей о своем горячем желании учиться и об отказе родителей. Ее пылкость и энергия передались Цзинь-сянь, она заявила, что тоже поступит на курсы. Цзинь-сянь переговорила с отчимом, и он сразу же согласился. Таким образом, Цзинь-сянь быстро все уладила, чем вызвала зависть подруги.

Лю Ху-лань еще с детства завидовала Цзинь-сянь. Всякий раз, когда подруга надевала новенькие туфельки или платье, Лю Ху-лань бежала домой и требовала, чтобы ей тоже купили все новое. Почему другим девочкам покупают, а ей нет? Бабушка и мать объяснили ей, что отчим Цзинь-сянь — спекулянт, он не поливает землю трудовым пóтом, как отец Лю Ху-лань. Новая одежда для Цзинь-сянь достается ему легко, без особых усилий и затрат.

— Посмотри сама, платье Цзинь-сянь из тонкого полотна, оно куплено в городе на рынке.

А в семье Лю и взрослые и дети носили одежду из грубой ткани. Сами сеяли хлопок, сами сучили нити, сами ткали, сами шили. А одежда Цзинь-сянь сшита портным за деньги…

— Иди, иди, Ху-лань, бабушка научит тебя сучить нити из хлопка…

Бабушка была известной мастерицей в деревне Юньчжоуси и приучала внучку к труду. Училась Лю Ху-лань с большой охотой и, когда была еще маленькой, могла за день насучить четыре ляна[5] нитей. Лю Ху-лань надевала новую одежду. И хотя была она из грубого полотна, но ткала она его сама, своими руками. Такая радость была недоступна пониманию Цзинь-сянь. И впоследствии, когда Цзинь-сянь хвасталась своими обновками, Лю Ху-лань уже не видела в них ничего привлекательного. Наоборот, она с каждым днем все явственнее чувствовала: «Я и Цзинь-сянь не похожи друг на друга. Я из трудовой семьи. Мы кормимся и одеваемся собственным трудом».

И детское чувство зависти к Цзинь-сянь скоро исчезло. Лю Ху-лань была очень благодарна бабушке за науку.

А как спорилась работа в руках бабушки! Вот только отсталость ее приносила Лю Ху-лань много огорчений и очень удручала ее. Когда Лю Ху-лань увидела, как легко Цзинь-сянь получила разрешение отправиться на учебу, зависть вновь вспыхнула в ней.

В течение нескольких дней Цзинь-сянь хлопотливо готовилась в дорогу. Лю Ху-лань молча за всем наблюдала, а сердце ее горело огнем.

— Скоро начнутся занятия, Лю Ху-лань! — напоминали ей активисты…

Она долго отмалчивалась, но вот настал день, когда, по-видимому решившись на что-то, Лю Ху-лань воспрянула духом, повеселела.

Утром 14 октября Лю Ху-лань стала торопить подругу:

— Время не раннее, пошли скорей!

— Пошли? Куда?

Оказалось, что Лю Ху-лань решилась без разрешения семьи отправиться в Гуаньцзябао на курсы! Вот так неожиданность!

Сначала Лю Ху-лань колебалась, но стремление учиться одержало верх, и, посоветовавшись с Люй Сюе-мэй, девушка стала тайком готовиться в дорогу. О своем намерении она молчала, никому о нем не говорила. Лю Ху-лань научилась, как взрослые, скрывать свои мысли.

Тайком покинуть семью, уйти в революцию — это было не ново. Лю Ху-лань знала немало товарищей, которые поступили именно так. Дядя Ху Ю-и в самом начале антияпонской войны хотел вступить в Восьмую армию, но его не отпускали. В конце концов Ху Ю-и сбежал. Мама частенько вспоминала об этом событии и, смеясь, рассказывала детям.

Вместе с Лю Ху-лань отправились учиться еще три девушки. Уходили они из дому по-разному. Цзинь-сянь и Мэн Чунь-хуа получили согласие родителей и, покидая деревню, шли по улицам не таясь, открыто несли свои узлы с платьем. Лю Ху-лань и еще одна девушка, Чэнь Бао-лань, незаметно выскользнули из дому и задворками убежали из деревни, обогнули пашню и только после этого повернули на Гуаньцзябао.

За деревней девушки встретились. Вот была радость! Весело болтая, они быстро зашагали по направлению к Гуаньцзябао. Но вдруг на полдороге они услыхали крик. Кто-то их звал. Лю Ху-лань прислушалась. Беда! Это за ней… «Что делать? Куда спрятаться?» — заметалась она. Но когда человек приблизился, у Лю Ху-лань отлегло от сердца. Это был дядя Чэнь Бао-лань. Девушку взволновала участь подруги.

Запыхавшийся дядя Чэнь сразу же затопал ногами и громко закричал:

— Твой отец болен, он не в силах даже подняться с кана, а ты убежала из дому! Сейчас же марш домой!

Чэнь Бао-лань, разумеется, возвращаться отказалась. Она спорила с дядей так же, как на ее месте спорили бы тысячи других девушек и юношей. А дядя, как все старики, терпеливо уговаривал ее. Он выбирал самые трогательные слова, пытаясь ее разжалобить:

— Твой отец при смерти! Узнав, что ты ушла из дому, он так убивался…

Глаза Чэнь Бао-лань наполнились слезами. «Бедный папа!» — подумала она и заплакала. Точно так поступили бы на ее месте тысячи других девушек и юношей. Но вернуться она все же отказалась. Тогда всплакнул дядя:

— Такие-то дела… Знаешь что? Вернись, а когда отец выздоровеет, можешь отправляться. Но сейчас вернись!

Он упрямо повторял эти слова бедной девушке, и та заплакала навзрыд. Опечаленная, даже не взглянув на подруг, она повернула обратно. Увы! Первый шаг был сделан. А дядя знал, что труден только первый шаг. Сопровождаемая дядей, Чэнь Бао-лань медленно тронулась в обратный путь… Два шага, три, четыре, пять шагов…

Увы! Таких слабых людей, как Чэнь Бао-лань, пытавшихся убежать из дому, чтобы включиться в революционную борьбу, бесцеремонно возвращали обратно, несмотря на их возмущение и протесты. Они плакали, укоряли себя, но в конце концов сдавались. Вернувшись домой, Чэнь Бао-лань больше не пыталась принять участие в освободительной борьбе. И великая эпоха прошла мимо нее.

Лю Ху-лань с грустью следила за удаляющейся Чэнь Бао-лань. Глаза ее увлажнились. Но время не ждало, и три подруги быстро зашагали по дороге в Гуаньцзябао. Шли молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. Вначале им казалось, что пройти восемь ли совсем нетрудно, но теперь они почувствовали, как длинна дорога.

Лю Ху-лань то и дело оглядывалась. За подругой она больше не следила, ее беспокоило другое: что, если отец догонит ее и заставит вернуться? Теперь лишь у нее одной была причина для волнения. Она начинала понимать, что убежать тайком из своего маленького дворика и благополучно выскользнуть из деревни вовсе не значило отрешиться от семьи, забыть ее заботы. Не значило это также, что путь в революцию для тебя открыт. Впереди много трудностей, препятствий, и преодолеть их сможет лишь тот, у кого хватит сил.

Подруги наивно гадали: отпустят через два дня Чэнь Бао-лань на учебу или не отпустят? Девушки повеселели. Интересно, чему их будут учить на курсах? Они даже не подозревали, что сегодня успешно выдержали свой первый экзамен, а вот Чэнь Бао-лань провалилась.

… Со времени ухода Лю Ху-лань из дому прошло много часов, но девушка все не возвращалась. И вдобавок по деревне разнеслась весть о четырех подругах, ушедших на курсы. Услыхав об этом, шестидесятилетняя бабушка Лю Ху-лань очень расстроилась и заковыляла по улице в поисках девочки.

После рождения Лю Ху-лань мать ее тяжело заболела и не могла возиться с девочкой. Все заботы легли на плечи бабушки. У нее было два сына, а дочерей не было, и она полюбила Лю Ху-лань, как дочь. Все эти годы Лю Ху-лань служила бабушкиным посохом, а с посохом расстаться нелегко! Взлезть на кан, найти какую-нибудь вещь на полу, вдеть нитку в иголку — бабушка всегда звала внучку, и та моментально прибегала… Кто мог подумать, что Лю Ху-лань вдруг расправит крылья и улетит… А разве она не любила бабушку? Даже потихоньку плакала, когда бабушка болела. И вдруг такая бессердечность!

Долго бродила бабушка по деревне, и все напрасно. Вернувшись домой, она села и заплакала. С укором глядя на сына и невестку, она сказала:

— Разве могли вы не знать, куда она ушла? Вы все меня обманули!

Но в действительности мать и отец сами встревожились не на шутку. Спокойствие и тишина маленького дворика были нарушены. Бабушка даже не стала есть, а вслед за ней и все домашние не прикоснулись к палочкам для еды. Выбранив сына и невестку, бабушка принялась за Лю Ху-лань:

— Растила ее, уму-разуму учила… Так-то она послушалась меня! Погоди, пусть вернется, уж я ей покажу!

От соседей мать узнала, где находятся курсы, и сказала бабушке.

Бабушка тотчас же поднялась:

— Пойду приведу ее!

С трудом ее уговорили дождаться утра. В эту ночь она не сомкнула глаз, слезы беспрестанно текли по лицу. Как только рассвело, сын взял одноколесную тележку и повез бабушку в Гуаньцзябао.

Случай с Чэнь Бао-лань послужил для Лю Ху-лань хорошим уроком. Как только она услыхала о приезде бабушки, она сразу же спряталась и ни за что не хотела показываться.

Товарищ Люй Сюе-мэй приняла почтенную гостью и отца Лю Ху-лань очень радушно. Поговорили о погоде, о том о сем, заварили чай для почтенной старухи и стали хлопотать насчет еды. Но бабушка приняла все это без особой радости.

— Где моя Ху-лань? Я хочу взять ее домой. Душа у меня изболелась, кусок в горле застревает, а вы кушать приглашаете… Где она?

Бабушка съела полчашки риса и положила палочки. Люй Сюе-мэй стала ее уговаривать:

— Не нужно волноваться. Через несколько недель окончатся занятия, и Лю Ху-лань вернется в деревню.

Но бабушка и слушать ее не желала. Ей было ясно одно: девчонка ни за что не изменит своего решения. Ничего не поделаешь, придется возвращаться без нее. На обратном пути слезы снова подступили к горлу, и бабушка заплакала.

Лю Ху-лань вышла, как только уехала бабушка. «Пронесло!» — с облегчением вздохнула она. Девушка знала: впереди много трудностей и преодолеть их сможет лишь тот, у кого хватит сил.

Лю Ху-лань написала домой письмо. Учеба продлится всего несколько недель, пусть о ней не беспокоятся. А ушла она, ничего не сказав, потому, что дома все были против ее учебы, она же во что бы то ни стало хочет участвовать в революционной борьбе.

Прошло несколько дней. Гнев бабушки постепенно стихал. Вспоминая внучку, она печально вздыхала:

— Я больше не хочу о ней говорить. Она меня не послушалась. — Гнев будто вспыхивал с новой силой: — Ушла? Хорошо! Пусть теперь домой не возвращается!

Но, сделав паузу и увидав, что все молчат, бабушка начинала что-то бормотать под нос, затем нащупывала под циновкой письмо Лю Ху-лань, в котором она писала о скором возвращении, и заставляла невестку по нескольку раз перечитывать его, а сама по пальцам считала оставшиеся дни.

Сорок дней незаметно пробежали. Однажды, в конце ноября, когда вся семья сидела за столом, во дворе появилась Лю Ху-лань. Она окончила курсы активисток и стала революционеркой.

Первым делом она бросилась к бабушке. На этот раз бабушка не плакала и уже не думала о расправе.

Мать, смеясь, говорила:

— Вернулась! А бабушка как волновалась! Ушла, не сказав ни слова!

Лю Ху-лань весело рассмеялась, бабушка тоже. Кряхтя, она слезла с кана и пошла приготовить внучке что-нибудь повкуснее.

Прошло больше трех недель после возвращения Лю Ху-лань. Бабушка заболела. Состояние ее все ухудшалось, и надежды на выздоровление не было. Но бабушка не забывала своих привычек и обычаев. Перед смертью она сжала руку Лю Ху-лань:

— Ху-лань! Скажи бабушке что-нибудь утешительное. Скажешь?

— Успокой бабушку, — прошептала мать, — скажи ей: не волнуйся, бабушка, я больше не уйду из дому и не буду принимать участие в революционной борьбе.

Не участвовать в революционной работе? Покинуть революционные ряды?

Лю Ху-лань смотрит на умирающую, и боль пронизывает все ее существо. Но обмануть бабушку она не в силах.

— Мама! Я лучше умру, чем произнесу такие слова!

4. ЗАКАЛКА

На учебе Лю Ху-лань узнала все подробности героической гибели группы товарищей, защищавших продовольствие в деревне Гуаньцзябао.

Об этом ей рассказал один из активистов деревни. В последнем году войны крестьяне Гуаньцзябао впервые участвовали в боевой операции по вывозу зерна из Сишэчжэнь — опорного пункта японцев. Когда операция была выполнена и отряд вернулся в Гуаньцзябао, японские войска неожиданно окружили деревню, чтобы отобрать зерно и покарать крестьян, принимавших участие в операции. Японские бандиты перевернули вверх дном все крестьянские дворы, но зерна так и не нашли.

Наконец в доме одного крестьянина они обнаружили мешок риса, предназначенный для передачи в фонд борьбы. Японцы избили крестьянина палками, требуя признания.

— Но он ничего не сказал! — с гордостью добавил рассказчик.

Лю Ху-лань подумала: «Верно поступил! Говорить нельзя! Ведь он мог погубить своих земляков!..»

— … Тогда японские черти направили в его грудь штыки, но он продолжал молчать.

Глаза Лю Ху-лань были широко раскрыты. Казалось, она видит поблескивающие разбойничьи штыки, направленные в ее собственную грудь…

— У зверей — звериное нутро! Они стали колоть его штыками. Он метнулся в сторону, обеими руками прикрывая грудь. Но острия штыков вонзались в него со всех сторон; по телу, по рукам текли алые струйки, а он молчал.

Лю Ху-лань нахмурилась, взглянула на свои руки и, словно подавив в себе нахлынувшие чувства, сжала кулаки.

— Враги поняли, что им ничего не добиться, и в ярости проткнули ему живот. Лицо его покрылось холодным потом, брызнула кровь, он сжал побелевшие губы, но продолжал молчать! Стоящие кругом крестьяне оцепенели… Так он геройски погиб во имя счастья всей нашей деревни.

Лю Ху-лань долго молчала и наконец восторженно произнесла:

— Настоящий человек!

Пронзенный штыками герой стоял перед ее взором. Он очень высокий, и ей приходится поднять голову, чтобы посмотреть на него; словно отлитый из стали, он стоит на великой земле и никогда не упадет…

Этого отважного воина Лю Ху-лань запомнила навсегда.

Когда она училась на курсах, крестьяне Гуаньцзябао как раз начали кампанию против взяточничества, за ограничение власти помещиков, изымая у них часть земли и инвентаря, аннулируя задолженность крестьян. Эта кампания увлекла Лю Ху-лань, и не только ее — все девушки с курсов активно включились в борьбу с помещиками, что послужило для них лучшей школой воспитания.

«Миром любую стену прошибешь!» — с энтузиазмом говорили крестьяне. Среди них особо выделялся хромой старик Ли Бао-жун, по прозвищу Железный Ли. Дел у него было хоть отбавляй. С самого раннего утра и до позднего вечера не умолкал его звучный, как труба, голос.

Железный Ли был первым активистом в деревне. Еще в 1939 году он стал коммунистом и теперь был секретарем крестьянского союза деревни. Благодаря своей твердости и непреклонности он завоевал среди крестьян огромный авторитет. Под его руководством проходила борьба против марионеточных властей, которая завершилась победой. Крестьяне конфисковали более двухсот даней зерна и роздали его беднякам. Ли Бао-жун был справедливым и разумным, и ему доверяли.

В этой работе приняла участие Лю Ху-лань. Она поняла до конца, что и отважного героя, отдавшего свою жизнь за народ, и Ли Бао-жуна, встающего чуть свет и работающего так, чтобы крестьянам лучше жилось, — всех их вел и ведет один могучий руководитель: Коммунистическая партия Китая. Лю Ху-лань на себе испытала ее волю и разум. Она знала, что партия всегда и везде руководит китайским народом.

Сорок дней училась Лю Ху-лань. Лекции, беседы, диспуты, работа среди крестьян. И только вечером наступал отдых. Но перед тем как погасить свет, девушки еще долго пели, и их бодрые песни неслись далеко-далеко.

Лю Ху-лань с детства любила петь. Дома она пела песни о родине, о ее высоких горах, о реках, отяжелей жизни. Теперь Лю Ху-лань еще больше полюбила песни, но пела она теперь о другом: о войне, о революционной борьбе. Люй Сюе-мэй запевала, а остальные хором подхватывали:

Юные братья,

Идите дорогой прямой!

Гордо несите

Громкую славу Восьмой.

Во имя защиты

Земли матерей и отцов

На смерть уходили

Отряды могучих бойцов.

И девушки громко подхватывали:

Во имя защиты

Земли матерей и отцов

На смерть уходили

Отряды могучих бойцов.

Потом гасили огонь и, лежа на кане, еще долго пели. Кончали одну песню, начинали другую, и так до тех пор, пока старушка, жившая в комнате наверху, не одевалась и не спускалась вниз. Она пыталась утихомирить веселых девушек:

— Спать пора, а то завтра утром голову не поднимете.

— Не бойся, тетушка Сян-юань! — озорно отвечала ей Лю Ху-лань.

Девушки ненадолго успокаивались, но вскоре опять продолжали петь свои песни, правда немного тише…

Возвратившись с курсов, Лю Ху-лань; принесла эти боевые песни в деревню Юньчжоуси.

Она показала свои тетради матери. Страницы были сплошь исчерчены иероглифами с обеих сторон. Лю Ху-лань училась писать в этих тетрадях. В них же, по ее просьбе, друзья записали много хороших песен, которые Лю Ху-лань спела матери. Ей очень хотелось, чтобы мать тоже научилась их петь. Раньше бабушка и мама учили ее петь, а теперь она стала маминым учителем. Тихим голосом мать повторяла:

Во имя защиты

Земли матерей и отцов

На смерть уходили

Отряды могучих бойцов.

После возвращения с курсов Лю Ху-лань еще больше пристрастилась к пению. Память у нее была хорошая, голос тоже неплохой, она знала много новых песен. Люди любили слушать Лю Ху-лань и запоминали ее песни. Девушка пела дома, когда пряла хлопок, пела до начала народных собраний и, бывало, после собрания, шагая по дороге домой, тоже затягивала песню.

Однако, возвратившись с курсов, она не только пела песни. С присущей ей энергией она повела работу среди женщин своей деревни и вскоре стала секретарем женского союза.

Это была первая группа активисток деревни Юньчжоуси. В годы антияпонской войны, несмотря на активное партизанское движение в районе, работа среди женщин велась слабо. Некоторые активисты по старинке считали, что среди женщин вообще не следует вести политическую работу, что женщина будто бы труслива и, не выдержав первого же испытания, может загубить большое дело.

Лю Ху-лань выступила на общем собрании женщин деревни.

Некоторые женщины шептались, хихикали, кое-кто насмешливо ухмылялся. Они говорили:

— Вот те на! Что может Ху-лань? Девушка — на что она способна?

Трудно приходилось Лю Ху-лань.

Только было собралась она заговорить, как неожиданно смутилась, мысли смешались и необходимые слова вылетели из ее головы. Активисты, которые помогли организовать собрание, старались выручить ее, рассказать о том, чего она не досказала.

Женщины смеялись еще громче. Подмигивая друг другу, они шептали:

— Ху-лань говорит не так красиво, как поет. Лучше бы спела!

Трудно было Лю Ху-лань.

Какая-то старуха затеяла ссору с невесткой. Пришли они в женский союз — пусть разберутся, рассудят, кто прав, кто виноват. Долго думала Лю Ху-лань, взвешивая все «за» и «против», но ничего не могла придумать. В конце концов решила по справедливости: пусть невестка поклонится свекрови. В другой раз поскандалили жена с младшей сестрой мужа и тоже явились в женский союз. Как тут быть? Лю Ху-лань колебалась и наконец решила: пусть жена брата с позором пройдет по улице.

Крестьянам не по душе были такие решения, и впоследствии старшие товарищи указали Лю Ху-лань на ее ошибки.

Опыта нет? Не беда, учись! Совершила ошибку — запомни ее, учись на ней.

— Лю Ху-лань живо на все откликается, на любую работу, — говорил староста деревни. — И пусть она действует не всегда успешно, зато отдает всю себя работе.

Лю Ху-лань часто отправлялась вместе с Люй Сюе-мэй в соседние деревни, чтобы наладить там работу. Нередко можно было видеть, как в бурю, в снег, в зной — в любую непогоду быстрым шагом идет по дороге высокая Люй Сюе-мэй, а рядом с ней — четырнадцатилетняя Лю Ху-лань.

В мае 1946 года крестьяне освобожденных районов развернули широкое движение за аграрную реформу. В итоге ожесточенной борьбы десятки миллионов безземельных и малоземельных крестьян получили землю. Крестьяне Вэньшуя тоже включились в это движение. В аграрной реформе приняло участие свыше десяти тысяч человек из Сяцюйчжэня и Дасяна. Они конфисковали у феодалов-помещиков более шести тысяч му земли и роздали их двум тысячам бедняков.

Если зерно — жизнь крестьянина, то земля — корень его жизни. Коммунистическая партия руководила борьбой крестьян Вэньшуя за то, чтобы ни одно зерно не досталось врагу, партия руководила и разделом земли, Коммунистическая партия дала крестьянам жизнь и корень долголетия; широкие крестьянские массы сбрасывали тысячелетние оковы феодализма и выходили на солнечную дорогу счастья.

С огромным воодушевлением включилась Лю Ху-лань в эту великую, первую в истории уезда Вэньшуй борьбу. В деревне Юньчжоуси Лю Ху-лань разоблачила помещика Ши Тин-бо на собрании; в деревне Дасян, находящейся в пяти ли от Юньчжоуси, она также выступила на общем собрании, когда крестьяне судили помещика-тирана Люй Дэ-фана. Многие старшие товарищи выезжали на места для оказания практической помощи. Люй Сюе-мэй руководила работой Лю Ху-лань и других активисток, она вовлекала женщин в движение за аграрную реформу. Большое собрание сменялось маленьким, маленькое — большим. И так целые дни. Работали до изнеможения, но сердца их были неутомимы. Лю Ху-лань вкладывала в работу всю душу. Ее всегда могли видеть в самой гуще женщин. Она научилась вникать в работу глубоко и всесторонне, и, когда ее направляли с поручением в другие деревни, она быстро осваивалась с обстановкой и добивалась успеха.

— Посмотрите на Лю Ху-лань из деревни Юньчжоуси, — хвалил девушку Ли Юнсю, староста деревни Дасян. — Как умеет она сближаться с народом, как быстро осваивается в новой обстановке! Не то что некоторые активисты: чуть что не ладится, у них и руки опускаются. Нам следует поучиться у нее.

Цзинь-сянь, которая вместе с Лю Ху-лань училась в Гуаньцзябао, не сумела по-настоящему работать, она, как говорится, плыла по течению. Человеку, выросшему а нетрудовой семье, трудно двигаться вперед, потому что он не закалился в борьбе, в трудностях жизни.

Ровесницы Лю Ху-лань и Цзинь-сянь были во всем несхожи.

— Как хорошо относится Лю Ху-лань к крестьянам! Со всеми советуется, интересуется мнением каждого. А Цзинь-сянь? На людей смотрит свысока, заносчивая, ни с кем не советуется, считается только с собой… — говорили земляки.

И вот в те самые дни, когда народное правительство освобожденных районов вело крестьян к новой жизни, армии Чан Кай-ши и Янь Си-шаня сообща с помещиками начали бешеное наступление.

Осенью 1945 года войска Чан Кай-ши и Янь Си-шаня укрепились в уездном центре Вэньшуй, но пока не смели даже носа показать за его чертой. Но уже в мае следующего года Чан Кай-ши и Янь Си-шань впервые двинули против освобожденного района Вэньшуй — Цзяочэн свыше пяти тысяч солдат. Среди них было около двухсот японцев, хотя со дня капитуляции Японии уже прошло девять месяцев. Автомашины, броневики, танки вели одни японцы. К концу июня, увеличив свои силы до пятнадцати тысяч человек, яньсишаньцы под командованием командира корпуса 33-й армии Чжао Чэн-шоу перешли в наступление. Солдаты и крестьяне освобожденного района Вэньшуй героически оборонялись и беспощадно громили врага.

Женщины деревни Юньчжоуси под руководством женского союза собрали много подарков для Восьмой армии. Лю Ху-лань и другие активистки обошли все дворы.

— От каждого понемногу — не обеднеем, а вместе все сложим — получится много, — говорили они. — Выражая благодарность Восьмой армии, мы боремся за нашу победу.

И так по лепешке, по цзиню[6] овощей собрали подарки и отправили в район боев.

Лю Ху-лань получила задание от народного правительства организовать шитье сандалий для армии. Девушка с жаром взялась за дело. Эта беспокойная, хлопотливая и, казалось бы, мелкая работа была неотъемлемой частью великой освободительной борьбы. Тысячи женщин из разных деревень откликнулись на призыв.

Лю Ху-лань, простая крестьянская девушка-активистка, была одной из тысяч мобилизованных. Подобные ей маленькие «винтики» действовали напористо, поворачивались быстро, стараясь как можно скорее завершить работу. Из дома Чжана спешили в дом Ли, с Восточной улицы бежали на Западную, с юга — на север… И добивались успеха.

Где и в чем следует искать величие подвига? Именно в такой работе, благородной и важной! В каждом деле. Пусть даже на первый взгляд оно кажется незначительным, но, если оно служит революции, в нем величие подвига.

Товарищ Сталин сказал: «Я бы хотел выпить за здоровье людей, у которых чинов мало и звание незавидное. За людей, которых считают «винтиками» великого государственного механизма, но без которых все мы — маршалы и командующие фронтами и армиями, говоря грубо, ни черта не стоим. Какой-либо «винтик» разладился — и кончено… Их очень много, имя им легион, потому что это десятки миллионов людей. Это — скромные люди. Никто о них ничего не пишет, звания у них нет, чинов мало, но это — люди, которые держат нас, как основание держит вершину».

Лю Ху-лань как раз и была таким винтиком.

В комнате старосты деревни возвышалась гора сандалий, и Лю Ху-лань с активистками тщательно их проверяли, за хорошую работу хвалили, за плохую — ругали. Вдруг Лю Ху-лань попалась пара легоньких сандалий. Вот так так! Кто их шил? Пощупала подметки — мягкие, тонкие… Что такое?!

— Эта пара никуда не годится! — крикнула Лю Ху-лань.

Ее окружили девушки, стали рассматривать туфли, возмущаясь и негодуя. Кто принес эту пару? Оказалось, вдова кулака Дуаня. С гневом смотрела Лю Ху-лань на туфли. «Как можно такую обувь отправить бойцам Восьмой армии! — думала она. — Сколько в них проходишь?» Эта мысль вконец расстроила Лю Ху-лань. Она схватила ножницы и срезала подметку. Внутри туфли были выложены лоскутками и кусками ваты. Не медля ни минуты, Лю Ху-лань разыскала вдову Дуань:

— Ты принесла?

— Не я их делала, — смутилась вдова кулака.

Но Лю Ху-лань наседала:

— Зачем рваную вату набила в подметки? А? Позор перед Восьмой армией!

Женщина пыталась оправдаться:

— Эти сандалии я купила, я их не шила…

Но Лю Ху-лань не отставала:

— Деньги пожалела! За гроши хорошие сандалии не купишь! Думала сэкономить и купила рвань! Ты хотела обмануть бойцов Восьмой армии!

Глаза Лю Ху-лань впились в женщину, опозорившую всю деревню. Запинаясь от волнения, девушка стала ее стыдить.

Та стояла опустив голову.

На общем собрании Лю Ху-лань рассказала о проступке вдовы кулака и предложила обсудить его. Все женщины сшили красивую, прочную обувь, и, когда они услыхали об этом позорном деле, возмущению их не было конца. Многие из них выступили на собрании.

На этом собрании, хорошо подготовленном Лю Ху-лань, крестьяне получили еще один яркий политический урок.

Лю Ху-лань все глубже и вдумчивей вникала в работу, все сильнее воспринимала она величие идей коммунизма. Она видела бесправие крестьян и всей душой старалась изменить их жизнь. Она мечтала посвятить свою жизнь целиком партии, революции и в 1946 году подала заявление с просьбой принять ее в Коммунистическую партию.

Тогда ей было всего четырнадцать лет!

В то время еще не было Новодемократического союза молодежи, а в партию не достигших восемнадцати лет обычно не принимали.

Вопрос о приеме Лю Ху-лань детально обсуждался на заседании парткома Пятого района Вэньшуй.

Член группкома Ши Ши-фан заявил секретарю комитета Тан Юю:

— Лю Ху-лань — верный и надежный человек. Еще до капитуляции Японии она примкнула к нашей партии. Учеба на курсах закалила ее, укрепила в ней волю… вот только жаль — лет ей маловато! — И добавил: — В деревне Юньчжоуси нет ни одной коммунистки. Это, несомненно, плохо отражается на работе.

Обсуждали вопрос о Лю Ху-лань долго. Наконец решили принять ее кандидатом в члены Коммунистической партии Китая.

Короткая маленькая речка Фэньхэ впадает в Хуанхэ, могучую реку длиной в тысячи ли, а Хуанхэ несет мощные воды свои в широкие голубовато-зеленые морские просторы. Год назад ушла юная Лю Ху-лань в революционный отряд, а ныне уже стала коммунисткой…

5. СВАТОВСТВО

Когда бабушка была жива, она часто говорила маленькой Лю Ху-лань: «Скорей расти! Бабушка найдет тебе доброго хозяина, выйдешь замуж, и бабушка, глядя на тебя, будет радоваться. Я-то сколько намыкалась за десятки лет, вот и за тебя боюсь». Слушая бабушку, Лю Ху-лань молчала и лишь смущенно улыбалась.

Вся семья надеялась на удачное замужество Лю Ху-лань. И не только в семье Лю Ху-лань было так. Старики все свои надежды возлагали на замужество дочерей и часто выдавали замуж и женили своих детей, не считаясь с их желанием.

Лю Ху-лань пела песенку, в которой выражался протест всех юношей и девушек Вэньшуя против феодального брака. Давно уже знала Лю Ху-лань эту песню. Вот какими словами она кончалась:

Отцу бы денежки скорей,

И мать уж тут как тут.

И сыновей и дочерей

Они распродают.

И сыновей и дочерей

Они распродают.

Впрочем, сейчас эта песня утратила свой смысл. С тех пор как была установлена демократическая власть, Вэньшуй преобразился, изменилась и судьба молодежи, судьба Лю Ху-лань. Упрочилось положение женщин, улучшилась их жизнь. И все это произошло благодаря Коммунистической партии. Женщины повели борьбу против феодального обычая заключения брака, они не желали, чтобы их продавали и покупали, как товар. Лю Ху-лань пела песню, но то, о чем говорилось в ней, уже не причиняло ей боли — наступили новые времена…

Однажды летом 1946 года в дом Лю явилась мать Мэн Чунь-хуа. Щуря глаза и лукаво улыбаясь, она обратилась к родителям Лю Ху-лань:

— А я для вашей Лю Ху-лань хорошего жениха подыскала.

— Кто же это? — сгорали от нетерпения домашние.

— Бай-мэй! Человек он честный, смирный, в самый раз для вашей Ху-лань.

В доме Лю обрадовались. Но не такое было время, чтобы отец и мать по своей воле решали судьбу дочери. Прежде надо было поговорить с Лю Ху-лань. Поэтому до времени определенного ответа не дали.

По правде сказать, Бай-мэя все отлично знали. Обе семьи жили по соседству, и Лю Ху-лань в детстве часто играла с ним; они были ровесниками и дружили. Бай-мэй был высокий, стройный парень с мягким и добрым нравом.

Старая госпожа Мэн решила лично поговорить с Лю Ху-лань и узнать мнение девушки. Лю Ху-лань рассмеялась, ничего не ответила и пошла к матери. Та, радуясь, советовала дочке:

— Тебе идти замуж за Бай-мэя, а не мне. Век тебе с ним жить, помни это. Хорошенько все обдумай, дочка!

Опустив голову, Лю Ху-лань прошептала:

— Я согласна, — и стыдливо засмеялась…

Переговоры с семьёй Бай-мэя закончились благополучно. Породниться домами и заключить брачный контракт решили 12 августа по крестьянскому календарю. Радостное событие приближалось, и обе семьи проводили дни в хлопотах.

Обычно Лю Ху-лань обо всем советовалась с Люй Сюе-мэй. Но на этот раз Люй Сюе-мэй уехала по делам женского союза в другую деревню. Дела, связанные с работой, можно обсудить с активистами своей деревни, но как быть с делами сердечными? Не станешь же обсуждать их с мужчинами! А может быть, посоветоваться с товарищами из партийной организации? Жаль только, что ее партийная организация в другой деревне, да, кроме того, как-то неудобно идти с таким делом. Лю Ху-лань занималась революционной работой недавно и еще не знала, что и личная ее жизнь так же интересует партию. В тот момент ее беспокоила лишь одна мысль: поспеет Люй Сюе-мэй на семейное торжество или опоздает? Ведь семья Лю и семья Бай породнятся через два дня…

Всю первую декаду августа шел проливной дождь, но он не остановил Люй Сюе-мэй. Она срочно возвратилась в Юньчжоуси и тотчас же поспешила к Лю Ху-лань. Девушка увела ее в отдельную комнату.

— Ты хочешь выйти замуж за Бай-мэя? А тебе известно, чем он занимается в Тайгу? — стала расспрашивать Люй Сюе-мэй.

— Не знаю. Мне известно лишь, что он живет у торговца…

Бай-мэй учился на аптекаря в уездном городе Тайгу, который находился под контролем банды Янь Си-шаня. Его общественные связи и политическое лицо никому в деревне не были известны. Конечно, утверждать, будто он связан с врагами, только на том основании, что он жил в районе, захваченном ими, никто не имел права,[7] но в сложившихся условиях, когда юноша и девушка были разъединены врагом, нужно было каким-то путем помочь Лю Ху-лань узнать правду о Бай-мэе. Однако сделать это было невероятно трудно. Нельзя было также основываться лишь на том, каким был Бай-мэй до отъезда в Тайгу. Все это Люй Сюе-мэй объяснила девушке.

— Коммунисты придерживаются принципа свободного брака, — заключила разговор Люй Сюе-мэй, — никто не может принудить выйти замуж за человека, которого не любишь, но если коммунист собирается вступить в брак, ему следует знать все о своем избраннике.

Люй Сюе-мэй была против немедленного заключения брачного контракта.

Теперь для Лю Ху-лань многое стало ясным. Спасибо Люй Сюе-мэй! Она поспешила прийти под проливным дождем, чтобы предостеречь от возможной ошибки и, может быть, кто знает, спасти от большой беды. Растроганная девушка обняла подругу, как, бывало, в детстве обнимала бабушку:

— Люй Сюе-мэй, ты мне очень помогла! Никогда не стану поступать так опрометчиво. Всегда буду советоваться с партийными товарищами. Моя добрая старшая сестра, я ведь еще девчонка, ты должна указывать мне дорогу.

Люй Сюе-мэй посмотрела на юное честное лицо и, улыбаясь, ответила:

— Указывает дорогу партия, а не я!

Ливень не утихал. Лю Ху-лань выбежала из комнаты. Домашние готовили свадебные подарки. Отведя мать в сторону, Лю Ху-лань сообщила ей о своем новом решении:

— Мама, скажи всем — мы не можем сейчас заключать брачный контракт, нельзя! Послезавтра не будет торжества.

— Как можно! Мы слово дали — и вдруг нá тебе! Стыдно будет людям в глаза смотреть.

Лю Ху-лань виновато опустила голову:

— Мама, я все обдумала. Иначе поступить не могу.

На другой день на рассвете дождь прекратился. Лю Ху-лань вместе с Люй Сюе-мэй отправилась в соседнюю деревню на собрание. Идти было трудно: дорогу совсем развезло.

К этому времени в руках Янь Си-шаня находились всего лишь уездный город Вэнь-шуй и несколько крупных опорных пунктов, тем не менее гоминдановцы часто совершали неожиданные набеги на мирные населенные пункты, отбирали продовольствие, хватали людей.

Однажды командир яньсишаньского корпуса Шэнь Жуань и начальник уезда Вэньшуй Чэнь Цзин-бо с отрядом более тысячи человек напали на деревню Цюйчжэнь, в пятнадцати ли от Юньчжоуси.

В отряде было до сотни японских пулеметчиков и артиллеристов. Подойдя к деревне, враги открыли огонь. Шестьдесят снарядов выпустили они! Рушились стены, слышались крики и стоны раненых.

Палки и пустые мешки под зерно принесли яньсишаньцы в Цюйчжэнь. Начались грабежи, бандиты обирали каждый крестьянский дом. Они потащили в свое логово около семидесяти тысяч цзиней пшеницы.

Но их настигла воинская часть Восьмой армии и уничтожила больше сорока бандитов, остальные яньсишаньцы на другой день стремглав удрали обратно в город Вэньшуй. Все же, не считаясь с потерями, они решили предпринять еще один набег на селение, лежащее сравнительно далеко от уездного города. Они задумали уничтожить осенний урожай на крестьянских полях и захватить продовольствие.

Вэньшуйские крестьяне воочию убедились, какие черные цели преследует армия Янь Си-шаня.

Развернулась острая и беспощадная массовая вооруженная борьба.

В деревню Юньчжоуси однажды был доставлен командир роты двенадцатого полка одного соединения Восьмой армии — Ван Бэнь-гу. Он был ранен в районе Вэньшуя, находился на излечении в ближнем тыловом госпитале, а когда немного окреп, был перевезен для поправки в Юньчжоуси, в семью его товарища по роте — Ши Цзинь-хая.

Крестьяне Вэньшуя очень любили двенадцатый полк: вместе с его предшественником, шестым отрядом, вэньшуйцы пережили суровые годы антияпонской войны, дрались с японцами и в Юньчжоуси. А теперь славный шестой отряд, преобразованный в двенадцатый полк, пришел, чтобы покончить с армией Янь Си-шаня.

Жители деревни сердечно заботились о командире роты. Возле него всегда были люди. Он часто рассказывал крестьянам о положении на фронте, о текущих событиях. Иногда высказывал свое мнение о работе деревенских властей. Он обладал счастливой способностью сплачивать людей. За короткий срок он узнал всех: активистов, всех жителей деревни. Лю Ху-лань часто обращалась к нему с самыми различными вопросами, и он терпеливо отвечал ей. Крестьяне любили, усевшись в кружок возле Ван Бэнь-гу, беседовать, петь песни.

Лю Ху-лань пела любимую в деревне песню о часовых:

На рассвете в пять утра

Солнцу выглянуть пора.

Земляки в дозор идут,

А на дамбе — их редут.

Смотрят вдаль — гора стоит,

А вблизи — дорога.

Видят: штатский, бравый вид,

Спрашивают строго:

«Ты откуда и куда

И зачем пришел сюда?»

Ван Бэнь-гу, улыбаясь, слушал старую, хорошо ему знакомую песню. Ее знал каждый боец шестого отряда. Знали ее и крестьяне. Она волновала сердца. Сто раз прослушаешь ее, тысячу раз — все равно не надоест. Ван Бэнь-гу подпевал:

Отвечает им прохожий,

Что на воина похожий:

«Я из армии Восьмой,

Путь держу я не домой,

А в Цисянь из Вэньшýя,

Там врага сокрушý я!»

Крестьяне и активисты, окружавшие командира, одобрительно хлопали. Ван Бэнь-гу весело смеялся. Ребятишки так и льнули к нему. Ван Бэнь-гу чувствовал себя как в родной семье.

Лю Ху-лань от души почитала командира роты Восьмой армии, который геройски сражался не на жизнь, а на смерть с жестоким врагом. Вместе с ним работали, вместе жили в одной деревне.

Шли дни, и оба они начали смутно ощущать, что к их товарищеским добрым отношениям примешивается еще другое чувство. Они скучали, если долго не виделись, стали думать, что хорошо бы им всегда жить вместе, помогать друг другу. Им хотелось сказать об этом вслух, но ни он, ни она не решались произнести первое слово. Им казалось неуместным в такие горячие дни говорить о любви. Но все же они не смогли долго скрывать свои чувства. Счастливые мать и отец согласились на брак Лю Ху-лань с Ван Бэнь-гу. Однако Ван Бэнь-гу решил с ними откровенно поговорить:

— Рана моя скоро заживет, и я вернусь в строй. Бойцам революции не пристало охранять лишь свой теплый кан и свои два му земли. Сегодня мы в Вэньшуе, завтра — в Цзяочэне, послезавтра — в Цисяне, и кто знает, где мы будем еще.

— Лю Ху-лань хочет стать твоей женой, — улыбаясь, отвечала мать, — она будет членом твоей семьи. Куда пойдешь ты, туда и она.

— Нет, не всегда так будет. У меня свое дело, у нее — свое…

Лю Ху-лань и Ван Бэнь-гу поженились. Бэнь-гу помогал Лю Ху-лань в работе и учебе. В свободное время они усаживались на кане за столик и писали иероглифы… Доходили вести о новых бесчинствах противника. Лю Ху-лань и другие активисты подумывали о необходимости покинуть деревню вместе с Ван Бэнь-гу.

А войска Янь Си-шаня совершали набеги постоянно.

Как-то раз Лю Ху-лань узнала о гибели Хань Хуа, отличного разведчика народного правительства Вэньшуя. Он пал смертью храбрых в деревне Наньсянь, неподалеку от Юньчжоуси. Смерть товарища, честного Я неподкупного, простого и скромного, семь лет жизни отдавшего революции, все ощущали как большую потерю. Его мужество и бесстрашие потрясли Лю Ху-лань.

Хань Хуа должен был доставить пакет уездному правительству. В деревне Наньсянь он неожиданно столкнулся лицом к лицу с яньсишаньскими солдатами. Хань Хуа немедленно уничтожил пакет, выхватил гранату и метнул ее. Раздался взрыв. В панике противник открыл беспорядочный огонь и стал отходить. Одна мысль лихорадочно стучала в виски: он должен жить, чтобы уничтожать врагов… Зря он свою жизнь не отдаст… Когда растерявшиеся враги постепенно пришли в себя и обнаружили, что им противостоит только один человек, они в бешенстве стали поливать героя свинцовым дождем из пулемета. Получив четыре раны, Хань Хуа упал. Враги ринулись вперед, чтобы вырвать у него пистолет, но неожиданно, сверхъестественным усилием воли, он приподнялся и выстрелил. Это был меткий выстрел! Еще один яньсишаньский офицер был убит. Так погиб бесстрашный герой Хань Хуа. Как звери, набросились яньси-шаньцы на труп Хань Хуа и в ярости искололи его штыками.

«Сколько наших товарищей погибло, как Хань Хуа!» — думала Лю Ху-лань.

Девушка вспоминала многих пламенных патриотов. — знакомых и незнакомых ей людей.

Она вспомнила девятнадцатилетнего начальника района Гу Юнь-тяня. Она видела улыбку на лице юного героя. Он улыбался, идя на смерть!

Она вспомнила героя из Гуаньцзябао. Вражеские штыки оказались бессильными, он не выдал своих земляков.

И вновь мысли Лю Ху-лань вернулись к Хань Хуа. Она подумала, что для солдата революции самопожертвование никогда не было целью. Уничтожать врага, сохранять силы революции, бороться до победы — вот самая высокая цель революционера. Хань Хуа вступил в бой с целой группой неприятельских солдат. Какой непреклонной волей и мужеством должен был обладать этот товарищ!

Лю Ху-лань стала работать с еще большим подъемом. Пришло время, и Ван Бэнь-гу собрался в свой полк. И хотя он не совсем окреп, в ноябре все же тронулся в путь. Покидая маленький дворик, он заботливо попросил Лю Ху-лань:

— Ху-лань, положение, видимо, станет еще более серьезным. Когда получишь приказ перебраться в Сишаньские горы, непременно сообщи мне.

Лю Ху-лань ничего не слышала, она машинально ответила:

— Хорошо.

Ван Бэнь-гу повторил свою просьбу, она снова произнесла:

— Хорошо.

Нежно и мягко окликнул Ван Бэнь-гу погруженную в думы жену:

— Ху-лань, мне пора уходить…

Она слегка вздрогнула и слабо улыбнулась:

— Иди! Иди! Береги себя!

Не прошло и двадцати дней после ухода Ван Бэнь-гу, как войска Янь Си-шаня ворвались в деревню Дасян, в пяти ли от Юньчжоуси…

6. ЗА РОДИНУ

В декабре 1946 года командование Восьмой армии перебросило несколько отборных полков, действовавших в районе Вэнь-шуя, на запад провинции и двинуло их против армии Янь Си-шаня. Воспользовавшись этим, клика Янь Си-шаня с отчаянием обреченного стала проводить жесточайшую политику карательных походов. Сняв с севера несколько дивизий, враг устремился на юг, поставив целью истребление организаций Коммунистической партии в деревнях, уничтожение народной власти и отрядов самообороны. Противник рассчитывал поставить под контроль районы, лежащие на равнине.

Каратели двинулись с севера на юг. Уездные и районные партийные работники Циньюаня, Тайгу, Сюйгоу и других уездных городов, народное ополчение, партизанские отряды в организованном порядке временно перебазировались в уезд Вэньшуй. Но 8 декабря вражеские войска просочились и туда, не допустив революционные части закрепиться в этом районе. От восточного берега Фэньхэ до подножия Сишаньских гор, по фронту шириной в пятьдесят ли, враг задумал прочесать чуть ли не все деревни Вэньшуя.

Повсюду солдаты Янь Си-шаня хватали, допрашивали, избивали, вешали людей, чинили разбой… Равнина стонала. Вылезли из своих нор тайные чанкайшистские агенты. Расправили крылья бывшие в сговоре с ними помещики. Эти совы, живые трупы, вылезли из своих гнезд и стали запугивать крестьян.

Семидесятилетний помещик из деревни Наньхуцзябао, у которого все зубы давно выпали, снова вырядился, влез на тощую лошадь, прицепил старое ружье и хриплым голосом с утра до ночи вопил: «Есть Коммунистическая партия — нет меня! Есть я — нет Коммунистической партии!»

Помещик Люй Дэ-фан из деревни Дасян, с которым крестьяне рассчитались по заслугам, тоже воспрянул духом. Его старший брат Люй Шань-цин стал секретарем чанкайшистского «Союза молодежи трех принципов» в Вэньшуе. В годы антияпонской войны Люй Шань-цин вербовал единомышленников в соседних деревнях для подрыва деятельности демократических властей по организации сопротивления Японии. В 1944 году народное правительство арестовало трех его подручных. После капитуляции Японии крестьяне Дасяна расправились с его братом — жадным помещиком Люй Дэ-фаном; они в мае 1946 года, во время аграрной реформы, конфисковали всю его землю. Поэтому, как только началось наступление карателей, Люй Дэ-фан связался с войсками Янь Си-шаня, принял командование над отрядами «Самообороны и мести» и стал убивать крестьян. Бандиты требовали, чтобы деревенские активисты и революционные работники сами пришли с повинной. «Не выполнившим приказа — рубить головы, нечего церемониться!»-приказал Люй Дэ-фан.

Некоторые представители народной власти в деревнях, активисты и коммунисты в разное время организованно покинули деревни. Другие товарищи, объединившись в вооруженные отряды, ночью жили в степи. Их мучил голод и холод, но они упорно сражались с врагом на равнине Вэньшуя; часть товарищей вместе с руководящими органами перебазировалась на запад, в горы. Немало коммунистов по указанию руководства осталось в деревнях, ушло в подполье и продолжало борьбу.

Впрочем, не все смогли вырваться из вражеского кольца. Тогда ушедшие вперед, несмотря на смертельную опасность, возвращались, находили оставшихся и вместе с ними пробивались в горы. Были случаи и полной потери связи.

Бóльшая часть активистов и коммунистов Юньчжоуси по разработанному плану перебазировалась в горы. Лю Ху-лань потеряла связь с Люй Сюе-мэй, которая в начале карательного похода яньсишаньцев вела работу в другой деревне. После тщетных попыток вырваться из окружения она была вынуждена остаться в деревне.

Ночью Лю Ху-лань отправила из Юнь-чжоуси последних активистов. Когда все кончилось благополучно, она облегченно вздохнула, точно с ее плеч сняли огромную тяжесть. Сама она не уходила, не имея на это указаний. Перейти в подполье и продолжать борьбу или же покинуть деревню? Самой решить такой вопрос нелегко. Единственное, что ей оставалось, — ждать своего руководителя Люй Сюе-мэй. Поэтому, отправляя активистов, она наказывала им во что бы то ни стало разыскать Люй Сюе-мэй, рассказать ей про обстановку и передать всего два слова: «Держусь! Жду!»

Лю Ху-лань отлично понимала, что не принадлежит себе; ведь она коммунистка. Разве можно в такое суровое время бросить работу, отступить, дезертировать? Это было бы величайшим позором. Ее долг — служить партии, служить крестьянам Юньчжоуси. Она обязана ждать приказа от партийной организации, и она будет ждать.

Что ей прикажут? Уйти в горы или остаться в деревне? Почти все активисты ушли, в деревне работать, в сущности, некому. Остаться — почетная задача. Лю Ху-лань волновалась. А вдруг распоряжение Люй Сюе-мэй не дойдет до нее? Как тогда самой, без чьей-либо помощи, разобраться в этой сложной обстановке? Не наделать бы ошибок!

Каждую ночь, заслышав стук в дверь, Лю Ху-лань вздрагивала, сердце ее учащенно билось, в голове мелькала мысль: от Люй Сюе-мэй? Или, может быть, яньсишаньцы ворвались в деревню? Лю Ху-лань решила держаться до конца.

В это время горящий местью помещик Люй Дэ-фан вспомнил о деревне Юньчжоуси, этом «маленьком Яньане», лежащем в пяти ли от Дасяна.

26 декабря Люй Дэ-фан с отрядом яньсишаньцев явился в Юньчжоуси. Лю Ху-лань спряталась. Со всех улиц и переулков яньсишаньцы сгоняли народ на площадь, где Люй Дэ-фан намеревался читать свои «наставления». Разъяренный помещик потребовал, чтобы все представители народной власти в деревне явились с повинной. В случае неявки, грозил он, они будут схвачены и обезглавлены. В «подкрепление» угрозы бандиты сожгли дом начальника района Чэнь Дэ-чжао. Столб огня взвился в небо. Крестьяне крепко-накрепко запомнили это новое злодеяние. Закончив свое «дело», яньсишаньцы вернулись а Дасян.

Лю Ху-лань вышла из убежища. Наступили очень напряженные дни.

Однажды ночью в Юньчжоуси тайно проник со своим отрядом начальник района Чэнь Дэ-чжао. Бойцы установили пулеметы и выставили часовых. Осунувшиеся, с замерзшими, покрасневшими лицами, с глазами, засыпанными песком, входили двадцать три бойца в дом пожилой сестры Чэня. Дорогие, родные люди! Из глаз женщины неудержимо текли слезы, и она до боли стиснула зубы, чтобы овладеть собой. Ей хотелось рассказать Дэ-чжао, как яньсишаньцы сожгли его дом, но брат остановил ее: «После!» — и стал отдавать необходимые распоряжения. Он срочно послал человека за Лю Ху-лань и Цзинь-сянь и приказал им, не дожидаясь рассвета, покинуть деревню.

В полночь Лю Ху-лань услыхала, что явились для связи какие-то товарищи. Она вскочила:

— Люй Сюе-мэй? Пришла Люй Сюе-мэй?

Нет, это была не Люй Сюе-мэй, перед ней стоял начальник района! Лю Ху-лань схватила его руку, от радостного волнения не находя слов… В домике сестры Чэня она осмотрелась: в комнате на кане, пользуясь коротким отдыхом, вповалку сладко спали бойцы, но ни один не выпускал из рук винтовки. Уже много дней Лю Ху-лань ощущала одиночество — не было рядом товарищей. Но сейчас неожиданно явились близкие люди с оружием в руках защитить ее, их не страшила смерть, они пришли, чтобы увести ее от опасности. Горячая благодарность переполнила сердце Лю Ху-лань…

Вместе с тем она беспокоилась за свою руководительницу, так как Чэнь сказал, что не видел Люй Сюе-мэй с начала карательного похода Янь Си-шаня. Он сказал, что ожидать Люй Сюе-мэй больше нельзя, надо немедленно уходить.

И еще про одну важную подробность узнала Лю Ху-лань от начальника района. Отчим Цзинь-сянь полностью разоблачен. Он капитулировал перед врагом и стал осведомителем банды Янь Си-шаня. Давно, еще после развода с женой — матерью Цзинь-сянь, он покинул деревню. Пока противник был бессилен, этот негодяй помалкивал и открыто не принимал его сторону. С ним надо быть настороже, так как ему многое известно. Цзинь-сянь — отсталая девушка, никакой работы не вела, но была близка к активистам и хорошо знает положение в деревне. Когда революция в разгаре, отсталые люди вреда не приносят, но в тяжелую минуту их могут использовать враги. Трудно даже предугадать, какой ущерб может нанести такой человек. Что же говорить о Цзинь-сянь, которая находится в родственных отношениях с предателем?

Лю Ху-лань все поняла и обещала этой же ночью вместе с Цзинь-сянь покинуть деревню.

Однако Цзинь-сянь колебалась: оставаться опасно, но как жить в горах, как бороться? Это ведь очень трудно. Цзинь-сянь выше всего ставила личные интересы, кроме них, она знать ничего не хотела.

Начальник района и Лю Ху-лань с жаром уговаривали ее. Но Цзинь-сянь колебалась. Ей объяснили, насколько серьезно создавшееся положение. Но Цзинь-сянь продолжала сомневаться.

Она не коммунистка, не активистка, указания партии или административных органов на нее не распространялись. Значит, оставалось одно — уговоры, убеждения: пусть сама поймет, как опасно оставаться.

В конце концов Цзинь-сянь прибегла к уловке: ее мать сейчас у родичей, в соседней деревне, она дождется возвращения матери, посоветуется с ней и тогда окончательно решит.

Своим руководителем и наставником она считала не революционную организацию, а мать, которая кормила и одевала ее.

Чэнь Дэ-чжао и Лю Ху-лань очень огорчались, что не смогли убедить Цзинь-сянь покинуть деревню.

Вдруг Лю Ху-лань осенила мысль, что Люй Сюе-мэй еще может явиться в деревню для личной связи, а с ней и другие товарищи, оказавшиеся в окружении карателей. К тому же она видела, как огорчила начальника района неудача с Цзинь-сянь. Поэтому она выразила желание остаться в деревне еще на несколько дней, дождаться возвращения матери Цзинь-сянь, уговорить ее, а затем вместе с Цзинь-сянь пробиваться в горы, на запад. К счастью, в этот момент противника в деревне не было.

Начальник района все тщательно обдумал, взвесил и наконец согласился, но при этом несколько раз напомнил Лю Ху-лань о бдительности и осторожности, так как войска Янь Си-шаня находились на расстоянии пяти ли.

Задерживаться в деревне было опасно. Чэнь поднял бойцов. С винтовками в руках по одному они вышли из домика, выскользнули из черного, как пещера, двора, и холодная зимняя ночь поглотила их. Последним вышел Чэнь.

— Когда вернется мать Цзинь-сянь, — сказал он сестре, — уговори ее отпустить дочь. И сообщи нам. Мы проводим девушек в горы.

Провожая Чэня, Лю Ху-лань просила его при встрече с Люй Сюе-мэй подробно описать положение, в котором очутилась Лю Ху-лань. Если у Люй Сюе-мэй есть какие-либо распоряжения, пусть любым путем передаст их Лю Ху-лань. А в дальнейшем пусть время от времени дает о себе знать.

В эту напряженную ночь, когда Чэнь тревожился за жизнь Лю Ху-лань и Цзинь-сянь, а Лю Ху-лань волновалась за Люй Сюе-мэй, не зная, где она сейчас, Цзинь-сянь заботилась лишь о себе. «Как бы остаться в стороне от суровой борьбы?» — думала она.

Матери Цзинь-сянь в деревне не было, и ночью девушка оставалась совсем одна в темном доме. Несколько раз у нее ночевала Лю Ху-лань. В эти темные, страшные ночи Лю Ху-лань хотела подбодрить слабовольную, трусливую подругу.

Ночь… Лю Ху-лань вспоминает героические годы антияпонской войны, когда крестьяне Вэньшуя приходили на смену павшим бойцам, вспоминает зверства врага, славную жизнь и героическую смерть многих товарищей, не щадивших себя и часто бивших врага, численно во много раз превосходившего их. Обнимая Цзинь-сянь, она страстно шептала:

— Цзинь-сянь! Цзинь-сянь! Пусть мы погибнем, но не станем безродными рабами!

Это был лозунг гордого и непреклонного китайского народа в годы антияпонской войны. Лю Ху-лань знала его с той поры, когда была еще совсем маленькой. Взрослые повторяли его как клятву. Скольких людей пробудил этот мужественный лозунг, заставил сбросить путы позора и унижения! Истекающие кровью, услыхав его, стирали с лица кровь и снова устремлялись вперед. С этим лозунгом, веря в правоту своего дела, без страха шли на казнь…

И вот сейчас этот лозунг приобрел новый боевой смысл. Лю Ху-лань говорила очень тихо, но ее слова рождали в душе подруги живой отклик. «Пусть мы погибнем, но не станем безродными рабами!» Лю Ху-лань воодушевляла свою малодушную подругу, желая зажечь в ней чувство, пылавшее в ее собственной груди.

Глубокая ночь… Под ее покровом лютуют враги, они убивают и грабят… Кровь заливает равнину Вэньшуй…

8 января 1947 года командир второй роты первого батальона 215-го полка 72-й яньсишаньской дивизии Сюй Дэ-шэн приказал солдатам вновь захватить деревню Юньчжоуси. Предварительно был составлен черный список: аресту подлежали Ши Сань-хой, Ши Ян-лю и другие. Ши Сань-хой приходился дядей начальнику района Чэню, и, хотя был простым крестьянином, враги решили расправиться с ним. Молодого парня Ши Ян-лю разыскивали потому, что раньше он состоял в народном ополчении.

О намерениях врага узнали в Юньчжоуси. Тучи сгущались. Заволновалась и Цзинь-сянь, ее мать все еще не возвращалась. Дю Ху-лань в последний раз стала доказывать девушке, что дальше нельзя терять время, что они могут упустить последнюю возможность скрыться. Цзинь-сянь поняла наконец, насколько опасно оставаться, и решилась.

12 января на рассвете Лю Ху-лань вернулась от Цзинь-сянь домой.

— Ночью мы уходим, — предупредила она отца и мать. — Добраться до Сишаньских гор нам помогут товарищи из отряда Чэня.

— Уходите скорей! Положение очень опасное. Каждый час твоего пребывания здесь грозит смертью и тебе и всем нам. Скорее уходи!

Матери так хотелось, чтобы дочка поскорее оказалась в безопасности! Лю Ху-лань сняла платье, чтобы на дорогу постирать его; отец помогал ей носить воду, в комнате кипятилась вода. Но не успела Лю Ху-лань опустить платье в таз, как раздались удары гонга.

Звуки становились все тревожнее, маленькая сестренка выбежала на улицу посмотреть, что случилось.

Яньсишаньцы и «охранный отряд» окружили деревню. Со всех сторон на дамбах, защищающих подступы к Юньчжоуси, вплотную один к другому были расставлены посты; все дороги были перекрыты. В деревню ворвались разъяренные яньсишаньские офицеры Сюй Дэ-шэн и Чжан Цюань-бо.

Вместе с ударами гонга доносились слова приказа:

— «Всем мужчинам, женщинам, старикам, детям собраться у храма в южной части деревни. В доме разрешается оставить по одному человеку. Невыполнившие приказ будут считаться пособниками Восьмой армии и изменниками!»

Жители деревни в панике покидали дома и, тяжело ступая, направлялись к храму.

Что делать? Лю Ху-лань ни в коем случае нельзя идти к месту сбора. Мать шепнула, чтобы она бежала к соседке Дуань Цзинь-чжун, которая шесть дней назад родила ребенка. Там Лю Ху-лань сможет укрыться под видом няни.

Затерявшись в толпе, Лю Ху-лань направилась в южную сторону и, проходя мимо дома Дуань Цзинь-чжун, быстро юркнула в ворота. Во дворе было много народу, все растерянно метались, не зная, что делать. Лю Ху-лань тихонько постучала в окно:

— Тетушка Цзинь-чжун! Тетушка Цзинь-чжун! Можно войти?

— Это ты, Ху-лань? — приветливо откликнулась женщина. — Не бойся, входи!

Лю Ху-лань вошла. В комнате она увидела Хун-мэй, племянницу Цзинь-чжун. Так вот кто стал няней ребенка! Лю Ху-лань в нерешительности остановилась у порога. Она слыхала, как какой-то мальчуган, вбежав во двор, торопил мать, испуганно повторяя вражеский приказ: «Если в доме останутся два человека, их будут считать пособниками Восьмой армии и изменниками!»

Женщины взволновались:

— Ай-я! В нашем дворе слишком много людей!

Лю Ху-лань слышала слово в слово: «Если в доме останутся два человека, их будут считать пособниками Восьмой армия и изменниками»… Она подумала: «Если враг войдет сюда, к тетушке Цзинь-чжун, кто может поручиться за ее жизнь? А ведь у нее ребенок, ему всего шесть дней. Что будет с ним? Разве враги пощадят его?..» Лю Ху-лань тотчас же круто повернулась, распахнула дверь и выбежала во двор. Она не хотела подвергать опасности целую семью: пусть лучше она одна умрет. Тетушка Цзинь-чжун громко крикнула:

— Ху-лань! Не бойся! Спрячься здесь!

Но Лю Ху-лань знала, что в этой комнатушке спрятаться негде. Куда же идти? За деревней у южного храма — место сбора. Повсюду вражеские посты. Вернуться в центр деревни тоже нельзя. Все же Лю Ху-лань твердо решила не навлекать беду на тетушку Цзинь-чжун. Она была ей глубоко благодарна за участие, но оставаться не хотела. В волнении Лю Ху-лань не могла вымолвить ни слова. Лишь немного успокоившись, она тепло сказала тетушке Цзинь-чжун:

— Ничего страшного не случится, если я пойду к храму. Я скроюсь в толпе, и меня не заметят, не волнуйся.

Лю Ху-лань кивнула головой и выбежала на улицу. Почти все крестьяне были в сборе. Яньсишаньцы шныряли по деревне, переворачивали все вверх дном, арестовывали многих. Вот повели семидесятилетнего Чэнь Чжу-цзэ из семьи активиста, за ним Лю Лао-сяня, тоже из семьи активиста, потом арестовали Ши Сы-цзя, брата Ши Ши-фана, который рекомендовал Лю Ху-лань в партию. Его схватили в центре деревни, когда он брал воду из колодца, из того самого колодца, куда бросился старик крестьянин, не желая попасть живым в лапы японцев. С тех пор не прошло и двух лет, а крестьяне по-прежнему терпели муки, только одних угнетателей, японских чертей, сменили другие — яньсишаньцы.

Аресты производились по заранее составленному черному списку. Солдаты бесцеремонно заглядывали в лица крестьян. Наконец из толпы вывели крестьянина Чжан Нань-чэна, бывшего некоторое время в Восьмой армии.

Затем солдаты начали рыскать среди женщин, поминутно спрашивая:

— Ты Цзинь-сянь?

— Нет.

— Тебя зовут Цзинь-сянь?

— Нет, меня зовут Сань-ни.

Так дошли до Цзинь-сянь.

— Тебя зовут Цзинь-сянь, признавайся!

Цзинь-сянь в ужасе пролепетала:

— Меня… меня зовут Цзинь-сянь.

Подталкивая девушку прикладом, солдат вывел ее из толпы и вместе с другими арестованными втолкнул в храм.

Мать Лю Ху-лань видела все это, и сердце ее замерло. Что будет с Лю Ху-лань? Мать порывалась вернуться и предупредить дочь, чтобы она соблюдала осторожность, но уже было слишком поздно. На площадь разрешалось только входить, выход был запрещен. Щемящая тоска сжала сердце матери. Вдруг кто-то дернул ее за рукав. Не оборачиваясь, она услыхала шепот:

— Мама…

Женщина в ужасе повернулась, зашептала:

— Ай-я! Ты пришла!

Но Лю Ху-лань скрылась в толпе. На площади царило напряженное молчание. Гнетущая тишина, казалось, достигла предела. Нужна была лишь искра, чтобы произошел взрыв. Какой-то стражник из Да-сяна, знавший Лю Ху-лань в лицо, пробился сквозь толпу и, схватив Лю Ху-лань за руку, угрожающе прошипел:

— Лю Ху-лань, верно? Лучше признавайся! С кем из Восьмой армии ты поддерживаешь связь? Кто в вашей деревне из Восьмой армии?.. Стой, не вздумай бежать!.. Мы тебя допросим, будешь говорить — хорошо, не станешь — прощайся с жизнью.

Лю Ху-лань, плотно сжав губы, широко раскрытыми глазами смотрела прямо в лицо врагу. Когда стражник ушел, она подошла к матери и спокойно, тихо сказала:

— Если я уступлю врагу — меня отпустят. Если не уступлю — меня лишат жизни…

В глазах матери потемнело. Она ничего больше не слышала, ничего не понимала. Губы ее беззвучно шевелились. Она напрягала все силы, чтобы не упасть.

Лю Ху-лань недоумевала: почему ее сразу не арестовали, как других?

Сердце ее сжалось. Всеми силами она старалась казаться спокойной и, глубоко задумавшись, устремила взгляд на край неба…

Лицо ее было сурово и торжественно. Тяжелое испытание выпало на ее долю. Девушка тряхнула головой и, сняв с пальца колечко, решительно протянула его матери. Затем пошарила в карманах, достала носовой платок, помаду, и все это тоже передала матери. Совсем недавно славный разведчик товарищ Хань Хуа в критический момент уничтожил все секретные документы, которые были при нем, и пал смертью храбрых! А пять бойцов, которые дрались с целым японским отрядом у горы Волчьи Зубы! Когда у них кончились патроны, они, отрезанные от своих, вдребезги разбили свои винтовки о камни, чтобы они не достались врагу, а сами бросились вниз со скалы… Эти картины одна за другой вставали перед глазами Лю Ху-лань. Она еще раз тщательно осмотрела свои карманы и все, что было у нее, торжественно вручила матери. Пусть ничего не достанется грабителям и убийцам! Только жизнь свою, честную и достойную, она не сможет сохранить. Она в руках врага! Смело, бесстрашно отдаст она свою жизнь во имя светлого идеала, к которому стремилась всей душой, во имя коммунизма.

Мысли Лю Ху-лань прервал тот самый стражник, который ей угрожал. Он неожиданно вырос перед ней. На этот раз он действовал грубее. С ним было несколько солдат. Заорав, он схватил ее за руку и с силой втолкнул в храм.

Всех арестованных поместили в центральном зале и одного за другим вызывали на допрос. Дошла очередь и до Лю Ху-лань. Ее повели в комнату, расположенную в западном крыле храма. Допрашивал яньсишаньский офицер:

— Тебя зовут Ху-лань?

— Да.

— Ты секретарь женского союза деревни?

Лю Ху-лань утвердительно кивнула головой.

— Каким путём ты поддерживаешь связь с Восьмой армией?

Девушка покачала головой:

— Никакой связи я не поддерживаю.

— С кем из коммунистов ты встречалась за последнее время?

Лю Ху-лань снова покачала головой:

— Ни с кем.

— Кто из деревенских прячет в доме полотно?

— Не знаю.

Офицер рассердился и злобно процедил:

— Никакой связи не поддерживаешь? Ни с кем не встречаешься и ничего не знаешь?

Лю Ху-лань отрицательно покачала головой:

— Не знаю.

Тогда офицер пустился на хитрость:

— Кое-кто уже дал показания. Мне сказали, что ты коммунистка.

— Коммунистка? Да, это верно.

— Кого еще из коммунистов ты знаешь в вашей деревне?

— Никого, — решительно ответила девушка. — Я одна коммунистка.

— Кого ты знаешь в Восьмой армии?

— Никого.

— А Лю Фана и Ван Бэнь-гу не знаешь?

— Не знаю.

— Ты так молола! Как удалялось тебе выполнять такие важные задания? Что ты делала для Восьмой армии?

— Ничего не делала.

Офицер стукнул кулаком по столу и заорал:

— Тебе пятнадцать лет, а ты такая упрямая! Что, смерти не боишься?

Лю Ху-лань без колебаний ответила:

— Если придется умереть — умру, но от меня вы ничего не узнаете.

Яньсишанец снова изменил тактику. Спокойно и вкрадчиво он спросил:

— И тебе не жаль расстаться с жизнью в пятнадцать лет?

Лю Ху-лань еще решительнее ответила:

— Я прожила пятнадцать лет, и, если вы убьете меня, через пятнадцать лет мне по-прежнему будет пятнадцать.

У врага были свои расчеты: офицер полагал, что стоит стражнику припугнуть Лю Ху-лань, и она на допросе во всем повинится. Была у него еще и другая подлая цель. Он хотел увезти Лю Ху-лань в Лясян и там поглумиться над ней. Он не предполагал, что Лю Ху-лань окажется такой твердой и стойкой.

Офицер снова ударил кулаком по столу и продолжал допрос, но безрезультатно.

Тогда он решил на некоторое время отложить допрос и действовать постепенно, чтобы вынудить Лю Ху-лань отказаться от сотрудничества с Восьмой армией.

Но Лю Ху-лань решительно заявила:

— Никаких обязательств!

— Если сегодня ты отправишься со мной в Дасян, твоя жизнь будет спасена, — проговорил офицер.

— Нет!

Разъяренный яньсишанец забарабанил кулаками по столу. Но Лю Ху-лань стояла не шелохнувшись, словно изваяние.

Офицер позеленел от злости.

— Если ты не покоришься, — завопил бандит, — тебя немедленно казнят вместе с другими арестованными.

Лю Ху-лань лишь усмехнулась. Тогда офицер вызвал солдат и приказал связать руки Лю Ху-лань.

В глазах девушки сверкнула ненависть, и она с презрением бросила:

— Зачем так туго? Не убегу!

Офицер нервно шагал по комнате. Когда солдаты выводили Лю Ху-лань, офицер окриком остановил их.

Лю Ху-лань обернулась.

Все угрозы были исчерпаны. Офицер задыхался от бешенства и не мог произнести ни звука.

Лю Ху-лань бросила на него взгляд, полный презрения, и равнодушно сказала:

— Все то же? Напрасно!

И вышла с гордо поднятой головой. Конвоиры следовали за ней.

Войдя в деревню, яньсишаньцы наметили шесть жертв: двоих из восьми арестованных ранее и четверых арестованных только что…

Когда Лю Ху-лань привели к месту казни, шестеро приговоренных уже были здесь. «Они будут убиты!» — сердце Лю Ху-лань разрывалось от гнева.

Взбешенный офицер поносил коммунистов и Восьмую армию. Захлебываясь, он вопил:

— Кто связан с коммунистами, кто не предан Янь Си-шаню, будет беспощадно уничтожен!

Тем временем солдаты установили две соломорезки и приготовили несколько десятков ивовых палок большой толщины.

Офицер огласил имена приговоренных к казни. Он потребовал одобрения собравшихся, но площадь казалась вымершей. Тогда он спросил:

— Эти семеро — хорошие люди или негодяи?

Ответ был неожиданным для яньсишаньца.

— Хорошие! Хорошие! Честные люди! — загремела толпа.

Люди заволновались. В ту же минуту на них были направлены пулеметы. Солдаты орали, ругались, приказывали замолчать. Наконец воцарилась тишина.

Первыми бандиты выволокли Ши Сань-хоя и Ши Сы-цзя. Требуя показаний, палачи избили их палками до полусмерти, затем отрубили им головы соломорезкой. Когда Ши Сань-хоя тащили на казнь, он спокойно произнес:

— Я хочу сказать несколько слов. Сегодня я, Ши Сань-хой, умру, но я знаю, кто убил меня.

На него сыпались удары, но он, выбиваясь из последних сил, кричал:

— Знаю! Знаю!..

К месту казни подвели Лю Лао-саня, Чжан Нань чэня и Ши Ян-лю.

— Ну что, страшно? Может быть, сознаешься? — наклонился к Лю Ху-лань офицер.

— Я ничего не боюсь! Умру, но не сдамся!

Жители деревни были не в силах смотреть на весь этот ужас и попытались разбежаться, но солдаты заставили их вернуться, обрушив на крестьян град палочных ударов.

Один за другим в пяти — шести шагах от Лю Ху-лань падали на землю казненные. Гнев охватил сердце девушки. Она знала: ей предстоит такая же жестокая казнь, но она твердо ждала страшной минуты и, когда ее связали, не дрогнула. Широко раскрытыми глазами смотрела она вокруг, безмолвно прощаясь с родными и земляками.

Здесь она выросла. Каждый цунь земли, каждая травинка имели свою историю и были дороги ее сердцу. Год назад Лю Ху-лань тайком убежала из дому учиться. Она пробежала мимо этого храма, потом свернула в поле. Как бились тогда ее сердце!.. В этом храме, где сейчас топчутся яньсишаньские бандиты, находились представители народной власти. Здесь Лю Ху-лань и активисты проводили собрания, обсуждали дела, иногда засиживаясь до рассвета. Сюда приносили они подарки для бойцов, собранные в деревне. Здесь Лю Ху-лань обнаружила негодные сандалии, подсунутые вдовой кулака. Как Лю Ху-лань тогда возмущалась!..

Всю себя отдавала Лю Ху-лань революции. Но сейчас она схвачена врагами и не в силах разорвать веревки. Она не сможет больше бороться с врагом. Борьба закончена… Эта мысль привела ее в ярость.

Нет! Жестокая борьба продолжается!

Сотни товарищей ушли в горы, и, пока они на посту, враг не будет знать ни минуты покоя. Эти мысли вдохнули новые силы в Лю Ху-лань. Ей казалось, будто ее боевые товарищи стоят здесь, рядом.

«Товарищ Люй Сюе-мэй! Я надеюсь, что ты в безопасности. Будь осторожна! За короткое время после нашей разлуки я пережила больше, чем за все пятнадцать лет моей жизни. Старшая сестра, я еще молода, у меня мало боевого опыта, но в эти дни мне столько раз приходилось все решать самой! Где я поступила неправильно, скажи мне, моя старшая сестра… Начальник района Чэнь! Я уверена, ты очень страдаешь из-за того, что не уговорил Цзинь-сянь уйти из деревни. Но ты сделал все, что мог. Пусть я погибну, но отважные товарищи, пришедшие темной ночью в деревню, рискуя жизнью, чтобы предупредить нас об опасности, навсегда останутся в моем сердце!.. Бэнь-гу! Неужели ты станешь плакать? Не смей!»

Лю Ху-лань видела на глазах земляков слезы. Кто-то упал без чувств.

«Нет, Бэнь-гу, плакать нельзя! Скорее пробивайся с отрядом на равнину! Пусть крестьяне утрут слезы! Все мы ждем тебя! Не только я — все мы ждем вас! Командир роты Ван! Двенадцатый полк! Скорей пробивайтесь сюда! Скорее! Двенадцатый полк! Командир роты Ван!

Дорогие мои товарищи! Где вы? Пусть мы не вместе, но мы так близко друг от друга! Вы сражаетесь там, мы — здесь. И наша кровь вливается в один общий поток. И путь мы избрали один!..»

У соломорезки осталось два человека: самый старый — Чэнь Чжу-цзэ, и самая юная — Лю Ху-лань.

Земля стала красной от крови, лезвие ножа притупилось и погнулось. Даже палачи из помещичье-кулацкого вооруженного отряда устали, руки у них ослабели, и они попытались улизнуть, но яньсишаньцы палками водворили их на место.

Мгновение — и семидесятилетний Чэнь Чжу-цзэ пал мертвым.

Оставалась одна Лю Ху-лань. Глаза ее смотрели на врага с неукротимой ненавистью. Девушка громко крикнула офицеру:

— А как вы расправитесь со мной?

— Так же! — прорычал он в ответ.

Не желая, чтобы враги прикасались к ней, Лю Ху-лань рванулась к соломорезке… И нож, убивший стольких людей, коснулся ее шеи. Лю Ху-лань широко раскрыла глаза; казалось, она видит гибель яньсишаньцев и победоносное возвращение Восьмой армии…

Над равниной Вэньшуй небо казалось черным, но сквозь грозные тучи уже пробивался свет.

2 февраля в два часа пополудни мощный гром потряс небо и землю. Восьмая армия ворвалась в уездный город Вэньшуй, одержав замечательную победу. Она несла врагу возмездие за муки крестьян. В пять часов яньсишаньские войска капитулировали. Восьмая армия захватила в плен заместителя начальника политотдела 72-й яньсишаньской дивизии и марионеточного начальника уезда Вэньшуй — Тан Цзянь-цю, свыше полутора тысяч солдат и офицеров 215-го полка вместе с командиром Чжан Юй-сю.

Народ Вэньшуя ликовал. Радостно звучала новая песня:

В ушах людей грохочет ад,

И дот врага в кольце, —

Сложил оружие солдат,

И ранен офицер.

Шпионов взяли под арест.

Тиранов кара ждет.

И громко слышится окрест:

Вэньшуй освобожден!

Напрасно надеялись убийцы Лю Ху-лань — Сюй Дэ шэн и Чжан Цюань-бо — уйти от возмездия. В 1951 году они были арестованы и понесли заслуженную кару.

В дни победы народ Вэньшуя с горечью вспоминал Лю Ху-лань и других казненных героев-патриотов.

* * *

Великий китайский мыслитель и бесстрашный борец Лу Синь предвосхитил рождение нового национального характера китайского народа. Он ждал появления людей, которым предстояло начать беспощадную борьбу против империализма и феодализма, людей, свободных от рабства и низкопоклонства, воинов, которые пожертвуют собой во имя родины. Лу Синь ждал людей, осененных высокими идеями. И вот сейчас именно такие люди под руководством Коммунистической партии Китая выросли в огромную силу. Таким человеком была отважная Лю Ху-лань.

Лу Синь говорил: «Во имя своей веры они приносят в жертву все, что имеют. Они готовы притупить лезвие меча о свои кости и мясо. Они готовы погасить огонь собственной кровью. В чуть мерцающих искрах меча, в пламени огня вижу я на Востоке свет зари, зари нового века».

Бюро Коммунистической партии провинций Шаньси и Суйюань постановило: «Товарищ Лю Ху-лань после вступления в партию на правах кандидата отдала всю себя до последней капли крови делу партии — и народа. Она не склонилась перед врагом и погибла, как подобает коммунисту. Посмертно перевести товарища Лю Ху-лань из кандидатов в члены Коммунистической партии Китая».

Вождь китайского народа председатель Мао Цзэ-дун сказал о Лю Ху-лань: «Великая в жизни, славная в смерти!»

Примечания

1

Ли — мера длины; равна 0,5 километра.

2

Му — мера площади; равна 0,061 гектара.

3

Дань — мера веса; равна 50 килограммам.

4

Яньань — центр освобожденных районов, колыбель китайской революции.

5

Лян — мера веса; равна 31,25 грамма.

6

Цзинь — мера веса; равна 500 граммам.

7

Позднее Бай-мэй вернулся в освобожденный район Вэньшуй и стал бойцом Народно-Освободительной армии Китая. (Примеч. автора.)

Content

Лян Син
Лю Ху-лань

ПРЕДИСЛОВИЕ

1. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО

2. ОНА РАСТЕТ СРЕДИ ГЕРОЕВ

3. В РЕВОЛЮЦИЮ

4. ЗАКАЛКА

5. СВАТОВСТВО

6. ЗА РОДИНУ

Примечания