Джудит Макнот

Чудо с замужеством Джулианы

Глава 1

Оглушительный рев оркестра и веселые выкрики танцующих остались позади.

Джулиана Скеффингтон сбежала по широкой лестнице ярко освещенного загородного дома, где не меньше шестисот дам и кавалеров, представителей высшего общества, веселились на костюмированном балу.

Английский парк, раскинувшийся перед домом, весь был полон волшебными огнями факелов, бросающих призрачные, дрожащие отсветы на деревья, и запружен веселой, причудливо разодетой толпой гостей, среди которых тут и там мелькали слуги в ливреях. Невдалеке, за парком, темнел лабиринт из колючей живой изгороди — место, где можно было прекрасно спрятаться. Туда-то как раз и направлялась Джулиана.

Прижав руками юбку-кринолин своего бального платья а-ля Мария-Антуанетта, она отважно нырнула в толпу и стала ловко лавировать между рыцарями в доспехах, придворными шутами, разбойниками, разнообразными королями и королевами, шекспировскими героями и самыми невероятными дикими и домашними тварями.

Увидев просвет в толпе, она ринулась было туда, но тут же отскочила в сторону, чтобы не столкнуться с надвигавшимся на нее большим зеленым «деревом», с раскидистых «веток» которого свисали красные, обтянутые шелком «яблоки».

Величественно проплывая мимо, «дерево» отвесило Джулиане церемонный поклон и тут же одной из своих «веток» ухватило за талию даму, наряженную молочницей и державшую в руке бадью.

Джулиане удалось, не замедляя шага, добраться до центра парка, где между двумя римскими фонтанами расположилась группа музыкантов, собравших вокруг себя любителей потанцевать на свежем воздухе. Извинившись, она попыталась проскочить мимо высокого человека, изображавшего черного кота, который что-то нашептывал в розовое ушко маленькой серой «мышке». Он сразу прервал свое занятие, остановил долгий оценивающий взгляд на глубоком вырезе белого, с кружевными оборками платья Джулианы и, нагло улыбнувшись, заглянул ей в глаза и подмигнул, после чего как ни в чем не бывало снова сосредоточил все свое внимание на прелестной маленькой «мышке»с неимоверно длинными усами.

Ошеломленная столь откровенными и развязными манерами, с которыми ей пришлось столкнуться уже не первый раз за сегодняшний вечер, Джулиана украдкой быстро оглянулась назад и увидела, что ее мать тоже покинула бальный зал. Она вышла на открытую террасу, держа под руку незнакомого мужчину, и теперь обводила сад медленным внимательным взглядом. Она явно искала Джулиану! Проявив настоящий инстинкт ищейки, мать повернулась и направила свой взгляд прямо в ту сторону, где стояла девушка.

Этот так хорошо знакомый ей взгляд заставил Джулиану снова пуститься в бегство. Но далеко убежать не удалось: на пути к лабиринту из живой изгороди возникло еще одно препятствие. Это была довольно большая группа возбужденно галдящих мужчин — они стояли под густыми кронами деревьев и покатывались со смеху, глядя, как один из гостей в маске, видимо, изображающий шута, безуспешно пытается жонглировать яблоками. Стремясь как можно скорее скрыться от вездесущих материнских глаз, Джулиана решила свернуть с дорожки и обойти эту группу сбоку.

— Разрешите, господа, разрешите, — проговорила она, пытаясь протиснуться между стволами деревьев и стеной из мужских спин. — Мне нужно пройти!..

Но вместо того чтобы посторониться, как того требовала простая вежливость, двое мужчин повернули к ней головы, а потом шагнули навстречу, загородив дорогу.

— Ну-ка, ну-ка, кто это тут у нас? — сказал один из них очень юным и очень пьяным голосом, опершись рукой о дерево рядом с ее плечом.

В этот момент слуга протянул ему стакан с каким-то напитком, тот взял его и стал настойчиво предлагать Джулиане:

— Не желаете… подкреп-питься, мэ-эм-м? Но Джулиана думала лишь о том, как бы поскорее скрыться от материнского взгляда, и ее не особенно беспокоили приставания молодого господина, едва стоявшего на ногах, — его спутники, конечно же, не допустят, чтобы он позволил себе грубость по отношению к женщине. Чтобы отвязаться от него, она взяла у него злополучный стакан и, поднырнув под его рукой, живо проскочила мимо остальных мужчин. Она так и побежала дальше — со стаканом в руке.

— Оставь ее, Дикки, — донесся до нее голос кого-то из его приятелей. Сегодня здесь полно красоток из оперетты и весь полусвет. И ты сможешь подцепить любую, которая тебе приглянется. А эта, похоже, сейчас совсем не расположена к забавам.

Джулиана вспомнила слышанные ею раньше разговоры о том, что некоторые представители светского общества не одобряют маскарады — в особенности для молодых девушек, получивших благородное воспитание, и после всего, что она сегодня увидела и услышала, она поняла почему. Надежно спрятавшись под костюмами и масками, люди из высшего общества вели себя как… как обыкновенная чернь!

Глава 2

Скрывшись наконец в лабиринте, Джулиана бросилась вправо и, повернув еще раз за угол, прижалась спиной к колючим веткам кустарника. Свободной рукой она попыталась было прикрыть белые кружевные оборки, украшавшие подол юбки и глубокий вырез, но они ясно виднелись в темноте ночи, как яркие сигнальные огни.

Ее сердце бешено колотилось, но совсем не от усталости, а от волнения; она стояла затаившись, прислушиваясь, отделенная от парка лишь высокой тонкой стеной живой изгороди и невидимая со стороны входа в лабиринт. Невидящим взглядом она смотрела в стакан с вином, который все еще сжимала в руке, и чувствовала, как в ней поднимается волна досады и гнева оттого, что она бессильна оградить мать от позора и насмешек и помешать ей разрушить ее, Джулианы, жизнь.

Пытаясь хоть как-то отвлечься от своих грустных мыслей, она поднесла стакан к губам и понюхала вино — ее всю так и передернуло от резкого запаха.

Пахло точно так же, как та дрянь, что пил ее папаша. Это была не мадера, которую он потягивал с утра и до самого ужина, а некая золотистая жидкость, употребляемая им после ужина для медицинских целей, как он утверждал — чтобы успокоить нервы. Нервы самой Джулианы были напряжены до предела. В следующую секунду она услышала голос матери, доносившийся с противоположной стороны зеленого барьера, и сердце ее снова застучало как молот.

— Джулиана, где ты прячешься, детка? — звала мать. — Я тут с лордом Мейкписом, и он просто мечтает с тобой познакомиться…

Перед мысленным взором Джулианы возникла тягостная картина: растерянный и подавленный лорд Мейкпис — кто бы он ни был, — чуть ли не насильно увлекаемый под руку ее решительной мамашей по тропинкам и поворотам, закоулкам и тупикам хитроумного лабиринта и освещенного факелами парка. Не в силах вынести неловкость и смущение при очередном представлении очередному несчастному и, несомненно, отнюдь не добровольному претенденту на ее руку, попавшемуся на удочку ее матери, Джулиана так сильно прижалась к живой изгороди, что колючки безжалостно вцепились в светлые локоны замысловатой прически, над которой ее служанка билась не один час.

Но тут счастье улыбнулось Джулиане — месяц услужливо скользнул за плотную гряду облаков, и лабиринт погрузился в чернильную темноту. А в это время ее мамаша продолжала свой чудовищно бессовестный монолог, находясь в двух шагах от нее по другую сторону изгороди.

— Джулиана — невероятная любительница приключений! — воскликнула леди Скеффингтон, но в голосе ее звучало скорее разочарование, чем гордость. — Это так на нее похоже — из чистого любопытства отправиться в путешествие по этому лабиринту!

Джулиана мысленно перевела эти притворные слащавые измышления на язык суровой действительности: «Джулиана — несносная затворница, меня раздражают ее вечные бдения над книжками и писаниной — взяла бы все и выбросила прочь! И это так на нее похоже — сбежать с бала и спрятаться ото всех в кустарнике!»

— В этом сезоне она пользовалась огромным успехом в обществе! Я просто удивляюсь, как это вы ни разу не встретились с ней ни на одной модной вечеринке! Мне пришлось настоять, чтобы она не принимала больше десяти приглашений в неделю — нужно же и отдыхать!

«Джулиана не получила и десяти приглашений за весь прошлый год, не то что за неделю, но мне же нужно как-то выразить свое удивление и объяснить, почему вы ее до сих пор нигде не встречали. Немножко везения — и вы вполне поверите моей болтовне»— именно эта тирада соответствовала бы действительности, произнеси ее леди Скеффингтон вслух, а не про себя.

Но лорд Мейкпис, похоже, не был так доверчив.

— Действительно? — уклончиво пробормотал он голосом человека, в котором боролись вежливость, раздражение и недоверие. — Она, наверное, очень странная.. гм… необычная девушка, если не любит… развлекаться.

— Я не говорила ничего подобного! — поспешно возразила леди Скеффингтон. Джулиана больше всего на свете любит балы и званые вечера.

«Да Джулиане легче выдернуть зуб, чем ехать на бал», — мысленно добавила она.

— Я убеждена, что вы просто идеально подходите друг другу.

«Я хочу поскорее сбыть ее с рук и выдать замуж, мой дорогой, а вы во всех отношениях подходящий жених: зрелый мужчина, имеете благородное происхождение и соответствующее состояние»— именно так следовало понимать признание леди Скеффингтон.

— Она совсем не из тех нахальных особ, которых сейчас можно встретить на каждом шагу.

«Она и пальцем не пошевелит, чтобы хоть как-то постараться понравиться».

— С другой стороны, у нее есть определенные достоинства, которых мужчина не может не заметить.

«Чтобы быть спокойной на этот счет, я заставила ее надеть это открытое платье, хотя, если говорить честно, оно больше подошло бы замужней женщине без предрассудков, чем восемнадцатилетней девушке».

— Конечно, она девушка скромная. «Но вы не смотрите, что у нее такое декольте — даже и не пытайтесь к ней прикоснуться, пока не попросите руки».

В конце концов стремление лорда Мейкписа отстоять свою свободу возобладало над представлениями об учтивости.

— Леди Скеффингтон, я, к сожалению, должен вернуться в зал. Мне кажется, я танцую следующий танец с мисс Топем.

Сознание того, что добыча ускользает от нее, да еще в руки самой популярной невесты сезона, заставило мать Джулианы сделать ответный удар: то, что она сказала в следующую секунду, было самой беззастенчивой ложью из всего, что она говорила прежде, пытаясь сосватать свою дочь. Тут же, без всякого стыда выдумав какие-то несуществующие отношения между Джулианой и самым завидным женихом в Англии, она заявила:

— А мы как раз тоже возвращаемся на бал! Мне кажется, сам Николас Дю Вилль пригласил Джулиану на следующий вальс!

Леди Скеффингтон, должно быть, поспешила за убегающим лордом, потому что их голоса стали удаляться.

— Мистер Дю Вилль все время оказывает нашей дорогой Джулиане особые знаки внимания. И мне не без основания кажется, что и сюда он сегодня приехал единственно ради того, чтобы провести с нею несколько минут! Нет, действительно, сэр, это правда, хотя мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь, кроме вас, узнал об этом…

А в это время за следующим поворотом лабиринта хозяйка загородного дома, очаровательная молодая вдова барона Пенуоррена, обнимая за шею Николаса Дю Вилля и заглядывая ему в глаза, со смехом прошептала:

— Только, пожалуйста, Ники, не говорите мне, что леди Скеффингтон действительно уговорила вас танцевать со своей дочерью. Кого угодно, только не вас! Если ей удастся добиться от вас согласия на это, то вы не сможете войти ни в одну гостиную Англии, не вызвав при этом изумленного шепота или язвительных замечаний. Если бы вы не пропадали целое лето в Италии, вам было бы известно, что среди холостяков уже стало своеобразным развлечением дразнить эту мерзкую особу, делая вид, что они поддаются на ее уговоры. Я говорю совершенно серьезно, — предостерегающе продолжала Валери, поскольку он лишь слегка улыбнулся в ответ на ее тираду, — эта женщина готова на все, лишь бы заполучить богатого женишка для дочери и укрепить свое положение в обществе! Буквально на все!

— Спасибо за предупреждение, моя дорогая, — сухо ответил Ники. — Я был представлен супругу леди Скеффингтон лишь перед самым отъездом в Италию. Но я и в глаза не видел ни матери, ни дочери и тем более не давал никаких обещаний танцевать с ними.

Валери облегченно вздохнула.

— Я и мысли не допускала, что вы могли так глупо себя вести. Джулиана действительно необыкновенно симпатичное создание, но она совершенно не в вашем вкусе. Это слишком юная, неискушенная девица, а кроме того, у нее странная привычка прятаться за занавесками или что-то в этом роде.

— Похоже, она очаровательна, — усмехнулся Ники — Ну, по крайней мере она совершенно не похожа на свою мамашу — Валери замолчала и красноречиво передернула плечами, давая понять, насколько ужасна эта особа. — Леди Скеффингтон так страстно желает войти в высшее общество, что готова на любые унижения. Если бы она не была столь бесцеремонна и честолюбива, то казалась бы просто жалкой.

— Если не сказать бестолковой, — добавил Ники, теряя в конце концов терпение — беседа непомерно затянулась. — И какого черта вы пригласили их на маскарад?

— Мой дорогой, — со вздохом сказала Валери, нежно поглаживая пальчиками его подбородок с той фамильярностью, которую допускают лишь очень близкие отношения, — да потому, что в это лето маленькая Джулиана каким-то образом познакомилась с новой графиней Лангфорд и с ее невесткой — герцогиней Клеймор.

В начале сезона графиня и герцогиня высказали пожелание, чтобы малышка Джулиана была принята в свете, а сами тут же укатили в Девон вместе со своими мужьями.

Поскольку никто не хочет раздражать Уэстморлендов, а леди Скеффингтон, напротив, раздражает всех нас, то мы и ждали последней недели сезона, чтобы выполнить свой долг и хотя бы куда-нибудь их пригласить. К несчастью, среди нескольких десятков приглашений, которые леди Скеффингтон получила сегодня, она выбрала именно мое — вполне возможно, потому, что увидела среди приглашенных вас.

Внезапно она замолчала, пораженная восхитительной догадкой.

— Всем страшно интересно, каким образом Джулиане и ее несносной мамаше удалось познакомиться с графиней и герцогиней, но — бьюсь об заклад — вы знаете ответ! Я права? Ходят слухи, что вы, еще до замужества обеих дам, были с ними в довольно близких отношениях.

К удивлению Валери, выражение лица Ники стало сдержанным и холодным, а в голосе послышалось отчуждение. — Уточните, что вы подразумеваете под «довольно близкими отношениями», Валери.

С запозданием осознав, что невольно вторглась в запретные пределы, Валери поспешно сделала шаг назад, на нейтральную территорию:

— Я только хотела сказать — все знают, что вы в дружбе с обеими дамами.

Ники принял ее предложение пойти на мировую легким кивком и позволил ей достойно отступить, но все же многозначительно добавил:

— Их мужья — тоже мои близкие друзья.

Это было явным преувеличением. Он был на дружеской ноге со Стивеном и Клейтоном Уэстморлендами, но никто из обоих мужчин не был в особом восторге от того, что их жены дружили с Ники. Как со смехом признавались обе дамы, это наверняка будет продолжаться до тех пор, пока «ты, Ники, не женишься и жена не вскружит тебе голову точно так же, как мы Клейтону и Стивену».

— Поскольку вы пока не обручены с мисс Скеффингтон, — мягко поддразнила его Валери, нежными круговыми движениями пальцев поглаживая ему подбородок и пытаясь вновь обратить на себя его внимание, — то ничто не мешает нам сейчас покинуть сей гостеприимный лабиринт и подняться в вашу спальню. С того самого момента, как она встретила его здесь в своем доме, Ники не сомневался, что такое предложение от нее последует, и сейчас молча обдумывал его. У него не было никаких особых причин отказывать ей. Никаких — за исключением ничем не объяснимого отсутствуя интереса к тому, что, как он знал из предыдущих свиданий, должно было за этим последовать: словно кем-то отмеренные полтора часа весьма вольных плотских утех с искусной и страстной партнершей. Этому предшествовал обычно бокал прекрасного шампанского, а заканчивалось все полстаканом еще более замечательного коньяка. После этого он должен был непременно дать понять, что ему страшно жаль, что она должна вернуться в свою спальню — «чтобы слуги не сплетничали». Все очень цивилизованно, тактично и очень предсказуемо.

С недавних пор такая полная предсказуемость жизни вообще и всех ее проявлений в частности, как и его собственные поступки начали сильно раздражать Ники. Был ли он в постели с женщиной, или играл в карты с друзьями, он совершенно автоматически делал все, что положено — и не положено — в совершенно определенное, предусмотренное для этого время. Он общался с мужчинами и женщинами своего круга, такими же выдержанными и безупречно воспитанными, как и он сам Он начал ощущать себя презренной марионеткой, кривляющейся на сцене вместе со своими собратьями: все они танцевали под один и тот же придуманный кем-то мотивчик.

И даже если дело касалось запретной любовной связи, к примеру, такой, что сейчас предлагала ему Валери, все равно существовали негласные правила; единственно возможными вариациями были: дама замужем или не замужем и он в роли либо соблазняемого, либо соблазнителя. И поскольку Валери — свободная женщина, вдова и взяла на себя сегодня роль соблазнительницы, он совершенно точно знал, какова будет ее реакция, если он отвергнет ее предложение. Сначала она надует губки — и премиленько, потом будет пытаться взять его лестью и наконец начнет соблазнять. Он же — в роли соблазняемого — будет сначала разыгрывать нерешительность, затем начнет сопротивляться и всячески тянуть время до тех пор, пока она сама, поняв его нежелание, не оставит его в покое. Но он никогда не откажет ей напрямик. Поступить так было бы непростительной грубостью, неуклюжей и досадной ошибкой в том замысловатом светском танце, который все они исполняли безукоризненно, доведя до полнейшего совершенства.

Несмотря на все это, Ники медлил, прежде чем дать ответ, надеясь, что его тело благосклонно отзовется на предложение леди, хотя голова уже сказала «нет».

Не дождавшись этого, он покачал головой и сделал первое па в танце нерешительность — Мне, наверное, сначала стоит поспать, моя прелесть. У меня была трудная неделя, и я совершенно измотался за последние два дня.

— Но вы же не откажете мне, дорогой мой? — спросила она, очаровательно надув при этом губки. Ники попытался деликатно уйти от ответа.

— А как же ваш праздник?

— Мне бы больше хотелось побыть с вами. Мы уже несколько месяцев не виделись, а потом — праздник прекрасно пройдет и без меня. Мои слуги так вышколены, что все сделают сами.

— Но только не ваши гости, — со значением сказал Ники, все еще пытаясь ускользнуть, потому что она продолжала уговаривать.

— Они и не заметят, что нас нет.

— Но ведь комната, которую вы мне дали, — рядом со спальней вашей матушки.

— Она не услышит нас, даже если вы опять сломаете кровать, как в последний раз, когда мы были там вместе. Она глуха как пень.

Ники готов был уже перейти к следующей стадии и начать тянуть время, но тут Валери удивила его: она решительно стала соблазнять его, не позволив ему самому продолжить свою роль в этой старой как мир пьесе. Встав на цыпочки, она страстно его поцеловала, после чего руки ее стали нежно поглаживать его по груди, а губы призывно открылись, приглашая кончик его языка к ответным действиям.

Машинально подчинившись, Ники обнял ее за талию, но это был пустой жест, за которым стояла лишь учтивость, но никак не ответное желание. Когда же ее руки скользнули ниже, к поясу его брюк, он разомкнул объятия и отступил на шаг, внезапно взбунтовавшись против своего участия в этой давно уже тяготившей его сцене.

— Только не сегодня, — решительно сказал он. В ее глазах был укор — он непростительно нарушил правила. Ники взял ее за плечи и, развернув лицом к выходу, шутливо и ласково шлепнул пониже спины. Стараясь придать голосу мягкость, сказал:

— Идите к своим гостям, детка. И, уже сунув руку в карман, чтобы достать тонкую сигару, завершил разговор вежливым обещанием:

— Я скоро присоединюсь к вам.

Глава 3

Тем временем Джулиана, и не подозревая о том, что она не одна в этом извилистом лабиринте, стояла, прислушиваясь к тишине. Она хотела полностью убедиться, что ее мать не собирается возвращаться. Наконец, успокоенная, она прерывисто вздохнула и выбралась из своего убежища.

Поразмыслив, она решила, что. лабиринт — самое подходящее место, где можно скрыться на ближайшие несколько часов. Она повернула налево и пошла по дорожке, которая привела ее к квадратной зеленой лужайке с каменной скамьей в центре.

Она мрачно размышляла о том, в какое унизительное и совершенно нетерпимое положение она попала. Как же ей теперь выбраться из этой ловушки?

Джулиана с тоской в душе вынуждена была признаться себе, что нет никакой возможности избавиться от упорного желания матери выдать ее замуж за кого-нибудь из «важных персон», особенно теперь, когда у маменьки появился для этого такой шанс. До сих пор единственным препятствием для леди Скеффингтон на пути к осуществлению этой заветной цели было лишь то обстоятельство, что никто из подходящих претендентов не успел объясниться Джулиане в любви за те несколько недель, что они находились в Лондоне.

Но, к несчастью для Джулианы, прямо перед их отъездом из Лондона ее матери посчастливилось вырвать предложение руки и сердца у сэра Фрэнсиса Беллхавена омерзительного пожилого и напыщенного рыцаря с нездоровой бледной кожей, светлыми ореховыми глазами навыкате, бесстыдно заглядывающими Джулиане за корсаж, и толстыми белыми губами, которые всякий раз напоминали ей дохлую золотую рыбку. Сама мысль о том, чтобы провести с сэром Фрэнсисом хотя бы один вечер, не говоря о целой жизни, казалась ей нестерпимой. Просто неприличной и ужасающей!

Нельзя сказать, чтобы ее вообще привлекала возможность какого-то выбора.

Если бы она действительно хотела кого-то выбрать, то самое неподходящее, что она могла сделать, — это спрятаться здесь от других потенциальных претендентов, которых сейчас вербовала ее мамаша. Она знала это, но не могла заставить себя вернуться в танцевальный зал. Она не хотела никакого мужа. Ей было уже восемнадцать, и у нее были другие планы на жизнь, другие мечты, но они не совпадали с планами матери и поэтому не имели права на существование. Ни сейчас, ни потом. Но самым безнадежным было то, что ее мать свято верила, что действует в интересах Джулианы и лучше ее знает, чего ей не хватает для счастья.

Луна показалась из-за облака, и Джулиана увидела, что все еще сжимает в руке стакан с золотистой жидкостью. Отец всегда повторял, что немного бренди никогда не повредит — оно лечит все болезни, улучшает пищеварение и поднимает настроение. Джулиана некоторое время стояла в нерешительности, потом вдруг в порыве возмущения и отчаяния решилась проверить последнее положение отцовской теории. Подняв стакан, она зажала свободной рукой нос и, запрокинув голову, сделала три больших глотка. Почти задохнувшись от неожиданности, она опустила стакан и стала ждать. Когда же наступит взрыв блаженства? Бежали секунды… прошла минута. Ничего! Она лишь почувствовала легкую слабость в коленках и то, что готова расплакаться от сознания бесполезности своего протеста.

Из уважения к своим ослабевшим ногам Джулиана сделала шаг к каменной скамье и села Кто-то явно уже успел посидеть на ней — на краю стоял полупустой стакан с вином, а несколько пустых валялись на земле. Она сделала еще один глоток бренди и, слегка качнув свой стакан, уставилась на поблескивающую в лунном свете жидкость и стала размышлять о своем безвыходном положении.

Ах, если бы была жива ее бабушка! Бабуля наверняка сумела бы остановить безумную идею ее матери о блестящем замужестве. Она поняла бы отвращение Джулианы к насильственному браку неизвестно с кем. Из всех людей, которых знала Джулиана, мать ее отца — величественная, степенная женщина — была, казалось, единственным человеком, который понимал ее. Бабушка была ей и другом, и учителем, и наставником.

Именно от нее маленькая Джулиана узнала о том, как велик мир, как много на свете разных людей. Только бабушка научила ее думать и высказывать свои суждения, какими бы абсурдными или шокирующими они ни казались В свою очередь, бабушка всегда относилась к ней как к равной, делилась с нею своими философскими взглядами на все и вся — начиная с того, зачем Бог создал Землю, и кончая мифами о мужчинах и женщинах.

Бабушка Скеффингтон не считала, что замужество — это мечта каждой женщины или что мужчины благороднее и умнее женщин.

— Возьмем, к примеру, моего мужа, — со снисходительной ухмылкой сказала она однажды зимним днем в канун Рождества. Джулиане было тогда пятнадцать лет.

— Ты не знала своего дедушку — Господь упокой его душу, — но если у него и были мозги, чтобы думать, то я никогда этого не замечала. Как и все его предки, он не мог сложить в уме и двух цифр или грамотно составить фразу, а здравого смысла у него было меньше, чем у младенца.

— Неужели это правда? — удивилась Джулиана, несколько обескураженная такой оценкой умершего человека, который был мужем ее бабушки, а ей самой приходился дедушкой.

Бабушка выразительно кивнула.

— Все мужчины рода Скеффингтон были похожи друг на друга: ленивые олухи, лишенные всякого воображения, — все до единого.

— Но ведь ты наверняка не можешь сказать так о моем папе, — резко возразила Джулиана. — Он же твой единственный сын, оставшийся в живых!

— Я никогда не назову твоего отца олухом, — без тени колебания ответила бабушка, — Скорее я назову его болваном!

Джулиана едва сдержалась, чтобы не прыснуть от такой жуткой ереси, но, прежде чем она сумела подготовить соответствующую речь в защиту отца, бабушка продолжала:

— А вот женщины в роду Скеффингтонов часто проявляли смышленость и изобретательность. Присмотрись повнимательнее, и ты обнаружишь, что именно женщины обычно выживают за счет ума и решительности, а не мужчины. Мужчины ни в чем не превосходят женщин, кроме грубой силы.

Поскольку взгляд Джулианы выражал сомнение, бабушка самодовольно добавила:

— Если ты почитаешь книгу, которую я дала тебе на прошлой неделе, то увидишь, что женщины не всегда были в подчинении у мужчин. Ведь в древности мы пользовались и властью, и уважением. Мы почитались как богини, предсказательницы и целительницы. Мы держали в голове секреты вселенной, а в теле — великий дар жизни. Мы выбирали себе супруга, а не наоборот, как сейчас.

Мужчины искали нашего совета, поклонялись нам и завидовали нашему могуществу.

Мы превосходили их во всем. Мы знали об этом так же, как и они.

То, что сказала бабушка, ошеломило девушку, и она некоторое время молчала.

— Но если мы действительно были умнее и талантливее, — сказала Джулиана, когда ее бабушка приподняла брови в ожидании ответа, — то почему мы потеряли всю власть и уважение и позволили мужчинам подчинить нас себе?

— Они убедили нас, что нам необходима их грубая сила для защиты, ответила та с возмущением и презрением. — И вот так они «защитили» нас — мы лишились всех наших преимуществ и прав. Они нас обманули.

Джулиана нашла в этом рассуждении явное отступление от логики и задумчиво нахмурила брови.

— Если все это так, — сказала она после короткого раздумья, — то они не такие уж и тупоголовые, как ты думаешь. Наоборот — они очень даже умные, разве нет?

Какую-то долю секунды бабушка мрачно смотрела на нее, а потом вся затряслась от радостного смеха.

— Хорошо подмечено, моя дорогая, это можно обсудить. Предлагаю тебе записать эту мысль, чтобы дальше обдумывать и развивать ее. Может быть, ты напишешь книгу о том, как мужчинам удается так дьявольски обманывать женщин на протяжении многих веков. И я надеюсь, ты не станешь тратить свой ум и талант на какого-нибудь невежественного парня, которому понравится твое личико и который убедит тебя, что твое единственное призвание — выкармливать и растить его детей и выполнять все его желания.

Ты сможешь сама распорядиться своей судьбой, Джулиана. Я знаю — ты сможешь.

Она замолчала, обдумывая какую-то мысль, и добавила:

— Наш разговор напомнил мне кое о чем — я давно хочу обсудить это с тобой.

И по-моему, сейчас как раз самое время.

Бабушка Скеффингтон встала и направилась в противоположный угол маленькой уютной комнатки, где располагался камин. Движения старой женщины были неторопливы, седые волосы закручены в тугой пучок на затылке. Держась одной рукой за ветку вечнозеленого растения, стоящего на каминной доске, она нагнулась помешать уголья.

— Как ты знаешь, я уже пережила мужа и одного из сыновей. Я прожила долгую жизнь и совершенно готова к тому, чтобы закончить свои дни на этой земле, когда придет мой срок. Я уйду от тебя, моя девочка, я не смогу быть с тобой вечно, но надеюсь как-то возместить свое отсутствие, оставив тебе… наследство, которым ты сможешь распоряжаться. Правда, оно не слишком большое.

Разговор о бабушкиной смерти никогда прежде не возникал, и теперь сама мысль о том, что она может ее потерять, наполнила ужасом сердце Джулианы.

— Да, оно невелико, — продолжала та, — но, если ты не будешь расточительной, оно позволит тебе скромно жить в Лондоне в течение нескольких лет, пока ты не накопишь достаточный жизненный опыт и не отточишь свое писательское мастерство.

Из глубины души Джулианы рвался страстный протест: жизнь без бабушки казалась ей невозможной, у нее не было ни малейшего желания жить в Лондоне, а их общая мечта о том, что она непременно должна стать известной писательницей, была совершенно немыслимой фантазией. Боясь, что такой всплеск чувств обидит старого человека, Джулиана молча сидела на скамеечке, которая всегда стояла перед бабушкиным любимым мягким креслом; в душе ее бушевали страсти, но на лице не дрогнул ни один мускул. Опустив глаза, она сделала вид, что увлечена книгой.

— Ты ничего не хочешь сказать мне на это, детка? А я-то думала — ты будешь прыгать от радости. Должно же быть хоть какое-нибудь проявление чувств с твоей стороны — в ответ на все мои многолетние старания сэкономить, чтобы оставить тебе это маленькое наследство.

Джулиана знала — бабушка специально пыталась поддеть ее, чтобы вызвать либо на шутку, либо на серьезный разговор Джулиана привыкла к этому и никогда не оставалась в долгу, но она совершенно не была способна ни шутить на тему бабушкиной смерти, ни говорить об этом с беспристрастным спокойствием. Более того, она была даже несколько уязвлена тем, что ее бабушка говорила о своем уходе от нее навечно без всяких признаков сожаления.

— Должна заметить — не похоже, чтобы ты чувствовала благодарность.

Джулиана резко вскинула голову, ее темно-синие глаза заблестели от слез.

— А я и не чувствую благодарности, бабушка, и вообще не хочу сейчас говорить об этом. Скоро Рождество, все веселятся, а ты…

— Смерть — неизменная спутница жизни, — категорически возразила бабушка. И бессмысленно бояться ее.

— Но моя жизнь — в тебе! — горячо воскликнула Джулиана, не в состоянии успокоиться. — И… и мне… не нравится в конце концов, что ты… ты говоришь со мной о деньгах — будто они могут возместить мне твою смерть!

— Ты считаешь меня холодной и бесчувственной?

— Да, считаю!

Такой резкий спор случился у них впервые, и Джулиана приняла это близко к сердцу.

Бабушка посмотрела на внучку долгим безмятежным взглядом и спросила:

— Ты знаешь, чего мне будет не хватать, когда я покину эту землю?

— Наверное, ничего.

— Мне будет не хватать одного и только одного. Джулиана молчала, не требуя никаких объяснений, и бабушка промолвила:

— Мне будет не хватать тебя.

Джулиана в изумлении уставилась на бабушку.

— Мне будет не хватать твоего чувства юмора, твоих секретов и твоего удивительного умения взглянуть на любую проблему с другой стороны. И особенно я буду скучать без чтения твоих ежедневных записок и сочинений. Все лучшее в моей жизни связано с тобой.

Закончив свою речь, бабушка подошла к Джулиане и, коснувшись прохладной рукой ее щеки, смахнула слезы, которые та тщетно пыталась сдержать.

— Мы родственные души — ты и я. Если бы ты родилась раньше, мы были бы близкими друзьями.

— Но мы действительно друзья, — горячо прошептала Джулиана и, поймав бабушкину руку, потерлась о нее щекой. — И мы всегда, вечно будем друзьями!

Когда ты… уйдешь, я все равно буду обо всем тебе рассказывать, писать тебе…

Буду писать письма, как будто ты просто куда-то далеко уехала!

— Какая забавная мысль, — весело поддразнила ее бабушка. — А посылать их мне ты тоже будешь?

— Конечно, нет, но ты все равно будешь знать все, о чем я тебе напишу.

— Почему ты так в этом уверена? — озадаченно спросила бабушка.

— Потому что я слышала, как ты однажды прямо заявила нашему священнику, что совершенно нелогично думать, будто Всемогущий позволит нам просто так дремать до самого Страшного Суда. И еще ты сказала, что Бог уже много раз предупреждал, что мы пожнем все, что посеяли, и поэтому скорее всего заставит нас посмотреть на все, что мы посеяли, с какой-то другой, высшей точки зрения.

— Не думаю, что с твоей стороны благоразумно так уж безоглядно верить моим богословским рассуждениям, верь лучше нашему доброму священнику. И я бы не хотела, чтобы ты тратила свой талант на письма ко мне, когда меня уже здесь не будет, — лучше напиши что-нибудь для живых.

— А я и не собираюсь напрасно тратить время, — ответила Джулиана с самоуверенной улыбкой — так она улыбалась во время их обычных споров, говоря явную чепуху, чтобы поднять настроение. — Если я буду писать тебе письма, то могу быть уверена, что ты найдешь способ прочесть их, где бы ты ни находилась.

— Потому что ты считаешь, что я наделена каким-то таинственным даром?

— Нет, — съязвила Джулиана, — потому что ты не сможешь устоять против соблазна исправить мои орфографические ошибки!

— Дерзкая девчонка! — воскликнула бабушка, делая оскорбленную гримасу, но тут же широко и счастливо улыбнулась, и их пальцы сплелись в крепком и нежном рукопожатии Через год, в канун Рождества, ее бабушка умерла, держа руку Джулианы в своей — Я буду писать тебе, бабушка, — рыдая, говорила Джулиана, когда глаза бабушки навеки закрылись. — Не забывай читать мои письма. Не забывай!..

Глава 4

В первые дни после бабушкиной смерти Джулиана написала ей десятки писем, но проходил месяц за месяцем, и в пустой монотонности своей жизни она находила все меньше и меньше событий и впечатлений, достойных пера. Маленький сонный городок Блинтонфилд ограничивал весь ее мир, и она заполняла время чтением, тайно мечтая уехать в Лондон, когда ей исполнится восемнадцать и она получит бабушкино наследство. Она сможет встречаться там с интересными людьми, ходить в музеи и будет усердно работать над своими будущими книгами. А когда она начнет продавать их, то сможет надолго брать с собой в Лондон двух маленьких братьев, и они будут узнавать там обо всем новом, что происходит в мире, и рассказывать об этих чудесах жителям их маленького провинциального городка.

После нескольких неудачных попыток поделиться своими мечтами с матерью Джулиана поняла, что ей лучше молчать, потому что мать тотчас пришла в ужас и негодование от ее планов.

— Это даже не стоит обсуждать, дорогая. Порядочные незамужние молодые девушки не живут одни, и особенно в Лондоне. Ты погубишь свою репутацию, совершенно погубишь!

Робкое упоминание о книгах и о писательстве вызвало у нее не больше энтузиазма. Литературные интересы леди Скеффингтон ограничивались исключительно страницами светской хроники в дневных газетах, где она неукоснительно следила за всем, что делается в высшем свете.

Она считала увлечение Джулианы историей и философией и ее желание стать писательницей почти такой же глупостью и нелепостью, как и ее желание жить одной в Лондоне.

— Мужчины не любят слишком умных женщин, моя дорогая, — повторяла она. Ты просто помешалась на книгах. И если ты не поймешь, что должна держать при себе свои бредовые философские фантазии, то раз и навсегда потеряешь шанс найти себе достойного мужа.

Всего за несколько месяцев до этого маскарада возможность лондонского сезона для Джулианы вообще не обсуждалась в семье Скеффингтонов.

Хотя отец Джулианы носил титул баронета, его предки уже задолго до него промотали более чем скромное состояние и принадлежавшие им земли. Единственное, что он унаследовал от предков, — это свой чрезвычайно добродушный и спокойный нрав, позволявший ему невозмутимо сносить жизненные невзгоды, и нежную любовь к вину и крепким спиртным напиткам. У него не было никакого желания покидать свое любимое кресло, не говоря уже о маленьком захолустном городке, где он родился.

И он никак не мог противостоять ни решительности своей жены, ни ее честолюбию, когда дело касалось ее маленького семейства.

Не могла противостоять матери и Джулиана.

Через три недели после того, как Джулиана получила свое наследство, она сидела у себя в комнате и сочиняла текст объявлений в лондонские газеты о найме жилья, как вдруг до нее донесся радостный и возбужденный голос матери. Леди Скеффинггон сзывала всю семью в гостиную на беспрецедентный семейный совет.

— Джулиана, — воскликнула она, — мы с твоим отцом хотим сообщить тебе что-то очень важное!

Она прервала свою речь и, сияя улыбкой, обратила взор на отца семейства, который продолжал спокойно читать газету.

— Так ведь, Джон?

— Да, моя голубка, — пробормотал он, не отрывая глаз от газеты.

Кинув строгий взгляд на двух малолетних братьев Джулианы, которые шумно спорили из-за последнего куска пирога на тарелке, она восторженно всплеснула руками и обратилась к Джулиане.

— Все устроилось наилучшим образом! — вскричала она. — Только что я получила письмо от владельца маленького домика в Лондоне в очень приличном районе. Он согласился сдать нам его до конца сезона за совсем небольшую сумму, которую я смогла ему предложить! Все уже улажено, задаток внесен. Я наняла мисс Шеридан Бромли — она будет твоей горничной, а когда нужно — и компаньонкой, и заодно будет присматривать за мальчиками. Она американка, но в конце концов с этим можно примириться, если нет возможности заплатить приличные деньги.

Она перевела дух и продолжала:

— Боже правый, твои платья обойдутся мне в копеечку, но жена священника уверяет меня, что модистка, которую я наняла, очень знающая, хотя, думаю, она никогда не сможет выдумать чего-нибудь эдакого — того, что носят молодые богатые дамы в высшем свете. Но зато, смею заметить, немногие из них могут похвастаться такой красотой, как у тебя, так что шансы у вас примерно одинаковые. И очень скоро у тебя будут платья, какие ты только пожелаешь — на зависть всем вокруг! У тебя будут драгоценности и меха, шикарные экипажи и множество слуг — только кликни…

Когда мать заговорила о недорогом жилье в Лондоне, Джулиану на мгновение охватила бурная радость, но новые платья и горничная… В их семейном бюджете никогда не было на это денег, да и сейчас ей не приходилось на это рассчитывать.

— Я не понимаю, мама. Что случилось? — спросила она.

Может быть, умер какой-то неизвестный дальний родственник и оставил им наследство?

— А случилось то, что я решила потратить маленькое наследство, которое оставила тебе бабушка, на совершенно грандиозное предприятие, и я все так прекрасно задумала, что оно даст немедленную и потрясающую отдачу, я в этом уверена!

Джулиана раскрыла было рот — ей хотелось кричать и протестовать, но в горле будто застрял комок, и она не смогла произнести ни звука, что было воспринято леди Скеффингтон как выражение восторга.

— Да, все так и есть! Ты на этот сезон отправишься в Лондон, и мы все устроим так, чтобы ты вращалась в высшем обществе и почаще встречалась с нужными нам людьми! И за то время, пока мы там будем, — я совершенно в этом уверена, — ты очаруешь какого-нибудь подходящего джентльмена, который составит тебе прекрасную партию. Может быть, это будет даже граф Лангфорд, у которого, говорят, огромное состояние. Или Николае Дю Вилль — он один из самых богатых людей Англии и Франции, да еще вот-вот унаследует шотландский титул родственников своей мамаши. Я знаю из нескольких абсолютно надежных источников, что граф Лангфорд и граф Гленмор — такой титул будет у Николаса Дю Вилля считаются самыми завидными женихами во всей Европе!

— Представь себе, — продолжала леди Скеффингтон, — все светские дамы просто умрут от зависти, когда маленькая Джулиана добудет себе мужа, уведя одного из этих молодых людей прямо у них из-под носа.

Джулиана словно воочию увидела, как все надежды разбились вдребезги и мелкими осколками упали у ее ног.

— Я не хочу никакого мужа! — закричала она. — Я хочу путешествовать и учиться, хочу писать книги, мама! И я не собираюсь отступать! Когда-нибудь я напишу роман, бабушка сказала — у меня есть к этому талант. Не смейся, пожалуйста! Ты должна отдать мне мои деньги! Должна!

— Дорогая моя, глупая девочка! Я не смогла бы этого сделать, даже если бы и захотела, а я не хочу! Замужество — единственное будущее для женщины. Стоит тебе увидеть, как живет высший свет, и ты сразу забудешь все глупости, которые вбила тебе в голову твоя бабушка Скеффингтон. А теперь, — продолжала она с блаженной улыбкой, — когда мы будем жить в Лондоне, я уж придумаю, как свести тебя с достойным джентльменом — можешь на меня положиться! В конце концов, мы не какие-нибудь там лавочники, ты же знаешь, твой отец — баронет. Как только в свете поймут, что мы приехали на целый сезон, нас сразу же включат в списки участников всех блестящих приемов и праздников. Мужчины, увидев тебя, сразу придут в восхищение, и очень скоро у твоей двери выстроится целая очередь поклонников, вот увидишь!

У Джулианы не было никакого — даже самого маленького — повода, чтобы отказаться ехать, как и ни малейшей возможности избежать поездки, и ей пришлось согласиться.

В Лондоне по настоянию матери они каждый день появлялись в тех же самых дорогих магазинах, где имели обыкновение делать покупки великосветские дамы, и каждый день после обеда они с ней прогуливались в тех лондонских парках, где можно было встретить людей из высшего общества.

Но все шло совсем не так, как это представляла себе леди Скеффингтон.

Вопреки всем ее надеждам и ожиданиям аристократы не очень-то спешили принять ее в свой круг только из-за того, что ее супруг — баронет, не отвечали они и на стремление леди Скеффингтон вовлечь их в разговоры на Бонд-стрит или на ее попытки завести беседу и познакомиться в Гайд-парке. Вместо того чтобы пригласить их с дочерью к себе или согласиться нанести им утренний визит, элегантные матроны, с которыми она пыталась завязать знакомство, совершенно ее игнорировали.

Мать Джулианы, казалось, не замечала, что с ней обходятся с таким ледяным пренебрежением, но сама Джулиана страдала вдвойне от каждого отказа, и все эти люди своим высокомерием и равнодушием жестоко задевали ее гордость и самолюбие и ранили в самое сердце. Она, конечно, понимала, что именно неуемная активность и бесцеремонность ее матери навлекли на них всеобщее презрение, но это лишь усиливало ее смущение и досаду. Она чувствовала себя такой несчастной, что едва могла смотреть людям в глаза — с той минуты, как они утром выходили из своего маленького домика, и до тех пор, пока не возвращались к вечеру домой.

И все-таки — вопреки всем печальным обстоятельствам — Джулиана не считала эту поездку в Лондон напрасной. Шеридан Бромли, платная компаньонка, которую мать наняла для нее на весь сезон, оказалась очень славной и веселой молодой американкой, и они с Джулианой целыми вечерами болтали, смеялись и секретничали. Впервые за все ее восемнадцать лет у Джулианы оказалась близкая подруга ее возраста, обладавшая чувством юмора, который Джулиана всегда так высоко ценила, и во многом имевшая сходные с ней интересы.

Однако граф Лангфорд, которого леди Скеффингтон так жаждала видеть мужем своей дочери, нанес ей неожиданный удар — в конце сезона он женился. Срочно была сыграна свадьба, которая шокировала весь высший свет Лондона и совершенно вывела из равновесия леди Скеффингтон — красавец граф женился на мисс Бромли.

Когда мать Джулианы услышала эту новость, она слегла в постель, обложившись флакончиками с нюхательными солями, и пролежала так весь день. Но к вечеру, поразмыслив, она пришла к выводу, что имеет теперь огромные преимущества, будучи в тесном личном знакомстве с новоиспеченной графиней компаньонкой ее дочери, неожиданно для всех вошедшей в одну из самых влиятельных семей в Англии.

Она воспряла духом и с обновленной силой сконцентрировала теперь все свои надежды на Николасе Дю Вилле.

Обычно Джулиана вспоминала о своей ужасной встрече с ним этой весной не иначе как с содроганием, но сейчас, сидя в темном лабиринте и уставясь неподвижным взглядом в стакан, она вдруг представила себе всю эту сцену не унизительной, как ей казалось прежде, а скорее забавной.

Теперь она не сомневалась, что эта противная на вкус жидкость действительно заставляет видеть все в другом свете. И если всего три глотка могут сотворить такое, то очевидно, что еще немного волшебного напитка пойдет только на пользу. И в порядке научного эксперимента она поднесла стакан к губам и сделала еще три глотка. Как ей показалось, уже через минуту ей сделалось совсем хорошо.

— Так-то лучше, — громко сказала она, обращаясь к луне, и тут же стала давиться от смеха, вспоминая подробности своей короткой, но совершенно уморительной встречи с легендарным Николасом Дю Биллем. Ее мать выследила его в Гайд-парке, когда его парный двухколесный экипаж медленно проезжал совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки — с дорожкой, по которой они прогуливались. В своем страстном и отчаянном желании привлечь его внимание и добиться наконец встречи, она подтолкнула Джулиану, отчего та вылетела на дорогу прямо перед лошадью и экипажем. Чтобы не упасть, Джулиана ухватилась за поводья, заставив испуганную лошадь и ее разгневанного владельца остановиться.

Лошадь дернулась в сторону, а Джулиана с испугу повисла на поводьях, пытаясь остановить ее. То ли желая извиниться, то ли, наоборот, накричать на седока — почему он не может успокоить свою лошадь, — Джулиана подняла глаза и прямо перед собой увидела Николаев Дю Вилля. Несмотря на холодный взгляд его прищуренных, оценивающих глаз, Джулиана почувствовала, что ноги ее, будто пораженные молнией, отказываются ей повиноваться.

Темноволосый и широкоплечий, с пронзительными серо-голубыми глазами и тонко очерченными губами, он произвел на нее впечатление человека скучающего и язвительного, вкусившего до срока все радости и прелести жизни на этой бренной земле С этим лицом падшего ангела и ледяным искушенным взглядом, Николас Дю Вилль одновременно и привлекал, и отталкивал как смертный грех. Джулиана внезапно почувствовала непреодолимое и совершенно безрассудное желание сделать что-то такое, что поразило бы его и вывело из равновесия.

— Если вы хотите покататься, мадемуазель, — сказал он голосом, в котором сквозило с трудом сдерживаемое раздражение, — то я посоветовал бы вам более привычные способы, чтобы добыть коня.

Джулиане не пришлось сразу отвечать на это едкое замечание, так как ее мамаша, которую обуревало стремление завязать знакомство, преступив все правила этикета и законы приличия, тут же вступила в разговор.

— О-о, какая приятная неожиданность и какая честь, милорд! — воскликнула леди Скеффингтон, не обращая внимания на его угрожающе прищуренные глаза и на жадно-любопытные взгляды пассажиров других экипажей, которые уже начали скапливаться позади коляски Дю Вилля, потому что дорога была полностью перегорожена. — Я давно хотела представить вас своей дочери…

— Должен ли я понимать, — прервал он ее, — что именно из-за этого ваша дочь бросилась под ноги моей лошади и чуть не перевернула мой экипаж?

Джулиана решила про себя, что этот мужчина слишком неучтив и высокомерен.

— Нет, вовсе не из-за этого, — вспыхнула она, совершенно сраженная безупречной точностью его предположения и запоздало осознавая, что все еще держится за поводья. Она отшвырнула их, будто змею, отступила на шаг назад и решила прибегнуть к дерзости — у нее больше не было способа спасти свою гордость.

— Я просто тренировалась, — важно объявила она.

Ее слова были настолько неожиданными, что его рука, готовая дернуть поводья, застыла в воздухе.

— Вы тренировались? — повторил он, с любопытством и неожиданным интересом заглянув ей в лицо. — И с какой же целью?

Джулиана гордо подняла подбородок, вскинула брови и бесцеремонным тоном сделала заявление, которое, как ей показалось, вполне могло сойти за веселую шутку:

— Ну конечно, чтобы стать разбойником с большой дороги. Я обучаюсь выскакивать навстречу ничего не подозревающим путникам в парке и останавливать их лошадей.

Повернувшись к нему спиной, Джулиана решительно взяла мать под руку и невозмутимо продолжила прогулку. И уже через плечо на прощание бросила, умышленно исказив фамилию:

— Всего хорошего, мис… тер… Деверо! Возмущенные восклицания матери, потрясенной невероятными измышлениями Джулианы, заглушили ответ человека, сидящего в экипаже, но девушке показалось, что он разразился хохотом.

Леди Скеффингтон до позднего вечера злилась на Джулиану и все никак не могла успокоиться.

— Как ты могла быть такой грубой и дерзкой! — кричала она, заламывая руки.

— Николас Дю Вилль имеет такой вес в обществе, что, если он произнесет в твой адрес хотя бы одно нелестное слово, с тобой вообще никто не захочет иметь дела.

Это погубит твою репутацию! Погубит — ты слышишь меня?

Джулиана уже несколько раз просила прощения, правда, не совсем искренне, но мать оставалась безутешной. Она в возбуждении металась по комнате с нюхательной солью в одной руке и с носовым платком — в другой.

— Если бы Николас Дю Вилль уделил тебе сегодня в парке всего несколько минут и люди это увидели, ты сразу стала бы пользоваться бешеным успехом!

Завтра мы уже получили бы приглашения на все большие приемы в этом сезоне, а еще через день под твоей дверью уже дежурили бы завидные женихи. А вместо этого ты вела себя так дерзко с тем единственным человеком во всем Лондоне, который одним своим словом может положить конец всем моим надеждам и мечтам!

Она промокнула платочком слезы, дрожащие на ресницах.

— Это все твоя бабушка! Это она учила тебя быть похожей на нее. Да, меня следовало бы высечь за то, что я разрешала тебе проводить так много времени с этой ужасной старой ведьмой, но никто не смел противиться ее воле, и меньше всего — твой отец.

Она остановилась и повернулась к Джулиане.

— Ну что ж, я знаю больше о реальном мире, чем знала твоя бабушка, и я хочу сказать кое-что, чего она, конечно, никогда тебе не говорила: простую правду, которая стоит больше, чем все ее фантастические идеи. — И, стиснув кулаки, она сказала голосом, дрожащим от волнения и решимости; — Мужчина ни за что не станет общаться с женщиной, которая знает больше его! Если только в свете узнают, что ты помешалась на книгах, ты погибла! Ни один мужчина с положением не захочет иметь с тобой дела! Ты погубишь свою жизнь!

Глава 5

Веселый женский смех вернул Джулиану к действительности: она на маскараде, и в зеленом лабиринте повсюду слышатся голоса взрослых, которые резвятся словно дети. Ох, наверное, сегодня ночью немало женских репутаций будет полностью погублено Если верить тому, что она почерпнула из бесконечных наставлений своей матери, то, похоже, на свете существует великое множество способов испортить репутацию, но есть всего два — причем очень разных — вида гибели. Ошибки, допущенные самой женщиной (например, можно оказаться слишком умной, слишком образованной и ученой или же слишком бойкой и разговорчивой), могут свести к нулю ее шансы на блестящую партию. Но любая ошибка с ее стороны, затрагивающая честь джентльмена, приведет к полной ее гибели, так как вообще исключает для нее возможность выйти замуж.

И как глупо было, весело решила Джулиана, бояться этих бесчисленных опасностей, приводящих к полной гибели.

К примеру, женщина может полностью погубить себя, если позволит мужчине находиться с ней наедине в комнате, или позволит ему дать ей понять, что он к ней неравнодушен, или даже если разрешит ему станцевать с ней третий танец.

Поразмыслив обо всем этом, Джулиана поняла, что давно бы уже избавилась от всех своих забот, если бы совершила хоть один из великого множества проступков, которые могут полностью разрушить шансы женщины на замужество. Если бы она уже погубила свою репутацию, пришло ей внезапно в голову, то теперь ей не нужно было бы бояться брака с этим омерзительным сэром Фрэнсисом Беллхавеном!

Воспоминание о нем мигом лишило ее веселости и заставило луну на темном небе расплыться и закачаться, потому что глаза Джулианы наполнились слезами.

Она поискала носовой платок и, не обнаружив его на месте, шмыгнула носом. Потом отхлебнула еще немного из стакана, безуспешно пытаясь поднять свое стремительно падающее настроение. Ники выкурил сигару, но не спешил покинуть то место, где его оставила Валери, размышляя, повернуть ли ему направо и вернуться в сад или отправиться налево и пойти вглубь лабиринта, чтобы в конце концов выйти на тропинку, которая, он знал это, вела к боковому входу в дом, чтобы пробраться незамеченным в свою спальню.

Он устал, а в спальне его ждала огромная и очень удобная кровать. Если бы мать не попросила его заехать в это поместье по пути из Лондона специально, чтобы передать привет матери Валери, он бы ни за что не поехал сюда. Отец написал ему, что здоровье матери неожиданно пошатнулось и внушает ему серьезные опасения, и Ники не хотелось расстраивать или беспокоить мать даже самой незначительной мелочью. Он повернул на извилистую тропинку, ведущую из лабиринта в сад, готовый выполнить сегодня свой долг перед обществом, отложив свой сыновний долг на завтра.

Глава 6

Джулиана была совершенно уверена, что несомненная гибель ее репутации вынудит сэра Фрэнсиса отказаться от сделанного им предложения, хотя и не представляла себе, на какие средства она будет жить, если родители отрекутся от нее, когда она будет опозорена. Снова шмыгнув носом, она наклонила голову, крепко зажмурилась и решила прибегнуть к молитве. Сначала она попросила бабушку помочь ей найти способ испортить свою репутацию. Потом, решив, что следует воззвать к высшей власти, она обратила свои мольбы прямо к Богу. Но тут ей показалось, что Богу может не понравиться такая просьба, не говоря о том, чтобы удовлетворить ее, хотя он, конечно же, прекрасно осведомлен об ее ужасном положении. Она горестно вздохнула, еще крепче зажмурила глаза и стала объяснять Богу, почему она хочет испортить свою репутацию. Она как раз подошла к рассказу о том, что должна будет выйти замуж за сэра Фрэнсиса, и снова отчаяние перехватило ей горло, заставив громко всхлипывать и судорожно глотать воздух, как вдруг услышала голос, обращенный к ней из темноты, — глубокий, красивый мужской голос, спокойный, властный и полный сочувствия:

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

От неожиданности Джулиана вскочила на ноги, сердце гулко застучало в груди — из чернильно-темной тьмы перед ней вдруг материализовался неясный силуэт мужчины в плаще и полумаске и стал медленно приближаться.

Видение остановилось, не дойдя до места, освещенного бледным сиянием луны; лицо скрывала тень, и различить черты было невозможно. Призрак медленно поднял руку, и Джулиане показалось, что в кончиках пальцев он держит что-то белое, и оно плывет и трепещет, хотя ночь была совершенно тихой и безветренной.

Все ее чувства были в смятении от нервного потрясения и нескольких глотков бренди, но Джулиана все же поняла, что он протягивает ей какой-то легкий белый предмет. Она робко шагнула навстречу и протянула руку. Это был носовой платок вполне земной, осязаемый, хотя необыкновенно мягкий и тонкий.

— Спасибо, — прошептала она с благоговением, улыбаясь сквозь слезы видению и вытирая при этом глаза и нос.

Не зная, что ей делать с платком дальше, она протянула его обратно.

— Вы можете взять его себе, — послышалось в ответ.

Джулиана порывисто отдернула руку и прижала платок к сердцу.

— Спасибо!

— Может быть, мне еще что-нибудь для вас сделать, или я могу уйти?

— Только не уходите! Пожалуйста! Да-да, мне необходимо еще кое-что, но сначала я хотела бы объяснить!..

Джулиана уже открыла было рот, чтобы закончить свои объяснения с Богом (она не сомневалась, что перед ней именно Он) — почему она умоляет его погубить ее репутацию, — как вдруг два момента показались ей несколько странными.

Во-первых, этот посланник небес, явившийся, несомненно, в ответ на ее молитвы, говорил с легким акцентом, а именно — с французским. Во-вторых, теперь, когда ее глаза немного привыкли к окружавшей его темноте, она обратила внимание на одно обстоятельство, говорившее скорее о бесовском, чем о божественном происхождении пришельца. А так как молитва ее была довольно необычной — ведь она молилась о том, чтобы быть опозоренной, — то ей показалось не только не лишним, но и совершенно необходимым убедиться, а действительно ли на ее призыв откликнулись именно те силы, к которым она обращалась.

Борясь с отупляющим действием бренди, Джулиана устремила на него пристальный взгляд.

— Вы, пожалуйста, не думайте, что я сомневаюсь в вашей… вашей подлинности или в правильности вашего… выбора одежды, — начала она, стараясь говорить как можно более учтиво, — но вы, как мне кажется, должны быть в белом, а не в черном.

Его глаза, которые она рассмотрела в прорезях полумаски, сузились в ответ на такое дерзкое заявление, и Джулиана приготовилась к тому, что сейчас ее поразят гром и молния, но тон его ответа был мягким и миролюбивым.

— Черный цвет для мужчин привычнее. Если бы я появился здесь в белом, то привлек бы к себе слишком много внимания. И люди стали бы пытаться угадать, кто я. А если бы им это удалось, я утратил бы свою анонимность, а вместе с нею и свободу делать то, что ожидают от меня в такую ночь, как сегодня.

— Да, я вас понимаю… — вежливо ответила Джулиана, хотя вовсе не была в этом уверена. — Но вообще-то я ожидала чего-то более необычного.

По мнению же Ники, необычного в их встрече было более чем достаточно.

Во-первых, когда он увидел ее, она плакала. Во-вторых, в течение нескольких минут разговора ее подвижное лицо успело сменить выражения удивления, смущения, благоговения, страха, подозрения, а теперь и неуверенности… или опасения.

Ожидая, пока она соберется с силами и наконец объяснит ему, чего же она от него хочет, Ники обратил внимание на то, что у нее совершенно необыкновенная внешность. Ее светлые волосы отливали серебром в лунном свете, а большие выразительные глаза оказались голубыми, как лаванда. Они сияли на изящно очерченном лице с гладкой молочно-белой кожей, летящими бровями и очаровательным, по-детски припухлым ртом. Это была тонкая красота, не сразу бросающаяся в глаза. Она привлекала скорее необыкновенной чистотой черт и искренностью огромных глаз, чем яркостью красок или экзотической внешностью. Он не мог определить ее возраста, но девушка, несомненно, была очень молода, и еще было в ней что-то чарующее, чего он не смог бы выразить словами.

Она глубоко вздохнула, отчего мысли его тут же вернулись к предмету их разговора, и он выжидательно поднял бровь, готовый выслушать ее просьбу.

— Не будете ли вы так любезны, — сказала она как можно вежливее, — снять вашу маску, чтобы я могла увидеть ваше лицо?

— Это и есть то одолжение, о котором вы меня хотели попросить? — удивился он, а сам подумал:

«Уж не помешанная ли она?»

— Нет, но я не могу ни о чем просить вас, пока не увижу вашего лица И, поскольку он никак не ответил на ее слова, Джулиана умоляюще добавила с дрожью в голосе:

— Это ужасно важно!

Ники засомневался, но потом из чистого любопытства решил уступить. Он снял маску и даже вышел из тени, чтобы она смогла получше рассмотреть его лицо, и стал ждать — что же будет дальше.

Реакция не замедлила последовать.

Девушка в изумлении зажала рот рукой, а глаза ее стали круглыми, как блюдца. Ники шагнул к ней, думая, что она сейчас упадет в обморок, но неожиданно раздавшийся громкий хохот остановил его на полпути. За этим последовал неудержимый взрыв веселья. Она опустилась на каменную скамейку и закрыла лицо руками, все ее тело сотрясалось от приступов смеха. Дважды она бросала на него взгляд в щелочку между пальцами — как бы удостоверяясь в том, что не ошиблась, — и каждый раз, увидев его лицо, принималась хохотать еще громче.

С величайшим трудом ей удалось наконец взять себя в руки. Она взглянула на него — ее глаза все еще искрились смехом — и, не веря своим глазам, смотрела на единственное лицо во всей Англии, которое заставляло учащенно биться ее сердце.

Теперь, когда она оправилась от потрясения, это лицо снова вызвало у нее те же чувства, что и нынешней весной. Правда, выражение его неуловимым образом изменилось. Сейчас на точеных губах этого человека блуждала едва заметная улыбка, а глаза не были такими уж холодными и жесткими — они просто.. созерцали. В общем, взгляд его был хоть и несколько отстраненным, как прежде, но уже определенно заинтересованным.

Ей это польстило и сразу подняло настроение — она почувствовала себя увереннее и пришла к выводу, что несколько минут назад приняла правильное решение Ведь она молилась о том, чтобы кто-нибудь погубил ее репутацию, и вот теперь, кажется, это свершится благодаря стараниям самого модного жениха в Европе — самого Николаса Дю Вилля! Это сразу меняло дело — придавало ему какое-то своеобразие и особый шик. Как награду за принесенную жертву погубленную навеки репутацию — она получит нечто совершенно удивительное приятные воспоминания на всю жизнь!

— Я не сумасшедшая, хотя, наверное, очень похожа на нее, — проговорила она, — и у меня действительно есть к вам просьба.

Ники почувствовал, что вот теперь уж точно пора уходить, но его словно околдовал ее заразительный смех и обворожительное личико, на котором удивление сменялось восторгом. Кроме того, перспектива возвращения на бал нисколько не вдохновляла его.

— Так о какой любезности с моей стороны вы хотите просить?

— Это несколько трудно объяснить… — начала девушка.

Он увидел, как она потянулась за стаканом с каким-то напитком и отхлебнула, будто хотела почерпнуть из него мужества, а затем подняла на Ники чистосердечный взгляд своих огромных глаз.

— На самом деле — это очень трудно, — поправилась она, сморщив свой нежный носик.

— Как видите, — ответствовал Ники, подавляя улыбку и отвешивая ей галантный поклон, — я полностью к вашим услугам.

— Боюсь, как бы вы не изменили своих намерений после того, как услышите, что мне от вас нужно, — с сомнением пробормотала девушка.

— Так говорите — что я могу для вас сделать?

— Я бы хотела, чтобы вы обесчестили меня.

Глава 7

Ники мог бы побиться об заклад, что никогда прежде ему не приходилось слышать ничего более удивительного ни от одной женщины. Он, попросту говоря, онемел от такого заявления.

— Простите — что вы сказали? — выдавил он наконец.

Джулиана видела, что он пытается как-то скрыть свое изумление, и снова подавила мучительный приступ неприличного хихиканья. Она никак не могла объяснить себе причину своего столь необычного веселья — то ли не выдержали нервы, то ли подействовал этот дивный напиток, которым мужчины так любят поднимать себе настроение.

— Я сказала: не будете ли вы так любезны обесчестить меня.

Стараясь оттянуть время, Ники, следя за ней краем глаза, вынул из кармана вторую из двух взятых с собой тонких сигар — А что… именно… — осторожно спросил он, наклонив голову и зажигая сигару, — вы, собственно говоря, хотите этим сказать?

— То, что я хочу быть опозоренной, — повторила Джулиана, глядя, как он прикрыл рукой маленький огонек, и попыталась получше рассмотреть его лицо — То есть чтобы я стала нежелательной и неподходящей невестой для всех мужчин, объяснила она. — Короче говоря, нужно сделать так, чтобы на моем замужестве можно было поставить крест. Чтобы обо мне все забыли.

Вместо ответа он поставил ногу на каменную скамью, на которой она сидела, рядом с ее бедром и воззрился на девушку в задумчивом молчании, зажав в ровных белых зубах тонкую сигару.

— Думаю… я… не смогла бы объяснить вам это более ясно, — с волнением сказала она.

— Да, мне тоже так кажется.

Она придвинулась ближе к его ноге и запрокинула голову, всматриваясь в его непроницаемое лицо, между тем как он отвел глаза и уставился в темноту.

— Вы понимаете, что я имею в виду?

— Нетрудно понять.

В его голосе не было особого воодушевления, поэтому она выпалила первое, что ей пришло в голову:

— Я готова заплатить вам!

На этот раз Ники удалось скрыть свое изумление — он только улыбнулся ее способности преподносить сюрпризы.

— Уже вторая, — пробормотал он, — и всего за одну ночь!

Понимая, что она ждет от него ответа, он бросил взгляд на обращенное к нему лицо и, сдержав непроизвольную ухмылку, сказал:

— Это очень заманчивое предложение.

— Я буду помогать вам всем, чем только смогу, — пообещала она, глядя на него серьезными, полными надежды глазами.

— Ваши доводы и аргументы становятся все более и более неотразимыми.

Заставив ее ждать своего решения, Ники, глядя в пространство, размышлял над непростой ситуацией, в которой оказался. Эта молодая особа, сидящая перед ним на скамье, очень занятна. Он все еще не мог определить ее возраста, хотя не сомневался, что уже задолго до того как попросить его об одолжении, она была далеко не невинной дебютанткой, охраняемой строгой мамашей. Начать с того, что она сидела одна в укромном месте в темноте, осталась наедине с мужчиной, которому никогда не была представлена, и, самое главное, не пыталась как-то избежать двусмысленного положения.

Кроме того, платье ее имело соблазнительный, предельно глубокий вырез, открывающий налитую грудь, и чересчур плотно обтягивало тонкую талию. Ни одна почтенная мамаша из высшего общества не позволила бы своей невинной дочери появиться на людях в столь откровенном наряде. Он скорее подошел бы очень смелой замужней женщине или куртизанке. Но на руке девушки не было обручального кольца — значит, верным оставалось второе предположение. Этот вывод подтверждался еще и тем, что в последнее время считалось особым шиком, особенно среди богатых молодых ловеласов, привозить на маскарады ради шутки своих веселых подружек. Некоторые из самых красивых и модных лондонских куртизанок присутствовали на этом маскараде, и Ники предположил, что ангелоподобное создание, сидящее рядом с ним, — это одна из них, просто она поссорилась с тем, кто ее сюда привез. И теперь, выплакав все свои обиды и печали, она искала себе другого покровителя. Вне всякого сомнения, черт возьми, она была «опозорена» уже давным-давно и неоднократно и отнюдь не собиралась платить ему, но эта последняя уловка была удивительно остроумна, и он оценил ее по достоинству. Она была не только очаровательна и мила, но и совершенно неповторима. К тому же очень забавна. С ее непосредственностью и богатым воображением, с ее мягким, хорошо поставленным голосом ей, конечно же, не придется долго искать нового покровителя. И ей-богу, если сегодня в постели она окажется хоть наполовину такой же очаровательной, какой предстала перед ним во время их удивительной встречи, то он бы явно соблазнился быть претендентом на эту роль.

Терзаясь неизвестностью, Джулиана не отводила взгляда от его мужественного лица с волевым подбородком, пытаясь прочесть мысли Ники, пока он неподвижно стоял, устремив глаза в темноту, — руки в карманах, плащ небрежно переброшен через плечо. От глаз к вискам разбегались мелкие морщинки, отчего казалось, что он слегка улыбается, но это вполне могло быть оттого, что он сжимал в зубах тонкую сигару.

Не в силах больше выдерживать столь долгое ожидание, Джулиана спросила дрожащим голосом:

— Ну как, вы решились?

Он снова перевел на нее взгляд, и Джулиана вдруг почувствовала всю силу этой ленивой, но неотразимой улыбки, вдруг осветившей его лицо.

— Но я обойдусь вам недешево, — пошутил он.

— У меня не очень много денег, — предупредила она, на что Ники, не в силах сдержаться, тут же разразился громким хохотом, — она и вправду стала рыться в своем маленьком ридикюле.

Протянув к ней руку, он сказал:

— А не поискать ли нам более подходящее местечко для… э-э-э…

— Моего позора? — пришла она к нему на помощь, и он на миг почувствовал легкое сомнение, которое тут же исчезло, не успев воплотиться во что-либо более определенное. Она встала, выпрямила плечи, подняла голову и, решительно сделав шаг, словно королева, изрекла:

— Ну что ж, так тому и быть.

Он повел ее в глубь лабиринта, положившись на свою память, — было время, когда они с Валери по несколько часов плутали здесь, потеряв секретную тропинку. Когда они неторопливо продвигались по лабиринту, ему пришло в голову, что неплохо бы им познакомиться, но, когда он заговорил об этом, она заявила, что уже знает, кто он.

— А вас как зовут? — продолжал допытываться Ники, видя, что она не проявляет особого желания добровольно назвать ему свое имя.

Но где-то в затуманенном сознании Джулианы, околдованной призрачной нереальностью сегодняшней лунной ночи и присутствием красивого, влекущего к себе мужчины, все-таки восторжествовало чувство осторожности. Пытаясь выдумать себе какое-нибудь имя, она вдруг глянула вниз, на свое платье.

— Мария, — сказала она после секундного раздумья. — Вы можете звать меня «Мария».

— Как Марию-Антуанетту? — пошутил Ники, удивляясь, зачем она лжет ему.

В ответ она жизнерадостно подняла левую руку, весело воскликнув.

— Пусть будут и волки сыты, и овцы целы! И буквально через долю секунды остановилась как вкопанная:

— А куда мы идем?

— Ко мне в спальню.

Джулиана мысленно перечислила известные ей возможности погубить свою репутацию. Во-первых, три танца с одним и тем же человеком. Во-вторых, позволить мужчине проявить свои нежные чувства. И наконец, находиться в комнате наедине с мужчиной. Итак — комната. Спальня. Она одобрительно кивнула.

— Прекрасно, я думаю, вы об этом знаете больше, чем я.

«Сомневаюсь», — холодно подумал Ники. Они шли молча, но тишина была какая-то дружелюбная, умиротворенная, и Ники это очень понравилось. Она, видно, не чувствовала потребности в постоянной болтовне. И когда девушка наконец прервала молчание, он подумал, что она выбрала для этого правильный момент, хотя затронутая ею тема совершенно ошеломила его: в его богатом опыте общения с женщинами Ники еще не приходилось обсуждать этот предмет. Она какое-то время шла, разглядывая землю у себя под ногами, потом подняла голову и глубокомысленно заявила:

— Я часто удивляюсь, глядя на червей. А вы?

— Признаться, сейчас уже не так часто, как раньше, — весело пошутил Ники, подавляя приступ смеха.

Обычно ему и за неделю не приходилось столько смеяться, как сегодня.

— Тогда послушайте, что я вам скажу, и попытайтесь ответить на мой вопрос, — предложила она серьезным тоном озадаченного ученого. — Если Бог создал их для того, чтобы они ползали по земле — что они и делают, — то почему у них нет коленей?

Ники остановился от неожиданности, с трудом сдерживая улыбку. Он повернулся к ней.

— Что вы сказали?

Она подняла свое ангельское личико с сияющими глазами, грудь ее заманчиво вздымалась, а алые губки послушно повторили:

— Я спросила: почему у червей нет коленей?

— Да, я так и понял.

Схватив девушку за плечи, он порывисто притянул ее к себе, охваченный внезапным желанием прижаться к этим нежным губам. Он отпустил ее так же быстро, как и обнял, особенно не интересуясь, что выражает ее лицо — потрясение или просто укор. Решив, что обсуждать это и не обязательно, и нежелательно с той, которая согласна лечь с ним в постель в обмен на деньги, он шагнул в сторону и отвернулся.

И все же не удержался и несколько раз украдкой взглянул на нее в темноте, чтобы оценить ее реакцию. Увидев легкую растерянную улыбку, он успокоился.

Ники не был до конца уверен, что правильно нашел все нужные повороты тропинки, пока они не завернули за последний угол и он не увидел секретный выход, ведущий к боковому черному ходу в дом. Зная, что дальше им придется пройти несколько шагов на виду у гуляющей публики, хотя и на довольно безопасном расстоянии, Ники благоразумно встал слева от девушки — .между нею и домом.

— Почему мы пошли быстрее? — спросила она.

— Потому что нас сейчас могут увидеть со стороны сада, — предупредил он.

Она оглянулась.

— Пусть у них тоже будут и волки сыты, и овцы целы, — провозгласила она, плавно поведя рукой вокруг. И воскликнула весело:

— Да будет так!

Ники почувствовал, что его плечи опять затряслись от неудержимого смеха, но ничего не сказал, чтобы не расхохотаться во весь голос.

Глава 8

В его спальне Джулиана села на маленький диванчик, обитый золотой парчой.

Будто во сне она наблюдала, как он медленно снял пиджак и развязал свой ослепительно белый галстук. Тысячами колоколов бешено звенел в ее голове сигнал тревоги, вызывая слабость и головокружение. А может, это было воспоминание о его губах, внезапно прижавшихся к ее рту, отчего голова Джулианы пошла кругом?

Она опустила глаза — сейчас это показалось ей самым подходящим к случаю, но вдруг внимание ее привлекло что-то внизу.

Освободившись от пиджака и галстука, Ники расстегнул ворот рубашки и направился к полированному столику, где был оставлен поднос со стаканами и графинами. Вынув пробку из графина с коньяком, он обернулся через плечо и хотел было спросить ее, не хочет ли она что-нибудь выпить, но то, что он увидел, заставило его недовольно нахмуриться и подойти к ней ближе. Она сидела на диване, но согнулась почти пополам и наклонилась к полу, что-то там рассматривая.

— Что вы делаете? — изумленно спросил он. Она ответила, не поднимая головы:

— У меня, кажется, что-то случилось с ногами, они куда-то делись.

— Что вы хотите этим сказать? — с раздражением спросил Ники. Ему пришло в голову, что почти все, что она делала и говорила в лабиринте, — скандальное и потешное одновременно, включая просьбу опозорить ее, — было скорее всего результатом опьянения или игры больной психики.

— А ну-ка встаньте! — резко сказал он, придав своему голосу нарочитую грубость.

Джулиана оцепенела от его тона и медленно выпрямилась. Ошеломленная такой переменой, она встала, как. он приказал, не в состоянии поверить, что этот недружелюбный, прямо-таки грозный человек — тот самый, который только что шутил с ней и… и даже поцеловал.

Ники понял, что она совершенно поражена и сбита с толку. И с яростью, подогреваемой разочарованием и отвращением к своей собственной наивности, он язвительно произнес:

— Вы можете сказать хоть что-нибудь такое, чтобы я убедился, что вы в данный момент находитесь в здравом уме и твердой памяти?

Джулиана вздрогнула, потрясенная его тоном. В его голосе послышались те же резкие, повелительные нотки, то же презрительное высокомерие, которые так унизили и возмутили ее в Гайд-парке. Реакция ее была несколько замедлена действием бренди и тем, что она испытывала почти шок, но, когда она собралась с духом, ответ ее прозвучал столь же непосредственно и эффектно, как и его вопрос, разве что более сдержанно. Она хотела, чтобы эта ночь осталась в его памяти и в его сердце.

— Думаю, что смогу, — мягко сказала она, высоко подняв голову, и только голос ее слегка дрогнул. — Начнем с греческой философии?

Заложив руки за спину, она отвела глаза в сторону, будто рассматривая роспись над камином, и начала свою речь:

— Сократ создал интересное учение о познании и этике Платону удалось его развить…

Джулиана замолчала, отчаянно пытаясь привести в порядок собственные мысли и вспомнить, что еще она знает о философах — древних или более современных.

— Из более современных философов… — продолжала она, — моим любимцем является Вольтер. Я наслаждаюсь его чувством юмора. Из самых же современных…

— Ее голос прервался: она услышала, что он подходит к ней сзади, но, сделав над собой усилие, продолжила:

— Из современных философов я могу назвать одну женщину, с которой была знакома лично. Ее звали Сара.

Он остановился позади нее почти вплотную, и она прямо-таки ощутила его близость спиной. Поколебавшись мгновение, Джулиана спросила:

— Познакомить вас с самой любимой теорией Сары?

— Непременно, — сокрушенно прошептал он, и она почувствовала, как его дыхание обжигает ей волосы на виске.

— По теории Сары женщины когда-то считались важнее мужчин, но мужчины завистливые и хитрые — нашли способ…

Тело Джулианы напряглось, потому что он обхватил руками ее плечи и сильно притянул ее к себе.

— …Мужчины нашли способ убедить нас и самих себя, что женщины глупы и…

Его горячие губы коснулись чувствительного места за ухом, и дрожь желания стремительной волной пронизала ее тело.

— Продолжайте, продолжайте, — бормотал он мягким, бархатным голосом, и губы его щекотали ей ухо.

Джулиана попыталась, но не смогла вымолвить ни слова, лишь прерывисто вздыхая, она вновь теряла над собой контроль и продолжала убеждать. себя, что поступает правильно и события развиваются должным образом. Да, это или сэр Фрэнсис Беллхавен, сладкая запретная пытка, которую она будет лелеять в воспоминаниях всю свою жизнь, или жизнь с человеком, который вызывает у нее отвращение. Она не хотела противиться происходящему.

Ники почувствовал, как бешено застучало ее сердце под его рукой, скользнувшей вверх по лифу и застывшей в предвкушении, что сейчас он коснется полной, дразнящей груди девушки. Он нежно поцеловал ее гладкий висок и спустился губами к шелковистой коже щеки. Она пахла воздухом и цветами, и ему показалось, что он держит в руках… молодое деревце.

Она дышала так, будто только что бежала, и сердце ее стучало… от испуга.

Ники поднял голову и молча повернул девушку лицом к себе. С изумлением смотрел он на ее лихорадочно горящие щеки и глаза — глаза, походившие на темно-синие озера, глаза, смотревшие на него с сомнением и нерешительностью.

Щеки ее покраснели от смущения, когда он стал внимательно изучать ее прелестное лицо, пытаясь найти хоть что-то, свидетельствующее о том, что для нее нет ничего нового или ужасного в таком обращении. Он искал следы опыта и искушенности.

Но он нашел только невинность. Она впервые была наедине с мужчиной. И у нее вообще не было никакого опыта. Но все-таки он хотел ее. Более того — он с изумлением понял, что именно из-за этого он хочет ее втрое сильнее. Она пришла к нему за этим, она просила его сделать это, хотела даже заплатить ему за это.

И все же он колебался. Приподняв большим и указательным пальцами ее подбородок, он посмотрел ей в глаза. Голосом, не выражавшим ничего, кроме желания убедиться в правдивости своих предположений, Ники спросил:

— Вы совершенно уверены, что пришли сюда… чтобы сделать… это?

Джулиана судорожно сглотнула слюну и слегка кивнула.

— Все, что я хочу, — это побыстрее покончить с этим делом и забыть о нем.

— Так вы абсолютно в этом уверены? Она кивнула, и Ники вознамерился сделать то, чего он жаждал все это время. Но когда он уже склонился к ней, ему пришла в голову мрачная мысль, что он не просто лишает невинности девственницу — он губит ангельскую душу. И все же Ники с настойчивой нежностью набросился на ее губы, вынуждая отвечать ему, сжимая ее в своих объятиях так крепко, что она застонала. А потом руки его вдруг оказались у нее на груди, и он сжал ладонями упругие трепещущие округлости.

— Нет! — она вырвалась с такой неожиданностью, что застала Ники врасплох.

— Я не могу! Я не могу! Только не это!

Она отчаянно затрясла головой, а Ники смотрел на нее в полном изумлении.

Ведь только что она отвечала на его поцелуи, ее руки нежно обнимали его за шею, а тело бессознательно льнуло к нему. И вдруг, освободившись от его объятий, она кинулась через всю комнату, распахнула дверь и на пороге…

…Столкнулась с Валери и еще с какой-то женщиной. Та бормотала, что у нее похитили дочь, и требовала обыскать весь дом. И, словно во сне, в ночном кошмаре, он узнал в ней даму, которая настойчиво пыталась заговорить с ним когда-то весной в парке. Покровительственным и бережным жестом она обняла за плечи девушку, которую он только что обнимал.

Но теперь почтенная леди вела себя совершенно иначе. Она уже не рассыпалась перед ним в любезностях — мол, как приятно встретиться с вами, — а посмотрела на него с торжеством и злорадством и сказала:

— Я сейчас уложу свою дочь в постель, а потом приглашу своего супруга, и мы все обсудим втроем.

Глава 9

«Джулиана!»— привычный голос матери казался каким-то хриплым визгом.

Голова у Джулианы просто раскалывалась, она едва могла разомкнуть челюсти, будто у нее разом разболелись все зубы. Все было ужасно — и только ее мать вела себя совершенно спокойно. Ее мать, которая, как казалось Джулиане, должна была бы выглядеть разъяренной и отречься от нее даже за меньшие проступки, чем те, что она позволила себе прошлой ночью, была сама приветливость и само понимание.

Никаких расспросов, никаких обвинений! Страдальчески свернувшись в жалкий комочек на сиденье экипажа у дверцы, Джулиана вдруг увидела, как дом, где все это с ней случилось, сначала повернулся к ней боком, затем проплыл мимо и исчез из виду.

— Я, наверное, заболела, — прошептала она.

— Нет-нет, дорогая, не надо, это было бы очень неприятно.

Джулиана все время пыталась проглотить какой-то комок в горле.

— Мы скоро приедем домой?

— Мы едем не домой.

— А куда мы едем?

— Мы едем… сюда, — ответила ее мать, приникнув к окошку и высматривая что-то прищуренными глазами, которые вдруг радостно просияли.

Джулиана сделала усилие, чтобы посмотреть, куда это — «сюда», и увидела симпатичный маленький домик, возле которого стоял экипаж ее отца и еще один — с крестом, украшавшим карету сбоку. И тут она заметила часовню. А во дворе часовни, не обращая ни малейшего внимания на ее отца — будто его и не было рядом — и внимательно наблюдая, как подъезжает их экипаж, стоял Николас Дю Вилль.

И выражение его потемневшего, угрюмого лица было в тысячу раз более холодным, более презрительным, чем тогда, в парке.

— Зачем мы здесь? — закричала Джулиана, чувствуя, что сейчас потеряет сознание от потрясения, отвращения и головной боли.

— Чтобы присутствовать на твоем бракосочетании с Николасом Дю Биллем.

— Моем бракосочетании? Но зачем это, почему?

— Почему он на тебе женится? — сухо спросила ее мать, открывая дверцу кареты. — Потому что у него нет выбора. В конце концов, Дю Вилль — джентльмен.

Он знает правила, и он их нарушил.

Хозяйка дома и двое слуг видели, как ты выбежала из его спальни. Он погубил репутацию невинной, благовоспитанной молодой леди. Если бы он не женился сейчас на тебе, ты была бы опозорена, но и он никогда не смог бы назвать себя джентльменом и уронил бы свое достоинство пэра. Он не может на — , рушить кодекс чести.

— Я не хочу этого! — закричала Джулиана. — Я ему об этом скажу!

— Я не хочу этого! — лепетала Джулиана четверть часа спустя, когда ее грубо втолкнули в карету ее новоиспеченного супруга. Все это время Николае хранил гробовое молчание, если не считать клятвы перед алтарем. Теперь же он произнес:

— Закройте рот и садитесь в карету.

— Куда мы едем? — спросила она, рыдая.

— В ваш новый дом, — ответил он со злым сарказмом. — Ваш новый дом, подчеркнул он.

Глава 10

Сидя перед туалетным столиком в своей спальне и мурлыча мелодию святочной песенки, Джулиана воткнула несколько веточек красных ягод остролиста за темно-зеленую ленту, стягивающую ее густые светлые локоны на макушке.

Вполне удовлетворенная своим видом, она встала, одернула складки светло-зеленого шерстяного платья, расправила широкие манжеты и направилась в гостиную, где перед весело потрескивающим камином собиралась поработать над своей новой рукописью.

Прошло уже три месяца с тех пор, как супруг Джулианы так бесцеремонно высадил ее перед этим маленьким живописным загородным домиком через несколько часов после венчания и тут же уехал, и с тех пор она ни разу его не видела и ничего не слышала о Николасе Дю Вилле. Но даже и сейчас все подробности того ужасного дня представали перед ее мысленным взором с такой отчетливостью, что каждый раз при этом воспоминании у нее от стыда перехватывало дыхание и судорогой сводило живот.

Это была грязная пародия на замужество — достойное завершение той невероятной истории, которая началась на маскараде. Совершенно не осуждая Джулиану за нарушение правил приличия накануне ночью, ее мать сочла, что девушка просто применила очень действенный и испытанный метод, заманив в ловушку самого завидного жениха сезона. Вместо того чтобы дать дочери сердечное материнское напутствие и советы в преддверии замужней жизни и по поводу будущих детей, мать Джулианы перед тем, как та пошла к алтарю, твердила ей о том, какие меха должна она потребовать от будущего супруга.

Отец Джулианы имел, безусловно, более здравый взгляд на реальное положение вещей: он понимал, что его дочь опорочила себя и что ее жених помог ей в этом.

Он смирился с происшедшим, заглушив горькие размышления по крайней мере одной полной бутылкой мадеры, и повел дочь к алтарю нетвердой, но бодрой и радостной походкой. В довершение всей этой неприглядной картины невеста ужасно страдала от последствий непривычного для нее опьянения, а жених…

Джулиана содрогнулась, снова вспомнив ненависть, вспыхнувшую в его глазах в тот момент, когда его заставили повернуться к ней и дать торжественную клятву быть ее мужем Даже фигура священника, исполнявшего всю церемонию бракосочетания, ярко запечатлелась в ее памяти. Она помнила, как он стоял перед ними и как на его добром лице появилось выражение ужаса и растерянности, когда в конце церемонии на его предложение поцеловать невесту жених бросил на Джулиану взгляд, полный откровенного презрения, резко повернулся на каблуках и вышел из часовни.

В карете по дороге сюда, в этот дом, Джулиана пыталась заговорить с ним, все объяснить и извиниться. Он выслушал ее мольбы в полном молчании и процедил сквозь зубы:

— Если я услышу от вас еще хоть одно слово, вы окажетесь на обочине, прежде чем успеете договорить фразу!

За все эти месяцы, с тех пор как он выгрузил и бросил ее здесь как ненужный багаж, Джулиана сполна познала муки одиночества, но не те муки, когда смерть уносит близкого человека, а когда тебя отвергают, презирают и унижают.

Да, она пережила все это и даже сверх того, когда по Лондону прокатились сплетни о его скандальной связи с хорошенькой танцовщицей из оперетты, — это случилось еще до того, как набрал силу и разбушевался шквал слухов о его неожиданной женитьбе.

Он специально мучил ее, она знала это. Это было ее публичное унижение, месть за то, что Джулиана и ее мать расставили ему ловушку. Да, он совершенно был в этом уверен, и теперь никто и ничто не. смогло бы разубедить его. Но самым ужасным было то, что, когда Джулиана мысленно поставила себя на его место и увидела все происшедшее его глазами, она полностью поняла и оправдала его чувства и действия.

До прошлой недели все происходящее действовало на нее совершенно ужасающим образом. Джулиана пролила в подушку потоки слез, истязала себя, вновь и вновь вызывая в памяти ненависть в его глазах во время венчания, и написала ему не меньше десятка писем, пытаясь все объяснить. Его единственным ответом было короткое сообщение, доставленное ей его секретарем, в котором он уведомлял ее, что если она не прекратит попыток писать ему, то он вышвырнет ее из дома, который она сейчас занимает, и оставит без копейки.

Он считал, что Джулиана Дю Вилль должна прожить остаток своих дней в полном одиночестве, искупая грех, в котором был повинен не меньше ее. У Николаса Дю Вилля было еще пять домов, один великолепнее другого, — они были рассчитаны на прием больших и веселых компаний. И судя по слухам, просочившимся в газеты, и тем отрывочным сведениям, которые ей удалось выведать у Шеридан Уэстморленд, он устраивал в этих домах богатые приемы для своих многочисленных друзей, а также интимные свидания, без свидетелей, в чем Джулиана не сомневалась, в своей спальне.

До прошлой недели ее жизнь тянулась в мучительном одиночестве и отвращении к самой себе, и единственным облегчением были для нее письма к бабушке, в которых она изливала ей душу. Но внезапно все изменилось и с каждым днем продолжало меняться в лучшую сторону.

На прошлой неделе она получила письмо от одного лондонского издателя, который изъявил желание купить ее новый роман. В своем письме мистер Фрамингем в восторженных выражениях сравнивал ее с Джейн Остин. Он отмечал ее юмор и замечательную наблюдательность там, где речь шла о надменности высшего общества и о тщетности попыток казаться своим там, где ты на самом деле чужой.

Он прислал также банковский чек, дополнив его обещанием гораздо большей суммы, как только ее первый роман выйдет в свет. Банковский чек означал независимость — это было признанием ее как личности, освобождением от того унизительного положения, в которое ее вверг брак с Николасом Дю Виллем. Это было… всем, абсолютно всем на свете!

Она уже представляла себе свое жилье в Лондоне: маленькую светлую квартирку в респектабельном районе… как раз то, о чем они мечтали с бабушкой, представляя, как она будет жить, когда получит ее наследство. К концу будущего года у нее появится достаточно денег, чтобы покинуть эту золоченую тюрьму, в которую она была сослана.

Ночные же ее грезы не были такими радужными. Во сне Джулиана чувствовала себя такой же беззащитной, как и тогда, в лабиринте. Поставив ногу в ботинке на скамью рядом с ней, он смотрел куда-то в пространство, слушая, как она просит опозорить ее; тонкая сигара зажата между зубами, на губах играет легкая улыбка.

В этих снах он все время напоминал ей с усмешкой об обещанной плате. А потом целовал ее, и она просыпалась с гулко бьющимся сердцем и ощущением его губ на своих устах.

Но утром, когда в окна приветливо заглядывало солнышко, она снова с уверенностью смотрела в будущее, а прошлое…

Прошлое она оставила в спальне — в подушках, щедро орошенных слезами.

Сейчас, больше чем когда-либо, писательство стало ей убежищем.

В гостиной Ларкин, дворецкий, уже ставил поднос с завтраком — шоколад и тосты со сливочным маслом — на столик рядом с ее письменным столом.

— Спасибо, Ларкин, — произнесла она со спокойной улыбкой, опускаясь на стул.

Было уже далеко за полдень, и Джулиана была погружена в свою рукопись, как вдруг Ларкин прервал ее занятия.

— Миледи! — В голосе его чувствовалось нетерпение.

Джулиана молча подняла руку с пером, этим красноречивым жестом прося подождать, пока она докончит начатую фразу.

— Но…

Джулиана решительно покачала головой. Здесь, в этом доме, не случалось никаких неотложных дел — она знала это. В эту глушь никто не заезжал неожиданно, просто поболтать, и никакие дела по хозяйству не могли вызвать такой спешки. Хозяйство в маленьком имении работало как хорошо отлаженная машина — в соответствии с требованиями хозяина, и слуги если и спрашивали ее совета, то скорее из приличия. Она была лишь гостьей в этом доме, хотя у нее иногда возникало чувство, что слуги ей симпатизируют и сочувствуют, и в особенности дворецкий. Дописав начатую мысль, Джулиана, довольная, отложила перо и обернулась к вошедшему.

— Прошу прощения, Ларкин, — сказала она, заметив, что он чуть не лопается от нетерпения, не в силах больше дожидаться, когда она обратит на него внимание, — но если я не запишу сразу начатую мысль, то часто не могу ее потом вспомнить. Что вы хотели мне сказать?

— Его светлость, хозяин, только что прибыли, миледи! Он желает срочно говорить с вами в своем кабинете.

Джулиана подскочила как от удара грома — где-то в глубине сознания сверкнула мгновенно воскресная надежда.

— Он приехал со своим слугой, — со значением продолжал дворецкий.

Она посмотрела на него в замешательстве: ей, незнакомой с образом жизни и привычками богатых людей, эта фраза ничего не говорила.

— Это значит, — доверительно и радостно сообщил Ларкин, — что он останется на ночь.***

Стоя у окна кабинета, Ники с досадой смотрел на знакомый зимний пейзаж, который раньше так ему нравился, в ожидании этой хитрой маленькой бестии, на которой он вынужден был жениться, чтобы сохранить свою честь. Маскарад и события той ночи уже изгладились у него из памяти, но день бракосочетания он запомнил во всех подробностях.

Он начался с завтрака, который Валери принесла ему лично вместе с парой язвительных замечаний по поводу того, что он стал единственной «рыбкой» во всем Лондоне, глупо и доверчиво проглотившей наживку, подкинутую Джулианой, и попался в сети, расставленные ее расторопной мамашей. Прежде чем он выпроводил Валери из своей комнаты, она сделала все возможное, чтобы рассеять его иллюзии относительно невиновности Джулианы во всей этой истории, и тем не менее он отказывался верить в то, что Джулиана специально задумала поймать его в ловушку.

Он цеплялся за иллюзорную, утешительную мысль, что все это не что иное, как случайное совпадение.

С присущей ему наивностью и склонностью к самообману, которых он в себе и не подозревал, он умудрялся думать только о том, как она была обворожительна и как восхитительно было держать ее в объятиях. В своем безумии он даже сумел убедить себя, что она будет ему замечательной женой, и оставался в этом заблуждении все время, пока ждал у часовни. Если бы он не был так разъярен поведением этой своей отвратительной будущей свекрови, то, наверное, смягчился бы и развеселился при виде Джулианы, выходящей из коляски.

Его маленькая невеста была прямо-таки серая после той роковой ночи. Однако плохое самочувствие не помешало ей болтать со своей матерью о дорогих мехах и обсуждать, стоя в глубине часовни, как им повезло отхватить такого богатого муженька. Он слышал все это, ожидая снаружи начала брачной церемонии.

И тогда Ники прозрел. Теперь-то уж он знал, что сейчас она начнет разыгрывать перед ним спектакль. Она была не только умна — она была достаточно сообразительна, чтобы понять, что никогда не сможет убедить его в своей невинности и невиновности. Поэтому он ждал исповеди, покаяния и клятвенных заверений в том, что это мать вынудила ее пойти на такой ужасный обман.

Он обернулся на звук открываемой двери, ожидая увидеть ее не в лучшем состоянии, чем в день своего отъезда, — такой же несчастной и, может быть, еще более виноватой и кающейся. Но вдруг обнаружил, что глубоко ошибается.

— Как я понимаю, вы хотите поговорить со мной? — спросила она с удивительным самообладанием.

Резким кивком он указал ей на стул перед письменным столом — молчаливый приказ садиться.

Слабый огонек надежды, вспыхнувший было в душе Джулианы минуту назад, когда она узнала о его приезде, мгновенно погас, как только он обернулся и посмотрел на нее оскорбительным, оценивающим взглядом. Он нисколько не смягчился — Джулиана сразу поняла это, и сердце ее упало.

— Я сразу перейду к делу, — начал он без всякого вступления и не вставая из-за стола. — Врачи говорят, что сердце моей матери слабеет с каждым днем и что жить ей осталось недолго.

Джулиана заметила, что и лицо его, и голос казались бесстрастными, были лишены всякого выражения, и она вдруг поняла, что он глубоко переживает свое горе.

— Она не доживет до следующего Рождества.

— Мне очень грустно слышать это, — мягко сказала Джулиана.

Вместо ответа он посмотрел на нее так, будто ему не приходилось встречать более отвратительного существа за всю свою жизнь. Не в состоянии сдержать попытку убедить его, что она по крайней мере способна на сочувствие, Джулиана сказала:

— Я любила свою бабушку больше всех на свете, и когда она умерла, была просто в отчаянии. До сих пор я мысленно разговариваю с ней и постоянно думаю о ней. И… даже пишу ей письма, хотя знаю, что это глупо…

Он перебил ее, будто не слышал, что она говорит.

— Мой отец сообщил мне, что она очень обеспокоена состоянием нашего так называемого брака, — продолжал он. — В связи с этим мы с моим отцом решили сделать все, чтобы она почувствовала себя счастливой в это последнее для нее Рождество. И вы, Джулиана, поможете нам в этом.

Джулиана с трудом проглотила слюну и кивнула. Движимая тем же отчаянным, страстным желанием, которое она почувствовала в тот день, когда встретилась с ним в парке, — что-то сказать или сделать, чтобы доставить ему удовольствие, она тихо добавила:

— Я сделаю все, что смогу.

Но он отнюдь не выглядел удовлетворенным — эти слова, казалось, вызвали в нем бурю возмущения.

— Вам совсем не придется лезть из кожи вон. Все очень просто. Вы только представите себе, что опять находитесь на маскараде. Когда завтра приедут мои родители, вы разыграете перед ними мою нежную и верную жену. У меня, — закончил он холодно, — более сложная задача Я должен изобразить, что вполне могу находиться с вами в одном доме.

Он встал.

— Я со своим слугой буду жить здесь всю неделю, пока не уедут мои родители. Мы с вами будем видеться только в присутствии моих родителей, в остальное время, я надеюсь, вы не будете показываться мне на глаза.

С этими словами он вышел из комнаты широким и поспешным шагом, будто ни одной лишней секунды не хотел оставаться в одной комнате с нею.

Глава 11

Ники стоял у зеркала и с легкостью, достигнутой долгой тренировкой, завязывал сложный узел на галстуке, мысленно готовясь к тому, чтобы спуститься вниз, в гостиную. Он ожидал, что ему будет трудно и неприятно жить в одном доме с Джулианой, но совершенно не представлял себе, какая это будет адская неделя.

Но, слава Богу, это тяжелое испытание уже близилось к концу — оставалось лишь пережить вручение рождественских подарков. Завтра родители уедут, и он не собирается здесь задерживаться и на четверть часа после их отъезда.

Он по крайней мере чувствовал удовлетворение, что доставил удовольствие матери. Невозможно было не заметить, как ее глаза загорались радостью каждый раз, когда она наблюдала проявление нежных чувств между ним и Джулианой, и ему не оставалось ничего другого, как раз за разом разыгрывать этот спектакль.

Надо отдать Джулиане должное — она старалась вместе с ним. Она бросала на него нежные взгляды, отвечала улыбкой на его улыбку, смеялась его шуткам и открыто с ним кокетничала. Она брала его под руку, когда они спускались к ужину, и прижималась к нему плечом; восседая в конце стола, она вся лучилась в волшебном сиянии свечей и своего ума. Она одевалась так, словно главным ее желанием было угодить мужу, и носила любое, самое изысканное платье с изяществом и простотой, которым позавидовала бы любая из его знакомых женщин.

Она украшала собой его стол не хуже, чем любая безукоризненно воспитанная светская дама, но была более естественна и обладала большим чувством юмора.

Господи, до чего же она остроумна! Гостиная просто взрывалась от смеха, когда там была Джулиана. Она замечательно поддерживала беседу: умела и слушать, и вовремя вступить в разговор. Она рассказывала о своей писательской работе, если другим это было интересно, и даже о своей бабушке, к которой, похоже, была привязана гораздо больше, чем к матери.

Если бы Ники не знал, что все это — сплошное надувательство, если бы не презирал ее, то безмерно бы ею гордился. Случались моменты — и очень часто, когда он забывал, кто она в действительности. И позже, ложась спать, он помнил только очарование ее улыбки, доброту, которую она дарила его родителям, и то, как она умела заставить его смеяться. Уже дважды он незаметно подходил к ней, но не решался нагнуться и поцеловать ее в висок, хотя это было бы так естественно и так справедливо.

Конечно, все это — результат совершенно ненормальной ситуации, которую он сам спровоцировал и заложником которой теперь стал. Его мать придумывает имена для внуков, которых никогда не будет. Исправно работающая машина слухов и сплетен высшего света, конечно же, донесла ей в подробностях, почему он был вынужден жениться на Джулиане, но, несмотря ни на что, его мать настояла на своем праве сделать собственные выводы. Джулиана ужасно ей понравилась, и она ясно и недвусмысленно всем дала это понять. Она даже привезла с собой детские рисунки Ники, чтобы показать их Джулиане. Она знала — ей недолго осталось наслаждаться обществом своих близких и своей новой невестки, и явно стремилась использовать каждую минуту неумолимо уходящего времени, проводя почти весь день внизу, в гостиной, в обществе Джулианы и Ники.

Вчера вечером Джулиана сидела боком на подлокотнике его кресла, и ее стройное бедро почти касалось его плеча. Мать вспоминала что-то из детских проделок Ники, и вся семья покатывалась со смеху. Джулиана так смеялась, что, не удержавшись, соскользнула прямо ему на колени — и тут же вся вспыхнула от смущения. Она вскочила как ужаленная, но тело Ники уже успело предательски среагировать на искушение от ее такой желанной близости, и даже в эти несколько мгновений она наверняка почувствовала его восставшую плоть.

Как он ненавидел и себя, и свое тело за эту недопустимую слабость! Но прежде всего его мучила мысль о том, что если бы он тогда не поддался соблазну и удержал бы свои руки, то не оказался бы сейчас в таком неприглядном положении!

Покончив с завязыванием галстука, Ники обернулся к слуге, который уже держал наготове его парадный бархатный пиджак темно-красного цвета. Он сунул руки в рукава, внутренне настроившись пережить последнее и — как он надеялся самое легкое из этих, ежевечерних испытаний «семьей».

И вдруг его поразила мысль, что у него больше никогда не будет такого семейного Рождества, и он весь поник под грузом безысходности и сознания своего бессилия.

В конце концов, придумав это представление с Джулианой, он подарил своей матери успокоение и утешение. Она теперь полностью поверила, что он счастлив в браке и проводит ночи с женой в постели, усердно пытаясь обзавестись наследниками.

Завтра в это время он уже будет на пути к своему дому в Девоне.

— Ники уедет отсюда, как только наша коляска скроется из виду, — сказала мать Ники его отцу, когда они одевались к праздничному ужину.

В ответ он поцеловал жену в затылок и застегнул у нее на шее бриллиантовое колье.

— Ты все равно не сумеешь сделать больше того, что уже сделала. Тебе нельзя волноваться, это вредно для твоего сердца.

— Еще больший вред для моего сердца — знать, что после многолетних связей с бесконечной вереницей совершенно неподходящих для него особ Ники наконец ухитрился жениться на женщине, которая идеально ему подходит, и нужно добавить — мне тоже, но не хочет спать с ней в одной постели!

— Только не говори мне, пожалуйста, — сказал он с деланным возмущением, явно ее поддразнивая, — что ты опустилась до того, чтобы расспрашивать слуг.

— Мне не нужно никого расспрашивать, — грустно ответила она, — у меня есть глаза. Если бы он спал с Джулианой, она не смотрела бы на него с такой безнадежной тоской. Эта молодая женщина любит нашего сына.

— Но не можешь же ты внушить Николасу какие-то чувства к ней.

— О-о, он как раз питает к ней вполне нормальные чувства. Когда он забывает, что должен относиться к ней с ненавистью, то явно восхищается ею — ты же видишь. Она так красива и очаровательна, — добавила она, медленно поднимаясь, — и могу держать пари — он сразу же оценил все это в ней еще в ту злополучную ночь на маскараде.

— Возможно, — уклончиво ответил он.

— Ты же знаешь — он должен был это сделать! Вполне возможно, что Николасу частенько случалось пренебрегать правилами приличия в своей личной жизни, но никогда еще дело не доходило до открытого скандала, затрагивающего честь других людей. Он бы никогда не пригласил Джулиану в свою спальню, да еще у кого-то в гостях, если бы не был ею очарован.

Поскольку ее супруг не смог ничего возразить против такого довода, он просто улыбнулся и сказал, стараясь ее утешить:

— Может, все еще уладится само собой. Жена его понуро опустила плечи.

— Я думала было сказать Джулиане что-нибудь ободряющее, чтобы она не падала духом, но если она поймет, что я знаю всю правду, — это будет для нее страшным унижением. — Она взяла мужа под руку. — Только чудо способно соединить их.

Глава 12

Джулиана одиноко стояла у туалетного столика в своей спальне. В дрожащих руках она держала шкатулку с письмами, которые написала своей покойной бабушке, а на постели рядом с ней лежали полученные сегодня рождественские подарки.

Ники и его родители не пожалели денег, хотя подарки Ники были совершенно безликие, сделанные явно для видимости. Подарки для родителей, которые он приготовил не только от себя, но и от имени Джулианы, были совсем другие. А когда Ники открывал свои подарки, он не нашел там ничего от Джулианы, но тут же объяснил родителям, что, мол, она вручит ему свой подарок позже. И даже подчеркнул с улыбкой, что она непременно хотела сделать это наедине.

На самом же деле Джулиана не подарила ничего и никому — ей просто нечего было дарить… Нечего, если не считать того, что было в этой шкатулке. Она должна подарить это Ники. За прошедшую неделю она столько раз слышала это обращенное к нему «Ники», что невольно стала и в мыслях называть его так. И она сделала, кажется, все возможное и невозможное, чтобы он лучше узнал ее и чтобы показаться перед ним в другом свете. Она отчаянно старалась ему понравиться, часами изобретала необыкновенные прически и тщательно обдумывала свои туалеты.

Было несколько моментов, когда, встретившись с ним взглядом, она замечала, что он… смотрел на нее так же, как тогда… в ту ужасную ночь сто лет назад будто хотел поцеловать.

Джулиана поняла, что любит его — это стало ей окончательно ясно после проведенной вместе с ним чудесной, веселой и мучительной рождественской недели.

Она узнала и кое-что другое, и это заставило ее сделать еще одну попытку наладить их отношения. Во-первых, и это самое главное, судя по рассказам матери, Ники любит детей и обожает своих племянниц. Мать рассказывала, что он хочет детей. И сама она тоже страстно хотела иметь внука, чтобы он стал продолжателем их рода. Но при теперешних отношениях между ними это совершенно невозможно — и все из-за нее, Джулианы. Именно она виновна во всем этом кошмаре, и если бы был хоть какой-то способ исправить существующее положение вещей — она пошла бы на все. Скандал с разводом лег бы позором не только на Джулиану, но и на всю семью. А кроме того, за последние пятьдесят лет можно было пересчитать по пальцам случаи, когда иск о разводе был удовлетворен, так что они обречены на этот брак до конца своей жизни.

Их ждет пустая жизнь, без детей, если она не попытается что-то изменить, и оставалось лишь одно средство, которое Джулиана еще не испробовала. Она не показала ему письма. Они были единственным доказательством, способным убедить Ники, что она не собиралась подстерегать его на маскараде и расставлять ловушки, чтобы вынудить жениться.

Было, правда, одно обстоятельство: она не могла представить ему свидетельства своей невиновности, не раскрыв при этом все свои секреты… кто она и кем хочет стать, — свой внутренний мир, потаенные мечты и желания. Все это было там, в письмах, и если он прочтет их, она предстанет перед ним еще более незащищенной и уязвимой, чем прежде.

Было раннее утро, и она слышала, как Ники ходит в соседней комнате.

Мысленно вознеся к Богу страстную молитву, Джулиана подошла к двери, соединяющей обе спальни, и постучала.

Ники быстро открыл, но при взгляде на то, как она была одета, первым его желанием было сразу же захлопнуть перед ее носом дверь. В наброшенном на плечи темно-вишневом бархатном пеньюаре, открывающем точеную шею, с золотым каскадом волос, падающим на плечи, Джулиана Скеффингтон Дю Билль была просто неотразима.

— В чем дело? — резко спросил он, отступая на шаг.

— Я… я должна кое-что .. отдать вам, — сказала она, приближаясь к нему в своем ореоле блестящих волос, сверкая ослепительной белизной кожи и переливающегося бархата. — Вот, возьмите.

Ники взглянул вначале на нее, а потом на то, что она ему протягивала.

— Что это?

— Возьмите это, пожалуйста, прошу вас.

— Почему, черт возьми, я должен это брать? — Потому что это подарок. Мой рождественский подарок вам.

— Я не хочу от вас никаких подарков, Джулиана.

— Но ведь вы хотите иметь детей — я знаю! — сказала она, сама не менее его взволнованная тем, что решилась произнести это вслух.

— Хочу, но я не желаю иметь их от вас, — ответил он с презрением.

Она побледнела, но мужественно продолжала:

— Но ведь все другие будут считаться незаконными.

— Я смогу узаконить их потом. А теперь уходите!

— Будьте вы прокляты!.. — вырвалось у нее. Она швырнула на стол перед диваном коробку, в которой несла ему свое сердце и свою душу. — Я не собиралась ловить вас на маскараде! Когда я попросила вас погубить мою репутацию, я думала, что передо мной совсем не вы.

Ленивая насмешливая улыбка, как шрам, исказила его угрюмое лицо.

— Во-от как? — медленно и язвительно протянул он. — Так за кого же вы меня приняли?

— За Бога! — со слезами в голосе воскликнула Джулиана, сгорая от обиды и стыда, и в отчаянии топнула ногой. — Да, я молилась перед этим и подумала, что это сам Бог явился ко мне! Почитайте мои письма — я писала их своей бабушке.

Мама прислала их мне сюда.

Она резко повернулась и выбежала из комнаты. Даже не взглянув на коробку с письмами, он налил себе выпить, уселся на диван и взял в руки книгу, которую бросил туда, когда постучала Джулиана. Он открыл книгу на первой странице, потом посмотрел на коробку. Интересно, что за уловку придумала на этот раз его умная и изобретательная молодая жена? Он решил прочитать только одно из писем.

То, что лежало наверху, было датировано прошлой весной, и он понял, что Джулиана предлагала ему начать именно с него, хотя он в то время еще и в глаза ее не видел и не знал о ее существовании.

"Дорогая бабушка!

Сегодня я встретила в парке одного человека и попала в такое глупое положение, что просто стыдно об этом вспоминать. Про лондонских мужчин ходит столько легенд, какие они умники и красавцы, а когда сталкиваешься с ними сплошное разочарование! И вдруг сегодня я увидела Николаса Дю Вилля… Бабушка, он такой красивый… такой красивый… Суровый, невозмутимый, по крайней мере внешне. Правда, мне показалось, что он рассмеялся тому, что я сказала, уходя. И если это так, то он совсем не такой уж суровый, просто немного осторожный…"

Через два часа из камина вывалилось прогоревшее бревно и рассыпалось снопом оранжевых искр, и как раз в это время Ники закончил читать и отложил в сторону последнее письмо. Потом он взял одно из писем, перечитанное им уже дважды, и вновь прочел строки, от которых в душе его поднялось отвращение к самому себе.

«Я знаю, бабушка, как тебе за меня стыдно. Я ведь только хотела протанцевать с ним три танца, чтобы сэр Фрэнсис забрал назад свое предложение… Я знала, что не нужно было позволять ему целовать меня, я знала это, но, бабушка, если бы тебе хоть раз пришлось поцеловаться с Николасом Дю Виллем — ты поняла бы меня! Если бы ты увидела его улыбку и услышала его смех ты бы поняла. Я так хочу опять увидеть его улыбку и услышать его смех! О, как я мечтаю исправить свою ошибку! Я так страстно и безнадежно жажду этого, стремлюсь к нему, хочу его, хочу и снова хочу. И все плачу и плачу…»

Сидя на краешке подоконника, Джулиана не мигая смотрела в морозную ночь.

Она крепко обхватила плечи руками, будто это могло спасти от холода, который с каждой минутой ожидания все глубже проникал в ее сердце. Подняв руку к заиндевевшему стеклу, она начертила пальцем круг, а потом другой — внутри первого. Когда она принялась за третий, в центре круга показалось отражение мужчины — в рубашке с расстегнутым воротом, руки в карманах брюк. Он приближался к ней, и сердце Джулианы сильно и мучительно забилось.

Он подошел к ней сзади совсем близко, и Джулиана молча ждала, пытаясь разглядеть отражение его лица в окне, потому что боялась того, что должна была сейчас увидеть… или не увидеть, если бы повернулась и прямо посмотрела ему в лицо.

— Джулиана…

Его голос от волнения звучал глухо и хрипло. Джулиана судорожно перевела дыхание и, медленно повернув голову, встретилась с ним глазами. Она увидела робкий взгляд и грустную, виноватую улыбку.

— Вы подумали тогда, что я Бог, а потом — что дьявол. А хотите узнать, что подумал я, когда увидел вас?

Стараясь справиться с охватившим ее волнением, Джулиана молча кивнула.

— Я подумал — передо мной ангел. Не в состоянии ни дышать, ни двигаться, она ждала, пока он скажет, что же он думает о ней сейчас. И Ники сказал ей. Не отводя от нее взгляда, он серьезно и даже торжественно произнес:

— Я тоже хочу вас, Джулиана.

Джулиана встала, шагнула к нему и тут же почувствовала себя в его железных объятиях. Губы его нежно и настойчиво нашли ее рот, а руки ласково и властно гладили спину и бедра, пытаясь прижать всю ее — и грудь, и живот, и ноги — к своему телу. Мучительно медленно он раздвинул ей языком губы, и ей показалось, что она падает куда-то в бездонную глубину. Его поцелуй показался Джулиане бесконечным; почувствовав, что сейчас задохнется, она без сил приникла к нему, обхватив его руками за шею. Оторвавшись наконец от ее губ, он нежно коснулся ртом ее щеки, уголка глаза, виска и зарылся лицом в пушистые волосы.

— Я хочу тебя, — нежно прошептал он. — Хочу.

Она чувствовала щекой тепло его груди, сильные руки обнимали ее. Джулиана ждала, что он снова ее поцелует. Робко и нерешительно она попыталась поощрить его к этому, тихонько погладив по спине, а когда в ответ на эту ласку он лишь крепче прижал ее к себе, она стала действовать более решительно.

Запрокинув голову, она пристально посмотрела в его полуприкрытые, тлевшие сдерживаемой страстью глаза и медленно провела ладонями вверх по его груди, открыто приглашая к действию и глядя, как в его глазах разгорается огонь желания.

Ники откликнулся на ее призыв: его пальцы скользнули ей под волосы на затылок, и, нагнувшись совсем близко к ее лицу, он хриплым от страсти голосом прошептал:

— Боже, как я хочу…

ЭПИЛОГ

Обтянутые шелком стены большого салона в великолепном загородном доме Николаса Дю Вилля близ Лондона были увешаны бесценными полотнами известнейших мастеров и украшены сокровищами, достойными королевских дворцов. Сейчас в нем находился сам хозяин с четырьмя самыми своими близкими друзьями — Уитни и Клейтоном Уэстморленд и Шеридан и Стивеном Уэстморленд. В доме находились также родители хозяина — Юджиния и Генри Дю Вилль. Седьмым гостем была вдовствующая герцогиня Клеймор, которая всегда поддерживала хорошие отношения с Дю Виллем-отцом и являлась матерью Клейтона и Стивена.

В этот особый день все гости, разделившись на две группы, сидели в огромной гостиной. Одну группу составляли почтенные родители — Юджиния, Генри и вдова-герцогиня. В другой группе были четверо друзей Николаса Дю Вилля, которые тоже были родителями, хотя, конечно, более молодыми.

Восьмым в комнате был сам Николас Дю Вилль, не примыкавший ни к одной из групп, потому что еще не был родителем.

Но он собирался стать им с минуты на минуту.

Двое его друзей-мужчин, уже пережившие это невыносимо нервозное ожидание, с видимым удовольствием наблюдали за его мучениями. Они наслаждались, потому что Николае Дю Билль был известен среди высшей аристократии своей несравненной способностью сохранять непоколебимое спокойствие и даже веселиться в ситуациях, заставлявших не менее утонченных джентльменов потеть и чертыхаться.

Сегодня, однако, от его легендарного самообладания не осталось и следа. Он стоял у окна, бессмысленно и самоотрешенно потирая правой рукой затылок. Он остановился там после того, как мать, видя, что сын ее мечется, беспокойно меря шагами ковер посреди гостиной, со смехом сказала ему, что больше не вынесет его постоянного мелькания перед глазами.

И поскольку год назад ее сердце было таким слабым, что она не могла самостоятельно подняться даже на несколько ступеней, и непонятно, каким образом то же самое сердце сейчас настолько окрепло, что позволяло своей хозяйке делать гораздо большие усилия, ее беспокойный сын тут же прекратил свое хождение. Но тревога его не оставила.

Его друзья с интересом и сочувствием смотрели на его напряженную спину вообще-то больше с интересом, чем с сочувствием, потому что Николас Дю Вилль когда-то вызывал крайнее восхищение их собственных жен своей неимоверной бесстрастностью.

— Насколько я знаю, — подмигивая, соврал Стивен Уэстморленд, — Клей как раз встречался со своими компаньонами, когда Уитни рожала. А потом, помнится, мы поехали в «Уайтс»и сыграли несколько партий в вист с очень высокими ставками.

Клейтон Уэстморленд втихомолку из-за плеча посматривал на будущего папашу, который никак не реагировал на эти слова.

— Ник, может быть, смотаемся в «Уайтс»? Мы могли бы вернуться или поздно вечером, или рано утром.

— Не городи чепухи, — был короткий ответ.

— На твоем месте я бы поехал, — с ухмылкой посоветовал Стивен Уэстморленд.

— Если я расскажу всем, что ты бегал тут как тигр в клетке и вел себя как настоящий лунатик, ты никогда больше не посмеешь и глаз показать в «Уайтс».

Правление клуба лишит тебя членства. Жалко, конечно, — ты ведь придавал определенный стиль всему заведению. Я мог бы использовать все свое влияние и похлопотать за тебя, чтобы тебе позволили иногда посидеть у окошка во имя твоих старых заслуг!

— Стивен!

— Да, Ник?

— Пошел ты к черту!

Тут вмешался Клейтон, стараясь казаться совершенно серьезным:

— А как насчет партии в шахматы? Прекрасно помогает скоротать время!

Ответа не последовало.

— Мы могли бы сделать ставки — уж тут бы ты сосредоточился на игре! Давай, ты поставишь вон ту картину Рембрандта, а я — совсем свеженький рисунок моего сына. Уитни с ведром на голове.

Уитни и Шеридан, потерявшие надежду успокоить своих расходившихся мужей, дружно поднялись и подошли к без пяти минут папаше.

— Ники, — осторожно обратилась к нему Уитни, — это обычно длится долго.

— Но не так долго — такого не может быть! — отрывисто сказал он — Уиттиком обещал мне, что все должно закончиться уже два часа назад.

— Да-да, я знаю! — присоединилась к ним Шеридан. — Могу только сказать тебе в утешение — когда я три месяца назад рожала сына, Стивен был настолько не в себе, что обозвал бедного доктора Уиттикома выжившим из ума стариканом за то, что тот ничего не мог сделать, чтобы я родила побыстрее.

Заслышав это, Клейтон окончательно развеселился и посмотрел на брата с комическим ужасом.

— Бедный Уиттиком! — воскликнул он. — Ты меня поражаешь, Стивен. Он отличный доктор, но не мог же он предсказать рождение ребенка с точностью до минуты С Уитни он просидел около двенадцати часов.

— Правда? — с издевкой спросил Стивен. — И ты, конечно же, страшно благодарил его за то, что он ничем не смог ускорить события и заставил тебя мыкаться внизу, утешая себя надеждой, что Бог оставит в живых твою жену.

— Да, я, кажется, говорил ему что-то вроде этого, — ответил Клейтон, внимательно разглядывая свой стакан, чтобы скрыть улыбку.

— Да-да, я подтверждаю, — раздался вдруг голос доктора Уиттикома, который неожиданно вошел в комнату, застав всех врасплох. Он улыбался и вытирал руки белым полотенцем. — Правда, за несколько часов до этого вы грозились, что выкинете меня сверху за… одно место и сами возьмете на себя роль повивальной бабки Он ободряюще улыбнулся Ники, который прямо-таки впился в него взглядом — Там, наверху, славно потрудились и страшно устали, но все тем не менее очень хотели бы вас видеть.

Он замолчал и расплылся в улыбке, глядя, как новоиспеченный папаша, не говоря ни слова, огромными шагами пересек комнату и бросился вверх по лестнице, после чего доктор повернулся к новоявленным бабушке и дедушке, которые горели нетерпением узнать, кто же родился — мальчик или девочка.

А где-то далеко-далеко наверху — за пределами мира, где произошла эта история, — Сара Скеффингтон с улыбкой смотрела вниз на все происходящее, довольная тем, как она сумела распорядиться тремя маленькими чудесами, которыми в ее мире одаривался каждый новорожденный. Все три чуда могли быть использованы в строго определенных пределах и границах, установленных истинным Творцом чудес, но Он одобрил все три, включая выздоровление мадам Дю Билль, чтобы она могла увидеть своего внука.

Не подозревая ни о чем, Джулиана сидела, обложенная подушками, и писала письмо своей бабушке:

«Дорогая моя бабушка, Пять дней назад у нас родился сын, и мы назвали его Джоном. Ники очень гордится им и просто пьян от счастья, что у Джона есть еще и сестренка-двойняшка. Мы назвали ее Сарой — в твою честь. Бабушка, ты всегда со мной, ты живешь во мне — в моих мыслях и в моем сердце…»

Content

Джудит Макнот
Чудо с замужеством Джулианы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЭПИЛОГ