Уоррен Роберт Пенн

Дебри

Глава 1

Если бы гора не сияла такой белизной.

Если бы вдали, под остроконечными вершинами, рваная полоска елового леса не казалась такой иссиня-черной на фоне этой белизны.

Если бы небо над сверкающим снегом Зельцштайнберга не разрывало сердце невинностью новорожденной голубизны. Если бы высоко в промытом сиянии этой голубизны не парило одинокое пуховое облачко, белое, как взбитые сливки. Если бы мир не был так совершенен в своей красоте.

Если бы не все это, тогда он, Адам Розенцвейг, может, и смог бы замкнуться, уйти в себя, в капризы истории и науки, во всю эту премудрость, которая по сути и есть уход. Может, тогда он смог бы вернуться в дом, где теперь занавешены зеркала и опустели чаши с водой, куда окунал Ангел Карающий свой клинок, дабы очистить его от крови; где он, Адам Розенцвейг, стоял, не в силах оторвать взгляд от подернутого восковой бледностью лица своего отца, пока не опустилась на него черная ткань, и где до сих пор витает запах свечи, зажженной в миг, когда смерть забрала его, и поставленной на полу, в изголовье.

Нет, не мог он теперь вернуться в ту комнату. Его попытаются заставить туда войти, потому что так положено и предписано, но он не сможет. Отец уже в земле, так зачем входить?

Он думал о предстоящей ночи. Думал об одиночестве этой ночи, первой ночи в земле. Именно тогда, думал он, усопший впервые осознает, что он совершенно один. Именно тогда, в этом полном одиночестве, ощутит он первые признаки долгой епитимьи разложением. Именно тогда усопший постигает страшную правду: Это конец, больше ничего не будет.

Быть мертвым, думал он, это знать, что больше ничего не будет.

Он думал: Я — живой.

Он думал о том, как тело отца опускали днем в могилу, о первых комьях земли, стукнувших о крышку, о сказанных над гробом словах: "О Ты, Сущий и Глаголящий, будь милостив к нам во имя того, кто, как агнец, отдан был на заклание".

Он проговорил эти слова вслух и спросил себя, а что они значат для него, Адама Розенцвейга.

Он вспоминал, что говорилось дальше в молитве, слово за словом. И произнес заключительные слова: "Будь милостив к отбившемуся от стада Твоего, и повели Ангелу Карающему: Останови десницу Свою!"

Он думал: И я теперь — отбившийся от стада. И я стою там, где когда-то стоял мой отец.

Он закрыл глаза и представил, как отец, молодой тогда человек, стоял на исходе зимы на этом самом месте и смотрел на сверкающую белизну Зельцштайнберга, этой горы, которую он, его сын, не видел сейчас за прикрытыми веками. Не открывая глаз, пробормотал он первые строки стихотворения, написанного когда-то отцом:

Если бы только я мог стать достойным этой горы,

Если бы только я мог стать достойным сияния солнца на этом снегу,

Если бы только мог человек стать достойным того, что он любит.

Он открыл глаза. И увидел кривую улочку и зимнюю грязь, чавкающую на солнце и снова замерзавшую там, куда дотянулись тени домов. Он увидел арку моста через Зельц, где глыбы талого льда плавали как плевки на черной воде. Он увидел за Зельцем Замок, серый, громоздкий, уродливый, увидел короткие, толстые башни-близнецы, каждая увенчана куполом в виде перевернутой репки, и стену под ними с застрявшим между зубцами тающим снегом, от которого на сером камне оставались черные кровоподтеки.

Он смотрел за реку и думал, что где-то там, внутри Замка, большого и неповоротливого, как грузовое судно в порту, старик — тучный и болезненный, но — Граф, — храпит, сморенный послеобеденной дремой и накапливает силы для совращения дочки торговца. Глядя на Замок, Адам слышал поросячье хрюканье из свинарника возле хибары, которую герр Целлерт называл своим домом. Герр Целлерт держал свиней, и люди говорили, что держит он их только ради того, чтобы доказать, что он со своим домом в конце Юденштрассе и со своими сердитыми, красными глазами — не еврей.

Я — еврей, подумал Адам Розенцвейг и попытался представить, как его отец много лет назад стоял на этом месте, и взгляд его скользил над талой грязью, поскольку грязь всегда тает на солнце и снова замерзает, повергнутая в тень; над хибарой герра Целлерта, поскольку здесь всегда жил герр Целлерт, державший свиней; над Замком, поскольку здесь всегда был Граф, молодой и гордый или тучный и болезненный. Отец устремлял взгляд поверх всего этого, на сияющую белизну горы, и жаждал всем сердцем стать достойным этой горы, которую он любил.

А сейчас Адам стоял здесь, смотрел на гору и думал о своем отце своем отце, Леопольде Розенцвейге, который много лет назад покинул Баварию и эту улицу. Он уехал в Берлин и терпел нищету, голод, бессонные ночи учебы. Он написал свои стихи. Он женился. Он зачал сына. Он назвал сына Адамом. Он выучил сына английскому и греческому, потому что эти языки, повторял он, языки свободы. Он внушил сыну, что для мужчины нет благороднее участи, чем жить и умереть за свободу.

Поэтому давным-давно, пятнадцать лет назад, в Берлине, 18 марта 1848 года, Леопольд Розенцвейг вышел из дома, где жили его четырнадцатилетний сын и жена с красивыми и не прощающими глазами, и оказался в толпе на Замковой площади, когда в два часа пополудни генерал Приттвитц не спеша двинул вперед эскадроны своих блистающих драгун, подкрепляемых с обоих флангов прусской пехотой. Позже, с удивлением разглядывая мушкет в руках, Леопольд Розенцвейг стоял на баррикадах, а потом стрелял. Год спустя, уже не удивляясь, он умело орудовал своим мушкетом, защищая Растатт в его последние страшные часы. Когда Растатт пал, он по воле случая не попал в число казненных.

Леопольд Розенцвейг жил во имя свободы, но лишен был счастья умереть за нее. Он продолжал жить год за годом в сырой тюремной камере, даже не зная, что жена умерла, так и не простив его, а сына выслали обратно в Баварию. Потом, через тринадцать лет, его выпустили из подземелья и позволили увезти свой тюремный кашель на родину. Его старший брат, некогда приютивший Адама, принял под свою крышу и Леопольда.

Потом, когда на раскладной койке он выкашливал остатки своей жизни, брат его — lehrer[1], хозяин schule[2], сказал: "Ты жил не по Закону".

Леопольд Розенцвейг, лежа в ожидании нового приступа кашля, ответил: "Я думал, у меня есть ради чего жить".

И брат его сказал: "Говорят, былое благочестие совсем исчезло из нашего мира. Я молюсь. Я сидел на полу в полночь и посыпал голову пеплом. Молился о том, чтобы ты хотя бы перед смертью принял Закон".

Адам, съежившийся в темном углу, задержал дыхание, чтобы услышать ответ отца.

Ответа не последовало.

Брат отца сказал: "Не доверху наполнена ещё чаша слез Господних. И не было в тебе веры, чтобы дождаться, пока переполнится чаша сия, и мир станет святым. Не в Бога ты веровал. Ты верил в человека".

Адам, скорчившийся в темном углу комнаты, комнаты, которую смерть заполняла постепенно, как сумерки, слушал медленное дыхание отца и ждал.

Потом, почти шепотом, отец сказал: "Да, я верил в человека".

"А это — богохульство, — сказал старик, неумолимо склоняясь над ним в наступающих сумерках. — Разве это не богохульство? Отвечай, богохульство?"

Адам услышал, как сердце в груди сжалось и сделалось маленьким. Долгое время ему казалось, что он не сможет больше вздохнуть.

И затем погасшим, бесцветным голосом отец ответил: "Да".

Вот так, в один миг, единым словом отец отнял у сына то, что даровал много лет назад, подарок, доставшийся ему такой дорогой ценой — годами мученичества в берлинском тюремном подвале. Телу отца понадобилось ещё полгода, чтобы умереть, но Адам знал, что его "я" уже мертво. И ещё Адам знал, что в тот миг, когда отцово "я" умерло, его, Адамово, "я" родилось.

Теперь, шесть месяцев спустя, когда тело отца упокоилось в земле, Адам понял, что он, его сын, все годы юности жил только одной мечтой — об отцовской жизни, отцовском мужестве, отцовском геройстве. И устремляя взгляд поверх уличной грязи, поверх свиного хлева герра Целлерта, поверх громоздкого Замка, он ещё яснее понял то, что пришло ему в голову шесть месяцев назад. Это озарение, а вместе с ним и осознание долга, пришли к нему в той самой комнате, в тот самый миг, когда отец отрекся от всего, за что страдал и чем был.

Мог ли он, его сын, продолжать жить прежней жизнью? Как мог он сидеть в мрачной каморке, окруженный шелестом всех этих тикающих часов и часиков, развешанных вокруг по стенам, и весь светлый отрезок дня терпеливо склоняться над столом, ремонтируя будильники этого жалкого, суетливого городишки, затерянного в Баварии? Как мог он вставать из-за стола, когда дневной свет угасал, и вечер за вечером возвращаться в дядюшкин дом, и есть вареную капусту, и слушать все те же слова, и ложиться в ту же постель, и лежать без сна, уставившись в ту же темноту над головой, и мечтать, что настанет день, когда он не будет так одинок во тьме.

Нет, не мог он больше влачить это жалкое существование. Теперь он знает, как поступить. Он подписал долговое обязательство. Ну и пусть, думал он в ознобе возбуждения, пусть отец отрекся от этого долга, он, Адам, не отвергнет.

Стоя и глядя на гору, он услышал, как дядя вышел из дома. Он не оборачиваясь знал, что это дядя. Дядя подошел и встал рядом, маленький, согбенный старик в ермолке. Адам знал, что скажет этот старик.

— Пошли в дом, — сказал старик.

— Нет, — сказал Адам.

— Так положено и предписано, — сказал старик. — Настало время молитвы.

— Послушайте, — тихо проговорил Адам, — я не хочу вас обидеть. Я сделал то, что положено и предписано. Я разорвал одежды. Глядите!

Он стянул пальто с левого плеча, как бы предлагая дяде проверить.

— Разве не разорвал я одежды? — спросил Адам. — Разве не склонялся над телом отца моего, пока на губы ему не положили перо, и не надрезал кафтан перочинным ножом, и не разорвал его больше, чем на пядь?

— Все так, — сказал старик, — но...

— Вы хотите, — прервал его Адам, — вы хотите, чтобы теперь я вошел в дом, снял обувь и сел на пол в комнате, которая пропахла воском и безысходностью?

— Иди в дом, — сказал старик.

— Нет. Я останусь стоять здесь.

— Ты не почтишь своего отца?

— Я стою здесь, чтобы почтить человека, которым когда-то был мой отец, — сказал Адам, стыдясь гнева, заставившего дрогнуть его голос, и в то же время радуясь ему. — Я смотрю на гору, чтобы почтить его.

— Пф-ф! — сказал дядя.

— Помните его стихотворение? — спросил Адам, снова успокаиваясь. — Про гору.

— Да, и написал он его по-немецки, — сказал старик. — Священный язык был для него недостаточно хорош.

— Это, должно быть, та самая гора, — сказал Адам, не слушая старика. И начал декламировать по-немецки:

Если бы только я мог стать достойным этой горы,

Если бы только я мог...

Дядя дернул его за рукав.

— Послушай, — сказал он. — Твой отец пренебрег священным Законом. Он верил в то, что только человек может принести людям свободу. Он поехал в Берлин и предался учению, в котором нет ничего общего со священным Законом. Он преломил с ними хлеб, и они делали вид, будто уважают его. Но знаешь ли ты, как они поступили?

Адам кивнул.

— Так помни, — сказал старик, склоняясь к самому его лицу. — Они делали вид, что уважают его, те, кто ратовал за новое учение и новую свободу. Но когда он написал свою книгу и восславил горы и реки — что было? Ему дали понять, что он еврей, и обязан сойти с тропы в грязь, и снять шапку, а неевреи будут гавкать на него: "Jude, mach Mores[3]". Да, я видел, что писала берлинская газета о книге твоего отца, писали те самые люди, которые преломляли с ним хлеб. "Jude, mach Mores" — вот что они писали. Именно это означали их слова: "Еврей, ты не имеешь права восхвалять наши горы и реки, ибо они наши. С твоей стороны, еврей, это дерзко и нелепо говорить, что ты их любишь". Ты помнишь это?

— Да, — сказал Адам. — И я помню, как мой отец сказал тогда, что потребуется ещё не одно столетие, чтобы человек окончательно стал человеком, но кто-то ведь должен дожить до этого дня, и он взял мушкет и встал на баррикады рядом с ними, и умер бы ради того, чтобы помочь им приблизить этот день.

— Но, — сказал дядя, — он вернулся и умер, приняв Закон Божий.

— Он был старым и больным, — сказал Адам.

— Он был старым и мудрым. И я молюсь о том, чтобы ты ещё в юности извлек пользу из его мудрости.

Адам промолчал.

— Ты хочешь сказать, что укоренился в своей глупости?

— Если вы так это называете, — спокойно ответил Адам.

— А как ещё прикажешь это называть? Разве не глупость — ехать в Америку, — он замолчал и вгляделся в лицо Адама. — Или мои молитвы были услышаны? — прошептал он. — И ты не поедешь?

Адам сказал:

— Я сделаю то, что должен сделать.

— Дурак, — сказал дядя. — Ты едешь убивать или быть убитым. В Америке люди сейчас убивают друг друга, и это их выбор. Но это не твоя война. Знаешь, что говорит Талмуд? Он говорит: когда сталкиваются две великие силы, стань в стороне и жди Мессию.

Адам постарался, чтобы голос его звучал спокойно и терпеливо.

— Я мужчина, — сказал он. — Разве может мужчина стоять в стороне и ждать? В Америке сейчас — в эту минуту — мужчины сражаются за свободу.

— За свободу, — как эхо, повторил старик. — Да, твой отец сражался за свободу, и знаешь, чем эта свобода обернулась? В Праге они скинули императора и начали убивать евреев. Здесь, в Баварии, герои вышагивали, распевая песни о свободе, но потом перестали распевать, чтобы сэкономить силы для того, чтобы убивать евреев. Знаешь, что такое всемирная свобода? он помолчал. — Что ж, я скажу тебе. Это свобода убивать евреев.

Старик засмеялся.

Адам подумал: Если он не перестанет смеяться, я его убью.

Но смех оборвался.

— Есть только один выход, — сказал старик. — Мы должны ждать.

— Чего?

— Сам знаешь, чего. Дня, когда, следуя нашему примеру — примеру евреев, — весь мир познает Закон. И возрадуется святости его.

Адам посмотрел на еловый лес, на гору, где в сиянии заходящего солнца розовели снега.

— Я не хочу ждать, — сказал он.

— Чего же ты хочешь?

— Сделать все, что в моих силах, чтобы приблизить этот день.

— День, когда мир познает Закон?

— Нет, — сказал Адам, чувствуя, как возвращается гнев, вновь ощутив себя преданным и отвергнутым — как тогда, в темнеющей комнате, шесть месяцев назад, когда отец произнес слова, перечеркнувшие смысл всей его жизни и всех страданий.

— Нет, — повторил он. — День, когда мир познает Справедливость.

— Закон и есть Справедливость, — сказал дядя. И когда Адам обернулся к нему сказать что-то, чего он сам ещё не сформулировал и мог опознать только по тьме, застившей разум, и по боли в сердце, — дядя поднял руку, чтобы остановить его: — Нет, не говори того, что готово сорваться у тебя с языка. Это будет богохульством.

— Разве надежда на Справедливость — богохульство? — спросил Адам. Он чуть не плакал.

— Только в Боге есть справедливость.

— В Боге, может, и есть справедливость, — взорвался Адам, — но в Баварии никакой справедливости нет. А вы сидите здесь, в этом свином хлеву, и...

Дядя сплюнул.

— Бавария — мать проституток, — сказал он устало, как будто без осуждения.

— Вот именно. А вы сидите здесь и хрюкаете. Как один из хряков герра Целлерта. А я не буду. Здесь у меня нет элементарных человеческих прав. Здесь, когда я прихожу похоронить отца, сборщик податей стоит над могилой, чтобы взять плату, прежде чем Еврея опустят в землю Баварии. Здесь я не имею права жениться, не получив разрешения на создание семьи. Ну, конечно, ведь здесь все еврейские щенки наперечет, и я обязан дождаться своей очереди, и...

Дядя смотрел вниз, на левую ногу Адама.

Адаму вдруг захотелось спрятать её. И тут привычное, знакомое чувство стыда было сметено новым, злым стыдом за то, что он снова ощутил прилив старого.

— Давайте, глядите на мою ногу, глядите на здоровье. Думаете, ни одна баба на меня не польстится? Думаете, я не мужик из-за этой чертовой ноги? Ну так смотрите же! — он выпрямился, отвел назад плечи, поднял голову. — Я могу стоять на ней, — сказал он.

Дядя смотрел на него, печально качая головой.

— Я нужен Америке, — сказал Адам.

— Дурак ты, — сказал дядя, и печаль его сменилась жалостью.

— Дурак я или не дурак, — провозгласил Адам, — но маршировать мне теперь по силам. — Он шагнул и впечатал пятку левой ноги в замерзшую грязь. — И я могу научиться стрелять. Могу научиться...

Он замолчал. Не смог продолжать, потому что его затрясло от страшного возбуждения. Его охватила ледяная дрожь восторга. Он не мог выговорить следующего слова. Он даже не знал, что это будет за слово.

Дядя взглянул на него и снова покачал головой. Он заговорил очень мягко, не споря, не убеждая.

— Будь среди тех, кто без ответа внимает обидчикам своим. Ибо Бог с теми, кого обижают. Знай, что даже если праведник в праведном гневе своем поднял голос на нечестивца, Господь все равно плачет о гонимом.

— Что-то не верится, чтобы Господь в таких случаях плакал о гонимом, сказал Адам, последний раз вздрогнув от наплыва обжигающей радости. — Не верится мне, что Господь плачет, когда нечестивцев подвергают справедливым гонениям. И я не стал бы по ним плакать.

— Ты очутишься в мире, где добродетель невозможна, — сказал старик.

— Ну и пусть, — отозвался Адам.

И дядя повернулся, не проронив более ни слова, и вошел в дом, где лежало тело, а Адам остался стоять снаружи. Сумрак сгущался в далеком еловом лесу и на улице. Он посмотрел вниз, на ногу, закованную в странный, начищенный ботинок. Он разглядывал ботинок с беспристрастностью и отчужденностью. Он тянул ногу вперед, понимая, что выглядит комично и похож сейчас на жеманную девицу, которая любуется новой туфелькой или собственной щиколоткой. Он любовался хитроумным устройством ботинка, скрытой высотой каблука, внутренняя часть которого была немного выше внешней, подошвой, тоже чуть более толстой с внутренней стороны, шнуровкой и ремешками, которые крепче обычного стягивали лодыжку, чтобы она держалась прямо. Он имел право любоваться этим ботинком. Он сам изобрел его. Он преодолел боль, сопровождавшую каждый шаг в этом ботинке.

Он сделал два больших шага по замерзшей грязи. Боли не было.

Он посмотрел на ботинок ещё раз и вспомнил, что идея пришла к нему в тот самый миг, когда в темнеющей комнате, шесть месяцев назад, его отец отрекся от собственной жизни. И в течение тех долгих месяцев, пока отец терпел боль собственной смерти, его сын терпел боль своего рождения.

И мысль эта поддерживала Адама Розенцвейга. Когда резкая боль в ступне и лодыжке была почти невыносима, он говорил себе, что это цена его взросления и возмужания. Он говорил это по утрам, когда затягивал шнурки и ремешки немного туже, чем накануне. Он говорил это по вечерам, когда снимал ботинок и, вместо ожидаемого облегчения, каждый мускул отзывался ещё более острой болью.

Что ж, он заплатил цену. Теперь он мог ходить как мужчина. Комиссия, возможно, даже не заметит ботинка. А если и заметит, скорее всего, не придаст этому значения. Говорят, они берут всех, кто способен ползать и у кого есть хотя бы три зуба. Все рекруты поголовно проходят комиссию. Что ж, у него, Адама Розенцвейга, в наличии имеются все зубы до единого, и он научился ходить. Он может маршировать. Когда завтра он получит новый ботинок, почти нормальный, без обилия ремней и шнурков, необходимых вначале, он будет мало отличаться от остальных.

Если не слишком приглядываться.

Глава 2

На второе утро после отплытия из Бремерхафена на "Эльмире", колесном пароходе грузоподъемностью 1940 тонн с английским регистровым судовым свидетельством, после завтрака, состоявшего из солонины, галет и тепловатого кофе, дневальный вызвал их на палубу, все 125 человек. Впервые им было позволено выйти из тусклых кают на воздух, и теперь, ошалевшие от солнечного сияния и блеска воды, они щурились и жались друг к другу на шаткой палубе. Долговязый человек с рыжими усами, свисающими с изможденного, похожего на череп лица, в неопрятном штатском платье, с фуражкой, на которой виднелось невыгоревшее синее пятнышко от снятого значка, пристально оглядывал толпу. Глаза у долговязого были бледно-голубые, сильно воспаленные.

— Начинай перекличку, Свинячий Глаз, — на странно скрипучем английском приказал долговязый своему помощнику, толстому, как бочонок, голландцу с бельмом на одном глазу, в штанах, болтающихся пузырем под огромным брюхом.

Помощник по-немецки объяснил, что по мере того, как их одного за другим будут выкликать, они должны пройти по палубе и встать перед майнгерром Дунканом. Там, объяснил он, они выстроятся в двойную шеренгу. При помощи этих нехитрых действий, объяснил он, они попытаются обрести чувство собственного достоинства.

Майнгерр Дункан тем временем снял фуражку, и, несмотря на рыжие волосы, густо торчащие из-под околыша по бокам, обнаружилось и поразило то, что майнгерр Дункан был лыс. Голова его не была голой, как яйцо. Она, однако, была голой, как сустав гигантского быка, белая, со свежими красными пятнами, будто с неё совсем недавно сняли скальп, и она никак не заживет.

Майнгерр Дункан осторожно почесал свою обожженную солнцем лысину, с явной неприязнью наблюдая, как люди один за другим выходят и строятся в неровную шеренгу. Внезапно палуба покачнулась, это заставило его переменить позу, и стало заметно, что он хром на левую ногу. Колено не сгибалось, застыло, как деревянное. Потом внимание его переключилось с шеренги людей на указательный палец правой руки, которым он чесал свою несчастную лысину. На пальце осталась капля крови. Майнгерр Дункан вытер кровь о штаны пониже спины и снова водрузил на голову фуражку.

И в тот момент, когда зудящую, обожженную лысину майнгерра Дункана лишили даже того небольшого удовольствия, которое приносит почесывание, Адам Розенцвейг, чье имя было только что названо, сделал первый шаг, чтобы пересечь палубу и присоединиться к шеренге, выстроившейся перед майнгерром Дунканом. Он сделал этот шаг уверенно, решительно. Это был момент, к которому месяцами — даже годами — подводила его жизнь. Момент, когда его мечты вот-вот станут реальностью.

Корабль вторил размеренным, неторопливым движениям волн, но в этот миг море нарушило ритм. Оно едва заметно, непостижимо вздрогнуло — так лошадь дергает шкурой, когда на неё садится слепень. Этого легкого рывка как раз хватило, чтобы изменился плавный и ожидаемый подъем палубы, и самоуверенный, предавшийся мечтам Адам Розенцвейг потерял равновесие.

Он не упал. Просто выставил вперед левую ногу, чтобы удержаться. И нога неожиданно воспроизвела привычное крученое движение, которое в течение стольких месяцев он мучительно преодолевал. Так он и замер посреди палубы, большой палец левой ноги устремлен резко вниз, как у танцора, пятка поднята, тело нелепо перекручено, правое плечо перекошено для равновесия, локти оттопырены. А нелепый ботинок со всеми своими ремешками и шнурками выставлен на всеобщее обозрение. И к нему прикованы глаза всех присутствующих.

Хорошо знакомый, давнишний стыд захлестнул Адама, лицо его стало пунцовым. Он судорожно зажмурился, как будто собственная, персональная тьма могла скрыть его от окружающей действительности. В эту минуту ему захотелось молиться. Он вспомнил о маленьком ранце, который дядя сунул ему на прощание и от которого ему не хватило духу отказаться — там лежали филактерии, талес и молитвенник. Ему захотелось забиться в темный угол, съежиться и молиться.

— Ты!

Он уловил угрозу в голосе майнгерра Дункана и открыл глаза.

И в этот момент океан снова вздрогнул. Адам Розенцвейг каким-то чудом удержался в своей танцевальной позе, но майнгерр Дункан, в отличие от него, не выставил для равновесия свою несгибаемую ногу. И просто-напросто уселся, хлопнувшись задом о палубу.

Кто-то из рекрутов хихикнул. Или, может, это был один из английских моряков.

Адам Розенцвейг увидел красное, рассвирепевшее, черепообразное лицо майнгерра Дункана, впившееся в него снизу голубыми глазками. Он почувствовал себя жертвой гигантского тайного заговора, в котором замешан весь мир.

И в какой-то мере он был прав. Если бы спокойное море не сбилось с ритма, не совершило этого непостижимого рывка, как лошадь дергает шкурой, тогда Адам Розенцвейг не застыл бы в этой идиотской позе и не выставил ногу на всеобщее обозрение. Если бы лысина майнгерра Дункана не чесалась так нестерпимо от солнечного ожога, то настроение его, хотя и весьма непредсказуемое, как правило, тем более после таких обильных возлияний, как накануне вечером, могло все же оказаться более благодушным. Если бы майнгерру Дункану в Первом Манассийском не попала в колено ружейная пуля южанина[4], он бы, может статься, не так болезненно отнесся к физическому недостатку Адама Розенцвейга. Если бы, на самом-то деле, майнгерр сержант Дункан не проявил себя трусом в Первом Манассийском, оказавшись первым в своей роте, кто сломался и побежал, и как раз когда он как следует разогнался, не получил по заслугам вражескую пулю под колено сзади, он мог бы отреагировать менее болезненно. Если бы в ту минуту, когда обнаружился этот недостаток Адама, океан не вздрогнул во второй раз и не усадил его на пятую точку. Если бы не раздался смех. Если бы не выстроился такой невероятный ряд совпадений, то все могло бы в конце концов обойтись.

На самом деле, не было никакого логического объяснения, почему майнгерра Дункана до такой степени разгневал физический недостаток Адама Розенцвейга. Он знал, что проверяющие особо не проверяют. Ему самому не раз случалось закрывать глаза и пропускать весьма жалких субъектов. Он понимал, что пушечное мясо есть пушечное мясо, и парень с таким незначительным изъяном несет в себе столько же кварт крови, которую можно пролить, а комиссии большего и не нужно. Но сидя на палубе с ушибленным копчиком, со своей обожженной лысиной и тяжелой от рома головой, со своей хромой ногой, своей трусостью и чьим-то случайным смешком, звенящим в ушах, майнгерр Дункан не настроен был мыслить логически.

Он с трудом поднялся и приблизил к Адаму красное лицо.

— Ты! — заорал он. — Ты, жулик чертов! Хотел выгадать себе бесплатную прогулку до США! Ага, ты прекрасно понимал, что с такой ногой не сможешь воевать! Ага, едешь капиталец себе сколотить в Америке, в то время как остальные ребята едут за пулей. Ага, такое у тебе имелось намерение, так ведь?

Адам смотрел в красные, воспаленные глаза, ненавидящие его, и не мог вымолвить ни слова. Сказать было нечего, потому что все, все, что с ним происходило, было из области нереального.

— Отвечай, ты, педик! — орал на него майнгерр Дункан. — Разве не за этим ты едешь в Америку?

— Нет, — сказал Адам.

— Тогда за чем же? — и красное лицо придвинулось невыносимо близко.

Все было нереальным, и Адам знал, что голос его, произнесший затем ответ, тоже был нереальным. Это он сам с собой разговаривал, в своей внутренней тьме, пытаясь что-то себе объяснить.

— Я еду, — голос доносился из далекого далека, — чтобы сражаться за свободу.

Он знал, что на самом деле не мог такого сказать, по крайней мере, вслух, и когда он медленно повернул голову к остальным — сначала к тем, которые уже откликнулись на свое имя и построились, образовав неуклюжую шеренгу, потом к толпе, все ещё бесформенной и безымянной, он не ждал от них поддержки. Он просто хотел прочесть в этих лицах их собственную, глубинную, невысказанную тайну: что они тоже едут сражаться за свободу.

Конечно, он был не готов к тому, что Свинячий Глаз, Голландец, похлопал себя обеими руками по пузу, как по барабану, отдельному от остального тела, издал два смешка, по звуку нечто среднее между отрыжкой и сморканием Гаргантюа, и указав на него, Адама Розенцвейга, обернулся к толпе новобранцев и прокричал по-немецки:

— Он хочет сражаться за свободу! Он говорит, что хочет сражаться за свободу!

Свинячьего Глаза одолел смех, ему пришлось пережидать все новые приступы хохота и долго хлопать себя по пузу, прежде чем он набрался сил, чтобы ещё раз прокричать:

— Хочет сражаться за свободу!

Теперь, однако, его слова утонули во всеобщем гиканье и веселье. Люди смеялись. Они смотрели на него, Адама Розенцвейга, и смеялись. И кто-то все выкрикивал и выкрикивал из толпы:

— Fur die Freiheit! Fur die Freiheit![5]

Глава 3

По мере приближения "Эльмиры" к порту, с северной стороны медленно проплывал зеленый берег, там и сям украшенный хохолками деревьев, пятнышками белых вилл и ферм, умытый чистым сиянием летнего утра. Адам Розенцвейг оторвал взгляд от работы — он отбивал с цепи ржавчину — и поглядел на берег. Это была Америка.

Ребенок, маленький мальчик, стоял на длинной песчаной отмели рядом с виллой, совсем крошечный с такого расстояния, в голубых панталонах и белой курточке, а его коричневая собака лаяла не переставая. По крайней мере, поза и движения этой далекой собаки говорили о том, что она лает, — потому что звук не долетал до Адама из-за сильного ветра с моря. Это была большая коричневая собака, она опиралась на напряженные передние лапы, пасть её открывалась и закрывалась с ритмичностью метронома. Было понятно, что это большая собака, потому что стоя она была ростом почти с мальчика, но на расстоянии казалась ненастоящей, как маленькая хитроумная баварская игрушка, рот которой движется благодаря вмонтированному противовесу-маятнику. В ярком сиянии летнего морского утра без намека на дымку или туман ему казалось, что видна даже маленькая красная полоска языка, когда пасть открывалась.

Но звука Адам Розенцвейг не слышал. Как ни напрягал он слух, все равно не мог расслышать лая. Ему бы хоть разок услышать, чтобы убедиться, что по крайней мере эта собака — настоящая. Потому что все сейчас казалось ему нереальным.

С того второго утра после отплытия из Бремерхафена все казалось ему нереальным. Как будто его мечты там, в Баварии, в те долгие месяцы, пока умирал отец, а сам он перерождался в мужчину, были реальностью, а все, что на самом деле произошло после этого, было всего лишь сном. Неужели это действительно так? Ибо сокровенные мечты человека — и есть его суть, рассуждал Адам ночью, и если это отнять, что же останется ему от реальности?

После того, как утих смех тем страшным утром, майнгерр Дункан крикнул стоявшему неподалеку английскому боцману:

— Берите его, он весь ваш! Нам он не нужен, он ваш, — и повинуясь жесту боцмана, два моряка подошли и встали по обе стороны от Адама.

Но майнгерр Дункан крикнул:

— Стойте! — и подошел к Адаму. — Слушай, — сказал он, — если думаешь, что тебе позволят просто-напросто сигануть за борт в Нью-Йорке, то ты полный идиот. Думаешь, тебя задарма прокатили, а, сволочь? Я-то буду занят с этими, которые в строю стоят, а вот капитан — он приглядит за тем, чтобы тебя доставили точнехонько туда, откуда ты явился. Но ты отработаешь свой проезд, будешь работать, пока задница не отвалится. Понял меня, ты?..

Тут силы майнгерра Дункана иссякли. Так что два моряка увели Адама и приставили к работе. Да, он будет работать до самой Америки, сказали они ему, а потом весь путь назад до прибытия в Бремерхафен, если так велит капитан, и будет вышвырнут на берег, без гроша ломаного за душой.

Какого ещё ломаного гроша...

С тех пор Адам драил палубу или отскребал соль и ржавчину от металла, вяло волоча за собой увечную ногу и вновь признав себя калекой, и даже не замечал распухших, ободранных рук, так непереносимо болезненна была мысль о том, что с ним станет по возвращении в Бремерхафен. Что за жизнь его ожидает? Однако эти прозаические размышления — ничто по сравнению с преследующим его во сне и наяву смехом или безумным криком "Fur die Freiheit!", сопровождаемым ещё более безумным смехом.

Он видел лица, слышал смех и просыпался, и лежал в холодном поту, и стыд жег ему лицо. Но чего стыдиться-то, спрашивал он себя. Того, что он хочет сражаться за свободу? Что он принадлежит к той породе людей, в сердце которых могло зародиться желание сражаться за свободу? Что он выставил на всеобщее обозрение свой нелепый ботинок? Или это просто тайный стыд за то, что он такой, какой есть?

Но однажды ночью, когда его снова захлестнул стыд, в голову ему пришла одна мысль. Этот дикий крик "Fur die Freiheit!", не выражал ли он под конец нечто совершенно противоположное? Быть может, повторяя эти слова снова и снова, люди, поначалу поднявшие его на смех, обнаружили, что слова эти созвучны их собственным потаенным мечтам? Быть может, поэтому они не могли остановиться. Наверное, так же солдаты кричат "ура", бросаясь в атаку. Быть может, поэтому их смех становился все более безумным. Безумие этого смеха было, вероятно, проявлением радости, — радости, которая захлестывает людей, когда пробуждается их внутренний источник силы.

Если все это правда, думал Адам, значит, он не так уж и отличается от остальных. Их мучит та же жажда, что и его самого. С этой мыслью стыд отступил. Потом он подумал, что их жажда, должно быть, даже сильнее, чем его, оттого что скрыта глубже. С этой мыслью он ощутил сладость смирения. Ему захотелось вскочить и помчаться искать в темноте кого-нибудь из них любого — и сказать, что все понял и просит прощения. Ему захотелось молиться, чтобы Господь не отнял у него этого прозрения о сущности человека. Потому что если это прозрение сохранится в сердце его, то он, Адам Розенцвейг, все же сможет продолжать жить после того, что случилось.

Но тут он увидел дядю. Дядя печально поглядел на него и сказал:

— Собираешься просить Господа, чтобы даровал тебе иллюзию красоты человека, а это — распоследнейшая глупость.

И все-таки он уснул.

Адам поднял глаза от солевой ржавчины, которую сбивал, поглядел на зеленый берег и увидел далеко-далеко маленького мальчика на песчаной отмели и собаку, заливающуюся беззвучным лаем.

Этот зеленый берег в нежном сиянии утренней зари и есть Америка, подумал он. В Америке есть маленький мальчик в голубых панталонах и белой курточке, он стоит рядом с белой виллой и глядит на корабль, красиво проплывающий мимо. В Америке, далеко отсюда, на юге, есть мужчины, которые с криком бросаются в атаку и умирают в дыму сражения. Да, это Америка, подумал Адам, страна, куда он никогда не попадет. Мир там или война, его нога никогда не ступит на эту землю.

Он поглядел на свою левую ногу и вспомнил Старого Якоба. Старый Якоб, сапожник, чинивший обувь, сделал этот ботинок. Адам сидел и описывал, какой ему нужен ботинок, а старик, впотьмах склонявшийся над верстаком в темной каморке своей мастерской, кивнул и сказал, да, он может такой сделать. И он его сделал, первый ботинок, который мало-помалу, сжимая и стягивая ногу, придал ей более нормальный вид. Потом, когда прошла боль от этого первого ботинка, он сделал другой, с меньшим количеством шнурков, пряжек и ремешков, который по виду меньше отличался от обычной обуви.

На следующий день после похорон отца Адам отправился за новым ботинком. Он уже был готов. Адам достал два золотых и положил на верстак сапожника, рядом с новым ботинком. Старый Якоб взглянул на деньги, но не притронулся к ним.

— Я тебе кое-что скажу, — сказал он.

— Что? — спросил Адам.

— Я стар, — сказал Старый Якоб. — Я родился, когда пришел Наполеон, и люди заговорили о новых временах. Мы, евреи, тоже заговорили о новых временах. И новые времена наступили. Но долго они не продержались. Потом стало даже хуже, чем раньше. Люди кричали: "Jude, verreck![6]" — и евреи умирали.

Я был уже большим мальчиком в те плохие времена. Мне приказали идти в подмастерья к сапожнику. Я хотел стать учителем, но люди тогда делали то, что им велят. Я не выносил запаха сырой кожи. Знаешь, как пахнет, когда дубят кожу? Это невыносимо. Так вот, мне поневоле приходилось вдыхать запах свежей кожи, когда я пытался работать, и меня рвало. Когда я дошел до того, что не мог ни есть, ни спать, я сбежал.

И глупо сделал. Меня поймала полиция. Они избили меня, бросили за решетку, и снова били. Потом отослали обратно к сапожнику. Он был в этом не виноват, сапожник. Может, он никогда не просил о том, чтобы стать сапожником. Может, он никогда не просил о том, чтобы родиться на свет божий. Эта мысль пришла мне в голову и помогла выжить. Человек может научиться жить. Гляди!

И Старый Якоб взял кусочек свежей кожи, положил в рот и принялся жевать. Адам смотрел. Старик вытащил кожу изо рта. Он даже не сплюнул скопившуюся слюну. Его нижняя губа была влажной и поблескивала.

— Вот видишь, я научился жить, — сказал старик, и в темноте каморки, в темноте, призванной даже средь ясного дня торопить приближение старческой слепоты, он разразился хохотом. И в хохоте этом была внушающая ужас радость, от которой у Адама похолодело сердце.

Старик справился со смехом, прищурился на Адама и сказал:

— Да, можно научиться жить. Но даже в этом случае, — он указал на две золотые монеты, которые лежали рядом с ботинком на верстаке, посверкивая в сумраке, — я не могу принять их.

— Но мы оговорили цену. Они ваши, — сказал Адам.

— Слушай, — сказал старик, — даже мне требуется нечто большее, чем просто уверенность, что я научился жить. Если я приму деньги, у меня только эта уверенность и останется. Ботинок перестанет быть моим.

— Но в том-то все и дело, — сказал Адам. — Я хочу заплатить за ботинок. Ботинок — мой.

— Нет, сынок, — сказал Старый Якоб. — Он не твой. Он мой. Он мой, но ты можешь носить его. Ты можешь взять его у меня взаймы и носить, чтобы прямо держать ногу.

— Но... — начал Адам.

— Ты можешь носить его, чтобы прямо держать ногу в Америке. Можешь носить его, чтобы маршировать. Можешь носить его в бою. Но он все равно останется моим. Ты понимаешь?

На миг Адаму почудилось, что он попал в ловушку, отчаяние пронзило его. Он не мог ответить.

— Ты можешь носить его даже для того, чтобы умереть, — говорил старик. — С пулей в теле. Но ботинок все равно останется моим. Я должен знать, что мой ботинок ступил на землю Америки, шагал по грязи и пыли. Теперь начинаешь понимать?

Адам кивнул. Да, он начал понимать.

— Забери их, — сказал старик, указав издали на золотые монеты. Забери, потому что ботинок — мой. Я заплатил за него тем, что научился жить.

Адам молча протянул руку и взял монеты. И подержал на ладони, разглядывая.

Итак, он везет из Баварии два подарка, думал Адам, глядя на зеленый берег, проплывающий мимо, — ранец со священными реликвиями, подаренный дядей, и ботинок, подаренный Старым Якобом. Он думал о том, как они попали к нему, об их обоюдной и равновеликой враждебности. Как в сказке, когда под влиянием какого-то магического заклятия, каждый из двух заколдованных подарков уничтожает волшебные свойства другого. В результате, молиться он не может, а ботинок никогда не ступит на землю Америки.

Глядя на далекий зеленый берег, он думал о сапожнике. Бедный Старый Якоб, думал он, ты заплатил такую великую цену за этот ботинок, и все ради того, чтобы быть обманутым.

Нет, без толку вглядываться в зеленый берег, ботинок никогда не пройдет по нему.

Он опустил глаза на солевую ржавчину и начал в прежнем ритме бить старым долотом по цепи. Потом почувствовал, что рядом кто-то стоит. Кто-то смотрел сверху на его незащищенные плечи. Он медленно повернул голову. Шагах в трех, облокотившись о поручни, стоял матрос и смотрел на него сверху, — коренастый, краснолицый, до костей просоленный морем человек с седеющими баками, с отвратительной трубкой, залихватски торчащей в углу рта, и серо-голубыми глазами, холодными, как зимний полдень в высоких широтах. Руки казались слишком красными и громоздкими для него, как тяжеловесные молоты, готовые в любую минуту приступить к работе. Одна рука лежала сейчас на поручне — так молоток покоится на наковальне в ожидании рабочего. Адам узнал в этом человеке одного из двух матросов, в распоряжение которых он поступил в то утро, когда майнгерр Дункан признал его негодным.

— Дурак ты, круглый дурак, — беззлобно сказал матрос, перегоняя черную трубку из одного угла рта в другой.

Долото Адама замерло на полпути. Слова матроса странным образом отдавались в голове, как эхо. Он чувствовал, что смотрит на человека, который их произнес, щурясь и помаргивая, как будто не расслышал или слишком туп, чтобы понять. Слова отдавались в голове, как эхо всей его жизни.

— Дурак ты, говорю, круглый, — повторил человек. И поскольку Адам продолжал пялиться, добавил обиженно: — Ты ведь говоришь по-английски, а? Я слыхал, ты в тот день говорил по-английски.

Адам кивнул.

— Охота, значит, попасть в Америку? — спросил матрос.

Адам опять кивнул.

— Тем более дурак, — сказал матрос.

Но все же вынул изо рта трубку.

— Слушай, — сказал он. — Рано утром мы сделаем остановку в Касл Гарден. Бросим там якорь, чтобы освободиться от первой группы паразитов.

— Кого? — не понял Адам.

— Эмигрантов, — пояснил матрос. — Там, внизу, их набито штук двести пятьдесят, — он ткнул концом трубки в палубу. — Больше, чем сельдей в бочке. Но мы избавимся от них в Касл Гарден. Повышвыривают их за борт на катера, и полетят — кто кормой вперед, кто чайником, кто кувырком. И тебе бы так лететь вверх тормашками, если бы этому доброхоту Дункану не приспичило возвернуть тебя домой.

Моряк наставил трубку на Адама, сурово пресекая всякие надежды.

— Э-э, нет, — сказал он, — ты особо губешки-то не раскатывай. Они всех галочкой помечают, паразитов-то, там тебе ни в жизнь не слинять.

Матрос ненадолго впал в задумчивость. Потом снова заговорил.

— После этого, — сказал он, — мы пойдем вверх по реке к месту стоянки. К тому времени уже свечереет. Как причалим, так начнется шум, гам и всеобщий тарарам. После того как господ пассажиров со всеми их манатками спровадят на берег, тут приходит черед остальных паразитов — тех, кто не мог оплатить проезд до Страны Свободы и посему записался в солдаты. Но теперь уж негодяи — то бишь Дункан и этот косоглазый пивной бочонок Голландец-голодранец — даже не почешутся никого пересчитывать. Просто спихнут их в теплые, заботливые руки Морской Пехоты Дядюшки Сэма. — Он замолчал. — Хо, хо! — вдруг загоготал он и снова замолчал, смакуя представшую перед его мысленным взором комичную картину.

— Ну слушай, — продолжил он. — Вот их спихнули. Стоит в этот момент поглядеть на их рожи. Ведь они всю дорогу думали о щедром вознаграждении о том, что им останется от восьми обещанных сотен долларов после того, как все агенты и вербовщики получат свою долю. Они думали о попойках или о девках, о том, как их произведут в сержанты, и как они разбогатеют. Единственное, о чем они не думали — это о возможности получить пулю в брюхо.

А тут они видят этот трап, ведущий к Американской земле, и вдруг все дружно начинают думать о возможности получить пулю в брюхо. У них это на рожах написано. Они пятятся, жмутся, липнут друг к дружке, как густая овсянка, храбрые, как овцы, и лица у них зеленеют, короче, ведут себя в точности как тот парень, который попросил палача: подождите, пожалуйста, минутку, я высморкаюсь. Вот тут приготовься.

— Приготовиться? — переспросил Адам.

— Да, дурак несчастный, ты будешь сидеть вон там, под пиллерсом, прятаться от греха подальше и со всей мочи долбить эту чертову цепь, как будто тебя за это бессмертием наградят. На тебя будет всем наплевать. Ни одна живая душа не даст за тебя не то что двух центов, но даже рыбешки, цыпленок ты дохлый. Интереса ты вызовешь не больше, чем солнечные блики на закате. Если у тебя есть какой-то скарб, чемодан или, может, мешок, лучше припрячь его там заранее. Чтоб как настанет подходящий момент, ты не вызвал подозрений. Подбери его незаметно. И тогда гляди в оба. Когда агент — этот чертов Дункан — спустит паразитов на причал, прямо в жаркие объятия Морской Пехоты Дядюшки Сэма, когда после команды "свистать всех наверх!" те, кто наверху, будут смотреть на тех, кто остался внизу, и смеяться или разойдутся по своим делам, ты со своими пожитками сиганешь за борт. Сделаешь вид, что ты — один из паразитов, которого в спешке забыли. Ведь, по сути-то, так оно и есть.

И никто, ни одна живая душа, тебя не остановит. Потому что в это время Морская Пехота поведет паразитов получать пулю в брюхо. Притворись, что спешишь догнать их. А вместо этого давай деру.

— А если я не дам деру? Если я их действительно догоню? — спросил Адам. — Я имею в виду Морских Пехотинцев? Примут они меня?

Матрос поглядел на Адама сверху вниз, качая головой, будто от жалости.

— И Христос проливал свою драгоценную кровь ради такого, как ты, сказал он.

— В каком смысле?

Матрос указал трубкой на его ногу.

— Дурак ты, — сказал он.

Он постоял, изучая ногу Адама.

— Все равно, — наконец сказал он, — Дункан-то с ними пойдет, с Пехотинцами, а он тебя невзлюбил. Уж не знаю, почему. Надо же ему было кого-то невзлюбить. Он отправит тебя обратно домой, к мамочке.

Снова пригляделся к ноге.

— Не-е, — проговорил он, закрывая тему, — давай деру, не раздумывай.

Моряк отвернулся и пошел прочь. Адам поспешно вскочил.

— Стойте!

Моряк повернул голову.

Адам не мог найти слов. Сердце его переполняла благодарность. Нет, эта благодать была сильнее и глубже благодарности, от нежности у него перехватило дыхание.

— Не знаю, как... как... — пробормотал он.

— Что — как? — спросил моряк.

— Как благодарить вас, — сказал Адам.

— За что? — спросил моряк.

— За то, что вы сделали.

Моряк осмотрел его с ног до головы.

— Если я что-то и сделал, — сказал он, — то не знаю, зачем.

— Не знаете?

— Может, и знаю, — сказал тот. Потом усмехнулся резко и сухо. Допустим, — он выбил трубку о поручни. — Допустим, просто из любопытства. Я вообще любопытный, забавно иногда смотреть, как можно сделать то или сё. Стало чего-то вдруг интересно, сможет ли человек в твоем положении добраться до берега.

Адам шагнул к нему.

— Неправду вы говорите! — выпалил он.

— Это почему еще? — усмехнулся моряк. — Ты же хотел попасть на берег. В эти чертовы Соединенные Штаты. Вот и все, чего ты хотел, верно ведь?

— Да.

— Ну и вали в свои Штаты, дурачина. Только... — он снова отвернулся и сунул в рот трубку.

Адам ухватил его за рукав.

— Что — только? — спросил он.

Моряк вытащил трубку изо рта.

— Да оставишь ты меня наконец в покое? — выкрикнул он в сердцах.

Глава 4

Он оглядел ведущую на север улицу. Улица была довольно широкая, с трехэтажными домами; одни были деревянные, другие кирпичные, одинаково узкие, с равнодушными, безрадостными, чтобы не сказать безнадежными лицами; на каждом шагу встречались полуподвальные лавки и ремесленные мастерские, напоминающие скорее кроличьи норы, вывески об их продаже и сдаче внаем надменно или уныло болтались над входами; коробки и баки с мусором беспорядочно громоздились на краю тротуара. Улица была странно пустынной. В полутора кварталах от него вынырнула из переулка подвода с двумя лошадьми, торопливо пересекла улицу и исчезла. Ее приглушенное громыхание казалось зловещим.

Потом снова настала тишина. Казалось, из окон полуподвальных помещений и нижних этажей пялится множество любопытных глаз. Приближались сумерки, но света никто не зажигал, квартал темнел окнами, как нежилой. Далеко на северо-востоке черный дым поднимался над городом.

Когда проехала подвода, Адам остановился и подождал, пока тишина снова осядет, как пыль. Он уже порядком отшагал после побега с "Эльмиры". Он сделал это — пробежал по трапу, бросился вслед за Морскими Пехотинцами и рекрутами, потом свернул в переулок и бежал, пока не кончилось дыхание. Остановился перевести дух и вдруг понял, что ни одна живая душа не пытается остановить его. Никто даже не крикнул вдогонку. Он свободен, свободен, и в этот миг свободы вдруг почувствовал себя полностью обесцененным. Никто, никто в целом мире не волнуется об Адаме Розенцвейге. Он может приезжать и уезжать, он как листок в речном водовороте, как пылинка на ветру. Это Америка.

Теперь, на пустынной улице, после множества других улиц, оставшихся позади, он огляделся и снова ощутил свою ненужность. Вновь его поглотило ничто. Он казался себе пустотелым. Как будто плывет и не тонет, как пробка.

Это, должно быть, от голода, подумал он.

Из кармана пальто он достал письмо и прочитал адрес:

Герр Аарон Блауштайн,

Улица 39, дом 5,

Нью-Йорк.

Найти бы кого-нибудь, спросить. Он уже спрашивал, когда убежал от этого корабля и Морских Пехотинцев. Человек подозрительно посмотрел на него и сказал:

— На север, идите на север. Это далеко.

Потом он пригляделся к Адаму.

— Иностранец?

Адам кивнул.

— Ну что ж, может, и найдете, — сказал человек. — Держитесь на север.

Он не нашел. Надо снова спрашивать. Но не у кого.

Он вскинул на плечо ранец (узел с вещами он потерял, пока бежал с "Эльмиры"), и посмотрел на север. Дым на северо-востоке стал гуще, и дальше к востоку поднялся ещё один дым. Этот новый далекий дым вился кверху, закручивая жирные кренделя вокруг своей оси, сплетаясь в увесистую спираль, но почему-то на таком расстоянии, над множеством крыш, казался ненастоящим, не связанным с человеческой болью или утратой, как нарисованный. Закат облил медно-красным глянцем верхние витки этой жирной черной змеи. Потом, издалека, с северо-востока, Адам услышал звук: приглушенный взрыв, доносившийся как будто сквозь ватное одеяло.

Звук повторился три раза, через равные промежутки времени.

На гром не похоже. Он решил, что горит какая-то фабрика или склад, где хранились горючие вещества. И зашагал дальше с ранцем на плече.

Дома пошли совсем бедные. Он увидел освещенное окно, потом второе. То и дело из дверей высовывалась человеческая фигура — бросит взгляд в одну сторону, в другую и беззвучно исчезает. Или быстро уходит, не оглядываясь. Разве у таких спросишь дорогу.

Пройдя ещё четыре квартала, он услышал крик, очень слабый, и снова с северо-востока. Потом крик смолк. Он пошел дальше по улице. На мостовой заметил обрывок газеты и наклонился подобрать.

Верхняя половина страницы была оторвана. Он стал читать то, что осталось:

...критиковать генерала Мида[7] за его способы ведения войны. В конце концов, ведь он выиграл битву при Геттисберге[8]. Ли[9] и другие сторонники рабовладения были отброшены назад, и Вашингтон теперь в безопасности. Соединенные Штаты вновь спасены. Но Ли все ещё сражается, и то, что должно было стать полным крушением, обернулось всего лишь организованным отступлением...

Он дочитал до конца. Значит, настала великая победа. Он двинулся дальше, не выпуская из рук обрывок газеты. И снова донеслись до него далекие крики. Наверное, подумал он, люди празднуют победу, триумф Справедливости. Ему страстно захотелось стать частью их праздника, ликовать вместе с этими людьми, он почувствовал, как прорастает в нем нежность, словно робкая зеленая былинка пробилась сквозь булыжники мостовой.

Между домами сгустилась тень. Высоко, в последнем зареве заката, стрижи вычерчивали стремительные зигзаги. Еще через несколько кварталов он увидел, что начали зажигать уличные фонари. И снова послышался приглушенный как будто ватным одеялом рокот на северо-востоке, один, два, три, четыре взрыва, через равные промежутки времени. Внезапно его осенило: это может быть артиллерия. Ну конечно, глупо, что он сразу не догадался.

Потом он подумал: Вот что слышал мой отец.

Наверное, мятежники атакуют город. Потому так пустынно вокруг.

Да нет же, ведь была великая победа. В газете сказано о великой победе. Он остановился и опять приблизил к глазам клочок бумаги, вчитываясь в слова. Потом попытался отыскать дату. Наверху страницы нашел:

10 июля 1863 г.

Пять дней назад, подумал он. Ну да, сегодня же пятнадцатое. Наверное, Ли вернулся. Говорят, его невозможно победить. Но Юг далеко отсюда. Он знает, он изучал карты. И пять дней — даже для Ли — срок слишком малый, чтобы развернуть войска, нанести ответный удар, победить и добраться сюда. Но что это, если не враг?

Он поспешно зашагал дальше.

И на следующем углу он это увидел.

Оно свешивалось с фонарного столба, и, подходя, он не сразу понял, что это такое.

Оно висело там совершенно неуместно. Висело как пустой мешок с завязанной горловиной, верхняя часть которого над туго затянутой бечевой завалилась набок. Вот что ему сначала показалось. Разум его сколько мог цеплялся за этот образ. Потом он понял, что это силуэт человека. Это был человек, и заваленная набок верхняя часть мешка над туго затянутой бечевой была головою, склоненной грустно, растерянно, недоуменно.

Задрав голову, он вглядывался в это лицо, вскоре у него самого кровь застучала в висках, дыхание перехватило, и он почувствовал, как в агонии выкатывались эти глаза, темнело лицо. Потом, глядя на это лицо в угасающем зареве заката, он постепенно начал осознавать, что фокус его внимания расширяется, расходится от лица, как круги на воде от брошенного камня. И в этом расширяющемся фокусе он увидел, что чайка парит над крышами, исторгая крик. А ещё увидел, что одежда наполовину сорвана с тела, или порезана, и сквозь прорехи проглядывает темная плоть. Вначале он подумал, что это цвет засохшей крови. Но затем поглядел вниз. Болтающиеся голые ноги были темно-коричневыми. Он снова взглянул на темное лицо. И тогда понял.

Это было лицо чернокожего. Так он впервые встретился с негром.

И в момент узнавания ощутил, что боль сочувствия, пронзившая его, когда он посчитал темноту кожи следствием смерти от удушья, сразу притупилась. В порыве стыда, даже отчаяния, он подумал, что стоило ему узнать, что это цветной, как глубочайшее, инстинктивное сочувствие к брату по крови начало ослабевать. Неужели столько во мне подлости? — спрашивал он себя. — Неужели?

Желая что-то исправить, он снова принялся изучать лицо, осматривать тело. Он увидел, что одежда действительно порезана, и тело покрыто глубокими ранами. В полутьме он не сразу это понял. Высыхая, кровь становится темной, подумал он, как темная кожа.

Кровь засохла, темная кровь на темной коже. Потом он увидел, как последняя, медленно набухавшая капля упала с ноги. Он посмотрел на ногу. Пальцы были отрезаны. Взгляд его скользнул выше, на связанные впереди руки. Сначала он думал — если он вообще что-то думал — что пальцы сжаты. Теперь он разглядел. Пальцев просто не было.

Он обнаружил, что разглядывает увечья жадно, благоговейно, как будто надеясь, что в сердце у него что-нибудь произойдет. Однажды, ещё мальчиком, в Баварии, он видел старика, который остановился у маленькой придорожной часовенки, упал на колени и стал смотреть на раны Христовы. В это время он, мальчишка, прятался за кустами и подглядывал. Старик смотрел больше часа. Наконец подполз на коленях и поднялся, чтобы прижать губы к ране на боку. Адам тогда гадал, чего старик так долго ждал. Сейчас он вспомнил этот случай и подумал, что теперь, наконец, после всех неверных ответов у него есть правильный. Старик ждал, пока что-то произойдет у него в сердце.

Интересно, произошло ли что-нибудь в сердце того старика.

В его собственном сердце сейчас ничего не происходило. Ничего, кроме иссушающего, удушливого, мучительного стыда за то, что ничего не происходит.

Он перешел улицу и сел на обочину, глядя на тело. Может быть, ещё произойдет. Чайка вернулась, — на этот раз она летела выше, — крикнула и пропала в сгущавшейся тьме. Подошла собака и стала лизать камни под висящими ногами. До ног она не дотягивалась. Он заставил себя встать и прогнать собаку. Вернулся и сел.

Трое ребятишек, чумазых, нечесаных, неухоженных — две маленькие девочки лет семи и девяти тащили за руку голозадого двухлетнего мальчонку подошли и остановились поглазеть на труп. Он снова поднялся и пошел к ним, размахивая руками, сам не зная зачем. Хотел спросить, что случилось? Или прогнать?

Так или иначе, они убежали, таща мальчика за обе руки. Он вернулся на обочину. Дети, пробежав квартал, запели песенку. При скудном свете уходящего солнца он видел, что к ним присоединились ещё двое ребятишек и начали водить хоровод, дергая за руки малыша.

Если бы что-то произошло, он смог бы встать и отправиться дальше, думал он. Если бы что-то произошло в его сердце.

Потом он сообразил. Южане — должно быть, они вернулись! Это многое объясняет. Они прорвались в город. Может, не сам Ли, но грозный предводитель его кавалерии. Как там его зовут? Стюарт — вот как. Он представил себе, как кавалерия мятежников скачет по городу. Они повесили этого одинокого негра — для устрашения. Они проскакали дальше и разожгли пожары на северо-востоке. Да, вот чьих это рук дело — южан.

Ему стало легче. Да, это сделали южане.

Он встал, поднял ранец и зашагал к северу. Прошел мимо фонарщика на другой стороне улицы, дряхлого старика. Сдержался и не стал у него спрашивать, что тут случилось. Хотелось просто скорее уйти отсюда.

Оглянувшись через плечо, он увидел, как фонарщик обходит стороной фонарь, на котором качалось тело. Он не стал зажигать его. Пройдя ещё немного, Адам снова оглянулся. И увидел, что следующий фонарь горит.

И тут опять раздались крики, теперь намного ближе. Может быть, это, наконец, победные крики?

Может быть, Стюарта разгромили?

Он увидел толпу, влившуюся на улицу с севера, за два квартала от него. Люди размахивали факелами и кричали. Он не мог разобрать слов. Он пошел к людям. За перекрестком увидел, что с востока приближается другая толпа. Он двинулся дальше, стараясь понять слова.

Вдруг сердце его пустилось вскачь, и он обнаружил, что со всех ног бежит вперед. Он хотел быть с теми, кто ликует.

Потом увидел высверк света на стали. Кто-то размахивал мушкетом с примкнутым штыком. Он увидел, как в воздухе мелькают палки и дубинки. Он остановился и оглянулся. Вторая толпа заполнила улицу позади него. Он оказался между ними.

Первая толпа была уже близко. Впереди бежала крупная женщина, рыжие волосы развевались, лицо в отсветах факела красное и потное, платье разорвано до пупа. Она размахивала разделочным ножом и кричала. Теперь он различил слова:

— Бей ниггеров! Бей их!

Они совсем близко. Его закрутило течением, втянуло вовнутрь. Он вдохнул запах виски и пота. Он стал частью толпы, которая лавиной катилась вперед, потом свернула в переулок, ведущий на запад. Темнело, настала ночь. Факелы плясали над толпой.

Толпа кричала и бурлила, и Адам, вцепившийся в свой ранец, оказался зажатым в середине. Когда давление тел на секунду ослабело, Адам в свете факелов увидел костлявую, поджарую свинью, несущуюся дикими скачками впереди толпы. Потом она снова канула в темноту. Толпа заполонила улицу вернее грязный проулок — от края до края, но даже при этом освещении Адам видел, что дома в этом ведущем на запад проулке плохонькие, покосившиеся, ветхие, некоторые, казалось, вот-вот рухнут. Двери были заперты — там, где они сохранились, а не зияли вместо них чернотой проемы. Ни в одном окне не горел свет. Потом Адам услышал удары, потом крик, когда дверь взломали.

Когда часть толпы влилась в темное нутро дома, давление тел на него на секунду ослабло. Потом снова усилилось, и его внесло волной на крыльцо следующего дома. Эта дверь тоже рухнула, и давление опять на миг ослабло. За криками Адам услышал одинокий вопль изнутри дома, высокий и чистый.

И рокот толпы внезапно смолк, как будто все одновременно восхитились неподдельной красотой этого звука. Еще мгновение после того, как вопль смолк, висела в воздухе восхищенная тишина. На смену ей пришел нарастающий гортанный рев. Затем раздался женский крик:

— Бей ниггеров! Бей их!

Когда разлетелась следующая дверь, Адам обнаружил, что его относит к правой стороне улицы. Он услышал, как взломали ещё одну дверь, и крики. В мерцающем свете факелов он увидел тело, человеческое тело, живое и отбивающееся, оно продвигалось от дверного проема над головами толпы, передаваемое, поддерживаемое и переворачиваемое десятками рук, как щепка в сточной канаве. Поток втянул тело в себя, вглубь.

Еще одно тело было поднято в воздух, потом ещё одно, последнее — вот оно совсем рядом — вращается над ним, крутится в замедленном ритме. В свете факелов Адам на миг увидел черное лицо и белки широко распахнутых глаз. Потом лицо перевернулось. Потом возникло прямо над его головой.

Давка по непонятной причине на секунду ослабла, толпа отпрянула, чтобы освободить немного места, и образовавшаяся воронка всосала тело. Оно легло к ногам Адама Розенцвейга — и пошла работа.

Женщина рядом издала пронзительный крик, долгий победный клич, нагнулась, вонзила свой нож в бедро лежащего человека, не слишком глубоко, и с силой дернула вниз. Адам услышал звук, с каким лезвие (нож был небольшой, немногим больше ножа для чистки картофеля, будто в спешке схваченный с кухонного стола — первое, что подвернулось под руку) вспарывает ткань брюк. Сам человек смотрел вверх и не проронил ни звука.

— Бей ниггеров! — крикнули из-за спины Адама.

Обернувшись, он увидел, что это кричала большая женщина со всклоченными рыжими волосами.

И тогда дюжина людей, мужчин и женщин, потянулись к телу, стараясь достать его ножом, кулаком, ногтем, палкой или камнем. Но их было слишком много, и от этого снижался эффект. Они мешали друг другу. Они проталкивались и протискивались. Они изрыгали проклятия и бранили друг друга. Один человек поднял окровавленную руку. Какой-то сукин сын меня порезал, пожаловался он. Нельзя ли поаккуратнее.

Нет, они не могли поаккуратнее. Они пихались и лезли вперед. Одного так толкнули, что он потерял равновесие и сел на ягодицы, ровно секунду его место в толпе пустовало, и в эту самую секунду Адам опустил взгляд в просвет и увидел, что лежащий на земле человек смотрит прямо ему в глаза.

До сих пор он стоял оцепенело, кровь стучала в голове, то и дело подкатывала тошнота, не хватало воздуха, руки и ноги были ледяными. Теперь же он, к своему великому удивлению, вдруг вцепился в ближайшие к нему склоненные плечи. Он бросил ранец и стал оттаскивать эти плечи, он выкрикивал: "Нет! Нет!"

Он кричал: "Остановитесь!" Он не допустит, чтобы в мире такое случилось. Он пытался вырвать нож из рук согнутого человека, который смотрел на него снизу вверх в беспомощном изумлении.

Потом человек начал сопротивляться. Он сказал, что это его нож. Он грубо обругал Адама Розенцвейга.

Но большая женщина со всклоченными рыжими волосами и разодранным платьем призвала к справедливости, закричав:

— Да черт подери, дайте же парнишке попробовать!

И владелец ножа получил пинок в зад грубым её башмаком.

— На-ко вот, держи! — сказала она, протягивая Адаму Розенцвейгу нож, не её собственный великолепный разделочный тесак, а другой, поменьше, но тоже вполне подходящий. Надо же, у парнишки даже ножика нет, а надобно, чтобы все было по справедливости, честь по чести, сказала она, уж она-то за этим проследит. У неё как раз оказался запасной инструмент.

— Бери! — убеждала она. — Бери, режь мясо!

Адам взял. Он почувствовал нож в руке. Толпа сомкнулась вокруг него. Десятка два людей снова попытались дотянуться до лежащего. Они давили на Адама, он согнулся, почти сел на корточки. Он увидел, как, устремившись вперед, сверкнул чей-то нож. Тихий и жалобный стон наполнил его уши, и вслед за ним — нарастающий гортанный рев. Он держал нож за рукоять. Он почувствовал, как напряглись мышцы. Почувствовал страшное возбуждение. Почувствовал желание ударить этим ножом. Он нагнулся, крепко сжимая рукоять, и понял, что ударит.

И тут к горлу подступила тошнота.

Он выронил нож. Кое-как удалось ему протолкаться назад. Кто-то втиснулся на его выгодное место. Он попал в боковой водоворот толпы. Его вынесло к только что выбитой двери. Вот он внутри дома. Узкая прихожая забита людьми. Он увидел рядом небольшую дверцу. Дверца подалась под его плечом, и он скользнул внутрь, в кромешную темень. По крайней мере, темень стала кромешной, когда дверь закрылась у него за спиной. Потом он упал.

Он понял, что упал с невысокой лестницы. Он не ушибся, поскольку внизу ткнулся в упругую мягкость человеческого тела. Ни вскрика, ни кряхтенья не последовало. Тело отшатнулось во тьму. Адам слышал, как оно дышит.

Он стоял в темноте, прижимая к себе ранец. Он не мог вспомнить, как поднял его.

Он сделал два маленьких шага и опять наткнулся на человеческую плоть. Она тоже отодвинулась без единого звука. Он шагнул дальше, во мрак. И нащупал стену. Стена была земляная. Это был простой погреб без кирпичной кладки. Адам прислонился к стене и услышал звук сдерживаемого в темноте дыхания.

Дверь наверху рывком распахнулась, появился факел. Теперь он разглядел сидящие на корточках фигуры, темные лица, белки глаз, вспыхнувшие в свете огня. В дверном проеме раздался смешок, факел убрали, и дверь закрыли. Целых пять минут прошло, прежде чем дверь снова открылась. Теперь её отворили всего на несколько дюймов и так оставили. Свет нарочно не зажигали. Снова послышалось хихиканье.

Следующее, что он услышал, было журчание воды по ступеням. Звук успокаивал. Это был единственный звук, за исключением сдавленного хихиканья и перешептывания за дверью, как будто расшалившиеся дети замыслили какую-то шутку. Погреб начал наполняться водой. Он заполнялся медленно, но неотвратимо. Воды стало по щиколотку. Потом, спустя какое-то время, по колено. Когда она поднялась выше пояса, кто-то ринулся к двери.

Тот, у кого не выдержали нервы, распахнул дверь и выскочил. Дверь аккуратно прикрыли — настолько, чтобы проходил шланг. Грохнул за дверью смех. Потом раздался одинокий крик. Полных десять минут прошло, прежде чем следующий пленник рванулся к двери. Вода доходила до груди.

Пять человек покинули подвал, а вода поднялась к самым ключицам, когда Адам начал ощупывать стену за спиной. Он обнаружил там какой-то выступ или полку на уровне фундамента, вровень с землей. Он инстинктивно полез туда, шлепая руками по воде.

Потом что-то дотронулось до его головы, сбоку. Что-то шарило по его плечу. Рука — теперь он понял, что это было — ухватила его под мышку. Другая рука вцепилась в пальто. Руки втянули его вверх, в темноту.

Глава 5

Он открыл глаза. Над ним был высокий потолок, светло-бежевый, с замысловатой лепниной. Он почувствовал пуховую мягкость подушки под головой. Уловил крахмальный, чистый, пропитанный солнцем и травой запах простыни, укрывавшей его до самого подбородка. Глаза его снова закрылись, и под гипнозом этого запаха он подумал о том, как славно лежать на высокогорном лугу в конце лета, вдыхая аромат можжевельника и глядя в недвижную синеву неба. Однажды он лежал на таком лугу. Он мысленно поплыл в прошлое, пытаясь вспомнить.

Но вдруг резко очнулся: Где я?

Приподнялся на локте, и взгляд его скользнул по большой комнате с дорогой мебелью. Массивные синие шторы на двух высоких окнах были задернуты, так что света в комнату проникало совсем немного. Солнечный луч, пробившийся в щель между шторами на одном из окон, лежал почти горизонтально. Он смотрел, как танцуют в луче пылинки, и пока смотрел, на миг забылся. Потом к нему снова вернулось ощущение реальности, он спохватился и сделал логический вывод из этого косого, почти горизонтального луча: видимо, дело к вечеру. Человек живет во Времени, подумал он. Я постиг концепцию Времени, стало быть, я человек, подумал он с иронией, глядя на луч. Эта мысль показалась ему забавной.

На глаза попался ранец, скромно лежащий на стуле рядом с дверью. Глядя на него, он добавил: Это мой ранец. А значит, я — это я. Его охватила грусть. Грусть переросла в странное чувство вины. На миг ему показалось, что это вина без причины, без преступления. Правда, он отметил, что и грусть, и вина родились из мысли, что он — это он.

Затем в памяти всплыл образ человека, висящего на фонарном столбе в лучах заходящего солнца, как пустой мешок, и чувства, которые всколыхнула тогда эта картина, вернулись и затопили его. Однако образ как будто плыл в пустоте, совершенно отдельный, среди тьмы окружающего его Ничто. Он не мог вспомнить ни что было до, ни после, только это, только опыт искупительной боли сострадания. Но боли не было. Боль у него отняли. Он оказался её недостоин. Так вот в чем его вина.

Он резко сел на кровати. Его закрутил вихрь мыслей. Это тело, висевшее перед глазами — единственное, что он мог вспомнить. Он должен выяснить, что случилось. И тут отворилась дверь.

Фигура в темном была, вероятно, ростом не выше среднего, но из-за чрезвычайной худобы казалась высокой. Человеку было далеко за пятьдесят, на нем был черный шелковый халат элегантного покроя с темно-серым широким платком, заколотым жемчужной булавкой, не слишком большой. Лицо худощавое, с тонким орлиным носом, а кожа на фоне черного шелка казалась белой, как мел. Седые волосы, отступив далеко назад, открывали выпуклый лоб благородной формы, по обе стороны которого на висках проступали вены. Даже отсюда было заметно, как в этих венах нервно бьется пульс. Глаза темные и блестящие.

Человек сделал пару шагов к кровати и сверху посмотрел на Адама. Он заговорил по-немецки:

— Вы Адам Розенцвейг?

Адам кивнул.

— Вы говорите по-английски? — спросил человек по-немецки.

— Да, — сказал Адам.

— Хорошо, — продолжал человек по-английски. — А то, боюсь, я позволил себе забыть немецкий. — Он помолчал, изучая Адама. — Одна из немногих вещей, которые я позволил себе забыть.

Вошедший держал в руке лист бумаги.

— Я — Аарон Блауштайн, — сказал он. — Меня очень порадовало письмо вашего дяди. И вам я рад. Вы потеряли сознание около моих дверей, а конверт держали в руке. Но письмо-то — я едва прочел его. Насквозь вымокло. Ваш негр пытался все объяснить, когда...

Адам не слушал. Он наклонился вперед, сидя на постели, и заговорил:

— Там был фонарь. Он висел на фонаре. Ему отрезали пальцы на ногах и...

— Кто? Что? — спросил человек.

— Негр, негр — я его видел. Я видел мертвого негра на фонарном столбе. Видел, как убивали чернокожих на улице. Я видел. Сначала я думал, что это южане, но...

Человек покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Это не южане.

— Но кто — кто? — подался вперед Адам.

— Чернь, банда головорезов, — сказал человек. — Об этом позже поговорим. Сейчас постарайтесь о них забыть, — он протянул письмо. — Вот, оно было мокрым. Я уже говорил, ваш негр пытался объяснить мне, но как раз в этот момент вы...

— Мой негр? — как эхо, повторил Адам, совершенно сбитый с толку. Он откинулся назад, на подушки.

— Да, — сказал человек. — Он утверждал, будто спас вам жизнь. Или вы ему спасли, я не понял. Это был до смерти перепуганный чернокожий. Он боялся от вас отойти, даже когда вы потеряли сознание. Будто вы — его страховка. Как бы то ни было, хочу, чтобы вы знали: он здесь, в доме, и обеспечен всем необходимым. Бедняга, тут такое в последние дни творится! Их жгут, режут, забивают насмерть...

— Он... он спас мне жизнь? — Адам все никак не мог взять в толк.

— Говорит, вытащил вас из воды. В подполе.

Адам подпрыгнул на кровати. Все начало проясняться. Он снова ощутил, как толпа влечет его по улице, крутя и сминая, вспыхивают факелы.

— Да, меня поймали, толпа поймала меня. Они...

— Да, — сказал Аарон Блауштайн. — Знаю.

— Я прятался в погребе, — сказал Адам.

— Он рассказывал мне, — сказал Аарон Блауштайн.

— Я лежал там на полке, — сказал Адам, — в темноте, и не знал, кто со мной рядом.

Адам помолчал.

— Потом все кончилось. В погребе никого не осталось. Кроме меня и человека рядом со мной на полке. Я слышал его дыхание.

Адам снова помолчал.

— Никаких других звуков не было, — сказал он. — Никого не осталось. Вода перестала течь.

Он помолчал, задумавшись.

— Знаете, — наконец заговорил он, — что самое странное? Странно, что кто-то, кто-то из этой толпы, когда все было кончено, позаботился закрыть кран.

— Да, — сказал Аарон Блауштайн.

— Я лежал там, на полке, пока над водой не показался свет сквозь щель в двери. Потом я услышал голос человека в темноте, позади меня, шепот. Он сказал: "Ты что-нибудь слышишь?" Я сказал, что нет, и голос сказал: "Давай рискнем".

— Думаю, вам не стоит сейчас об этом говорить, — сказал человек.

— Я слез в воду, — сказал Адам, не обращая внимания на его слова. Воды там оказалось всего лишь до подбородка. Я пробрался к лестнице. Наверху дождался того, второго. Когда он приблизился, я увидел, что это чернокожий. Мы выглянули за дверь. Чернокожий, он пошел первым, пошел не на улицу, а в дом. Лучше бы он повел меня на улицу.

Адам замолчал. На него навалилась невероятная усталость, мысли путались, язык одеревенел. С большой осторожностью он опустился на подушку.

— Понимаете, — сказал он чуть погодя, — этим же путем убегали остальные, те, кто выбрался из погреба. Вернее, пытались. Они так и остались лежать там.

Высокий человек в черном халате подошел ближе к кровати.

— Не разговаривай больше, — сказал он. — Доктор придет с минуты на минуту. Он сказал, что опасности нет, но хотел зайти сегодня вечером, удостовериться. — Раздался приглушенный звонок. Хозяин обернулся к двери. Это, должно быть, как раз он.

Он подошел к двери и взялся за ручку.

— Постарайся не волноваться, — сказал он. — Постарайся ни о чем не думать. Тебе здесь рады. Я был... Я друг твоего дяди.

Он отворил дверь и вышел, оставив её открытой для врача.

Адам услышал в холле шаги, они приближались.

Никакой опасности, подтвердил доктор, и ушел. Вошел слуга, положил тапочки и халат на табуретку у кровати, на стул повесил одежду, сказал, что хозяин надеется видеть его внизу, если он захочет спуститься, показал примыкающую ванную комнату, наполнил ванну водой и удалился. Адам выкупался и подошел к приготовленной для него одежде. Натянул льняные кальсоны, отметив добротность шитья, потом майку. Надел брюки из тонкого черного сукна с шелковой отделкой, их поддерживали черные шелковые подтяжки. Надел белую льняную рубашку с золотыми запонками, потом — воротничок, голубой галстук, кожаный жилет, и сюртук — темно-серый, шерстяной, но мягкий и странно легкий. Потом заметил ботинки, его собственные ботинки. Они стояли рядышком, аккуратно высушенные, смазанные жиром после воды и начищенные гуталином.

Он глядел на ботинок, ботинок, который успели рассмотреть, наверное, все обитатели этого дома. Интересно, кто снимал ботинок с его ноги после того, как он потерял сознание. Он представил себе слугу, который склонялся над кроватью, чтобы разуть его. Представил, с каким недоумением этот посторонний человек разглядывал ботинок.

На секунду, одну только секунду, прокатилась по телу волна убийственного гнева. Попробовал бы этот человек сейчас войти!

Затем гнев прошел. Осталась легкая дурнота. В этой роскошной комнате, где уже включили освещение, Адам сел и натянул на левую ногу черный шелковый носок, потом надел ботинок. И правый надел.

Поднявшись, заметил свое отражение в высоком зеркале комода. С удивлением увидел подтянутую фигуру в элегантном сером сюртуке и белоснежной сияющей рубашке. Увидел высоко поднятую голову, влажные после купания черные волосы слегка курчавились вокруг ладно слепленного черепа, голубые глаза оживленно горели, прямой нос, четкую линию подбородка. А что, — подумал он, дивясь, — ведь я красавчик!

И стоя перед зеркалом, вдруг ощутил в самой глубине своего существа, как ширятся перед ним перспективы богатого, блаженного будущего. Он развернул плечи и с грациозным очарованием улыбнулся своему отражению.

Вдруг закрыл лицо ладонями, заслоняясь. Не хочу быть таким порочным, подумал он.

Ибо это порочно, подумал он.

Он стоял и думал о трупе, висящем на фонаре под вечереющим небом. Думал о том, что нельзя улыбаться своему отражению в мире, где такое могло случиться. Он убрал от лица руки и поглядел вниз, на левую ногу.

Если смотреть на ногу, думал он, это поможет не забывать.

Во время обеда Аарон Блауштайн — у него за спиной стоял навытяжку слуга — произнес с противоположного края стола красного дерева, над пламенем свечей:

— Сперва поговорим о Баварии. Расскажи о дяде. Он до сих пор управляет своей Schule?

— Да, — ответил Адам и рассказал о дяде.

— Мы вместе росли, — сказал Аарон Блауштайн. — Он был постарше меня, ненамного. Добрый и уже тогда образованный. Я и отца твоего знал, Леопольда, но плохо. А хорошо его никто не знал. Он был какой-то скрытный скрытный и сердитый. Нет, не то. Я бы сказал — задумчивый, отстраненный подходящее слово. Никто не удивился, когда он бежал из Баварии.

— Он был великим человеком, — сказал Адам, глядя на свечи и вспоминая запах свечей в той комнате в Баварии, о словах, произнесенных во время предания тела земле.

Будь милостив, думал он, к отбившемуся от стада Твоего.

Но Аарон Блауштайн продолжал:

— Я слышал, он стал поэтом.

Адам кивнул, глядя на пламя свечей.

— Я слышал, его убили на баррикадах, — говорил хозяин, — в Берлине.

— Нет, — сказал Адам отсутствующим голосом, — но он там был. И в Растатте тоже. В Растатте его схватили. Много лет он провел в тюрьме. Он умер этой весной. Вернувшись в Баварию. Он умер, — и после небольшой паузы добавил, стараясь придать голосу сухой, информативный тон. — Он умер — a baal t'shuva[10].

Аарон Блауштайн сказал:

— Твой дядя — он счастлив?

Адам кивнул.

— А ты? — мягко спросил Аарон Блауштайн.

И когда Адам поднял глаза, он покачал головой:

— Не отвечай. Прошу тебя, не отвечай. Я не вправе задавать подобные вопросы. Наверное, я спрашивал самого себя. Нет, в самом деле. Раскаялся... Стало быть, он раскаялся, — хозяин помолчал. — Пока живешь, многое может случиться.

Он тронул кончиками пальцев высокий, выпуклый лоб.

— Пойдем-ка, дружок, — сказал он, — пойдем в гостиную, — и отступил от двери, пропуская Адама. Но потом передумал: — Нет, сначала пошли ко мне. В кабинет, — и повел его в комнату за гостиной, высокую, обшитую орехом и заставленную книгами от пола до потолка. Он обернулся к Адаму: — Нашел ранец? В твоей комнате?

— Да.

— Ты его открывал?

— Нет.

— Ну а я открыл, — сказал Аарон Блауштайн. — Прошу прощения, но он насквозь промок, и я беспокоился, чтобы там чего не испортилось, — он кивнул на массивный стол. — Вот, взгляни.

На столе были аккуратно разложены вещи из ранца. Аарон Блауштайн взял талес.

— Talith[11] высох, — сказал он. — Кажется, вода не причинила ему особого вреда. Ничего не пострадало, кроме siddur[12]. — Он полистал страницы молитвенника. — Но книгу мы вылечим, — сказал он. — Правда, придется потрудиться. Одна из служанок, умница девочка, сегодня уже занималась ею. И вечером продолжит.

И не успел Адам слово вымолвить, хозяин устремил на него темные, сверкающие глаза и спросил:

— Это тебе дядя подарил? Перед отъездом?

Адам кивнул.

— Он и меня таким набором снабдил, — сказал Аарон Блауштайн, — когда я уезжал в Америку. Сорок лет назад.

Он резко повернулся на каблуках и пошел в гостиную. Последовав за ним, Адам увидел, как дворецкий ставит большой, как щит, серебряный поднос на низкий столик с мраморной столешницей и позолоченными ножками.

Когда дворецкий подал все для кофе, Аарон Блауштайн сказал:

— Несколько лет они служили мне утешением. Они утешали бедного еврейского коробейника. Да, на протяжении пяти лет я таскал на спине короб, полный всяких фиглей-миглей — так мы, евреи-коробейники, прозвали всякую американскую домашнюю утварь. Я исходил пешком почти всю Джорджию и Каролину. Я...

Джорджия, подумал Адам, Каролина. Он попытался представить себе эти места. Увидеть тамошних жителей, белые лица, черные лица. Он почти не слышал слов Аарона Блауштайна, который теперь рассказывал, как он стал сначала "фургонным бароном", потом "принцем лавочников".

— Джорджия, Каролина! — вырвалось у него.

— Да, — старик внимательно посмотрел на него. — А-а, понимаю, тебе это кажется странным, верно? Но, знаешь, со мной недурно обращались. Когда я бродил по дорогам с коробом за спиной, меня, случалось, и к столу приглашали. Даже в самых почтенных домах. Наверное, это от одиночества. Им нужно было с кем-нибудь поговорить. Они не знали жизни. Не видели в ней логики. Вот в чем дело!

Он помолчал, пока в душе не улеглось волнение.

— Вот в чем дело, — повторил он. — Вот почему они так теперь запутались, бедняги. Они начали эту войну, потому что не знали жизни. Не понимали, что движет миром. Потому-то их и ждет поражение...

— Да, да! — воскликнул Адам. — Их ждет поражение, — он опустил взгляд и заметил, как от внезапного волнения задрожала его рука, державшая чашку с кофе. Он придержал чашку второй рукой, чтобы не звенела о блюдце.

— Да! — эхом откликнулся Аарон Блауштайн. — Их погонят до самого моря и столкнут! Их прикончат! Они заплатят, они...

Адам поднял глаза и увидел, как вдруг побелело, исказилось лицо старика, дрогнули ноздри, сверкнули темные глаза. И в ту же секунду старик вновь обрел душевное равновесие. Как будто крепкая рука на мгновение с силой сдавила губку, выжала из неё весь запас гнева и слез и отпустила, уже сухую и легкую, позволив принять прежнюю форму.

Адам услышал его сухое, прерывистое дыхание. Затем увидел улыбку, печальную улыбку, вспыхнувшую на миг и погасшую.

— Трудно помнить.

— Что помнить? — спросил Адам, ибо старик не спешил продолжать свою мысль.

— То, из чего состоит каждое мгновение нашей жизни, — сказал Аарон Блауштайн и неуверенно пожал плечами. — Есть вещи, которые каждый должен стараться запомнить. Знаешь, что труднее всего запомнить?

— Нет, — сказал Адам.

— Что ж, я скажу тебе, сынок. Труднее всего запомнить, что другие люди — тоже люди.

Он нагнулся поставить чашку.

— Но это, — сказал он, — единственный способ самому стать человеком. Вообще стать хоть чем-то.

Старик обвел взглядом комнату, огромное позолоченное зеркало над камином с защитным экраном, хрустальную люстру, маленькие газовые рожки которой излучали мерцающий свет, темно-красный ковер, мебель из древесины тропических пород, стол красного дерева, большого бронзового Персея, задумчиво держащего в руке голову Медузы Горгоны.

— Смотри, — проговорил он. — Я богат. Не настолько, конечно, как Огест Бельмонт[13]. И я не сефард[14]. И нет у меня жены-нееврейки — да, дочери великого коммодора Перри[15].

Он замолчал. На мгновение ушел глубоко в себя, потом сказал:

— Вообще никакой жены нет.

Снова помолчал, потом выпрямился и поглядел прямо на Адама.

— Но я богат, — сказал он. — Да, и прихожу иногда в эту комнату по ночам, когда давно уже спят все три ирландские служанки, и английский дворецкий, и чернокожий повар, и чернокожий поваренок, и кучер, и я остаюсь один, и хожу по этой комнате, и трогаю вещи...

Замолчав, он протянул руку и нерешительно коснулся статуэтки из севрского фарфора на каминной полке.

— Мне приходится дотрагиваться до предметов, чтобы убедиться в том, что они реальны. Что я реален. Закрываю глаза и думаю: Я ли это? Потом думаю: Нет, я бедный еврей, живу в Баварии. Мне приходится делать усилие, чтобы вспомнить, как это со мной произошло. Я богат, владею землей, домами, банками, железными дорогами, но, ты знаешь, я до сих пор держу магазинчик, где продаю предметы первой необходимости, консервы, одежду и всякие мелочи, — он помолчал. — Правда, теперь это оптовая торговля — и я иду туда каждый день и напяливаю замызганный черный шерстяной сюртук и слоняюсь среди приказчиков, как бедный старый еврей в своей лавчонке на Бакстер Стрит. Да, — сказал он, — каждый день я неизменно прихожу туда и надеваю свой замызганный сюртук.

Он замолчал, и Адам снова услышал его дыхание.

— Я больше не молюсь, — сказал старик. — Но когда я иду туда и надеваю старый сюртук, который проносил столько лет, это, в своем роде, и есть молитва.

Беглая улыбка коснулась его губ, он пожал плечами.

— Но объяснить этого я не могу.

Тут до них донеслись далекие раскаты. Адам вопросительно взглянул на хозяина. Аарон Блауштайн покачал головой.

— Гром, обычный гром. К дождю. Но канонада была — вчера. И нынче утром — на Второй авеню.

Адам резко поднялся с кресла.

— Я её слышал, — воскликнул он. — Вчера, вчера вечером. Я думал, идет бой с мятежниками...

— Нет, — сказал Аарон Блауштайн. — Это подошли войска. И нацелили пушку прямо в толпу, и начали стрелять. Они стреляли крупной и мелкой картечью с восьми шагов. Теперь, — добавил он, — каждому в городе известно, что картечь практически полностью очищает улицу на расстояние двух кварталов, считая от жерла. Войска сработали чисто.

— Войска? — переспросил Адам.

— Да, и свежее пополнение из Геттисберга. Там они убивали мятежников.

— А здесь?

— Здесь, — сказал Аарон Блауштайн, — они убивают тех, кто не хочет убивать мятежников, — и, поглядев на удивленное, встревоженное лицо Адама, добавил: — Прости меня. Разумеется, ирония здесь неуместна. Но когда перестаешь поклоняться Богу, единственное, на что ты можешь положиться это История. Наверное, я поклоняюсь Истории, раз уж человек так устроен, что непременно должен чему-то поклоняться. И наверное, я недостаточно мудр, если позволяю себе отпускать шутки по поводу Истории.

— Я хочу знать, — сказал Адам.

— Что знать?

— Хочу знать, почему они не хотят убивать мятежников.

— Я неточно сформулировал, — сказал Аарон Блауштайн. — Нужно было сказать — людей, которые не хотят, чтобы их убивали мятежники. Но те, кого сейчас убивают войска, обучались убивать мятежников, — он пристально посмотрел на Адама. — Прошу прощения. Я цепляюсь за эту тему, как будто болячку расчесываю. Все очень просто: вышел новый закон о воинской повинности, и народ взбунтовался, поскольку не желает идти в армию. Поэтому они разгромили призывные пункты, убили всех чернокожих, каких смогли найти, сожгли сиротский приют для цветных и прикончили бы самих сирот, если бы, по счастью, не переключились на солдат и полицейских, не начали грабить и жечь город. Но...

Он замолчал и вдруг рассеянно отвернулся.

— Что — но? — спросил Адам.

— Да то, что война будет проиграна, если не ввести всеобщую мобилизацию. Видишь ли... — он снова замолчал, прислушиваясь к раскатам грома. — Видишь ли, герои давно повышены в чине до лейтенантов, генералов, или кого там еще... Или, — добавил он, — мертвы.

Он достал сигару, обрезал кончик и чуть было не сунул в рот, но вовремя спохватился:

— Ох, — воскликнул он, вспыхнув от глубокого, даже чрезмерного раскаяния. — Ох, извини! Виноват, — и протянул гостю портсигар. — Угощайся.

— Нет, спасибо, — сказал Адам.

Аарон Блауштайн зажег сигару, зажмурился и с наслаждением затянулся.

— А когда герои мертвы, — заговорил он вновь, — то надо же каким-то образом пополнять ряды. Хотя бы и простыми смертными. Которые предпочитают сидеть по домам, делать деньги и спать со своими женами.

Он раскурил сигару, сделал шаг, другой, прикрыл веки и выпустил дым через нос.

— Да, — сказал он, открывая глаза и глядя сверху на Адама. — Только всеобщая мобилизация может нас спасти. Мобилизация и...

Он запнулся и шагнул к Адаму.

— На каком корабле ты прибыл? — спросил он.

— "Эльмира". Английский корабль. Но плыли мы из Бремерхафена.

— Много они привезли?

— Много... чего?

— Ну, ты знаешь, — нетерпеливо ответил Аарон Блауштайн. — Людей, которые будут умирать за свободу, — и на мгновение уголки его губ опустились, как будто от боли.

Fur die Freiheit, fur die Freiheit: слова зазвенели в голове Адама, вернулись боль и предательство — все, что он испытал в то раннее утро на палубе "Эльмиры", даже стыд. Взгляд его упал на левую ногу. Он обнаружил, что она, независимо от его воли, даже как бы независимо от его тела, уползает, как больное животное, чтобы спрятаться под чехол кресла.

Потом он ощутил, что Аарон Блауштайн тоже глядит на нее.

— Прости меня, — сказал старик. — Ведь ты сын своего отца. Кажется, я понимаю, почему ты приехал. И что произошло. Они... заметили...

Он замолчал. Адам кивнул, не в силах поднять на него глаза. Потом справился с собой.

— Да, — сказал он. — Это из-за отца. Я приехал воевать. Но они... — он помедлил, и вдруг резко выставил ногу, чтобы её было видно. — Они заметили мое уродство.

— Это был несчастный случай? — спросил Аарон Блауштайн с неожиданной настойчивостью. — Или ты такой с рождения?

— С рождения, — сказал Адам, стараясь не отводить взгляда от этих темных горящих глаз.

— С рождения, — сказал старик. — Всегда что-то дается с рождения. Судьба. Характер. Даже, — он помедлил, — даже жизнь.

Он выпрямился, расправил плечи, как будто, несмотря на свой возраст и хрупкое телосложение, принял привычную для военного стойку. И взглянул на ногу.

— Даже несмотря на это, — сказал он, — солдат из тебя получился бы более надежный, чем из большинства тех, кого они взяли. Отупевшие от пьянства ирландцы и толстобрюхие немцы. Да, те самые немцы, которых Наполеон раскидал, как пучки соломы. Что же, южане их точно так же раскидают. Знаешь, что у немцев хорошо получается? Грабить и драпать — так янки говорят!

Он пожал плечами и продолжал:

— Но только на них и можно рассчитывать, раз уж так случилось, что не всякий янки желает попасть в герои. Убивая — пусть даже и немцев мятежники истощают свои силы. На это уходит время, солдаты и порох. А немцы все прибывают и прибывают.

Снова громыхнуло, и в стекло забарабанил дождь. Штора вздулась бугром и шарахнулась в комнату от порыва ветра. Аарон Блауштайн подошел к окну. Отдернул штору.

— Сюда угодили булыжником, — пояснил он. — Мы загородили дыру фанерой, но её сдуло.

Он нагнулся, прилаживая фанерку на место.

— Булыжником? — переспросил Адам.

— Да, когда штурмовали дом.

— Кто?

— Чернь, — он ещё дальше отодвинул штору. За шторой, у стены, стояли винтовки. — Некоторые мои служащие, — сказал он, — защищали нас. Даже не пришлось просить, они принесли с собой оружие. Среди них были ирландцы. Человек, которого они застрелили на крыльце дома, думаю, тоже был ирландцем. Смех, да и только.

Он помолчал и добавил:

— Хватило одного выстрела. Толпа отправилась на поиски более легкой добычи.

Он отпустил штору, убедился, что его заплатка держится, и вернулся к Адаму.

— А знаешь, — сказал он, — это как-то бодрит — когда на твой дом нападают только потому, что ты богат. А не потому, что ты богатый еврей. Даже ради одного этого стоило преодолевать такие трудности, чтобы попасть в Америку.

Вдруг он показался Адаму страшно усталым, лицо ещё больше побледнело. Он сел.

— Я не был таким злым, — он поглядел на свою сигару, теперь погасшую, но не стал разжигать её. — Большинство этих негодяев тоже эмигрировали в Америку. Но не разбогатели. Знаешь, всегда найдется причина. Вот что такое История — это причина всего. Потому-то она и смогла заменить Бога. Ведь Бог — тоже причина. Просто, — он сухо и коротко засмеялся. — Просто Богу надоело вечно брать вину на себя. Вот и решил он на время переложить вину на плечи Истории.

Он рассмеялся под мерцающей люстрой.

Потом перестал смеяться.

— Ничего смешного, — брюзгливо пожаловался он, — не вижу ничего смешного в моих словах.

Затем продолжал бесцветным голосом:

— Эти несчастные, бунтовщики, которые так поступали с чернокожими, они являются частью причины, частью Истории. О, да!

Адам почувствовал дурноту, как будто обед был несвежим. В горле появился металлический привкус. Аарон Блауштайн смотрел ему в лицо.

— Да, тебя потрясло то, что ты увидел. Ты сошел с корабля и ступил на землю Америки, и увидел... то, что увидел. Но послушай, одно всегда является частью другого. Ты знал об этом?

Адам помотал головой.

— Такое знание тяжко дается, сынок, — говорил старик с бесконечным состраданием. — Но ты научишься. Только выучившись этому, можно жить. Только так. Все, что рождено Историей — и даже эта мука — рождено исключительно потому, что одно — это всегда часть другого. Да, сынок, — он помолчал. — Даже добро. Да, сынок, я убедительно прошу тебя не отчаиваться. Попытайся — мы должны пытаться — понять причину. Те, кто делал это с чернокожими, у них была своя причина. У людей всегда имеется причина. Вот в чем беда-то. Ты знал об этом?

Адам неотрывно смотрел на Аарона Блауштайна и не знал ровным счетом ничего. Он видел, как вдалеке шевелятся губы старика, из далекого далека звучал его голос.

— ...ехали за свободой и надеждой, — говорил голос, — а теперь их предают, хватают и посылают умирать за чернокожих. Поэтому они убивают черных и...

Адам смотрел, как движутся губы. Если он будет смотреть, как движутся губы, он не услышит слов. Но он услышал.

— ... за свободой и надеждой, но не разбогатели. Вот почему они кричали: "Долой богачей!" Потому что у богачей есть триста долларов, а если у тебя есть триста долларов, ты можешь откупиться от призыва и остаться дома, и богатеть дальше.

Аарон Блауштайн засмеялся. Потом смех умолк.

— Да, — сказал он. — Все теперь богатеют. А ты не знал? — он помолчал. — Все, кого не убили.

Он резко поднялся с кресла. Адам увидел, как тонкие белые пальцы мнут, ломают погасшую сигару.

— Но некоторые верят, — сказал он невнятно. — Некоторые верят. Такие как ты. С твоей увечной ногой.

Он замолчал. Адам слышал, как он дышит.

— Да, — сказал Аарон Блауштайн, когда дыхание выровнялось. — Но земля вертится. Люди богатеют. Я становлюсь богаче.

Он помолчал.

— Ты слышал о Ченслорсвилле[16]?

Адам покачал головой.

— Эти проклятые — Богом проклятые, толстопузые немчишки — сломались. Темнело, и южане — распроклятые мятежники — выскочили из леса. Они начали контрнаступление, и немцы сломались.

Он швырнул распотрошенную, изломанную сигару на красный ковер и поглядел на нее.

— Мой сын был убит, — глухо сказал он. И сел.

Отдышался и заговорил:

— Мой сын попал в корпус Говарда. Немцы сломались и пропустили противника с фланга, — он помолчал, потом снова заговорил, ещё тише. Прошло два месяца. Моя жена не пережила смерти Стефана. И я не думал, что переживу.

Он глядел на истерзанную сигару на красном ковре.

— Ты знаешь, — он поднял на Адама темные, умоляющие глаза. — Я не могу умереть.

Он встал с кресла. Он дрожал, как в ознобе.

— Да плевать мне теперь на них! — сказал он. — Они убивают на улицах. Они вешают негров. Они богатеют. Они богохульствуют, совокупляются, прелюбодействуют. Да пусть хоть передохнут все эти южане с северянами. Тьфу! Плевать на них... — он поднял правую руку, тонкую, костлявую, белую, дрожащую под сверкающей громадной люстрой из горного хрусталя, в которой мерцало множество маленьких газовых рожков.

— Наплевать! — выкрикнул он. — Пусть хоть язва египетская, хоть жесточайший геморрой! Будь проклята эта земля! Где мой сын?

Он стоял, содрогаясь под блеском хрусталя. Рука его медленно опустилась.

— Нет... нет, — сказал он. — Прости. Не знаю, что со мной, — он аккуратно достал портсигар, закурил другую сигару. Затянулся, глубоко вдохнул дым. Внимательно оглядел сигару.

— Это очень дорогие сигары, — сказал он.

— Да, — сказал Адам. Нужно было что-нибудь сказать, поскольку Аарон Блауштайн смотрел прямо на него.

— Знаешь, что такое История? — спросил Аарон Блауштайн.

— Нет, — ответил Адам.

— Это мука смертная, через которую должны пройти люди. Чтобы свершилось то, что свершилось бы и без этого.

Он расхохотался под сверкающей люстрой.

— Не знаю, что со мной такое, — раздраженно сказал он. Шагнул к Адаму и спросил, глядя на него сверху: — Знаешь, чей на тебе сюртук?

Адам понял. Понял мгновенно, и ужас сковал его, как лед.

— Смотрю, как ты сидишь в этом сюртуке, — сказал старик и запнулся. Потом продолжал: — Я не суеверен. И в Бога не верую. Но я верю, что это Бог послал мне тебя.

Он глядел на Адама сверху вниз испытующим взглядом.

— И знаешь для чего?

— Нет, — с трудом выговорил Адам.

— Чтобы ты стал моим сыном, — сказал Аарон Блауштайн.

В эту минуту вместо худого старика с белым, как мел, лицом и темными горящими глазами Адам увидел своего отца. Но не сломленного, умирающего на кушетке в сумеречной комнате в Баварии, а волшебным образом восставшего над болью и душевной смутой, чтобы приветствовать сына в час его торжества. Глаза Адама наполнились слезами, поплыла в их блеске, затуманилась фигура в черном.

— Даже это, — указывая на ботинок Адама, говорил Аарон Блауштайн, поглощенный своей мечтой.

Адам посмотрел на ботинок.

— Даже это — знак, — говорил старик.

Адам глядел на ботинок. Это мой ботинок, подумал он. Я его создал.

— Знак того, что ты послан Господом, — говорил голос из далекого далека.

Адам почувствовал на себе тысячу тонких, как паутина, нитей, они затягивались, душили его. Казалось, он больше не сможет вздохнуть.

— Это знак, — говорил далекий голос, — что тебя у меня не отнимут. Они не возьмут тебя для своей войны. Ты останешься со мной. В моем доме. О, сын мой! — вскричал он и с этими словами рухнул на колени перед Адамом, уронив сигару, и потянулся к ботинку, как будто хотел прикоснуться к чему-то страшно хрупкому и драгоценному.

Адам сидел погруженный в бездумье, не отрывая взгляда от сигары на полу. Он видел, как красный ковер вокруг горящего кончика сигары стал коричневым, потом почернел. Видел, как поднимается дым от ковра, смешиваясь с голубоватым дымком сигары. Он следил за красным мерцанием чернеющих нитей ткани, по мере того как огонь пожирал их и отделял одну от другой.

И вдруг у него в голове прозвучал голос Старого Якоба из Баварии: ... носить его и даже умереть в нем. Вот что говорил голос внутри его головы, во тьме. С пулей в теле, говорил голос. Но ботинок все равно останется моим, говорил голос.

Адам резко встал с кресла. Он отдернул левую ногу, отшатнувшись от старика, стоящего на коленях, и впечатал ботинок в сигару, в дымящееся пятно на ковре.

— Чего вы от меня хотите? — спросил он старика.

Старик, так и не поднявшийся с колен, посмотрел на него снизу вверх.

— Я хочу надеяться, что не умру от горя, — сказал он и склонил голову, как будто стыдясь своего признания.

— Мне тоже от вас кое-что нужно, — сказал Адам, удивляясь, насколько отчужденно и сурово прозвучал его голос. — Кое-что поважнее.

— Что же?

— Вы богаты, — проговорил Адам, окинув взглядом мрамор, полированное дерево, позолоту и сверкающее стекло. — У вас есть власть. Есть влияние. Вы можете это сделать.

— Что сделать, сын мой?

— Не называйте меня своим сыном. Вы слышали, о чем я прошу вас? — он подождал, и видя, что Аарон Блауштайн не отвечает, сказал: — Я хочу попасть в армию. И вы должны это устроить.

Аарон Блауштайн поднялся, ослабевший, и стоял перед ним.

— Я могу маршировать! — сказал Адам. — Глядите! — он сделал три уверенных шага по комнате, ловко развернулся и обнаружил, что Аарон Блауштайн грустно качает головой.

— Нет, — сказал старик. — Это не в моей власти, — и указал на ботинок.

— Ну и ладно, — резко сказал Адам, отступая. — Пойду пешком. До Виргинии. Я должен быть там. Когда мой отец шел на баррикады, никто не разглядывал его ботинки. Ему дали мушкет. В Растатте ему дали мушкет в руки.

Он подошел и встал, сердитый, перед стариком.

— Думаете, я приехал сюда, чтобы разбогатеть? — спросил он.

— Нет, ты приехал не для того, чтобы разбогатеть, — сказал Аарон Блауштайн.

— Тогда для чего?

Старик погрузился в раздумье.

— Если ты должен ехать, — медленно проговорил он, — я мог бы устроить это. Но никто не даст тебе в руки мушкет. Да... — он помолчал. — Да, я мог бы это устроить, дело в том...

— Я не могу ехать на ваши деньги, — прервал его Адам. — Разве вы не понимаете?

Аарон Блауштайн смотрел на него долго и внимательно.

— Сынок, — сказал он и запнулся.

— Позволь называть тебя сыном, — сказал он, помолчав. — Позволь ощутить это слово на языке, даже если твое сердце остается глухо к нему.

— Это не потому, что сердце мое к нему глухо, это потому...

Аарон Блауштайн поднял руку с неожиданной властностью.

— Ты поедешь, — сказал он. — Я придумал, как тебе...

— Только не на ваши деньги, — прервал его Адам.

— Нет, — сказал старик. — На свои, которые ты заработаешь. Но не у меня. Деньги небольшие, но на жизнь хватит. И чтобы добраться до Виргинии хватит.

Подавшись вперед, Адам положил ладонь на его исхудалую руку. И ощутил, что плоти почти не осталось на кости.

— Вы должны понять, — взмолился он. — Прошу вас, поймите, почему мне необходимо поехать.

— Кажется, я понимаю, — сказал Аарон Блауштайн. — Понимаю.

Он помолчал.

— Но знаешь ли ты — ты сам — знаешь ли наверняка, почему тебе это так необходимо? — он покачал головой. — Нет, — сказал он. — Ведь как раз для этого тебе и нужно ехать — чтобы понять, для чего тебе это. Ибо... вспышка волнения на миг осветила его лицо, — да будет тебе известно, что единственный способ узнать, зачем ты совершаешь какой-то поступок — это совершить его. Только так, наверное, человек и может познать то, что ему знать необходимо.

Он безучастно отвернулся. Сделал шаг, другой. Вдруг колени его подломились, и он без сил рухнул в кресло. Он тяжело дышал.

— Я старый человек, — наконец выговорил он. — И не знаю того, что мне необходимо знать.

Голова его безвольно откинулась на мягкую спинку кресла, глаза закрылись.

— Знаю только, что Стефан, мой сын, умер.

И добавил:

— Я должен был знать, что если ты останешься, ты не заменишь мне сына. Это будет возможно только если ты уедешь. Потому что Стефан уехал.

Глава 6

Адам спрыгнул с большого фургона, и фургон медленно покатил дальше.

Известняковая пыль дороги белым налетом покрыла траву, фенхель и щавель. Над припорошенной мелом зеленью пламенели ярко оранжевые цветки тубероз. Бабочка — тигриного, черного с золотом окраса — свешивала с цветка раздвоенный, как у ласточки, хвост. Утопая ботинками в белой пыли, Адам смотрел, как мерно вспыхивают под солнцем её крылья, открываясь и захлопываясь. Послеполуденное солнце слепило. Воздух стоял не шелохнувшись. Он был почти убежден, что в этом недвижном воздухе можно ощутить щекой даже невесомое, нежное, бархатистое дуновение от медленных, томных взмахов этих крыльев.

Он услышал приглушенный пылью хруст гравия под железными ободами колес второго фургона. Первый — большой — фургон величаво двигался вверх по склону в пятидесяти ярдах от него, белый парусиновый верх сверкал на солнце. Второй фургон поравнялся с Адамом и остановился. Адам поставил на подножку здоровую ногу.

— Сказал тебе сойти, а? — спросил негр-возница.

— Да, — ответил Адам и вскочил на подножку.

— Раскомандывался, понимаешь, — сказал возница.

Адам не ответил, усаживаясь рядом с ним на дощатое сиденье.

Возница подобрал поводья, фургон тронулся.

— Чего он тебя согнал-то? — спросил возница.

— Сказал, что хочет подумать.

— Думает он, — сказал возница. — Ни о чем он не думает, кроме одного.

Адам промолчал. Он смотрел, как ползет впереди большой фургон, ленивой пеной взбивая белую пыль до середины колес.

— Деньги, — сказал возница. — Больше старикану ничего не надо.

Колеса мягко и ровно хрустели по гравию.

— Деньги, — повторил возница. — И ещё командывать. Делай то. Делай сё.

— Я не обиделся, что он попросил сойти, — сказал Адам. — Он имеет право побыть один. Некоторые могут думать только в одиночестве. — Потом добавил: — Это его фургон.

— Делай то, делай сё, — скривился возница. — Ага. А знаешь, откуда он родом?

— Да, — сказал Адам. — Из Каролины.

— Ага, вот именно, из Каа-рли-ины, — презрительно протянул возница. Да он самый что ни на есть настоящий бакра.

— Бакра? Кто это?

— А это такие белые парниши, которые только и умеют что пинать негров и лизать задницы богатеев, — сказал возница. — Дрянной старикан.

Адам внимательно смотрел на фургон впереди.

— Бакра, — говорил рядом возница. — Других слов не знают, кроме ты черный сукин сын и дасэр начальник.

— Он вас когда-нибудь так называл? — спросил Адам.

— Ну, начальником он меня ни разу не называл, — ухмыльнулся возница.

— Я про другое.

— Вслух нет, но от него этим за милю несет, — сказал негр и погрузился в мрачное молчание.

Адам раздумывал над его словами и смотрел на фургон впереди, внезапно ощутив в сердце печаль и растерянность.

— Вы знаете его историю. Как он сюда попал. Чем занимался. Вы слышали, что рассказывал мистер Блауштайн.

— Ага, мистер Блям-стин, — сказал возница. — Да что он, к черту, знает, твой мистер Блям-стин? Еврей-богатей, сидит себе в Нью-Йоуке. Вот я — я там был. Я родился на Юге.

— Мистер Блауштайн жил там. Несколько лет.

— Угу, богател, — сказал возница.

— Он был очень бедным, — сказал Адам. — Бедным коробейником. — Он подумал об Аароне Блауштайне. Попытался представить себе молодого человека с худым, бледным лицом и темными глазами, бредущего по бесконечной раскаленной дороге с котомкой на спине. Короб, так он называл котомку.

— Он носил на спине котомку, — добавил он.

— Угу, а потом сукин сын разбогател, — с горечью процедил возница, и Адам увидел, что поводья ослабли, и негр поворачивается к нему. Но повернулся не полностью, а, скосив глаза, продолжал смотреть на дорогу.

— Ты хоть раз слыхал, чтобы негр разбогател? — спросил возница.

Адам ощутил дыхание этого человека, так он был близко.

— Я не богат, — сказал Адам, и тут его на миг охватило чувство восторга и непорочности. И в этот миг он увидел роскошную комнату Аарона Блауштайна и себя, выходящего из этой комнаты. Неожиданно, необъяснимо он понял, что спасен.

— Ну так разбогатеешь, — сказал возница. — Держу пари.

— Не думаю, — холодно сказал Адам.

— Угу, — говорил возница, — самое большое богатство, какое только светит негру, это свобода.

Глядя прямо перед собой, Адам краем глаза видел, что поводья совсем выпали из рук возницы и лежат на крупах лошадей.

— Гляди-ка, — сказал возница.

Адам обернулся.

Негр оттянул воротник ситцевой рубахи и оголил плечо и часть спины. Глянь-ка сюда вот, — сказал он.

Адам увидел старые рубцы — наискось и крест-накрест, серые на темной коже. По спине у него забегали льдистые мурашки ужаса.

— Вот что я имел и от чего бежал, — сказал негр и одернул рубаху резким, завершающим рывком, как будто выполнил свою часть договора. И подобрал поводья. — Угу, бежал, в Нью-Йоук.

Он хихикнул. Или издал звук, напоминающий смешок.

— Угу, в Нью-Йоук, — сказал он, похмыкивая. — Сам видел, что там народ вытворяет. Не знаю, что и сказать о них. Ты, значит, просто идешь себе по улице, и вдруг бац — и ты мертв. А ведь этих людей ты и в глаза не видывал до этого. Не-а, ни в каком Нью-Йоуке я не останусь.

Адам перевел взгляд с дороги на деревья, на зеленые луга, зеленые волны холмов. На какой-то миг, меньше секунды, ему почудилось, что он соскочил с фургона, перебежал через луг и бросился лицом в траву в самой гуще зеленых зарослей. Потом безумное видение побега исчезло, как будто его и не было. Но головы он так и не повернул.

— Не-а, не нужны мне никакие Нью-Йоуки, — сказал возница. И снова хихикнул. — Негра там вообще за создание Божье не считают.

Адам так и не отвел глаза, но зеленых лугов уже не видел.

— В ту ночь, — сказал он, — в ту ночь, в подвале... — голос его сорвался.

— Да-а?

— Когда вы вытащили меня из воды, вы знали... — он снова умолк.

— Что я знал? — спросил возница.

— Знали, что я... белый? — с трудом выговорил Адам.

Негр, казалось, задумался. Потом сказал:

— Ну-у, наверно. Когда дверь открывали, свет упал тебе на лицо, — он помолчал, припоминая. — Может, я подумал — не белый, но светлокожий. Всего на секунду тебя осветило.

Потом он издал этот звук, напоминающий смешок.

— Угу, белый, — сказал он. — Но я не знал, что ты белый еврей.

— Да, — подтвердил Адам. — Я еврей.

И снова увидел луга, и холмы, и тенистые рощи. Красивая страна, подумал он.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал он. — Спасли. Я ведь не умею плавать. Я испугался, когда вода поднялась так высоко. Я бы попытался выйти. И меня могли убить.

— Могли, запросто, — произнес голос возницы.

Адам обернулся к нему. И словно увидел его впервые. Увидел сильные черные плечи под ситцевой в красную клетку рубахой, длинные руки, спокойно лежащие на коленях, крепкие кисти в мозолях и шрамах, держащие поводья. Он взглянул на лицо. Кожа была темно-коричневая и гладкая, как на новых ботинках, смазанных жиром. Подбородок крутой, но губы полные и мягкие, с торчащей в углу рта изжеванной соломинкой. Веки нависшие, как будто припухшие, глаза воспаленные. Адам знал, что взгляд этих глаз может быть острым, пронзительным, цепким. Но сейчас, глядя на обмякшее сонное лицо, он с трудом в это верил.

Он не знал, чему верить. Вдруг он ощутил, что не знает никого, никого в целом мире. Он заплутал, потерялся в царстве грез.

Глядя в лицо негра, он вспомнил лицо мертвого человека, качавшегося на фонарном столбе. Вспомнил стыд за то, что, стоило ему узнать в повешенном негра, и боль инстинктивного сочувствия сразу притупилась. Внезапно, глядя теперь на сидящего рядом человека, он ощутил сладкое, как вода на пересохшем от жажды языке, утерянное сочувствие к безымянному, поруганному черному телу, свисающему с фонарного столба.

В порыве чувств он тронул возницу за плечо.

— Я хочу, чтобы вы знали: я вам безмерно благодарен, — сказал он. И добавил: — Мне хотелось бы что-то для вас сделать. Когда-нибудь, когда представится случай.

— Угу, — сказал возница, и больше Адам ничего не говорил.

Фургон катил сквозь жару. Адам незаметно поглядывал на сидящего рядом негра.

Он спас мне жизнь, думал Адам.

А что такое его жизнь? Он понял, что не знает, что такое его жизнь. Вот зачем он едет: найти ответ. Где-то в конце этой петляющей белой дороги. В конце путаных, пыльных дорог. Где-то далеко-далеко на юге. Да, подумал он, да, и вспомнил слова Аарона Блауштайна: "Единственный способ понять, зачем ты совершаешь какой-то поступок — это совершить его".

Потом Адам подумал: Нет. Этого не может быть. Вера не рождается из поступков человека. Наоборот, вера диктует поступки. Он вслушивался в приглушенный хруст гравия под обитыми железом колесами и думал: Я двигаюсь по этой дороге потому что я верю. Он уже готов был сказать себе, во что он верит, но разум его вдруг обессилел, как уставшая рука. Он не мог удержать мысль, несмотря на то, что она была совсем близко.

Он сидел, глядя вниз, на белую дорогу, и ритм колес, и усыпляющие волны холмов, и пульсирующее от зноя небо укачивали его, погружали в странное бездумье. Он подумал о негре. Знаю ли я его?

Потом: Знает ли он меня?

В первый день пути, как и сегодня, Джедин Хоксворт сказал:

— Слезай, не могу думать, когда ты рядом сидишь. Пойди немного прокатись с ниггером.

Адам повиновался, и — как и сегодня — влез на сиденье к негру. Теперь он мысленно вернулся к тому первому дню, к моменту, когда он повернулся к вознице и сказал:

— Я хотел бы знать имя человека, который... который для меня такое сделал. В ту ночь. В подвале. Мистер Блауштайн называл вас мистером Толбатом, но полного имени я не знаю.

— Моис, — сказал возница. — Моис Толбат.

— Моисей? — переспросил Адам.

— Не-а, — сказал возница. — Это не еврейское имя.

— Но Моисей... — Адам помедлил. — Это должно быть то самое имя — я имею в виду из Библии.

— Может, и из Библии, — согласился возница. — Но не еврейское.

Немного погодя Адам сказал:

— Я хочу, чтобы мы стали друзьями. Нам предстоит долгая дорога. Как мне вас называть? Хотите, чтобы я называл вас Моисом?

— Не-а, — сказал возница.

Тогда Адам сказал:

— Хорошо, значит, мистер Толбат.

Возница хмыкнул.

— Ну уж нет, только не это. Так звал меня старик Блям-стин, — и опять хмыкнул, или издал звук, похожий на смешок. И стал передразнивать Аарона Блауштайна, поджимая губы: — Мис-тер Тол-бат, мис-тер Тол-бат. — Потом сказал: — Старик Блям-стин... у него прям-таки с языка не сходят все эти мистеры. Как будто его кто-то заставляет притворяться и пускать пыль в глаза. А сам только и ждал, как бы поскорее от этого избавиться. От всей этой мистеровщины. И от меня. Вот и продал меня этому бакре, — негр кивнул на белый парусиновый верх первого фургона.

Глядя на большой фургон впереди, Адам сказал:

— Он вас не покупал. Он платит нам за работу. — И добавил: — Он платит нам поровну.

— Это он так говорит, — сказал возница. — Вот погоди, увидишь.

— Такой был уговор, — сказал Адам. — И если он не заплатит поровну... если он...

— Что тогда? — спросил возница. — Что ты тогда сделаешь, а, Здоровяк? — с лукавой улыбкой он склонил голову и мягко сказал: — Из своих денежек мне отдашь, а? Чтобы у нас было поровну?

— Хотелось бы надеяться, что именно так я и поступлю, — сказал Адам.

Моис усмехнулся и принялся тихонько насвистывать веселый, беспечный мотивчик.

Адам поглядел через простор зеленого луга в сторону леса, где царил покой тенистой прохлады. Потом сказал, обернувшись:

— Так как вы хотите чтобы я вас называл?

— Зови меня просто Толбат, — сказал возница. — Выговорить-то сможешь, а?

— Да, Толбат. А вы знаете, как меня зовут?

— Тоже, небось, что-нибудь вроде Блям-стина.

— Да, Розенцвейг, — сказал Адам. — Но у меня есть ещё одно имя.

— Угу, — сказал возница. — Только я забыл его. Слышал, да забыл.

— Адам, — сказал Адам.

— Угу.

— Знаете, что означает имя Адам?

— Не-а.

— Просто человек, — сказал Адам. — Это на иврите — языке евреев.

— Угу.

— Но это не обычное для еврея имя. Отец назвал меня Адамом, потому что любил людей и хотел, чтобы люди научились быть людьми. Он за это сражался и страдал. Он дал мне это имя, чтобы, осознавая свое братство с людьми, я попытался быть человеком, — он помолчал. — Понимаете, что я хочу сказать? тихо спросил он.

Негр не ответил.

Адам ждал.

— Будете называть меня Адамом? — спросил он потом. Подождал и добавил: — Чтобы помочь мне стать достойным моего имени.

Возница покосился на него, оглядел сверху донизу. Его настороженный, оценивающий взгляд вдруг стал озорным.

— Не-а, — сказал он. — Не-а. Пожалуй, я буду тебя звать Кривулей.

— Кривуля?

— Ну да, — возница помолчал, потом усмехнулся. — Да, — сказал он. — За твою кривую ногу.

Так и называл его с тех пор Моис Толбат — Кривуля.

Теперь, спустя десять дней, в жаркий пенсильванский полдень, Адам, размышляя о странности дороги, белеющей впереди, о завораживающей странности зеленых лугов и холмов, о странности человека, сидящего рядом с ним, вдруг задумался о другой странности, самой непостижимой из всех: что он больше не Адам Розенцвейг. Он Кривуля. Кривуля для Моиса Толбата. Кривуля для Джедина Хоксворта. И, без сомнения, Кривуля для всех, с кем он столкнется в этой стране.

Он окинул взглядом лежащую перед ним землю. Она плавно вздымалась и опускалась неспешными волнами, как лениво потягивающееся в истоме тело, и белая дорога вилась по ней, послушно следуя подъемам и спадам. Белый парусиновый верх фургона Джедина Хоксворта только что скрылся за ближним холмом, и теперь с той стороны, снизу, всходил высокий, прожаренный солнцем горб телеги с сеном. Телегу ещё не было видно за пригорком, только пышная золотисто-зеленая громада бесконечно медленно, тяжеловесно вползала в поле зрения Адама. Словно сам холм, выгоревший на солнце холм, сошел с места и двинулся ему навстречу, повинуясь величавой, зрелой магии этой земли.

Затем, не подвластные вечности этой дороги, белые буйволы взошли на вершину, вынырнула телега. Шли буйволы, белые на белой дороге, белая пыль сонно клубилась вокруг колен, пыль, потревоженная их странным, как будто мучительным и неумелым шагом, крупные складки лишней плоти и шкуры под шеями болтались из стороны в сторону. Вблизи глаза их казались почти закрытыми. Повозки поравнялись, потом разошлись.

Когда они сами поднялись на взгорок, Адам увидел луг, отлого бегущий вниз. Около дороги стояли коровы и смотрели без любопытства. За лугом вздымался зеленый холм, роща под ним плыла в пурпурной тени. Солнце клонилось к закату, и свет по долине скользил золотым потоком.

Адам взглянул направо. Здесь лес подступал к дороге вплотную. Из леса выскакивал ручей и бежал рядом с дорогой, лепеча и сверкая под тенью листвы. Листья деревьев по правую руку были слегка припудрены белой пылью. В горячем, недвижном воздухе листья были как веки, готовые сомкнуться. А белая пыль на них — сонный порошок, которого насыпали не жалея. Но ночь ночь никогда не наступит. Время замерло, и жизни вечно теперь дрейфовать в объятьях глубинного сна, сна наяву.

В эту минуту Адам подумал: Мне почти тридцать лет, а я ещё не спал с женщиной.

И с этой мыслью его охватило болезненное желание. Сияние солнца, ослепительный блеск белизны, вероломное бесстыдство зеленой земли и пурпурной тени вскружили ему голову.

Он закрыл глаза и подумал, что если бы он остался в доме Аарона Блауштайна, он бы разбогател, а когда ты богат, тебе все дозволено, ты можешь лежать в мягкой постели в роскошной комнате, пока полуденный летний свет сочится сквозь щели в шторе, и золотые пылинки танцуют в луче, а ты протягиваешь руку и кладешь её на белую вздымающуюся грудь, и больше ничто, ничто не имеет значения.

Нет, имеет, все же смог он сказать себе, когда утихла боль утраты. Он съежился на сиденье пристыженный, как будто сидящий рядом негр видел все его потаенные мысли. И подумал: Я такой, какой есть. Я должен сделать то, что мне надлежит сделать. Господи, помоги.

Глава 7

Джедин Хоксворт был молчуном. Если с ним заговаривали, он медленно наводил на собеседника налитые кровью глаза, как будто взгляд его совершенно случайно забрел в эту сторону, и останавливался на лице говорящего с отрешенностью неузнавания. Произнесенные слова угасали и таяли в воздухе. Само существование собеседника ставилось под сомнение.

Он был высокий, худой, с рыжеватыми волосами, сильно поредевшими, так что проявились ржавые веснушки на крупном черепе, черепе непомерно большом для узких плеч и острого носа. Голубые глаза часто мигали. У него были длинные, блеклые усы, между ними торчал подбородок, который, как и нос, совсем не подходил этому огромному круглому черепу. Адамово яблоко выступало так сильно, что когда он сидел, сгорбившись — поза, характерная для сидения на повозке или пне — шея казалась мучительно заломленной назад невидимым жгутом. Кисти рук неестественно огромные, волосатые, красные, в печеночных веснушках и венозных узлах, из-за их размера запястья казались даже тоньше и слабее, чем были на самом деле. Странно, что ногти на этих грубых руках были всегда аккуратно подрезаны.

Джедин Хоксворт носил простые темные штаны, заправленные в ботинки из воловьей кожи, ботинки громадные, старые, чиненые-перечиненые, послушно повторявшие форму мозолей, шишек на суставах, наростов на пятках и по-мужицки скошенных пальцев. Другими словами, нижняя часть Джедина Хоксворта была приспособлена к монотонной череде дней, наполненных тяжелой и безотрадной работой. Он представлял из себя эдакого кентавра, кентавра, чья звериная половина была сломлена и искалечена грубым трудом, верхняя же заявляла о некоем достоинстве и человеческих устремлениях, даже надежде.

Потому что верхняя половина была одета в видавший виды черный фрак, выцветший и порыжевший, но сама ткань сохранилась в приличном состоянии. В любую погоду он носил под ним жилет с пересекающей его поперек золотой цепочкой — с часами, которые извлекались лишь изредка, когда же извлекались, то стыдливо прятались в большой ладони, ибо были не золотыми, а серебряными, к тому же потускнели от старости. Он носил платок из голубого шелка, завязанный аккуратнейшим образом и заправленный под жилетку.

Платок этот был самой новой вещью на Джедине Хоксворте, и при взгляде на него можно было представить, как всего несколько недель назад обладатель сего стоял перед витриной галантерейщика, устремив взгляд на голубой шелковый платок за стеклом, испытывая мистическое, отчаянное, непреодолимое желание ощутить этот лоскут на своей шее, гадая, какую цену могут за него запросить, пытаясь заглушить укоры благоразумной бережливости и набраться храбрости, чтобы войти в двери. Что ж, теперь Джедин Хоксворт — владелец платка, голубизна которого несколько утратила яркость от пота. Сверху Джедина украшал высокий котелок, почти не снимаемый, плывущий по зеленым холмам Пенсильвании, как дымовая труба парохода, парохода с погасшею топкой, отдавшегося на волю волн.

Даже после того, как они разбивали лагерь и съедали ужин, Джедин Хоксворт редко снимал котелок и платок. Он сидел, прислонясь спиной к камню, или бревну, или пню, рядом с бутылкой, к которой прикладывался весьма экономно, и в задумчивости глядел в надвигающуюся тьму, или на лезвие ножа, которое полировал о подошву левого ботинка. Поскольку нож тоже был его неотъемлемой частью, большой складной нож с перламутровой ручкой, с длинным, свирепо искривленным лезвием. Этим ножом он резал мясо, крошил табак и педантично ухаживал за ногтями, но в основном нож служил ему партнером для вечерних размышлений. Он сидел и глядел на лезвие, с восхитительной неутомимостью водил им по коже, добиваясь такой остроты, что оно без труда срезало тщательно отобранный волосок на тыльной стороне ладони.

Адам Розенцвейг, сидя рядом с ним в большом фургоне под томительным блеском утреннего солнца, украдкой бросал взгляд на сутулые плечи, болезненно выпирающее адамово яблоко, острый подбородок, торчащий между пожелтевшими от табака усами. Или устраивался около Моиса Толбата поближе к костру, потому что вечерами теперь становилось прохладно, и когда разговор с Моисом угасал, незаметно подглядывал, как движется холодная сталь, посверкивают на ней слабые блики огня, и гадал, какая назойливая мысль питает это замкнутое молчание и ритмичные движения клинка.

Тем более пугающим показался Адаму вопрос, столь неожиданный в устах этого вечно молчащего человека. Был день, как две капли воды похожий на многие дни пути. Он сидел рядом с Джедом Хоксвортом на козлах большого фургона. И вдруг заметил, что сосед его больше не глядит вперед, на лошадей, на белую дорогу, но опустил взгляд на его, Адама, ногу. Он собрал все свое мужество и посмотрел в лицо Джеду Хоксворту.

Тот взглянул на него, как всегда не узнавая и отрицая существование собеседника; затем злобно, по-змеиному ловко развернувшись и дернув головой, плюнул точно между крупами задней пары лошадей, с тем расчетом, чтобы попасть табачной жвачкой на дышло. Потом кивнул на ботинок.

— Как получилось? — спросил он.

— Я с этим родился, — сказал Адам.

— Хм, — произнес Джед Хоксворт и отвернулся к дороге.

Вскоре, не для Адама, даже не для себя самого, просто выпуская слова в горячий воздух, он сказал:

— Кривуля... Кривоножка. Н-да.

Он задумался. Потом кивком указал на ногу Адама, не отрывая взгляда от дороги, как будто ни ботинок, ни его обладатель более не заслуживали серьезного внимания, и сказал:

— Н-ну, и с этой вот хреновиной чего ради ты сюда ехал? Или правду сказал этот старый чертяка, еврей Блауштайн?

— А что он вам сказал? — спросил Адам.

— Что ты негров любишь. Приехал их освобождать. Воевать собирался. Потом, помолчав: — Так это правда?

Адам ответил не сразу:

— Я надеялся, что смогу воевать.

— Н-да, — сказал Джед Хоксворт. — С этой вот присобаченной к тебе хреновиной?

Адаму нечего было сказать. С этой вот присобаченной ко мне хреновиной, подумал он.

Да, было время, когда даже несмотря на эту присобаченную к нему хреновину он мечтал найти себя. Но время это прошло. Нет, не прошло никакого времени, ибо то место, где он сейчас находился и чем был, существовало вне Времени. И его прежнего "Я", лелеявшего какие-то мечты, больше нет. Осталась высохшая, бледная оболочка, вроде той, какую сбрасывает саранча.

Он вздрогнул от озноба под палящими лучами солнца. Почувствовал, как под рубашкой стекает струйками пот. Подумал: Если я не буду осторожен, что-то случится. Он не знал, что именно. Что-то ужасное.

А не зная, что именно случится, зная только то, что это будет что-то ужасное, он не понимал, как это можно предотвратить.

Потом, со вздохом почти физического облегчения, он подумал, что понял.

— Мистер Хоксворт, — сказал он.

— Хм? — откликнулся Джед Хоксворт, не отрывая взгляда от белой дороги.

— Я просто хотел сказать... — Он не знал, как продолжать. Он тоже смотрел на белую дорогу.

— Хм? — снова произнес Джед Хоксворт.

— Я просто хотел сказать, что уважаю то, что вы сделали, мистер Хоксворт, — и замолчал. Потом, сделав над собой усилие, добавил: — Тогда, давно. В Каролине. Мистер Блауштайн мне рассказывал.

Хоксворт долго не отвечал. Как будто не расслышал.

Даже не дал себе труда повернуть в его сторону бледные, воспаленные глаза, чтобы отрицать существование говорящего или сказанных им слов. Но вскоре, не отрывая взгляда от дороги, он произнес:

— Занимался бы лучше старик Блауштайн своей лавчонкой. Да держал свой чертов язык за зубами.

И погрузился в свои мысли, глядя на дорогу.

Аарон Блауштайн не стал держать язык за зубами. Он сказал:

— Джедин Хоксворт был храбрым человеком. Про него, конечно, нельзя сказать, что это приятный человек, или слишком щедрый, но если тебе станет трудно с ним ладить, вспомни, что он сделал.

И теперь, глядя на профиль Джедина Хоксворта на фоне знойного, слепящего послеобеденного солнца над зелеными лугами или на фоне тенистого сумрака, нашедшего приют в стайке подбежавших к самой дороге деревьев, Адам вспомнил слова Аарона Блауштайна.

— Ты найдешь общий язык с Джедом Хоксвортом, — говорил старик. — Ибо тобою движут те же чувства, раз ты проделал такой длинный путь ради того, чтобы воевать, а то, что он сделал тогда в Северной Каролине, потребовало от него не меньшей смелости.

Да, решил Адам, даже большей. Прийти — без вызова, без приглашения — в зал суда, где шел процесс о нападении чернокожего на хозяйского сына с целью убийства. Где чернокожий не имел права давать показания. Где на тебя нацелены враждебные взгляды, готовые испепелить. Где колени твои трясутся, а во рту пересохло, когда ты встал, чтобы произнести:

— Ваша честь... Ваша честь, меня не спросили, но я там был, и могу рассказать, как все произошло. Могу поклясться на Библии. Было совсем не так, как они говорят.

Это потребовало немалой смелости от молодого человека двадцати пяти двадцати шести лет. Особенно если учесть, говорил Аарон Блауштайн, что отец этого молодого человека был в то время плантатором и держал рабов, не слишком богатым плантатором, но уважаемым, и подобный поступок отпрыска неминуемо поверг бы его в страшный гнев. Более того, мать юного Хоксворта была двоюродной сестрой человека, живущего в самом большом доме в округе. В то время как истец был сыном этого великого человека, между прочим, присутствовавшего на процессе, а обвиняемый раб — его собственностью.

Когда юный Джедин Хоксворт вошел в зал заседаний, великий человек и бровью не повел, рассказывал Аарон Блауштайн. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Слова Джедина Хоксворта не произвели никакого эффекта. Негр был осужден и повешен.

— Поскольку было это давно, — говорил Аарон Блауштайн, — почти тридцать лет назад, когда ситуация обострилась, и плантаторы начали беспокоиться. Боялись, что поднимется восстание. Что отменят рабство.

— Да и за жизнь свою, наверное, тоже боялись, — добавил он.

А что касалось Джедина Хоксворта, так великому человеку, отцу истца и хозяину обвиняемого, ничего не пришлось делать самому. Ночью соседи небольшая, но преуспевшая в делах подобного рода команда — вытащили Джедина Хоксворта из постели, избили до полусмерти, обваляли в дегте и перьях и бросили в трясину.

Как Джеду удалось вылезти из болота и уйти на север, Аарон Блауштайн не знал. Но он ушел, и когда вскоре после этого Аарон Блауштайн и сам продал свою лавочку и подался на север, не в силах более выносить "обострение ситуации", в нью-йоркской газете он прочел, что некий Джедин Хоксворт выступил на митинге сторонников отмены рабовладения со "свидетельскими показаниями". Он разыскал Джеда, который в то время работал с аболиционистами[17], — это была работа "гарнизонного рода", говорил Аарон Блауштайн. Но долго он с ними не проработал.

Ему всегда не хватало умения ладить с людьми, рассказывал Аарон Блауштайн.

— По крайней мере, — с сожалением говорил Аарон Блауштайн, — с моими служащими он не сработался, — в ту пору у меня был магазинчик, первое мое предприятие в Нью-Йорке. Он от меня ушел.

Через несколько лет он выпал из поля зрения Аарона Блауштайна, чтобы появиться вновь — измученным, жалким, потрепанным и высокомерным — спустя почти двадцать лет, в 1862 году, и попросить кредит, чтобы попытать счастья в качестве маркитанта при армии Потомака.

— Он разыскал меня в том первом магазинчике, — рассказывал Аарон Блауштайн. — На мне был все тот же старый шерстяной сюртук, о котором я уже говорил тебе. Как будто не прошли годы, хотя оба мы сгорбились, поседели, я сильнее, поскольку был лет на десять старше. Я дал ему кредит. — Он помолчал, задумавшись. — Наверное, я сделал это оттого что был в том старом сюртуке. Это напомнило мне о временах, когда я сам был беден. Когда меня обуревали стремления и страсти. И еще, наверное, я вспомнил о том храбром поступке Джеда.

Он снова помолчал. Потом оживился.

— Впрочем, я не сделал ошибки, дав ему кредит. Товарный кредит. Он, кажется, неплохо им распорядился и пойдет в гору... Да, похоже, многие пошли в гору благодаря этой войне.

Вот как Аарон Блауштайн не удержал язык за зубами, и теперь Адам смотрел на человека, сидящего рядом на козлах фургона.

— Мистер Блауштайн говорил, как он восхищается вашим поступком.

— Он дал мне кредит, — неохотно отозвался Джед. — Надо признать это. Я имею в виду, товары в кредит из его старой лавки. Только распоследний дурак может просить товары в кредит, — он сухо засмеялся. Потом добавил: — А почему бы ему было и не дать, черт дери? Могу поклясться, он как раз на этих кредитах и разбогател. Я — я бы тоже разбогател на его месте. На месте этого проклятого еврея. Экономил бы тоже на всем, голодал бы, жил как ниггер в какой-то крысиной норе, спорим, он и сейчас вместе с ниггерами живет, и...

— Да, — ровным голосом сказал Адам. — У него в доме двое негров.

— Во-во, — кивнул Джед Хоксворт, — я же говорю, так вот...

— Да, — сказал Адам. — Один из них повар, а второй поваренок. А кроме того, он держит ещё трех ирландских служанок и англичанина-дворецкого, и еще, кажется, кучера.

Джед Хоксворт повернулся к нему, но теперь в глазах его не было уничижительного неузнавания. Теперь они горели гневом.

— Лжешь, — процедил он сквозь зубы. — Лжешь, черт бы тебя побрал.

— Я был в доме, — спокойно проговорил Адам. — Это огромный дом на Пятой авеню, неподалеку от Тридцать девятой улицы.

Джед Хоксворт, видимо, хотел возразить. Его нижняя челюсть слабо дернулась. Или дрогнули губы под усами? Но если он и собирался заговорить, Адам опередил его.

— Видите ли, дом такой шикарный, что его пытались ограбить бандиты. Но нападение было отбито.

Хоксворт отвернулся. Его узкие плечи ещё больше сгорбились, адамово яблоко болезненно выпирало, ещё острее торчал между поникшими усами упрямый подбородок.

Немного погодя он сказал, глядя на дорогу:

— У меня могла быть своя плантация.

Еще немного погодя сказал:

— Я мог бы поднять её. Мог разбогатеть. Мой папаша не умел управлять плантацией. У него не было хватки.

Он ещё помолчал, на этот раз дольше, потом сказал:

— Но я сбежал.

Они проехали полмили, прежде чем он снова заговорил, полмили размеренной, неторопливой иноходи по горячей белой пыли. Не глядя на Адама, Хоксворт сказал:

— Знаешь... Когда война закончится, подамся в Каролину. Хочу вернуться в Пичем-Каунти, в Северную Каролину. Из мятежников скоро повыпустят их жирные кишки, и они останутся с носом. Будут отдавать свои угодья чуть ли не задарма, только забирай. Я хочу выкупить землю, много земли. Скуплю половину Пичем-Каунти в Северной Каролине и найму уйму мятежников, чтобы её обрабатывали. От восхода до восхода. И чтобы ниггеры — надсмотрщики. Ага, заведу себе ниггеров, чтобы присматривали за этими сукиными детьми мятежниками, и чтоб от восхода до восхода.

Он погрузился в мечты. Потом встряхнулся.

— Ага, — сказал он, — и ведь пойдут наниматься, эти их полковники, генералы их, и тому подобное.

Чуть погодя добавил:

— Ага, человек на все идет, когда наступают голодные времена.

Как будто Адама Розенцвейга вообще не существовало. Фургон катился вперед сквозь белую пыль. Прошло ещё некоторое время, прежде чем Джед Хоксворт заметил его присутствие. Он натянул поводья. Лошади остановились.

— Слазь, — сказал он, — иди прокатись с ниггером. Человек имеет право подумать. Хоть изредка.

Это случилось в тот вечер, когда они разбили лагерь у ручья.

Большой фургон ждал впереди. Когда вторая повозка приблизилась, Джед спрыгнул и жестом велел Адаму пересесть, занять его место и взять поводья.

— Жди, — бросил он и ступил в белую пыль. Он обогнул фургон, свернул направо, к западной стороне обочины, и вошел по колено в придорожные травы, белые, как привидения. Зашагал по траве, поднимая до пояса белую пыль, потом спрыгнул в пересохшую канаву, появился вновь и взял курс к каменному дому, оставшемуся ярдах в двухстах позади. Дом стоял в стороне от дороги на склоне холма, увенчанного гребнем далекого леса, — дом средних размеров, двухэтажный, из твердого серого камня, с черепичной крышей. К дому примыкали две выкрашенные в красный цвет пристройки — каменный хлев и большая конюшня, а может, это был второй хлев. На стенах обеих пристроек висели какие-то покосившиеся вывески с непонятными надписями. Интересно, подумал Адам, что они обозначают.

Он пригляделся к придорожной траве. И понял, почему они остановились. Здесь протекал ручей или рукав небольшой реки. Он выбегал из дубовой рощи и сворачивал к югу, держась вдоль дороги. На той стороне ручья дубы расступались, образуя поляну, поросшую травой — гладкой, темно-зеленой, даже на вид прохладной и мягкой. На дальнем краю поляны ручей падал с покрытого мхом серого камня в небольшой водоем, издавая нежный звук, который во внезапной после лязга повозок тишине склонившегося к закату дня отчетливо доносился досюда. В поисках выхода из водоема вода пробила русло через поляну и бежала, то и дело скрываясь в зарослях сердечника. Дальше по дороге, шагах в десяти, горбился каменный мост, осыпающийся, но ещё крепкий, а за мостом петляла заросшая травой колея, приглашая путника под сень леса.

Джед Хоксворт вернулся, взобрался на козлы рядом с Адамом, взял поводья и, направив фургон к левой обочине, чтобы дать лошадям развернуться, пересек каменный мост. Деревьям — большим дубам — жилось тут привольно, они росли, далеко отступая друг от друга. Фургон покатился к поляне по старой просеке под гигантскими, нависшими ветвями. На опушке Джед Хоксворт бросил поводья и буркнул:

— Слазь, приехали.

Спрыгнул на землю, отошел к ручью и уселся на камень. И принялся читать газету.

Когда Адам и Моис подготовили место для привала, Джед подошел к ним.

— И палатки вытаскивайте, — велел он. — Мы здесь побудем. Хозяйка дома позволила, — он отвернулся и помолчал. Потом нехотя добавил: — Янки[18] наступают. Они в Виргинии. Похоже, старина Мид готовится к сражению. Не стоит соваться туда перед боем.

Он сухо рассмеялся, но быстро оборвал смех.

— Да, не слишком удачный выйдет бизнес — бросить фургон и все товары задарма отдать мятежникам, когда янки побегут.

Он сплюнул и сунул в рот кусок прессованного табака.

— Эти янки, черт их дери, — сказал он, — похоже, завели себе привычку драпать быстрее, чем наступать.

Он сложил газету, сунул в карман и вернулся на свой камень полировать складной нож. Адам подошел.

— Можно посмотреть газету? — попросил он.

Джед без слов отдал газету, и Адам, отойдя на несколько шагов, сел на корточки читать. Да, Мид был в Виргинии. Он собирался дать бой. Адам поднял глаза на зеленые деревья, но ничего толком не видел, ни о чем не думал.

Он услышал голос Моиса.

— Эй, ты, Кривуля, чего поделываешь? Мечтаешь о Виргинии?

Как играющий в войну мальчишка, с неподражаемым актерским мастерством Моис поднял невидимую винтовку и пальнул в сторону леса.

— Пиф-паф! — сказал Моис. — Пиф-паф!

Вдруг Адам почувствовал, что негр смотрит прямо на него. Он больше не улыбался. Адам не знал, что заняло место этой улыбки. Но Моис резко поднялся и подошел к нему. Он стоял над Адамом, худой, но сильный, мышцы плеч бугрились под ситцевой, в красную клетку, рубахой, лицо обращено вниз с неясным выражением, которого Адам раньше не замечал.

— Сынок, — сказал негр, — ты не позволяй старине Моису сердить тебя. Не позволяй ему залезать к тебе в печенки. Этот негр — дитя Божие, он просто забавляется!

И взорвался неудержимым смехом, мотая головой из стороны в сторону.

Потом перестал смеяться. Нагнулся и дружески потрепал Адама по плечу.

— Да, сынок, — сказал он, — ты кокни одного за старину Моиса. Кокни одного южанина за старину Моиса.

Он отвернулся и отошел к очагу, который сооружал из найденных в ручье камней. Уложил один-два камня и поднял глаза.

— Угу, — сурово сказал он, — по мне, так можешь всех их поубивать.

Адам перевел взгляд на деревья. Сумерки наступали. Все глубже и глубже уводили деревья, один за другим смыкались тенистые своды прохлады и сумрака, манили все дальше, к той потаенной точке, где тень начинала слипаться в сплошную тьму. Глядя в глубину леса, Адам думал о тишине. Он думал о покое. Он думал о Времени, которое уводит все глубже в сумрак, в покой и прохладу.

Потом он внезапно подумал о лесах Виргинии. Ты входишь в чащу, там, далеко, в Виргинии, и что там? Да, что там?

Должно быть, какое-то внезапно возникшее или, наоборот, прерванное движение заставило Адама, стоявшего по колено в ручье с мылом в руке, поднять глаза. Он увидел, что Моис устроился мыться на самом мелководье, но у негра было по меньшей мере одно преимущество перед Адамом — кальсоны, которые даже во время купания ему не позволила снять какая-то ненормальная стыдливость. Моис в это мгновение застыл с открытым ртом и вытаращенными глазами, и вдруг Адам понял, почему. На берегу стояла женщина, девушка, тоже замершая от удивления, рот её принял форму маленькой буквы "о", чтобы издать возглас, который она в растерянности так и не озвучила. Девушка была рослая, в длинном голубом платье, соломенного цвета волосы заплетены в косу и уложены вокруг головы, одной рукой она прижимала к боку толстого ребенка, другой удерживала в равновесии почти плоскую плетеную корзину с высокой горкой пурпурного винограда, а за её спиной громоздилась в беспорядке листва — полупрозрачная зелень, озаренная золотом, пронзенная последними сквозными лучами солнца.

Адам в этот миг тоже почувствовал, что примерз к месту, что стоит с раскрытым ртом, он вздрогнул, как будто освобождаясь от чар, отвернулся и бросился в ручей вниз лицом. Ударившись о воду, он даже сквозь всплеск услышал негромкий, резкий вскрик девушки, возглас наконец вырвался из этих округленных губ. Он вынырнул, скорчившись в воде, так что одна голова торчала над поверхностью, и оглянулся. Девушка исчезла.

Но слева за кустами, ближе к лагерю, раздавалось бормотание голосов. Наверное, девушка обнаружила сидящего на камне Джеда Хоксворта и прервала процесс полировки ножа. Адам вылез из воды и, содрогнувшись от легкого ветерка — грустного предвестника приближающейся осени и ночи, поспешил натянуть одежду.

Натягивая левый ботинок, он вспомнил, как во время их первого купания ему пришлось уговаривать себя залезть в придорожный ручей и, наконец, решиться показать попутчикам все несовершенство этой голой ноги.

Дойдя до кустов, скрывающих лагерь, Адам услышал голос Моиса, затем девушки, сказавшей что-то, чего он не разобрал. Постоял минуту, пригвожденный к месту внутренним сопротивлением, которому не нашел названия, — то был не страх, не робость, не стыд, а, напротив, ощущение, будто стоит ему выйти на открытое место, где раздавались голоса, как нечто, чего он не знал и не мог угадать, будет потеряно. Потом он обогнул кусты.

Девушка — ребенок теперь лежал у неё на коленях — сидела на камне неподалеку от Джеда Хоксворта, ближе к ручью. Корзинка её стояла у ног, девушка ела виноград, высоко держа гроздь в левой руке, чтобы не дотянулся малыш. Она отщипывала ягоды по одной и отправляла в рот. На миг поднимала виноградину к глазам, и, не переставая говорить, просвечивала её лениво-цепким взглядом ценителя, будто предвкушая, как этот круглый, тугой от сока пузырек восхитительно лопнет на языке. Лицо у неё было свежее, с розовыми щеками, а шея — с пухлыми, словно от переизбытка нежной плоти, складками — очень белая. Капля сока то и дело грозила потечь по подбородку, тогда выскальзывал язычок, розовый и невинный, как у ребенка, чтобы вернуть её обратно, где ей надлежит быть. Иногда она покачивала правой ногой, баюкая малыша. В такие моменты юбка трепетала и поднималась, приоткрывая её правую туфлю. Это была грубая, пыльная туфля со сбитым носком. Рука, державшая гроздь винограда, была загорелой и сильной.

Джед Хоксворт тоже ел виноград. Нож торчал перед ним, воткнутый в землю. Моис ел виноград сидя на корточках, подчеркнуто в стороне от остальных. Он клал в рот сразу по шесть-семь ягод, затем с мягким звуком "плоп" сплевывал косточки и кожуру между разведенными коленями.

Адам стоял, чувствуя себя невидимкой. Потом Джед небрежно махнул рукой в его сторону.

— Это Кривуля, — сказал Джед Хоксворт.

— Приятно познакомиться, мистер Кривуля, — сказала девушка и учтиво склонила голову.

Адам поклонился, и не найдя слов, продолжал стоять где стоял. Она нагнулась, подняла корзинку, протянула ему. Он взял гроздь, и не сходя с места, начал есть. Она сказала, что у них больше винограда, чем они могут осилить, что виноград в этом году уродился как никогда, что её муж прикован к постели, и за ним требуется постоянный уход, так что у неё даже нет времени собрать ягод на варенье и заготовки. Она сказала, что они могут брать сколько угодно из беседки около колодца.

Ребенок начал ворочаться и захныкал. Слегка отвернувшись на камне чисто символически, как бы отдавая дань правилам приличия, она высвободила левую грудь и принялась кормить младенца. Она покачивала его, пока он сосал. Он легонько дрыгал ножкой, ритмично, снова и снова. Иногда издавал негромкий вздох или похрюкивал. Грудь девушки была огромной, полной и неестественно белой, даже голубоватой, с едва заметным узором голубых вен, вьющихся как виноградная лоза.

Пока младенец сосал, а ножка его брыкалась, девушка рассказывала. Ей не с кем поговорить, сказала она. Муж её слишком плох, какой из него собеседник. Его рана никак не заживает, сказала она. Прошлой весной, во время боев в Виргинии его подстрелили южане. Хорошего работника на ферму найти невозможно, сказала она. Или сиделку, чтобы ухаживала за мужем и ребенком. Она изо всех сил старается. Ее муж немец, сказала она. Хотя приехал очень давно, лет десять — двенадцать назад. Он намного старше нее, но муж он хороший. И хороший фермер. В Германии он был учителем, гордо добавила она.

— Вот Кривуля, — начал Джед Хоксворт, потом поправился с саркастической учтивостью: — Мистер Кривуля, он немец. Верно ведь, Кривуля?

— Я приехал из Баварии, — сказал Адам.

— Он немец-еврей, — сказал Моис.

— Приехал сюда ниггеров освобождать, — сказал Джед Хоксворт.

Во взгляде девушки, заметил Адам, появилось любопытство. Он посмотрел на гроздь винограда, которую держал, прилежно оторвал ягоду и съел, не поднимая глаз.

Потом услышал её голос со странным, чуть грубоватым акцентом, не похожий на другие голоса, которые он слышал в Америке, и понял, что где-то в недрах этого голоса отдавалось эхо немецкого. Голос произнес:

— Думаю, человек может найти себе занятие и похуже, или нет?

Адам услышал смех Моиса.

Он съел ещё одну ягоду, с большим прилежанием и ни на кого не глядя. Все молчали. Когда Адам поднял глаза, остальные ели виноград, мирно, как будто её здесь не было. Девушка держала ребенка, но смотрела рассеянно в сторону, синие глаза её затуманились, на лицо легла тень потаенной печали. Младенец вздыхал и похрюкивал, но она на него не смотрела. Она сидела на камне с белым, облачно-мягким телом под выцветшим голубым платьем, и с обнаженной печалью в лице.

Внезапно встала, прижала ребенка к боку и застегнула платье суровым и резким жестом, словно что-то отвергая.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Нужно возвращаться, ухаживать за ним. Он может проснуться — муж, то есть.

Моис поднялся и отошел к маленькому фургону. Вернувшись, он протянул что-то ребенку. Девушка посмотрела на предмет, потом на Моиса, во взгляде был вопрос.

— Леденчик, — сказал он. — Из черной патоки. Живот не заболит.

Ребенок потянулся к сладости. Она позволила ему взять.

— Спасибо, — сказала она. — Спокойной ночи, — и отвернулась.

Джед Хоксворт пробубнил что-то вроде спасибо за виноград.

— Gute Nacht[19], — сказал Адам.

Она оглянулась на него. Он не собирался этого говорить. Само выскочило. Он чувствовал, что краснеет.

— Gute Nacht, — сказала она.

Когда девушка ушла, Моис повернулся к Джеду Хоксворту.

— Эта патока, — сказал он, — она не из ваших запасов. Если вы так подумали. Она моя. Я купил её в Нью-Йоуке.

Джед сидел на камне, опять полируя свой нож о край ботинка. С минуту он глядел на Моиса молча. Потом сказал:

— А я ничего и не говорю.

Испытав лезвие на волоске с тыльной стороны левой руки, он добавил:

— Я вообще не сказал ни слова. Ни об этом. Ни о чем другом.

На следующий вечер девушка вернулась, в том же голубом платье, так же прижимая к боку толстого ребенка и с той же корзиной, полной винограда. Они снова ели ягоды, а девушка рассказывала. Ее зовут Гёц, сказала она, Маран Гёц. По крайней мере, так её назвали при рождении. Имя немецкое, но её семья живет здесь уже очень давно. Эта земля принадлежала её деду. Но теперь она — миссис Мейерхоф. Замужем она пробыла всего три года. Потом началась война. Они и пожить-то не успели — война помешала, сказала она. Девушка помолчала, потом невпопад добавила, что мужа зовут Ганс. Ребенка тоже зовут Ганс. Ему — её мужу — сегодня не лучше. Рана не перестает кровоточить. Он просто лежит и слабеет, ко всему безразличный.

Поднявшись с камня, она посмотрела на Адама.

— Мистер Кривуля... — начала она. Моис хихикнул.

— Меня зовут не Кривуля, — сказал Адам.

И подождал, пока на лице у неё обозначится вопрос.

— Кривулей меня прозвали друзья, — ровным голосом произнес он и немного выдвинул вперед левую ногу, дождавшись, чтобы девушка сосредоточила внимание и постигла увиденное. — Из-за ноги.

Потом неспешно убрал ногу и стоял, опираясь на нее, спокойно и прямо. Он глядел девушке прямо в лицо. Лицо было круглое, мягкое, с нежными контурами, щеки розовели от солнца и крепкого здоровья. Он увидел нежный, как на кожуре персика, пушок над верхней губой. Увидел сидящие в нем крошечные капли влаги, едва заметно поблескивающие. Глаза были синие и в недоумении хмурились. И вдруг он осознал, что это лицо маленькой девочки, лет десяти-двенадцати, маленькой пухлой простушки, которая чего-то недопонимает. И возможно, никогда не поймет, добавил он про себя. И с этой мыслью сладкая грусть наполнила его сердце.

— Меня зовут, — сказал он и замолчал. Не глядя вокруг, он ощутил, что глаза обоих мужчин прикованы к нему, и злость, смешанная с восторгом, вскипела в его груди. — По-настоящему, если хотите знать, меня зовут Адам Розенцвейг.

Он услышал, как позади него шевельнулся Моис.

— Ну ты и сказанул, — произнес голос Моиса. Потом он услышал, как негр давится от смеха.

— Я рада, что вы сказали, — заговорила девушка. — Рада, что узнала ваше настоящее имя.

Адам помолчал, ожидая какого-нибудь движения, какого-нибудь звука за спиной. Ничего не последовало, тогда он сказал:

— Но я прервал вас. Вы начали что-то говорить.

— Да, — сказала она. Ребенок заворочался, и она переложила его, прижав к другому боку, покачала. Его круглая голова в желтых пуховых кудряшках смешно болталась, потом с безрассудной доверчивостью приткнулась к её груди. Адаму был виден один его глаз, сонно слипавшийся. Ребенок засыпал. Ребенка, — вспомнил Адам с внезапной четкостью, — зовут Ганс, Ганс — как отца.

Девушка говорила:

— ... и вы знаете немецкий. Может, если вы придете и поговорите с мужем — вы ведь недавно оттуда — может, тогда он проявит хоть какой-то интерес. Вы не против, нет?

Он сказал — да, он будет рад прийти, но в какое время?

Завтра вечером, сказала она, но не позже захода солнца. Она бы тогда подоила коров, пока он развлекает мужа беседой. Она пошла вверх по заросшему травой склону к каменному дому, к большим кленам, дающим пурпурную тень, и к большим сараям, неся ребенка как мягкий, неплотно упакованный сверток, она шла, и тело её, — там, внутри выцветшего голубого платья, — тело её клонилось в сторону, уравновешивая наклон холма и вес ребенка. Он проводил её взглядом.

Моис что-то бормотал. Адам обернулся к нему. Моис сидел на корточках, глядя на холм.

— Мяконькая, сочная, — проворковал он, — мяконькая, сочная.

Адам почувствовал: ненависть поднимается из желудка, как желчь.

— Не позже захода солнца, — промурлыкал Моис, он подражал голосу девушки, все так же сидя на корточках и косясь на Адама. — Угу, не позже захода.

Адам отвернулся.

Моис говорил:

— Вот-вот, сынок, вдуй ей разок как следует за старину Моиса.

И добавил, воркуя:

— Мяконькая, сочная.

Сидящий на камне в сторонке Джед Хоксворт оторвал взгляд от ножа.

— Слушай, — бесстрастно сказал он Моису. — А ведь это ты о белой женщине говоришь. Соображаешь?

Сидящий на корточках Моис ничего не ответил. Он сделал вид, что безмерно заинтересовался шапочкой желудя, лежащей на земле у его ног.

— Да, — сказал Джед Хоксворт, — и если бы ты что-нибудь в этом духе сказал о белой женщине в другом месте и с другими людьми, они бы отрезали твой черный язык и бросили свиньям, — он с любопытством разглядывал нож в руке.

Моис неотрывно смотрел на шапочку старого желудя.

— Вот черт! — сказал Джед Хоксворт рассеянно, как бы самому себе. Когда-то я и сам был не прочь это сделать, — он со щелчком сложил нож и уставился на него. — Но не теперь, — сказал он. — Теперь мне, наверно, все равно.

Моис поднял голову.

Джед Хоксворт смотрел прямо на него.

— Давай, скажи это, — приказал он почти шепотом, злым, хриплым, дрожащим шепотом. — Ну же, говори.

Моис смотрел на него. Медленная, сонная ухмылка расплылась по его лицу.

— Мяконькая, сочная, — пропел он гортанным шепотом, наблюдая за лицом Джеда Хоксворта.

Адам быстро зашагал прочь, к лесу.

Адам толком не смог поговорить с Гансом Мейерхофом. С первого взгляда становилось ясно: человек этот умирал. Тело под простыней было всего лишь грудой костей, лежащих почти с той же неприкрытой наготой, с какой они будут лежать в земле, если через несколько лет гроб вскроют заступом. Порой у Адама возникало безумное видение, будто сквозь простыню, сквозь остатки усохшей плоти, сквозь оболочку иссушенной жаром кожи он видит кости, свободные и усмиренные в последнем и вечном покое.

Лицо его исхудало, кожа была туго натянутой и прозрачной. Жизнь теплилась только в глазах, и временами большие голубые глаза пронзительно вспыхивали, будто разжигаемые каким-то великим волнением, какою-то властной мыслью. Затем снова затягивались мутной пленкой, как у больного цыпленка, когда его слабеющее веко падает на глаз.

Но даже когда они вспыхивали, причиной тому была, чувствовал Адам, не проскочившая между двумя собеседниками искра, а всего лишь скачок температуры или мимолетный всполох какого-то стародавнего события, мелькнувшего в угасающем мозгу.

Однако кое-что Адам все-таки из него вытянул. Он был родом из Вестфалии, сын крестьянина. Ему удалось получить образование и стать, как похвалилась его жена, учителем. В голодный 1846 год он участвовал в крестьянских волнениях. Получил ранение в Растатте.

— Растатт? — переспросил Адам. Он услышал слово, не выговоренное его голосом, а как будто прокарканное. Он почувствовал: слово вошло в горло, сформировалось там, вспучило гортань и вырвалось, как мокрота. Нет, это было похоже не на карканье. А на то, что само создание, которое должно было каркнуть, вспучило его гортань и вырвалось из неё — каркающий и карканье в одном лице. Его охватил озноб, растерянность. Как будто жизнь его вернулась к исходной точке, к началу, перескочив в другое измерение Времени. Как будто он снова сидит у ложа умирающего отца, отца, который в Растатте взял в руки мушкет, но умирая от ружейной пули, полученной в другой войне и в другом месте, не отрекся от прежних истин.

От восторга, пришедшего на смену растерянности и ознобу, захватило дух. Он был потрясен, на мгновение парализован нахлынувшим счастьем. Вернулось то, что он считал навсегда утерянным.

— Ja[20], — донесся голос с кровати. — Растатт.

Это был слабый, сухой, отдаленный голос, но не извне, а во Времени, отмеченный Временем. Адам вглядывался в лицо лежащего человека. Ощущение счастья прошло. Он должен жить во Времени. Осталось только то, чем и с чем он должен жить.

— В Растатте, — спросил Адам, наклоняясь к постели, — вы не встречали человека по имени Розенцвейг?

Больной, казалось, задумался. По крайней мере, на глаза упала мутная пелена задумчивости.

— Розенцвейг — Леопольд Розенцвейг? — спросил Адам. Он наклонился ещё ниже. Он остался во Времени. Что было, то прошло. Он сидит не у постели отца. Но если этот человек видел его отца, он мог знать — знать полнее и глубже, как нечто более личное, — что отец его действительно стоял на баррикадах в Растатте, сражался и страдал. Проникаясь возвышенным духом того давнего времени и места, он чувствовал, что мог бы каким-то образом освободиться от своей тягостной ноши.

— Леопольд — Леопольд Розенцвейг? — настойчиво повторял он, наклоняясь все ближе и снижая голос до шепота.

Взгляд больного со скрипом двинулся в сторону Адама. Ему почудилось, что он слышит этот тихий, мучительный скрип сухожилий высохшей шеи, слышит, как глаза издают едва различимый шорох, поворачиваясь в глазницах.

— Нет, — сказал человек.

Голова его вернулась в прежнее положение. Взгляд уперся в потолок.

— Их там столько было, — сказал сухой, отдаленный голос.

— Но он... он... — начал было Адам. Он хотел, он жаждал сказать: Но он был моим отцом.

Но глаза больного затягивались серой пленкой. Казалось, само прошлое и все, что оно значило для Адама, затягивалось серой пленкой, отделяя его от настоящего. Он оставался наедине с настоящим и не понимал, что оно означает. Ганс Мейерхоф мог знать, что означает настоящее. Но глаза его были уже закрыты. Комната, вдруг почувствовал Адам, наполнена запахом раны.

Адам тихо поднялся и покинул комнату, наугад ища выход, пересек незнакомый коридор, потом через кухню вышел во двор. Дверь каменного хлева была открыта. Две коровы, бурые коровы, пили из каменной поилки около двери. Она должна быть здесь. Он направился к хлеву и вошел.

Постоял немного, глядя, как она доит. Она, видно, не заметила, что за ней наблюдают. Левая нога её была развернута в его сторону, так ей было удобнее наклоняться с табурета. Голубое платье задралось почти до колена, оголив лодыжку, вертикально восходящую из потертой туфли, которая уверенно попирала перемешанную с навозом солому. Руки двигались в четком, напряженном ритме. Сначала две струйки молока издавали звонкие металлические трели, ударяясь о донышко подойника, одна трель наскакивала на другую, тинг-тинг, взлет одной руки уравновешен встречным падением другой. Наверное, она только что принялась за эту корову, поскольку подойник должен быть почти пустым, чтобы так звучать. Но звон быстро перешел в приглушенное мурканье: струя глубоко вонзалась в прибывающее на дне молоко, один "мурр" наскакивал на другой, звук становился все глуше по мере того, как подойник наполнялся.

Она прислонила голову к боку животного в позе усталости или отчаяния, которая так не вязалась с уверенными, мерными движениями рук. Адам смотрел сзади на её шею. Несколько прядок светлых волос прилипли к ней влажными завитками, как усики вьюнка. Шея казалась беззащитной и как будто подставляла себя под удар в почти сладострастном изнеможении.

— Ваш муж... — начал Адам.

Она вздрогнула, вскинув голову.

— Простите, я напугал вас, — сказал он.

— Вовсе нет, — сказала она. — Просто я... — и замолчала. Потом закончила: — Просто я не ожидала вас увидеть.

— Ваш муж... он уснул.

— Да, — сказала она. Глаза её затуманились. — Когда он спит, я меньше боюсь за него. Хуже, когда он просто лежит с открытыми глазами, с этим своим взглядом...

— Да, — сказал он.

Она вернулась к работе. Голова вновь нагнулась к корове, но уже без этого горестного наклона, как будто некая гордость или принципы морали запрещали ей так сидеть у него на виду.

Он вгляделся в сумрак хлева. Ремни, ведра, косы, рамы, мотки веревки, кусок упряжной сбруи и множество другой утвари и инструментов свисало с крючьев и гвоздей в столбах. Там было ещё три коровы, они стояли поодаль во мраке с опущенными головами, их челюсти двигались — медленно, беззвучно, неотвратимо.

— Можно я вам помогу? — спросил он.

Она снова подняла на него глаза. Откинула с влажного лба выбившиеся завитки.

— Не скажу, что тут делать нечего, — призналась она.

— Я бы с большим удовольствием вам помог, — сказал он.

Она обвела его оценивающим взглядом, как будто сомневаясь, стоит ли принимать предложение.

— Я хочу что-нибудь сделать, — сказал он. — Это все, что я хочу.

— Можете отнести в дом молоко, — сказала она, кивнув на два полных подойника. — Найдете на кухне глиняные кувшины. Перелейте в них молоко. Поглядите на Ганса — я про малыша. Люлька в кухне. Потом — если вы и в самом деле хотите — можете накачать воды в корыто. Ветряк сломан. Когда дела хуже некуда, все начинает ломаться, как назло. Прямо какой-то злой дух сидит внутри вещей и нашептывает, что пора ломаться. А потом... потом можете вернуться сюда и...

Так и потянулись дни. Каждое утро он поднимался к каменному дому на холме, и уходя из лагеря, чувствовал прикованные к затылку взгляды. Они преследовали его, пока он шел. Войдя в дом, он всегда подавлял непроизвольное желание прислониться спиной к двери и отдышаться. Как будто он только что был на волосок от гибели и чудом спасся.

Он беседовал с Гансом Мейерхофом или сидел молча, когда глаза больного упирались в потолок невидящим взглядом, или восковые веки падали, отгораживая лежащего от внешнего мира непроницаемой завесой тайны. Тайна вот единственное, что осталось от Ганса Мейерхофа, который защищал Растатт. Потом, после того, как была выполнена некая ритуальная епитимья, наложенная на Адама непонятно за какие прегрешения, он покидал слабый сладковатый запах комнаты и выходил на дневной свет.

Солнечные лучи простирались над лесом, подступившим к холму с запада, за домом. Тени деревьев тянулись к дому через лужайку. Возле хлева мычала корова. Вдалеке, на соседней ферме, устало и нехотя, как будто исполняя постылый долг, лаяла собака, деля на равные промежутки абсолютную тишину, которая, как и ясная чистота этого предвечернего света, казалось, упраздняла пространство и время. Затем Адам шел в хлев. Или в огород. Или в поле, чтобы выполнить какую-нибудь работу. Он учился заделывать трещины в стене. Старику из деревни, единственному человеку, которого удалось нанять, он помог натаскать и нарубить на зиму дров. Он перекидывал вилами силос корм для скота. Он учился обращаться со скребком для очистки кукурузных початков. Потом, в сумерках, он спускался с холма к лагерю, где его встречали взгляды. Иногда девушка давала ему с собой печенье — хворост или пирог. Когда Адам выкладывал угощение перед мужчинами, они молча разглядывали его. Потом начинали есть, медленно двигая челюстями, как будто вслушивались в запах, старались распробовать все вкусовые оттенки.

Теперь с каждым днем все раньше наступали сумерки. Просыпаясь среди ночи, Адам думал, что звезды стали ярче и выше, чем прежде. Он лежал без сна, слушая крики сов из дубовой рощи.

Однажды Адам вышел из дома около полудня и торопливо зашагал к хлеву. Он открыл дверь и ступил в сумрак, где девушка доила корову. Девушка поглядела на него снизу вверх, в глазах застыл испуг.

— Вам лучше... лучше пойти к нему, — проговорил Адам.

Но она была уже на ногах и рванулась мимо него к двери, опрокинув подойник. Он смотрел ей вслед. Она бежала к дому.

Он оглянулся во тьму сарая. Как вор, подкрался к корове, которую она доила, и тупо уставился на грязную солому, на лужу разлитого молока. Потом наклонился и поднял подойник. С преувеличенной осторожностью поставил его в сторонку, как будто надеясь исправить ошибку.

Он сел на бочонок, обхватил ладонями голову и стал ждать. Чего он ждал?

Прошло время, она вернулась. Он вопросительно поднял голову.

— Все в порядке, — сказала она. — То есть, он уже успокоился.

— Не понимаю, что случилось, — сказал он.

— Не надо было позволять ему двигаться, — сказала она. Подняла подойник, который он отставил, и оглядела со всех сторон. — Испачкался, сказала она.

Он забормотал, что принесет другой, но она прервала его:

— Пришлось дать ему лекарство — настойку опия.

— Не понимаю, что произошло, — снова сказал он. — Вроде бы он вел себя так же, как всегда. Может, был чуть живее — заинтересованнее, что ли. Спросил, зачем я приехал в Америку. Я рассказал. Только из-за этих его расспросов я ... — он замолчал.

— Что? — спросила она.

— Спросил, где его ранило. Ну, в смысле, в каком бою, и тут он ко мне повернулся. И попытался подняться. И велел убираться. Мне даже почудилось, он хотел закричать. Но голос у него был такой слабый, что...

— Я должна была вам рассказать! — воскликнула она в отчаянии.

Она теребила в руках ведро.

— Это случилось в Ченслорсвилле, — печально заговорила она. — Ганс... он был в корпусе генерала Говарда. Да, кажется, Ганс называл его корпусом.

— Да, корпус, — кивнул Адам.

— Их застали врасплох, — сказала она. — Южане вырвались из леса и неожиданно напали на них. Это был Джексон — он наступал. Ганс говорил, это генералы были виноваты, генералы и другие офицеры. Они должны были выставить часовых. Ганс и его люди не виноваты, что их застали врасплох, и они побежали. Но они пытались отбиваться. Ганс говорил, они пытались отбить нападение. Многие из них пытались. Собравшись вместе, они пытались остановить южан. Ганс был сержантом и отдавал команды, чтобы остановить мятежников. Вот как он получил эту рану — пытаясь остановить мятежников. Нет, это нечестно, — сказала она, глядя на ведро, которое крепко сжимала в руках.

Он заметил слезы у неё на глазах.

— Что нечестно? — спросил он.

— То, что говорят, — сказала она.

— Что?

— Что это немцы виноваты. Все эти солдаты, с которыми оказался Ганс, были немцами. Роты, целые полки немцев. И теперь народ говорит, что немцы трусы. Что они всегда драпают. Что из-за них южане выиграли при Ченслорсвилле. Во всех газетах об этом пишут. Ганс заставлял меня читать ему вслух эти газеты, он лежал в постели, а я смотрела, как сжимаются его кулаки, белеет лицо, останавливается взгляд. Но он заставлял меня читать каждое слово, вслух, о том, что немцы — трусы. И однажды начал ругать их, тех, кто это написал, и попытался встать, и рана открылась...

Она уронила ведро. Непонимающе посмотрела на него, потом — на свои пустые руки.

— Ох, это нечестно, — простонала она, — то, что говорят! — у неё вырвался сухой, прерывистый всхлип. — Он совершил такой долгий путь — через океан, хотел делать то, что правильно, никто не заставлял его идти на войну, он пошел потому, что считал это справедливым, и сражался, и пытался остановить мятежников, а его назвали трусом — всех немцев назвали трусами, и...

Слезы лились потоком. Она слепо шагнула к нему. Голова её прижалась к его груди, а руки вцепились в сюртук. Волосы щекотали ему лицо. Он чувствовал запах её волос — запах скошенного сена в полях, под солнцем. Потом заметил, что похлопывает её по плечу. А что ему оставалось, пока она плакала, то и дело прерывая рыдания, чтобы сказать, как это нечестно — ох, это нечестно! — и что он умирает.

Она все время повторяла, что он умирает. Потом перестала повторять и прижалась к сюртуку Адама. Он слышал её дыхание. Потом она отпрянула, отвернулась от него и нетвердой походкой пошла к дому. Он стоял и смотрел. Не мог двинуться с места. Он мог бы, казалось, вечно стоять и смотреть, как она от него уходит к мрачному дому.

Она дошла до крыльца черного хода. Постояла секунду, не дотрагиваясь до ручки двери. Оглянулась и устремила на него взгляд. И рванулась назад, почти бегом. Сердце его подскочило в груди.

Она стояла перед ним, глядя прямо в лицо. Под этим взглядом он чувствовал себя голым.

Потом она произнесла:

— Слушайте... слушайте! — говорила она. — Он умирает. Он умрет и покинет меня, но...

Она не могла закончить.

Потом ей это удалось. Она сказала:

— Но... он жил по справедливости. По справедливости все делал!

И отвернулась, и побежала — прочь, прочь от него.

По дороге вниз он остановился, не дойдя до края поляны. Сел на голый серый камень и оглянулся назад, на вершину холма. Дом, сараи и длинный склон — все теперь было в тени, небо над лесом алело, лес погружался во мрак, и тени деревьев скользили по склону. Он посмотрел на дом. Увидел, как свет загорелся в окне. Она зажгла лампу на кухне. Наверно, склоняется над колыбелью. Он думал: белое тело её парит в огромной и сумрачной кухне, как облако.

Он отвел глаза и уставился в землю. Подумал: Он умирает.

Эта мысль воплотилась в некий блестящий предмет внутри его головы и тускло мерцала во тьме. Он закрыл глаза, он зажмурился и ждал — может, мерцание погаснет? Мерцание не погасло.

Тогда он поднялся и зашагал к лагерю.

Мужчины посмотрели на него, Моис — от костра, где жарил мясо, а Джед Хоксворт — с камня, где сидел и держал, не читая, газету. Человек на камне зашуршал газетой.

— Мид, — сказал он, — раздумал давать бой. — И замолчал.

Потом:

— Если вообще собирался. Чертовы янки, — он задумался.

Потом:

— Похоже, они хотят, чтобы эта война длилась, пока сам Ад не замерзнет.

Моис с большой осторожностью, легонько встряхнул сковороду, потом посмотрел на Джеда.

— Ну, тебе-то что за горе от этого. Не-е, — тихо протянул он, — чем дольше они воюют, тем больше ты им можешь продать.

Джед Хоксворт одарил его долгим взглядом. Потом поднялся с камня.

— Я не заставлял их убивать друг друга, — сказал он.

— А я этого и не говорил, — сказал Моис.

Но Джед, казалось, не слушал. Он был погружен в свои мысли. Спустя некоторое время он поднял голову и подошел к огню.

— Мы отчаливаем, — сказал он. — Завтра на рассвете. Разумеется, — он мотнул головой в сторону Адама, — с вашего любезного позволения.

Моис засмеялся.

— Если, конечно, вы закончили здесь свои дела и не приняли решения пустить корни и сделаться фермером в большом каменном доме.

— Мяконькая, сочная, — промурлыкал Моис и ласково встряхнул сковороду.

Адам стоял в тени деревьев и чувствовал себя так, будто его раздели донага и выставили под порывы ледяного ветра.

Глава 8

Адам думал: Если бы они этого не сказали. Он глядел вперед, на дорогу, где на козлах большого фургона в одиночестве сидел Джед Хоксворт с торчащим между усами острым подбородком и с болезненно изогнутой шеей. Если бы Джедин Хоксворт не сказал того, что он сказал. Потом Адам незаметно скосил глаза на сидящую рядом фигуру. Если бы Моис Толбат не сказал того, что он сказал. Не засмеялся. А что он сказал? Слова прозвучали в мозгу Адама нет, прямо в ушах, как будто в эту самую минуту негр на козлах снова и снова мурлыкал своим коварным, воркующим, меховым голоском: Мяконькая, сочная.

Да, решил для себя Адам с откровенностью, почти граничащей с физической болью. Если бы два дня назад Джедин Хоксворт не сказал того, что сказал, про каменный дом, если бы Моис Толбат не засмеялся и не сказал того, что сказал, то сейчас он, Адам, возможно, не сидел бы в фургоне, который катился на юг. Он мог остаться на ферме, стать наемным работником, спать на чердаке дома, где умирал хозяин. Он лежал бы в темноте и ждал.

Если бы не Джедин Хоксворт и Моис Толбат, он, вероятно, смог бы остаться. Вероятно, смог бы оправдать самого себя, опровергнув все мотивы, заставившие его остаться. Но Джедин Хоксворт и Моис Толбат, все время следя за ним и ухмыляясь — знали. Они понимали каждое его движение, раскрывали малейший самообман. Неужели, тупо спрашивал он себя, неужели единственные источники добродетели — это стыд разоблачения и страх перед наказанием? Он спрашивал себя, а существует ли вообще такая штука, как добродетель, забредает ли она в самые темные, потаенные закоулки души.

Но затем, не вынеся горя утраты, он вопрошал: Ну что плохого в том, чтобы остаться?

И отвечал: Ничего.

Ничего, потому что он ни в чем не виноват.

Это не он ошибся и позволил мятежникам вырваться из леса незамеченными. Это не он выпустил пулю, ранившую Ганса Мейерхофа. Это не он занес в рану инфекцию. Он ни в чем не виноват.

Что плохого в том, чтобы остаться и носить молоко, ремонтировать стену, рубить дрова? Нет, нет — жестоко было бросить эту девушку совсем одну, чтобы она устало приникала лбом к коровьему боку, вдыхала запах раны и плакала по ночам в темном доме.

Разум его, на мгновение освободившись, перескочил через сцену грядущей смерти Ганса Мейерхофа. Итак, это свершилось. Он, Адам, протягивает руку к девушке, она не отрываясь смотрит на него голубыми глазами, её нижняя губа блестит и подрагивает. Но посреди захватывающей дух картины он спросил себя, почему он едет на юг по пыльной белой дороге в лучах заходящего солнца. Не потому ли, что никогда в жизни не хватит у него смелости протянуть к ней руку? Что она сказала бы на это Адаму Розенцвейгу, хромому еврею из Баварии?

Не потому ли, грустно спрашивал он себя, он едет сейчас по этой дороге, что заведомо знал: у него никогда не хватит смелости протянуть к ней руку? Все, что влекло его и толкало — неужто все ушло, отступило перед этим знанием? Неужто у него хватит смелости умереть только оттого, что недостает смелости жить?

Что ж, подумал он, другие тоже прошли этой дорогой, и некоторых вело по ней мужество. Некоторые верили. Сын Аарона Блауштайна верил.

Но во что Аарон Блауштайн верил сейчас, сидя в одиночестве в своем доме? Ганс Мейерхоф верил. Но во что он верил сейчас, лежа на кровати и глядя в потолок? Во что верил Стефан Блауштайн, зарытый в земле Виргинии?

Адам слушал мягкий хруст колес по гравию, приглушенный пылью. Он думал о темных лесах далеко на юге, где Ли залег, как зверь, хоть и раненый, но исполненный холодной, вдохновенной свирепости, — терпеливый и коварный, ждал он во мраке Виргинии, как в мрачной берлоге.

Они миновали чистую деревеньку и выехали на дорогу с указателем БАЛТИМОР. Потом передний фургон остановился. Там оказался ручей и несколько деревьев. На миг у Адама мелькнула шальная мысль, что там их ждет Маран Мейерхоф с толстым младенцем на коленях и корзинкой винограда у ног. Его охватил ужас, что все повторится. Но это прошло. Теперь он сожалел, что ему не хватило мужества с ней проститься. Это поставило бы хоть какую-то точку. Но что он мог ей сказать?

Впрочем, какая разница, думал он. Женщина с каменным домом, двумя сараями и двумя сотнями акров земли... Кто-нибудь непременно придет и возьмет на себя заботу о ней. Он, Адам Розенцвейг, ничем не обделил эту женщину. Да вспомнит ли она о нем через несколько лет?

Когда они разбили лагерь, Джед сказал:

— Хочешь знать, почему мы так рано остановились? Так вот, мне захотелось взглянуть на место побоища.

Адам вопросительно поднял на него глаза.

— Да, — сказал Джед, кивая в сторону холмов, — вон там это произошло.

Адам смотрел на выпуклые, нежно вздымающиеся гребни на юго-западе.

— Н-да, — сказал Джед, — тут-то они и выпустили кишки из генерала Ли. Это и есть Геттисберг, где был бой.

Он снова прищурился на холмы.

— Потянуло, понимаешь, взглянуть, — он поблуждал взглядом по округе и повторил как бы для самого себя: — Н-да, как-то потянуло.

С внезапной резвостью он повернулся к Адаму:

— Что, желаешь сходить?

Адам кивнул. Он не мог оторвать глаз от холмов.

— Ты идешь? — спросил Джед Моиса.

— Сегодня-то отчего не сходить, уж лучше сейчас, чем два месяца назад, — сказал Моис и ухмыльнулся.

— Больше двух месяцев, — сказал Джед.

Да, подсчитал Адам, много больше двух месяцев прошло с тех пор, как он покинул палубу "Эльмиры" и очутился в Америке, на её пустых, тихих улицах, потерянный, никем не преследуемый и никому не нужный.

Ворота кладбища оказались устрашающей кирпичной конструкцией высотой никак не меньше двадцати пяти футов[21], квадратные, приземистые, с пробитою в них аркой, с обеих сторон арки по четыре узких окна в два ряда, окна верхнего ряда — сводчатые. Стекла в окнах, конечно, выбиты, но сама постройка почти не пострадала.

За воротами стояли надгробия, в основном простые каменные плиты, некоторые слегка покосились, как им и полагалось от старости и усадки почвы. Таковы были признаки времени и покоя.

Но во многих местах земля явно подверглась грубому вмешательству извне. Некоторые плиты лежали на земле, и время было в этом явно не виновато. Другие были расколоты или валялись в траве грудой обломков, белея гранитными сломами, как кости. Ближе к краю кладбища огромный участок земли — около трехсот квадратных футов — казалось, весь перерыли и затем просто заровняли. Здесь не осталось никаких надгробий, хотя, судя по расположению рядов, когда-то они тут были.

— Мертвые, которые здесь лежат, — сказал Джед Хоксворт, — их просто вышвырнуло из могил.

— Прямо Судный День какой-то, — сказал Моис. — Только никакого Суда не случилось. Представляю, как у них глаза на лоб полезли, когда стало ясно, что это ложная тревога.

Джед остановился, глядя на свежевыцарапанную надпись на воротах кладбища.

— Хм, — он издал звук, похожий на хрюканье. — Хм, — звук, похожий на зародыш смеха. — Н-да, — и начал читать слова:

"ЗА ПРИМЕНЕНИЕ ОГНЕСТРЕЛЬНОГО ОРУЖИЯ В ЭТОМ РАЙОНЕ ВАМ ГРОЗЯТ КАРАЮЩИЕ МЕРЫ ПО ВСЕЙ СТРОГОСТИ ЗАКОНА"

— Карающие, — с явным удовольствием повторил Джед шепотом. — Хм.

— И кто же, интересно, будет их применять, эти меры? — спросил Моис. Кто будет делать пиф-паф, пиф-паф, пиф-паф? — он прицелился, щурясь на мушку воображаемой винтовки. Потом издал хрюкающий звук. Засмеялся над невысказанной шуткой. Но долго не смог хранить её в тайне.

— Вот слушайте, — заговорил он. — Я вам скажу, кто будет их карать. Они сами себя покарают. Покарают друг друга до смерти. Смертный приговор так-то вот. Они ат-тлично приведут его в исполнение. Пиф-паф.

Адам увидел сломанное колесо, прислоненное к воротам кладбища. Это было тяжелое колесо, грубо обитое железом, колесо от орудия или кессона[22]. Но треть его была непонятным образом вырвана. Расщепленные куски спиц торчали из толстой втулки. Железо обода, выкрученное и покореженное, указывало в небо. Его уже начала разъедать ржавчина, заметил Адам. Кто-то прислонил банник к воротам кладбища. Он ждал, послушный и мирный, как метла, которую на минутку оставила хозяйка, отвлекшись от уборки.

Почему он не упал, спрашивал себя Адам. Он думал о том, как банник год за годом будет ждать на этом самом месте, одним концом постепенно уходя в землю, металл будет отслаиваться и крошиться.

Адам поглядел на север, в сторону деревни. Он увидел крыши, белый шпиль в окружении мирных деревьев. Деревья уже переходили на осенние цвета. Он услышал сзади приближающиеся шаги двух человек. И пошел дальше.

За каменной стеной, до которой было рукой подать, начиналась ровная долина, вдали она перерастала в гряду невысоких гор, ощетинившихся фруктовыми деревьями и островками соснового бора. Солнечные лучи тянулись через долину с гребня далеких гор почти вровень с землей.

— Да, сынок, — проговорил голос, и Адам оглянулся.

— Да, сынок, — повторил голос, — оттуда они и пожаловали.

Тогда Адам увидел их.

Рядом с каменной стеной на земле сидели трое. Адам подошел. Один, толстый, прислонился к тому, что осталось от ствола дерева, основная часть которого была сломана или срублена и валялась на земле в семи футах от него. Толстый был очень толст. Он сидел, раскинув перед собой ноги, распиравшие изнутри черные штаны, а между ногами лежало огромное пузо. Перед пузом стоял глиняный кувшин с веревочной петлей вместо ручки.

Адам вопросительно смотрел на него.

— Южане, — сказал толстый, кивая на запад. — Вон оттуда они пожаловали.

Подошел Джедин Хоксворт с негром.

— Добрый вечер, люди добрые, — сказал толстый. И поднял лицо грязное, потное, в пыльных разводах и с веселой улыбкой. Жара спала, но по лицу его струились капли пота, наверное, это было вызвано обильным внутренним подогревом.

— Здрасте, — сказал Джед.

Толстый утер лицо носовым платком, огромным, как полотенце, и цветом напоминающим вспаханное поле. Сдвинул на затылок черную фетровую шляпу и вытер лоб. Поморгал маленькими глазками, утонувшими в красных складках кожи, взял кувшин, откупорил и сказал:

— Недурно согревает, друзья.

Он вознамерился было выпить, и уже оттопырил нижнюю губу, и носик кувшина возложил на это широкое ложе, как вдруг с ним случился приступ учтивости.

— Прошу прощения, любезные господа, — проговорил он, отнимая кувшин от губ. — Не желаете ли глоточек, господа хорошие?

И протянул кувшин Джеду Хоксворту, который, поблагодарив, отпил и удовлетворенно крякнул. Затем передал кувшин Адаму. Тот, немного помедлив в смущении, сказал: нет, нет, благодарю.

Толстяк покачал пальцем, размером и формой напоминавшим внушительную сосиску.

— Пфф, — сказал он. — Вздор! Подумаешь, глоточек! Это всего лишь ускорит приток крови к мозгу, целебный приток мочи к мочевому пузырю и живительный приток слов к губам для задушевного разговора. В придачу к этому, уменьшит муки старения и...

Он ещё больше покраснел, по лицу в три ручья заструился пот, а рот исторг оглушительную, звонкую отрыжку.

— В общем, глотните, вот что я хотел сказать, — закончил толстяк, когда ему полегчало.

— Нет, благодарю, сэр, — сказал Адам, — но все равно огромное вам спасибо, — и передал кувшин Моису.

Адам видел, как рука Моиса с готовностью потянулась к кувшину. Но, не дотянувшись, замерла. Адам вдруг понял, что взгляд маленьких веселых глазок толстяка уже отнюдь не весел. Взгляд заострялся, сужался, и когда сузился до предела, губы на этом толстом, красном веселом лице дрогнули, будто собираясь что-то произнести. Бледный, худой человек, который сидел сгорбившись чуть дальше толстяка, и третий — невзрачный мужчина неопределенного возраста, тоже смотрели. Они смотрели то на лицо толстяка, то на руку Моиса Толбата, застывшую в воздухе, то вновь на лицо толстяка. Джедин Хоксворт, как заметил Адам, смотрел на черную руку, замершую на полпути.

Потом Джедин Хоксворт обернулся к толстяку.

— Отличный напиток, — решительно сказал он. — Да, сэр! Не сомневаюсь, вы хотите предложить моему негру промочить горло. Вот-вот, дайте негру глоточек там, где они выпустили кишки из генерала Ли. Пусть негр выпьет за то, что из генерала Ли выпустили кишки. Черт подери, неужто негра жажда мучает меньше, чем белого?

Взгляд толстяка переметнулся к лицу Джеда Хоксворта.

— Конечно, пусть выпьет, — сказал он и повернулся, глядя, как черная рука берется за веревочную петлю. С выражением, которое Адам не смог прочесть, толстяк смотрел, как Моис поднимает кувшин, медленно пьет, опускает кувшин и отдает Адаму, который, в свою очередь, возвращает его хозяину. У Адама промелькнула странная мысль: почему Моис это сделал передал кувшин ему.

Но Моис уже вежливо говорил толстяку:

— Премного обязан.

И вытер губы тыльной стороной ладони.

Толстяк поднял кувшин ко рту. И внезапно остановился, не донеся самую малость. По лицу его пробежало легкое облачко.

— Держи-ка, — сказал он невзрачному мужчине средних лет, — твоя очередь. Пей.

Невзрачный принял кувшин, вытащил изо рта табачную жвачку, положил её на колено и, чуть помедлив, отпил. Но Адам заметил, как он тайком отер носик кувшина рукавом.

Толстяк, указывая на запад, говорил:

— Да, сэр, прямехонько оттуда они шли. Три раза мятежники пытались выбить нас с этих холмов. В тот день я видел, как они шли — десять, пятнадцать тысяч — они шли плотными рядами по этой долине. Это был Пиккет и его...

— И Петтигру — он тоже, — уточнил мужчина неопределенного возраста.

— И Петтигру, генерал Дж. Джонсон Петтигру из Северной Каролины со своей дивизией, — толстяк снисходительно принял поправку. — О, они тоже шли с красными знаменами измены, войны и насилия. Стрельба, взрывы... Видите это обрубленное дерево, к которому я прислонился? Оно было снесено снарядом. Пятнадцать тысяч мятежников, а то и все двадцать — вот они идут, все ближе, ближе...

— Вот здесь они прорывались. Через эту стену — взгляните, в этом самом месте! Но сии благословенные холмы на нашей стороне. Сам Иегова простер длань Свою.

Толстяк властно выставил руку и вскинул голову.

Потом рыгнул и продолжал:

— Но им не суждено было нас одолеть. Ныне молвлю вам...

Невзрачный мужчина средних лет тактично кашлянул.

— Кого одолеть? — спросил он.

Толстяк с бесконечным достоинством перевел взгляд со зрелища кровавой резни на невзрачного.

— А где, ответствуй, — вопрошал он, — где в тот день был ты и твоя чумазая, наглая, изрытая оспинами рожа?

— Под кроватью, — немедля отозвался невзрачный. И хихикнул. Потом спросил с невинным выражением:

— А где были вы?

— Не опасаясь показаться нескромным, смею утверждать, — произнес толстяк, — я был...

Он прервал фразу, чтобы приложиться к кувшину.

— И где же? — переспросил невзрачный, подавшись вперед, как терьер на цепи.

— Я был там, — торжественно заявил толстяк, — куда призвал меня Иегова в Его безмерной мудрости.

— А нельзя ли поточнее, мистер Мардохей[23] Салгрейв?

— Доктор, с вашего позволения, — поправил толстяк.

— Ладно, док, так где же то место, куда были вы призваны?

— Под кроватью, — ответил толстяк без тени смущения. Он снова предупреждающе выставил руку, дабы пресечь всякие неуместные замечания. — И если мне будет позволено завершить повествование, — продолжил он, — то добавлю, что сверху на этой кровати возлежало пять покрывал, четыре стеганых лоскутных одеяла и две перины, и что я занял место поближе к стене, а моей супруге и сокровищу души моей Господу в Его безмерной мудрости угодно было отдать место с краю. Selah![24]

Невзрачный снова хихикнул.

— Негоже смертным подвергать сомнению мудрость Всевышнего, — укорил доктор Салгрейв.

— Я не беру на себя смелость лезть в дела Всевышнего, — сказал невзрачный. — Зато беру смелость утверждать, что ничего вы, мой друг, не видели.

— Я получил эти сведения из надежного источника, — сказал доктор Салгрейв. — Правильно я говорю, мистер Хэнкинс?

Он обернулся в сторону бледного молодого человека, но прежде, чем молодой собрался ответить, доктор Салгрейв пояснил чужакам:

— Мистер Хэнкинс — Сал Хэнкинс — он был здесь и выдержал бомбардировку и штурм. Верно, Сал?

Молодой слабо кивнул. Адам заметил, что его левый рукав пристегнут к сюртуку, что раньше ускользнуло от его внимания из-за скрюченной позы молодого человека.

— Сал принял на себя удар железного кулака этой битвы, — сказал доктор Салгрейв.

— В воздухе летали кухонные плиты и раскаленные лемехи, — сказал молодой человек. — Мы лежали на земле, и все это на нас сверху падало.

Невзрачный человек посмотрел на Моиса.

— А ты где был, когда брали Геттисберг? — спросил он.

Моис посмотрел на него, затем взгляд его заскользил по пустой долине, к далекой гряде гор на западе. Сначала казалось, что он совершенно забыл о вопросе. Потом он сказал:

— В Нью Йоуке.

Невзрачный сказал:

— А должен-то вроде бы здесь быть. Они, между прочим, за вас, негров, сражались. Похоже, твоя помощь пришлась бы тут очень кстати. На вид ты мужик крепкий.

— У меня спина увечная, — сказал Моис, подумав минуту.

— А-а, ну да, — сказал невзрачный. — Многие не отказались бы иметь увечные спины. И у многих они стали увечные. Я имею в виду спины. Увечные на веки вечные. Р-раз — одно мгновение — и они повалились на эти спины, глядя в небо. Но ничего не видя. Они и сейчас лежат — прямо под нами, густо, как картошка у доброго хозяина.

Толстяк отвел правую руку, как для объятия.

— Вот! — сказал он. — Вся эта территория — не что иное, как гигантский картофельный холм героизма и святости. За исключением, — сказал он, поправив себя, — тех мятежников, которые здесь захоронены. Но давайте не будем даже упоминать о них. Мне выпала честь участвовать в процедуре изъятия тел праведных сынов наших из недостойного их окружения и тесноты и перемещения их...

Джед Хоксворт шагнул вперед.

— Вы хотите сказать, — проговорил он, указывая на лежащую в осенней траве лопату, — хотите сказать, что выкапываете их?

— Эксгумируем, сэр, эксгумируем, — протестующе погрозил пальцем толстяк. — Вот слово более подобающего стиля и значения. Но, отвечая на ваш вопрос, поясню: губернатор штата планирует разбить великолепное кладбище на сем священном месте, так сказать, воздвигнуть алтарь патриотизма. Павших переберут ... я хотел сказать, переложат...

Он откашлялся, приложился к кувшину и снова откашлялся.

— Переложат, — продолжил он, — в соответствующем порядке. По статусу, полагаю. Что же до меня, то я тут не для того, чтобы выполнять черную работу. Мой друг, — он ткнул пальцем в невзрачного, — вот кто копает. Но нынче день в основном разведочный. Отбор, так сказать, образцов. Оценка состояния. Моя роль будет заключаться в надзоре. Меня нанял приятель, который будет заключать договор с нашим великим штатом Пенсильвания. Мой прошлый опыт с мертвецами окажет, без сомнения, неоценимую...

— Точно, опыт у него огромный, — сказал невзрачный. — Он бывший врач.

— Я не о тех годах, когда практиковал терапевтом. Или проповедовал слово Божие. А о тех, когда работал бальзамировщиком.

— Он бросил врачебную практику, — сказал невзрачный, — потому что у него участились случаи со смертельным исходом. Такую пагубную привычку завели себе его пациенты. А работу бальзамировщика бросил, потому что народ вдруг раздумал умирать. Вот если бы он как-то ухитрился совмещать профессию врача и бальзамировщика, он бы скоренько разбогател, и не пришлось бы ему идти в священники. Теперь он бросил читать проповеди, потому что...

— Ты бередишь мои раны, негодник, — сказал толстяк. — Я много профессий перепробовал, это правда, и по большей части небезуспешно. "Конкордский мудрец" Эмерсон говорит, что всякий порядочный американец должен побывать и торговцем, и фермером, и школьным учителем, и так далее. И хотя реестр моих видов деятельности отличается от предложенного, я, как видите, являюсь представителем как раз эмерсоновских американцев. Я человек разносторонних способностей, и...

— Во-во, и если бы ты эти способности не выпускал из штанов, тебя бы не турнули из священнослужителей, — сказал невзрачный.

— Я открыто признаю, что искушению подвержен любой обладатель крепкого организма и привлекательной внешности. Но духовную службу я оставил по собственной воле, сэр. Из патриотических побуждений, — он повернулся к слушателям. — Видите ли, джентльмены, возникла большая нужда в бальзамировщиках для наших воинов. Даже в зимнее время, благодаря обморожениям и болезням бизнес не идет на спад. В том смысле, что на могилы всегда спрос. Ха-ха.

Он помолчал, разглядывая неулыбчивые лица, и сказал:

— Шутка — это соль человеческой жизни. Но собака не солит мясо.

— Это шутка, — терпеливо пояснил невзрачный. — Он так пошутил.

— Дасэр, — сказал Моис и сдержанно засмеялся.

Толстяк устремил на него взгляд.

— Спасибо, — сказал он. — Но продолжим. Когда умирает доблестный воин, хоть бы и от заворота кишок на зимних квартирах, любящие его люди хотят получить тело возлюбленного. Тело должно быть подготовлено для транспортировки. Ergo[25]. У меня, например, есть знакомый, который переезжает с войсковыми частями. Передвижной бальзамировщик. Я рассматриваю возврат к этой профессии как акт патриотического служения. Кстати, и заработок недурной.

Невзрачный прыснул.

Доктор Салгрейв взглянул на него с жалостью.

— Бедный простофиля, — сказал он. — Он не познал, насколько сложна жизнь. Если человек вершит добрые дела и этим зарабатывает хорошие деньги, разве это не доказывает, что его таланты действуют в гармонии с замыслом Всевышнего и с Его благословения? Но я решил плюнуть и на богатство, и на возможность патриотического служения на ниве передвижных бальзамировщиков. Я призван решать задачи всеобъемлющего масштаба. И в свете этого рассматриваю всю свою предыдущую жизнь только как предписанный свыше срок ученичества перед великой миссией...

Адам больше не слушал. Он подошел к молодому человеку, сидевшему на корточках около дерева. Тот тоже не слушал. Он с неподдельным увлечением катал соломинку между большим и указательным пальцем, туда-сюда. Адам тихо присел рядом. Молодой человек, казалось, не замечал его присутствия. Адам потянулся, чтобы тронуть его за плечо или за рукав, но на полпути отдернул руку и стал ждать, пока его заметят.

Наконец еле слышно, почти шепотом, он сказал:

— Вы... вы здесь были?

Молодой человек медленно повернул голову. Он смотрел на него из далекого далека. Потом шевельнул левым плечом. Пустой рукав слабо качнулся.

— А ты думал, это медведь от меня кусок отодрал? — спросил он бесстрастно, без всякого выражения.

И снова перевел взгляд на соломинку, вращающуюся между большим и указательным пальцем. Адам опустил голову и посмотрел на соломинку. Она каталась туда-сюда.

Толстяк с усилием поднялся на ноги не без помощи дерева, на которое опирался спиной. Еле отдышавшись после этого упражнения, он поглядел вниз.

— Возьми кувшин, — сказал он невзрачному. Потом обратился к Джеду Хоксворту: — Если соблаговолите пойти за мной, я покажу, в каком они состоянии.

Адам увидел, как все потянулись вслед за толстяком к земляной куче, насыпанной рядом с каменной стеной. Бледный молодой человек встал и последовал за ними. Толстяк указывал вниз, за кучу. Адам знал, на что они смотрят. И знал, что ему тоже придется подойти и посмотреть.

Он подошел и посмотрел.

— Он не так плох, как можно было ожидать, — говорил доктор Салгрейв. Наши доблестные войска ввели христианский обычай прикрывать лицо усопшего. Всем, что под руку подвернется. Шляпой, куском рубахи, одеялом.

— Это предохраняет от грязи, — пояснил невзрачный.

— У этого лицо в довольно хорошем состоянии, — сказал доктор Салгрейв со знанием дела. — Учитывая, через что ему пришлось пройти. Но здесь место сухое. К тому же, погода благоприятствовала, было не слишком сыро.

Молодой человек до сих пор смотрел в неглубокую яму. Теперь он отвернулся и принялся изучать каменную ограду.

— При должном обращении... — говорил доктор Салгрейв, но прервался, чтобы отпить из кувшина.

Адам стоял рядом с молодым человеком. Внимание молодого человека было приковано к точке на стене. Вдруг он вздрогнул, стряхнув оцепенение.

— Вот он, — сказал он.

— Кто? — спросил Адам.

— Этот чертов камень, — он кивком указал на большой камень у основания стены. На вид булыжник ничем не отличался от дюжины соседей. С вопросом во взгляде Адам обернулся к молодому человеку.

— Я знал, что найду его. Я бы узнал его даже в темноте.

Но обращался молодой человек, кажется, вовсе не к Адаму.

— У меня была уйма времени, чтобы хорошенько с ним ознакомиться, сказал он. И тут, резко обернувшись к Адаму, посмотрел прямо на него. — Я лежал на этом самом месте... — он ткнул пальцем в землю, — уставившись на чертов камень. Все время, пока они швыряли в нас кухонными плитами, я изучал этот камень. Так что мне ли его не знать, мы с ним даже на "ты" успели перейти. — Он замолчал.

Адам увидел, что лицо его покрылось потом.

Потом, после паузы, во время которой Адам слышал его дыхание, молодой человек сказал:

— Наверное, просто надо было чем-то занять себя. Вот и разглядывал камень, — он снова замолчал.

Потом заговорил:

— Пока не подошел Петтигру. Петтигру со своими негодяями из Северной Каролины.

— Северной Ка-арлины? — переспросил Джед Хоксворт. Он как раз собрался сделать глоток, но задержал кувшин на уровне груди, переведя взгляд с доктора Салгрейва на молодого человека у стены. — Ты сказал — из Северной Ка-арлины?

— Ну да, — сказал молодой человек. — Эти гады. Они нанесли удар как раз вот в это место. Я лежал тут за стеной и видел, как они наступают. Когда они перестали швырять на нас кухонные плиты, я выглянул из-за стены. Они были там, в долине, перли прямо на нас. Пиккет и эти, из Виргинии — вон там, — он указал пальцем чуть левее, — а негодяи из Северной Каролины здесь. Они огибали холм. Шли на картечь, в упор. То один падал, то другой, но остальные смыкали ряды и топали дальше. Боже правый, эти сволочи просто смыкали ряды и шли дальше. Они приближались строем. Они держали линию. Они чертовски ровно держали линию.

Джед Хоксворт задумчиво отдал кувшин доктору Салгрейву. Он подошел к молодому человеку, встал рядом и поглядел через стену, на склон холма, на простирающуюся дальше равнину.

— Они все это расстояние прошли? — спросил он.

— Ну да, прошли, — сказал молодой человек. — Слишком многие дошли досюда, на мой взгляд, — он шевельнул левым плечом, рукав качнулся — так знамя на древке качнется от легкого ветерка и снова замрет.

— Они остановились только один раз, — сказал он. — Чтобы дать залп. Потом снова поперли. Но уже не шагом. Бегом. Дьявол, они бежали и орали во всю глотку. Со штыками наперевес. Они всем скопом перевалили через стену.

Он замолчал, вспоминая.

Доктор Салгрейв оторвал кувшин от губ и сказал:

— Джентльмены, если вас не затруднит пройти чуть дальше, я вам покажу одного.

— Одного кого? — спросил Джед Хоксворт.

— Одного из тех, кого... — он прервался, чтобы рыгнуть, — кого наш друг величает негодяями из Северной Каролины. Увы, у него есть все основания не любить их.

Доктор Салгрейв остановился у следующей земляной кучи и поглядел вниз. Джед Хоксворт встал к другому краю ямы. Следом подошли Адам и остальные.

— Судя по этим лохмотьям, — говорил доктор Салгрейв, глядя вниз, — он мог быть каким-нибудь позорным оборванцем. Но обратите внимание, джентльмены. На пряжке ремня вы заметите буквы CSA[26]. Теперь взгляните на второго — которого, кстати, мы тоже накрыли, как прикроем и этого — у него штаны подвязаны куском веревки. Видать, этот нищий оказался в крайне стесненных обстоятельствах, раз...

— Да разве они не были на нем? — спросил Джед Хоксворт, внезапно рассердившись. — Штаны-то? Он же сюда не без штанов пришел? Он же в штанах весь этот путь проделал?

— Да, действительно, — вежливо согласился толстяк, — он дошел досюда вполне одетым. Но сами видите: лицо этого жителя Северной Каролины прикрыто курткой. Вот вам пример проявления благородства по отношению к павшему недругу. Я, кстати, изучал это лицо. Не стану врать, заявляя, что оно в хорошем состоянии. Так что не советую любопытствовать.

Доктор Салгрейв выпил и стоял над земляной кучей, слегка пошатываясь.

Бледный молодой человек разглядывал куртку в яме.

— Может быть, — сказал он.

— Что может быть? — спросил Адам.

— Может, это тот, в кого я попал, — сказал молодой. — Я попал в одного, когда они лезли через стену, — он погрузился в задумчивость. — Да, — сказал он, — но тогда это вполне мог оказаться тот сукин сын, который... — он умолк и пощупал пустой рукав.

Доктор Салгрейв перестал покачиваться. Глаза его широко распахнулись, взгляд остановился. И вдруг, ни с того ни с сего, толстяк опрокинулся на кучу земли. Невзрачный попытался поднять его.

— Поднимите ему голову повыше, — сказал невзрачный. — Помогите его перевернуть.

Моис помог.

— Черт возьми, у нас и воды-то нет, — жалобно проговорил невзрачный. И перенести мы его не сможем, — он подставил колено под бесчувственную тушу. Спящий захрапел.

— Этот сукин сын дышит, — презрительно сказал Джед Хоксворт. Пока он стоял и смотрел на толстяка сверху вниз, презрение постепенно сошло с его лица. Его место заняло что-то другое, оно росло, поднималось из внутренних глубин — то была ярость, или боль. Он отвернулся и отошел к стене, глядя вдаль, на равнину. Разгорался закат.

Невзрачный смотрел на потное лицо, на маленькие закрытые глазки, утонувшие в складках кожи, на толстые губы, болезненно пыхающие при каждом хриплом выдохе. — Старина Мардохей — неплохой человек, — сказал невзрачный. — Просто ему никогда не везло.

— И теперь вряд ли повезет, — сказал бледный молодой человек, — он ведь выкапывает этих людей безо всякого разрешения.

— Он говорит, что разрешение есть, но могу поспорить, что нет, сказал невзрачный.

— Никакой мы тут удачи не дождемся, — сказал молодой. — Дождемся, что нас посадят за решетку за то, что с ним пошли.

— Но кто-то же должен был с ним пойти, — сказал невзрачный. — А что, если бы он тут всю ночь так провалялся, и рядом никого не оказалось, — он взглянул на Адама, ища поддержки. — Он не такой уж плохой человек. Когда он работал здесь врачом, он спас жизнь Салу. Правда ведь, Сал?

Молодой кивнул.

— Говорят, что правда, — ответил он.

— Когда Сал был мальчишкой, — объяснил невзрачный, — у него распухло горло. Он бы помер, если бы док, — он кивнул, указывая на лежащую груду, если бы док не отсосал гной. Через трубочку.

Туша слабо шевельнулась, и губы испустили вздох.

— Не всякий стал бы отсасывать гной, — сказал невзрачный. — От этого и умереть можно, если внутрь попадет.

— Из кувшина он тебе что угодно высосет, хоть бы и гной, — сказал бледный молодой человек.

— Он спас тебе жизнь, Сал, — с легким укором сказал невзрачный.

Джед Хоксворт оторвал глаза от равнины и повернулся к говорящим. За их спинами возле ямы на корточках сидел Моис. С помощью прутика он пытался приподнять край куртки с лица мертвого уроженца Северной Каролины.

— Моис, — сказал вдруг Джед Хоксворт.

— Дасэр, — отозвался Моис.

— Ты, черный сукин сын, убери свои лапы от этого человека, — сказал Джед.

Моис отдернул руку.

Сидя в темноте футах в двадцати от костра, где сидели Адам и Джед Хоксворт, Моис оторвал взгляд от армейского котелка. Он ел, но неожиданно перестал жевать. Так и застыл с последним не проглоченным куском во рту, который оттопыривал щеку и даже проглядывал между неплотно прикрытыми губами.

— Мистер Хоксворт, — наконец произнес он тихо.

Джед не подал виду, что слышит. Он покончил с едой и сидел, скрестив ноги, глядя в огонь и прижав лезвие ножа к подошве левого ботинка, но не точил. Оно давно уже не двигалось.

— Мистер Хоксворт, — повторил Моис голосом таким же печальным и тихим, но более четко.

Джед оглянулся. Посмотрел на него издалека.

— Да, — сказал он без всякого выражения.

— Мистер Хоксворт, — сказал Моис, — все время, пока я был с вами, вы ничего не сделали. Вы ничего не сделали ни для меня, ни против меня. До сегодняшнего вечера.

Джед отвел взгляд от негра. И начал бережно водить лезвием по подошве ботинка.

— Мистер Хоксворт, — очень тихо проговорил Моис, — вы кое-что сделали нынче вечером. Вдруг взяли да сделали.

Джед Хоксворт не обращал внимания. Его нож ходил по подошве.

— Мистер Хоксворт, — сказал Моис печально и тихо, — никто не должен звать меня черным сукиным сыном.

Джед Хоксворт медленно перевел взгляд на Моиса Толбата. И снова отвернулся к огню, погрузился в глубокие раздумья.

— А я это сделал, — сказал он чуть погодя.

— Мистер Хоксворт, — сказал Моис, — я не хочу, чтобы вы это сделали ещё раз.

Смотревший в костер человек не шелохнулся, взгляд его был прикован к огню. Но он сказал:

— Если ты чего-то не хочешь, у тебя всегда есть вот эта дорога.

Он помолчал, потом добавил:

— Она ведет в две стороны. Можешь выбрать любую.

Моис ничего не сказал. Он глядел вниз, в котелок. Он нашел в нем последний кусочек хлеба. Он вытер хлебом края, где ещё оставалось немного жира, и задумчиво отправил в рот. Вскоре он встал и направился к фургону, где залез под парусиновый тент. И полностью скрылся под ним.

Через некоторое время нож в руке Джеда Хоксворта заходил по коже подошвы, очень осторожно. Чуть погодя, Джед произнес, глядя в огонь:

— Меня изгнали из Северной Каролины.

Адам ничего не сказал. Он чувствовал: ночь давит на землю у него за спиной.

— Может, они оказали мне услугу, — сказал Джед, глядя в огонь.

Адам чувствовал: ночь и грусть давят на плечи. Они имеют вес.

— Если бы меня не прогнали, — сказал Джед, глядя в огонь, — я мог бы шагать вместе с ними вверх по этому холму. Я мог стать капитаном или полковником, и шагать вверх по этому холму. Я мог бы сейчас лежать там, наверху, и какой-нибудь черный ублюдок поднимал бы прутиком одеяло или какую другую тряпку, что прикрывала бы мне лицо.

Он помолчал.

Потом продолжал:

— Н-да, может, они спасли мне жизнь. Прогнав меня вон.

— Мистер Хоксворт, — сказал Адам. — Я уже говорил, что уважаю ваш поступок. Я знаю, почему вы так поступили и за что вас прогнали.

Джед перевел взгляд с огня на Адама.

— Ни черта ты не знаешь, — сказал он.

Он помолчал, глядя в огонь, потом сказал:

— Может, я и сам этого не знал. Не знал, почему так поступил. Долго не знал. Может, я думал, что просто люблю ниггеров, в чем меня и обвиняли.

Нож ходил по коже подошвы. Даже в полной тишине он не производил ни единого звука. Потом за костром невнятно застрекотал кузнечик. Он вывел несколько трелей и замолчал. Джед Хоксворт — со своим шелковым платком на шее, со своей шляпой на голове — сидел и глядел в огонь. Нож замер.

— Моя мама, — сказал Джед Хоксворт, — была, можно сказать, важной дамой. Двоюродная сестра Джонстона Ф. Харриса. Полковника Джонстона Ф. Харриса. "Ф" означало Флакус, — он помолчал, потом резко засмеялся и тут же оборвал смех. — А папочка мой целовал задницу полковнику Джонстону Ф. Харрису.

Кузнечик вывел несколько трелей и умолк.

— Да, сэр Джонстон Ф., — скорчил рожу Джед Хоксворт. — Да, сэр Джонстон Ф., вы абсолютно правы. В самую точку, сэр Джонстон Ф. — Он помолчал. Потом передразнил: — А теперь, джентльмены, как говорит мой кузен полковник Харрис... как говорит Джонстон Ф...

Он опять засмеялся и тут же оборвал смех.

— В тот день, — сказал он и замолчал.

Он сидел, обмякший, смотрел в огонь, и продолжать явно не собирался. Его узкие плечи, кажется, ещё больше ссутулились под черным сукном.

Но в конце концов он произнес:

— Да, в тот день.

— В тот день, — заговорил он, — они стояли около здания суда, полковник Джонстон Ф. и все остальные. Я тоже там стоял. Подошел папа. И говорит Джонстону Ф.: "Позвольте, дорогой кузен, пожать вам руку". Потом оборачивается к остальным и говорит: "Джентльмены, полковник Харрис готов пожертвовать свой лучший лакомый кусок — раба стоимостью в полторы тысячи долларов — для поддержания порядка. Пусть пятнадцать сотен долларов сгорят и превратятся в дым. Если его признают виновным. А его признают виновным. Полковник Харрис заявляет, что откажется от компенсации штата Северная Каролина, если штат осудит и казнит этого черного сукиного сына. Он говорит, что не примет заработанные тяжким трудом деньги налогоплательщиков штата. Я утверждаю, джентльмены, что полковник Джонстон Ф. Харрис патриот. Гип-гип ура полковнику Харрису!

Он замолчал, сгорбился, ещё глубже погрузившись в себя, в прошлое.

Адам смотрел на него. Потом спросил:

— Они крикнули?

Джед Хоксворт поднял на него глаза.

— Они крикнули "ура"? — спросил Адам.

— Некоторые да, — сказал он. Помолчал, глядя в огонь. — Немногие. Ведь всегда найдутся негодяи, которые заорут "ура". Но большинство не кричали. И знаешь, почему?

Адам покачал головой.

— Я скажу тебе. По одной простой причине. Потому что им было стыдно.

— Стыдно? — переспросил Адам. Он почувствовал глубоко внутри слабый, болезненный проблеск надежды, даже почти радости.

— Н-да, — сказал Джед. — Если они и не крикнули, то только потому, что им было чертовски стыдно смотреть, как мой папаша прилюдно целует задницу полковнику Джонстону Ф. Харрису. Настолько стыдно, что у них не получилось крикнуть "ура".

Крошечный проблеск надежды или радости — где-то глубоко внутри Адама Розенцвейга — погас. Погас ли? Или Адам просто не осмеливался признать, что он до сих пор теплится?

Джед Хоксворт заерзал на камне. Он всем телом подался к Адаму, склонился к его уху.

— Слушай, — приказал он.

Глаза его блестели от возбуждения. Губы зашевелились, но выговорил он не сразу.

— Слушай, — повторил он, — я вовсе не потому это сделал, что они не стали кричать "ура". Пошел и заступился за ниггера. А знаешь, почему?

Блеск его глаз, судорожное подергивание тонких губ как будто приковали Адама к месту. Он не мог оторвать взгляда от этого лица.

— Черт подери, неужто не знаешь? — спросил Джед.

Адам только и смог что покачать головой.

— Черт подери, неужто ты даже этого не можешь понять? — спросил он почти в отчаянии.

И когда Адам не ответил, сказал:

— Да потому что понял, что им было просто-напросто стыдно. Стыдно за папу. За то, что он делает это прилюдно.

Джед отвернулся к огню.

— Вот почему я так поступил, — сказал он. Помолчал. Потом добавил: Потому что ненавидел их за то, что им стыдно за моего отца.

Он ещё помолчал. Потом:

— И потому что ненавидел папашу за этот их стыд. За мой стыд.

Они долго сидели молча, прежде чем Джед Хоксворт снова заговорил.

— Так живешь, живешь, и вдруг оказывается, что не знаешь, кого благодарить. И за что. Может, мне стоит благодарить тех, кто не крикнул "ура"? Именно из-за них, не кричавших "ура", я устыдился своего отца. Из-за них, не кричавших, я вошел в тот зал судебных заседаний. И это из-за них, не кричавших, я не лежу сейчас там, на холме. Мертвый в яме. Я мог быть убит, когда брали этот холм, вместе с другими солдатами Петтигру.

Он засмеялся, оборвал смех, встал и поплелся в свою парусиновую берлогу под большим фургоном. Ему пришлось снять шляпу, чтобы залезть внутрь.

Адам сидел и смотрел в огонь. Он знал, что скоро встанет и уйдет, чтобы завернуться в одеяло и уснуть. Но сейчас он смотрел на красные угли, слушал, как за спиной в сухой траве поет кузнечик, и думал о своем отце Леопольде Розенцвейге, который умер в убогой каморке в Баварии. Он думал о словах, произнесенных над телом, когда отца опустили в землю. О словах, просивших даровать покой всем усопшим.

Адам сидел и думал о живых, которым нет покоя на земле.

Глава 9

Стоя под козырьком палатки, списанной госпитальной палатки, по которой дождь, перестав барабанить, стекал шустрыми струйками, Адам смотрел, как его руки дотрагиваются до предметов, разложенных на импровизированном прилавке — доске, лежащей на двух бочках из-под пива. Надобности что-либо поправлять, разумеется, не было. Четверть дюйма вправо или влево ровным счетом ничего не значила для миндальной карамели, ирисок, ячменного сахара, сардин, масла, сгущенного молока, почтовой бумаги или иголок. Адам смотрел, как его руки совершают нервные, ласкающие движения, которые — при том, что льет дождь и никто даже не идет, и разорение подобралось близко, как кошка, что трется о ноги, — испокон века были ритуальными у торговцев-лоточников.

Он узнал этот жест. Он видел его раньше. Видел, как сухая, старая, желтеющая рука с такой же болезненной настойчивостью тянулась, чтобы дотронуться, переложить, без видимой цели подвинуть какую-нибудь вещицу ценою в пфенниг. Это было в Баварии, и при виде этого жеста сердце его всегда сжималось. Ему никогда не хватало смелости взглянуть в лицо человека, которому принадлежала эта рука, кем бы он ни был.

Теперь это его собственное лицо. Интересно, что выражает его лицо, когда рука совершает такие движения. Привычную тревогу или привычный упрямый стоицизм? Но нет никакой надобности, вспомнил он, ни протягивать руку, ни изображать тревогу или стоицизм. Это ни к чему, притом, что льет дождь, и никто не идет. Зачем же он взялся за эту роль? Во искупление какой вины? Или он взял на себя эту роль — этот жест и это страдание — потому что не знает, как иначе утвердить свое прошлое и свою личность в оцепенелом, туманном одиночестве этой земли.

Это была Виргиния.

Он выглянул из палатки. Дождь моросил по подмерзшему глиняному месиву улицы, где располагалась рота, к которой они были приписаны. За серой пеленой дождя мокли хижины, крохотные, приземистые, обмазанные глиной деревянные лачуги с такими низкими дверными проемами, что приходилось сгибаться, чтобы войти, с крытыми брезентом или парусиной крышами, сляпанными из всего, что под руку подвернулось, в ход шли палки, доски от ящиков из-под галет, выломанные из заборов жерди. На крышах красовались причудливые трубы из разных предметов домашней утвари, обмазанных глиной. Например, в хижине напротив его палатки трубу смастерили из пивного бочонка с выбитым дном. Однако в тяжелом, влажном воздухе все эти ухищрения были напрасны. Дым из этой трубы поднимался так же вяло, как из соседних, и грустно повисал в измороси, сползая вниз по мокрому брезенту крыши.

Над дверью висела доска с огромной, нелепой надписью: ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ. Это было жилище Симса Пердью, героя.

В лачугах ютились люди. Некоторых Адам знал по именам. В лицо же знал всех. Лица были заросшие и бритые, старые и молодые, худые и толстые, измученные и ожесточенные, веселые и грустные, добрые и злые. Когда солдаты собирались вокруг его палатки, дразня друг друга, обмениваясь скабрезностями, проклиная командование или погоду, он изучал их лица. Ему необходимо было понять, какая жизнь скрыта за этой плотью, за руганью и добродушными шутками, за этой печалью. Однажды, подглядывая украдкой за Симсом Пердью — единственным человеком на земле, которого Адам ненавидел он заметил, как открылся, выпустив грязное ругательство, и закрылся рот, опустился тяжелый, отвисший, заросший щетиной подбородок, как бледно-голубые глаза увлажнились от виски и веселья, и вдруг лицо этого омерзительного создания исчезло. Вместо него перед Адамом откуда ни возьмись появилось лицо маленького мальчика, мальчика, которым, должно быть, когда-то был Симс Пердью, с рыжими волосами и смеющимися голубыми глазами, с веснушками и доверчивой улыбкой.

И разглядывая это новое лицо, Адам услышал внутри себя голос: Не смей ненавидеть его, не смей ненавидеть, или умри.

И сердце его в тот же миг распахнулось для радости.

Он подумал, что если бы однажды, хотя бы однажды, ему удалось побеседовать с Симсом Пердью, то его жизнь, да и жизнь вообще, стала бы простой и ясной. Если бы Симс Пердью повернулся к нему и сказал: "Знаешь, Адам, когда я был мальчишкой, со мной приключилась забавная история. Сейчас я тебе расскажу..."

Если бы Симс Пердью это сделал... Неважно, что он вспомнит и расскажет. Адам понял бы, что за этим скрывается другое, невысказанное.

А сейчас, в сером свете дня, Адам смотрел на лачугу напротив его палатки и думал о том, что Симс Пердью лежит там в сумраке и храпит на своей койке, а над ним витает удушливый смрад виски. Он видел надпись над дверью хижины: ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ. Видел фигуру человека в непромокаемом плаще, который шел по улице с охапкой дров.

Это был Пуллен Джеймс, сосед Симса Пердью по хижине. Он носил дрова, таскал воду, готовил, заведовал уборкой и штопкой, и за свои труды регулярно получал пинки под зад. Адам смотрел, как с его плаща стекает вода. Прорезиненная ткань блестела тускло, как металл. Пуллен Джеймс смиренно нагнул голову, отворил сбитую из ящиков из-под галет дверь хижины и скрылся за ней.

Глядя на дверь, Адам вспомнил, что Симс Пердью награжден Орденом Славы за отвагу в битве при Антиетаме[27].

Улица вновь опустела. Дождь утих, но серый сумрак ещё больше сгустился. Адам с неподдельным интересом наблюдал, как его руки трогают и передвигают предметы на доске. Из пустоты улицы и созвучного этой пустоте настроения материализовалась движущаяся фигура.

Фигура была завернута в армейское одеяло, латаное-перелатаное, перехваченное у горла шнурком. Из-под бесформенного одеяльного кулька торчали ноги, они мелко семенили по грязи. На ногах были армейские ботинки невообразимой ветхости. На голове сидел тюрбан, а сверху, на тюрбане, ехала большая плетеная корзина, прикрытая куском непромокаемого плаща. Серое лицо глядело прямо перед собой, в дождь. Капли бежали по щекам и собирались на кончике носа и подбородка. Фигура приблизилась настолько, что Адаму стало видно, как морщится нос, пытаясь стряхнуть повисшую каплю. Фигура остановилась, отняла от корзины одну руку и почесала нос. Потом засеменила дальше.

Это была одна из ирландских женщин, построивших себе хижины у реки. Они стирали для солдат. Адам узнал эту ирландку. Узнал, потому что однажды в зимних сумерках, на краю лагеря, она остановила его, протянула руку и дотронулась до его ширинки. "Как насчет овечки, парень? — спросила она нежным, гортанным голосом. — Как насчет овечки?"

Ее звали Молли. Они дразнили её Молли Овечка и смеялись. Глядя ей вслед, Адам увидел, как она опять остановилась и отняла руку от корзины. Он не видел, но знал, что она снова почесала нос. Молли Овечка почесала нос.

В голову лезли глупые слова: Молли Овечка нос почесала под дождем.

Потом слова сложились в песенку:

Молли Овечка нос почесала,

Нос почесала под дождем.

Молли Овечка нос почесала под дождем.

Песенка привязалась и не отставала. Все лезла и лезла в голову. Он попал в этот назойливый куплет, как в ловушку.

И вдруг почувствовал, что сейчас заплачет.

— Что это со мной? — спросил он вслух. В испуге озирал он опустевшую улицу, грязь, дождь. — Да что же со мной такое?

Собрав товары в крепкий дубовый сундук, для верности повесив на него цепь и два больших замка, он взял коробку с деньгами, затянул шнуровку на входе в палатку и вышел на темнеющую улицу. Он вручит коробку в руки Джеду Хоксворту и подождет, пока его наниматель пересчитает наличность и сверится со списком проданных товаров. Потом он...

А что потом? Он не знал. Разум плотно смыкался над этой перспективой, — так туман собирается над долиной, скрывая её от глаз.

Вдалеке, в сумерках, он услышал пение, приглушенное, но явственное. В одной из хижин собрались мужчины и пели хором. Он остановился. Напряг слух. И разобрал слова:

Боже, Вечная Твердыня,

Спрячь меня среди пустыни.

Утоляет кровь христова

Жажду грешника простого...

Он подумал: Я еврей из Баварии.

Я стою здесь, думал он, в Виргинии, в сгущающихся сумерках, в роскошном пальто, которое принадлежало другому еврею. Этот другой еврей, тоже молодой человек, оставил это роскошное пальто в богатом доме и ушел воевать. Он пересек реку, которая сейчас, вон за теми деревьями, невидимо скользит во мгле. Он ворвался в темный лес за этой рекой. И погиб там.

Что чувствовал тот, другой человек, тот молодой еврей, стоя в сумерках и слушая, как вдалеке хором поют мужчины?

Адам думал о поселении: строй за строем, шеренга за шеренгой тысячи хижин простирались в ночь. Он думал о людях, о безымянных тысячах людей, которые ютятся в тесноте лачуг. Думал о Симсе Пердью, храпящем на топчане, в то время как Пуллен Джонс, сидя у печки, сражается с найденными в рубахе вшами под шипение и свист сырого полена. Он думал о Симсе Пердью, который встал однажды у кромки кукурузного поля и с безумным криком на устах стал размахивать прикладом мушкета, как цепом, разметав бурлящий вокруг него водоворот вражеских штыков.

Он думал о том, как вставал Симс Пердью, грозный в своем бесстрашии. Он почувствовал, как заструилась в нем сладостная жалость, заполняя все его тело. Эти мужчины в лачугах — они же не знали. Они не знали, кто они, не знали своей ценности. И жалость к ним вытеснила одиночество.

Потом он подумал об Аароне Блауштайне, который говорил, стоя в роскошной комнате: "Богу надоело вечно брать вину на себя. Вот и решил он на время переложить вину на плечи Истории".

Он думал о старике, который смеялся под громадной сверкающей люстрой.

Он думал: Только в сердце моем мир до сих пор един.

Адам распрямился — он вынужден был наклониться, чтобы войти в хижину. Он увидел, что Моис сидит возле печки на корточках и крошит в миску галеты. На углях кипел котел.

— Ну что, отдал Старому Бакре его денежки? — тихо спросил Моис.

Адам кивнул.

— Ну-ну, — пробурчал Моис. — Ты только глянь, что он нам выдал.

Адам заглянул в котелок.

— Что это? — спросил он.

— Цыпленок, — сказал Моис и театрально облизнулся. — Крепенький, здоровенький, жирненький цыпленок, ага. — Он снова облизал губы. Потом добавил: — Ага. Цыпленок с шестью титьками, и хвост у него как штопор. И аж визжит от удовольствия, когда хряпает помои, — Моис хихикнул. — Ну что, надурил я тебя, а? Это этот, как его. Шпик, вот как, с титьками. Соленая свинина. Соленая свинина с личинками. Эта свинина была так нашпигована личинками, что того гляди сорвется с места и побежит, и не остановится, даже если ты крикнешь: "Кис-кис, ко мне, поросятина!" Пришлось наступить на нее, чтобы не удрала, пока я резал её в рагу.

Он опрокинул миску с покрошенными галетами в котел с кипящим рагу.

— Э-эх, старое доброе матросское рагу, — бормотал он, помешивая в котле. Потом перестал мешать и оглянулся через плечо: — Знаешь, что сегодня изволили кюшать Старый Бакра? — спросил он. — Знаешь, что мне пришлось готовить для Старого Бакры?

Адам покачал головой.

— Цыпленка, — сказал Моис. — Честное слово, это был первый цыпленок на Рапидане[28] с 1862 года. Настоящий живой цыпленок. Я его поцеловал. Я похлопал его по маленькой кудрявой головке. А потом свернул ему шею. Я ощипал его. Я его разделал. Может, думаю, он нам хоть потрошков выделит на суп. Не-а. Думаю, может, он хоть скажет чего. Не-а, ничего не сказал, просто сел за стол и сожрал этого чертового цыпленка целиком. И подливку вымакал сухариками. Заставил насушить ему сухариков.

Он помолчал.

— Но я их немного пришмалил, — сказал он. — Не совсем до угольков, но прилично.

Адам смотрел на масляную лампу.

— Вам, еврейчикам, вроде как не положено свинину-то есть, так ведь? спросил Моис.

Адам кивнул.

— Чего же ты не скажешь ему, чтобы не давал нам больше соленой свинины?

Огонек масляной лампы еле горел.

— Вот если бы я был евреем, то я бы наверняка...

— Да мне все равно, что есть, — сказал Адам, не слушая и не сводя глаз с лампы.

— Ну, а мне не все равно что есть, и если бы я...

— Лампа скоро прогорит, — сказал Адам, почти не прислушиваясь к голосу сидящего на корточках человека.

— Ты знаешь, где банка с маслом, — сказал Моис. — И ты не инвалид.

Адам посмотрел на него. Негр сидел отвернувшись и помешивал рагу в котле.

— Я вовсе не имел в виду, Толбат, что ты должен сходить за маслом, тихо сказал Адам. — Я не собирался отрывать тебя от дела. Просто к слову пришлось. Просто в тот момент я смотрел на лампу.

Адам покопался за печкой и нашел жестянку с маслом, оставшимся после готовки. Он снял с проволоки лампу — простую банку из-под сардин. Масло в ней почти кончилось. Он наполнил банку, потом нашел кусок тряпки для нового фитиля. Взял бумажный жгут из связки с полки над печкой и зажег лампу.

Моис поднял на него глаза.

— Я не хотел сказать, что ты инвалид.

— Я понимаю, — сказал Адам.

— Просто говорят так, — сказал Моис. И принялся снова помешивать в котелке. Чуть погодя, не поднимая головы, он сказал: — Эта лампа, не очень-то она удобная. Старый Бакра должен был выделить нам свечи. Мне, например, свечи понадобятся для учебы.

— Для чего? — спросил Адам, погруженный в свои размышления.

— Ты точно как он, — сказал Моис.

— Как кто?

— Как Старый Бакра. Считаешь, что негру незачем учиться. Но я, я все равно собираюсь учиться. Кое-кто дает уроки... некоторые солдаты из роты "С". Они говорят, что негры должны приходить и учиться. Они дают уроки по вечерам. Я спросил Старика, можно ли мне ходить.

— И что он ответил?

— Сказал — нет. Сказал, что мое время принадлежит ему. А зачем тебе, говорит, учиться? Чтобы вылавливать вшей из башки, не обязательно знать, через какую букву пишется вошь. Тогда я сказал, что все равно буду ходить.

— А он что?

— Знаешь, как он смотрит? — спросил Моис. — То сидел за столом и в зубьях ковырялся. А то бросил ковыряться и одарил меня этим своим взглядом. Мол, я тебя предупредил. А сказать ничего не сказал. Я поставил посуду на полку и вышел.

Адам оглядел хижину. Посмотрел на стулья, ловко сколоченные из досок. На два топчана, сделанных из крепких бревен и гибких молодых ветвей, на которые сверху были положены матрасы из сшитых одеял, набитых соломой. На гладко обмазанную глиной печь. Он вспомнил, как тогда, в декабре, они строили хижину. Джедин Хоксворт сказал им:

— Я буду жить один. Негр мне построит. Он и тебе может отдельную хижину сколотить, — он помолчал, потом добавил: — Если ты, конечно, не такой оголтелый любитель ниггеров, чтобы спать с ним вместе.

Он, Адам, тогда немного постоял в раздумье, а потом спокойно сказал, что, наверное, может пожить и с Моисом.

Теперь он смотрел на Моиса, помешивающего рагу.

— Знаешь что, — сказал Моис, не отворачиваясь от котелка, — раньше было то же самое. До того, как я сбежал. Оттуда, — он махнул деревянной ложкой в сторону юга. — Тогда сажали в тюрьму, если ты учил негра.

Адам с любопытством оглядел предметы, составлявшие теперь их быт. Он увидел свой маленький ранец на полке, который так и не открывался с тех пор, как в доме Аарона Блауштайна туда были возвращены высушенные талес, филактерии и молитвенник.

Потом Адам сказал:

— Толбат.

— Дасэр.

— Толбат, — сказал Адам. — Я могу научить тебя читать. Я могу учить тебя каждый вечер.

Хижины Джеда и двоих его помощников удобно расположились примерно в пятидесяти ярдах[29] друг от друга, к югу от первого полка и к западу от второго. Хижины оказались на краю поселения, под прикрытием зарослей кустарника и молодняка, поднявшегося после вырубки строевого леса, этот молодой лесок тянулся к югу до реки. Его удалось уберечь от солдат, совершавших сюда набеги в поисках дров, только благодаря тому, что хозяин этих угодий провозгласил себя унионистом[30], подтверждая это заявление тем, что конфедераты сожгли его прекрасный дом, продвигаясь на север после Ченслорсвилля. Теперь он ютился в пристройке, где прежде жила черная прислуга, кормился с продовольственного склада федералистов и пил спирт из личных запасов бригадного генерала.

К северу от их лачуг располагался полк, к которому Джед Хоксворт первоначально был приписан маркитантом и в котором теперь весьма успешно вел торговлю. Но когда армия стала на зимовку на берегу Рапидана, Джеду Хоксворту крепко повезло. Во время отступления Мида осенью потерялась повозка маркитанта второго полка их отряда, а сам маркитант, видимо, попав в полосу неудач, умер от пневмонии. Джед понял, что ему выпал шанс. Он уже успел завести знакомство с унионистом-погорельцем и польстил ему, похвалив его вкус в области виски. Он увидел его дочь — девицу грустную и вялую, но с красивыми глазами и бюстом. Он знал, что дурная слава генерала Бартона как большого ценителя женских прелестей далеко не беспочвенна и что за зиму генерал вряд ли нашел время себя в этом смысле обеспечить. Он придумал способ, как подсунуть ему девчонку.

Так Джед Хоксворт получил должность маркитанта второго полка. Вернее, ссудил её своему хорошему другу, замечательному, трудолюбивому молодому человеку, который приехал в Америку воевать за свободу, но в армию не попал.

Это, разумеется, стоило ему 150 долларов, тактично переправленных в карман подполковника второго полка, который кое-что заподозрил насчет истинных отношений между Джедом Хоксвортом и его юным другом и намекнул, что доложит об этом армейскому начальству.

Также этот пост стоил Джеду Хоксворту немалого количества часов, потраченных на униониста, которому принадлежал участок леса. Но трехдневное "отмокание" под живительными спиртовыми струями несколько притупило чувствительность отца. Честно говоря, притупило настолько, что ему даже не пришлось стать свидетелем fait accompli[31], происходившего прямо на его глазах, если бы он пожелал их открыть. Но он предпочел не открывать и тем самым избавил себя от необходимости искать утешение в мысли, что если дочку и совратили, то по крайней мере это сделал офицер в чине генерала.

Невинный отец так и кочевал через зиму в размеренном ритме душевных подъемов и приступов тошноты, пребывая в мире иллюзий, вымыслов и самооправданий, и только раз или два во время недолгих просветлений с отчаянием вопрошал, что же станется с ним, когда придет весна, и Мид перейдет Рапидан, и он останется здесь совсем один.

Джед Хоксворт между тем процветал. Он сидел по ночам в своей лачуге при свете трех армейских свечей, установленных в банках из-под сардин на столе, сколоченном из ящиков от галет, и вел подсчеты. Он считал и вновь пересчитывал, терзаемый суеверным страхом, что допустил какую-то восхитительную ошибку в свою пользу. Но, как ни странно, если он и ошибался, то обычно себе в убыток, и пару раз весьма солидно. Затем, после обнаружения ошибки и её исправления, после проверки и перепроверки, после того, как он убеждался, что правильность результата не подлежит никаким сомнениям, его всякий раз охватывал зловещий ужас, не поддававшийся никакому разумному объяснению.

Он мерил шагами клетушку хижины, прислушиваясь к ветру в чаще или дождю, барабанившему по брезентовой крыше, и вдруг замирал, не смея повернуться спиной к низенькой двери. Он знал, что никто чужой войти к нему не может, дело было не в этом. Он давно укрепил крышу прочными балками, а дверь обил толстыми досками, и запирал её двумя тяжелыми брусками, которые вставлялись в железные гнезда в стене. Не ограбления он боялся. Если бы все было так просто, он снял бы со стены два кавалерийских пистолета и проверил запалы. Но он сидел с пустыми руками и не мигая глядел на неприступную дверь. Пробить её можно было разве что из пушки. Но леденящая дрожь в животе не унималась. Не разглаживалась напряженная складка на лбу.

Спустя некоторое время он снова пересчитывал деньги. Засовывал их в объемистый пояс, снимал верхнюю одежду, оборачивался поясом, прикрывал огонь валежником, задувал все свечи кроме одной, заползал на койку и переходил к следующей фазе страданий. Нет, засыпать-то он засыпал. Но потом начинались сны. Закрывая глаза, он знал, какой сон ему приснится: что он лежит в могиле, мертвый, но как бы недоумерший, вернее, что смерть его это вечное удушье под полуистлевшей курткой или куском одеяла, которыми прикрыли его лицо. И кто-то, хихикая в темноте, приподнимает эту тряпку прутиком.

Каждую ночь, укладываясь спать, он знал, что проснется от удушья и в конце концов встанет и бросится искать бутылку. Потому что он пристрастился к вину, изо всех сил сопротивляясь этому. Какие только лекарства он не пробовал, и порошки, и таблетки, и микстуры. У него бывали приступы ненасытного голода, потом дни, когда ничего не удерживалось в желудке. Он все больше начал задумываться о своем детстве. Это доставляло боль, потому что он не мог понять, что означают эти воспоминания.

Общество двух помощников стало для Джеда Хоксворта почти невыносимым. Он знал, что чутье его не подвело, что оба они, каждый по-своему, работают на совесть и что вряд ли кто другой станет ему подчиняться, как эти двое. К тому же, он был суеверно убежден, что без них его благоденствие кончится, испарится, как заколдованное золото. Но выносить их он не мог.

Не мог выносить спокойствия, толковости, вежливости, скромности Адама Розенцвейга. Ему хотелось разбить эту незыблемую поверхность, заставить Адама Розенцвейга кричать от глубокой душевной безысходности. И как-то вечером, когда Адам отдал ему выручку, он сказал:

— Эй, погоди-ка. Куда это ты так спешишь? Тут ведь может и не сойтись.

Адам стоял, бледный и напряженный, в ожидании, пока закончится медленный, изнурительный процесс подсчета.

— Все правильно, — произнес наконец Джед. Адам сказал "спокойной ночи" и нагнулся, чтобы выйти в низкую дверь. — Думаешь, ты так чертовски умен, прошептал тогда Джед в ярости.

Адам выпрямился, оглянувшись.

— Что вы сказали, мистер Хоксворт? — спросил он. Он и в самом деле не расслышал.

Джед глядел на него в течение долгой минуты, потом сказал:

— Ничего. Ничего я не говорил, — и отвернулся к огню.

Адам молча вышел.

С тех пор каждый вечер Адам без напоминания дожидался, спокойный и бледный, пока Джед сверит выручку со списком проданных товаров. Вообще-то ничего он не проверял. Он выполнял положенные движения, но что-то, он не понимал что именно, все время подсознательно мешало ему. Все это время он бросал на Адама косые взгляды и ждал, когда в нем прорастет знакомая боль. И закончив наконец фарс, говорил:

— Н-да, все в порядке. — И хмуро прибавлял: — На сей раз.

— Спокойной ночи, сэр, — говорил Адам и уходил.

Но однажды Джед сказал:

— Погоди. Как вы там ладите с негром?

— Хорошо ладим, — ответил Адам.

— Н-да, — сказал Джед. — Негр мне рассказывал, что вы там развлекаетесь на полную катушку. Ты его, вроде, читать учишь.

— Да, — сказал Адам.

Джед изучал его с мрачным любопытством.

— И чего это ты так ниггеров любишь? — спросил он наконец.

Адам стоял молча. Он чувствовал, что его затягивает трясина, топь. Он чувствовал, что физически не в состоянии говорить. В конце концов с усилием произнес:

— Думаю, что я их люблю не больше, чем остальных людей. Я вообще не знаю, люблю ли я людей. Просто я думаю, что они — я имею в виду чернокожих — должны быть свободны.

— Свободны, — повторил Джед Хоксворт. Он выдавил из себя кислую улыбку, которая оттянула вниз уголки его тонких губ под длинными, блеклыми усами. — Ни черта ты не знаешь, — сказал он. В комнате было слышно его дыхание.

Он повернул к Адаму лицо с маленькими, пронзительными глазками, тонкими, перекошенными от злобы губами, острым подбородком, торчащим между усами.

— Слушай, — спросил он с горечью, — да что ты знаешь-то? Что ты вообще знаешь?

Адам смотрел на него, не отрываясь. Джед резко отодвинул одну свечу, она вывалилась из консервной банки и упала на пол, продолжая гореть.

— Отвечай мне, кретин! — закричал Джед Хоксворт. — Прекрати пялиться на эту идиотскую свечу и ответь мне!

Адам не мог ответить, мог только смотреть.

Джед Хоксворт резко поднялся. Дыхание его стало ещё слышнее.

— Думаешь, я свободен? — спросил он. — Свободен, думаешь? Думаешь, хоть один человек — хоть кто-нибудь — свободен?

Правая рука его слабо вцепилась в манишку, как будто хотела рвануть, да сил не хватило. Дышал он с присвистом. Он с трудом опустился на стул, не сводя глаз с лица Адама.

— Свободен, — повторил он, на этот раз негромко, выпустив слово и затем отдернув от него губы, как будто оно было гадким на вкус.

Потом начал смеяться. Это был тихий, задыхающийся смех, и длился он с полминуты. Потом прекратился.

Адам слышал, как снаружи, в темноте, ветер шумит в вершинах деревьев.

— Похоже, иногда вечерами ты не отказался бы посидеть и поболтать с белым, — сказал Джед Хоксворт. — Как джентльмен с джентльменом, — он замолчал, как будто превозмогая желание продолжать.

— Я бы с удовольствием посидел с вами, сэр, — сказал Адам. — Когда пожелаете.

Хоксворт ничего не отвечал, только смотрел на него. Адам снова услышал ночной ветер в деревьях.

— Уходи, — зло сказал хозяин. — Давай, убирайся. Топай к своему дружку, к этому черному сукиному сыну.

Адам направился прямо к дому, вошел, сказал "добрый вечер" и сел на табурет около печки. На плите кипел котелок. Моис за столом срисовывал буквы с карточек, которые сделал для него Адам. Сейчас он работал над прописными буквами. Он закончил выводить алфавит и передал Адаму листок.

— Ну как? — спросил он. — Неплохо для негра, дитяти Божьего?

Адам разглядывал кривые, корявые буквы. Он заметил, что его собственный указательный палец правой руки, которым он водил по листку, дрожит, словно от напряжения. Поднял голову и увидел, что негр почтительно тянется к нему всем телом, грубоватое темное лицо выдвинулось вперед, глаза с красными прожилками воззрились на него с беззащитной мольбой.

— Ну как? — умоляюще спросил Моис почти шепотом.

— Хорошо, — сказал Адам и вздрогнул, настолько фальшивым был его тон. — Очень хорошо, — повторил он, постаравшись придать голосу сердечность и не выдать того, что он вдруг совершенно неожиданно почувствовал безнадежность, бесцельность и где-то внутри, в самой утробе — отвращение к этому делу. Если бы эти глаза не смотрели с такой беззащитной мольбой. Если бы...

Если бы что?

— Послушай, — сказал он. — Я хочу у тебя кое-что спросить. — И не дожидаясь, пока Моис, удивленный внезапной холодностью тона, чему Адам был удивлен не меньше него, ответит, продолжил: — Он — мистер Хоксворт — снова оскорбил тебя? В смысле, называл тебя обидным прозвищем?

— Чего? — не понял Моис вопроса. Потом лицо его скривила насмешливая гримаса. — В смысле, не называл ли он меня черным сукиным сыном?

— Да, — сказал Адам. — Черным сукиным сыном, — он услышал, как его голос выговаривает слоги с излишней четкостью. Он почувствовал, что Моис подозрительно и недоверчиво изучает его, как будто подглядывая из зарослей густого кустарника.

Потом Моис опять хмыкнул.

— Не-а, — тихо сказал он. — И не назовет. Никто меня так не назовет. Больше никто. И он это знает.

Он замолчал. Набычился, сидя на стуле — ноги широко расставлены, локти торчат в стороны, ладони с растопыренными пальцами уперты в колени и медленно поглаживают мышцы под брюками — вперед, назад.

— Но, — сказал Моис, — это не значит, что он не хочет. Он хочет назвать меня черным сукиным сыном. Прямо видно, как он сдерживается изо всех сил. Рот его надувается, старые губы кривятся, и вот он уже не может удержать слова. Они вырываются. Он говорит: "Ты... Ты...".

Моис тихо засмеялся.

— Угу, — сказал он, — и ты понимаешь, что он хочет сказать. Но он этого не делает. Не договаривает. Только смотрит.

Адам отвел глаза. Он посмотрел на буквы, которые Моис с таким прилежанием рисовал на листе бумаги. Он заставил себя взглянуть на них. Заставил себя произнести:

— Эти буквы, Толбат, они хорошо получились. Даже очень.

Но Моис не слушал. Не сводя с Адама глаз, он негромко сказал:

— Почему ты меня об этом спросил? Не называл ли он меня черным сукиным сыном? — он подождал, потом сказал ещё тише: — Чего это тебе понадобилось знать-то?

Сначала Адам не отвечал, уставившись на Моиса. Потом сказал:

— Просто так, из интереса.

— Так вот, слушай, — сказал Моис. — Слушай хорошенько. Я — я теперь буду тебе каждый вечер отчитываться. Чтобы ты больше никогда не спрашивал просто так. Из интереса.

И он сдержал слово. Каждый вечер, выбирая всегда разное время, Моис отчитывался. И Адам ждал, — считая минуты, с ужасом ждал момента, когда Моис это скажет и засмеется.

Однажды Адам думал, что Моис забыл или ему надоела эта игра. Они уже легли. Погасили лампу. Адам почти уснул. И тогда услышал голос с соседней койки.

— А старик-то, — сказал голос, — сегодня не назвал меня черным сукиным сыном.

И следом — смешок в темноте, приглушенный, мягкий, как мех.

Погода переломилась. Темнеть стало позже, а сумерки тянулись дольше. В сумерках легкий ветерок с пустоши за лагерем приносил наводящий грусть сладковатый запах не потревоженной плугом земли, смешанный с запахом дыма из печных труб. Пришло сообщение, что Грант[32], который победил при Виксберге[33], назначен верховным главнокомандующим в чине генерал-лейтенанта. И, скорее всего, возглавит штаб потомакской армии.

Эти новости и послужили поводом для веселья — с песнями и танцами. Веселились следующим образом. Симс Пердью с безумным гиканьем носился вокруг костра. Солдаты из роты "С" положили полдюжины выцветших банкнот на дно корыта, присыпали купюры мукой дюймов на двенадцать[34] и подговорили пятерых негров попытаться со связанными за спиной руками добыть богатство, рискуя задохнуться. Адам сидел на ящике из-под крекеров у стенки маркитантской палатки и смотрел. Моис пристроился рядом на корточках. Они наблюдали за Симсом Пердью, который с воплями отплясывал кругами вокруг корыта, где негры рылись в муке, и лупил их по головам.

— Я б тоже от доллара не отказался, — сказал Моис. Он не отрывал глаз от этой сцены. — Но на такое я б не пошел, — и, помолчав, добавил: — Нет, ни за какие деньги.

То и дело Симс Пердью прерывал свою безумную пляску вокруг корыта, чтобы выхватить у приятеля кувшин и сделать жадный глоток или наклониться и, возложив огромную, как окорок, пятерню на голову одного из негров, вдавить его лицом в муку. Когда он отнимал руку, жертва принималась кашлять и отплевываться, мука летела во все стороны, а Симс Пердью подпрыгивал, испускал истошный вопль и продолжал танец. Он закатывал глаза и хохотал, в полнейшем восторге запрокидывая крупную голову, усеянную слипшимися от пота огненно-рыжими, детскими кудряшками.

Адам глядел на него во все глаза.

— Он делает им больно, — сказал он.

— Больно он сделает мятежникам, — сказал Моис. — Не говоря уж о том, скольким из них он уже сделал больно. Отправив на тот свет.

Они помолчали, наблюдая.

Потом Адам сказал:

— Кто-то должен остановить его.

— И кто же его остановит? — спросил Моис. — Он любого отправит на тот свет. Как тех мятежников. На том кукурузном поле у Антиетама, мне рассказывали. Он даже не стрелял. Не-а, просто встал и перешлепал их прикладом — чпок!

Сидя на корточках, Моис изобразил, как Симс управлялся со своей винтовкой: "Чпок! Чпок!" — выкрикивал он хриплым шепотом. "Чпок! Чпок! Чпок!"

Глаза его блестели.

Немного погодя, он сказал:

— Ему дали медаль. За то, что перечпокал мятежников.

Симс Пердью с воплями кружил в танце. Они смотрели.

— Я бы не отказался от медали, — сказал Моис.

Симс Пердью перестал вопить и кружиться. Он нагнулся, ухватил одного из связанных негров за щиколотки и поднял в воздух. Гигант стоял с невинной, широкой улыбкой на сверкающим от пота лице и держал негра над землей, но не слишком высоко, чтобы лицо его осталось погруженным в муку. Черная голова судорожно дергалась. Над корытом вздымались вулканы и гейзеры муки: видимо, утопленный в ней рот пытался закричать. Голове временами удавалось приподняться над поверхностью и сделать вдох, прежде чем снова погрузиться в муку.

Адам не отрывал глаз от этой сцены. Его охватил тошнотворный ужас. Он не знал, чего боится. Ужас поднимался изнутри.

Потом вдруг Симс Пердью загоготал. Он мотал негра за пятки и гоготал от неудержимой радости. Он запрокидывал красивую мальчишескую голову с огненно-рыжими кудряшками и от души хохотал заразительным смехом.

Адам понял, что вскочил. Что бежит к корыту, к Симсу Пердью. Но он не добежал. Не успел он сделать и четырех шагов — чья-то рука схватила его, и сиплый, дрожащий голос зашептал:

— Боже Всемогущий, тебя же убьют, полезешь, и он убьет тебя — он тебя убьет, Кривуля!

Адам вырывался из сжимающих его объятий.

— Пусти меня! — крикнул он, или пытался крикнуть, ибо в груди почти не осталось воздуха.

— Кривуля... Кривуля... — голос теперь умолял. — Тебя убьют, Кривуля...

Адам вертелся, пытаясь освободиться из объятий.

— Пусти! — крикнул он.

— Нет... нет, Кривуля... дурак ты чертов!

Адаму удалось высвободить руку. Это была левая рука. Он сжал кулак и ударил Моиса Толбата в лицо. Позиция оказалась крайне неудобной, и левая рука была намного слабее правой, но он ударил изо всех сил. Он попал Моису по щеке, и Моис посмотрел на него сверху вниз удивленным, горестным, проникновенным взглядом.

Кулак Адама вновь ударил по лицу. Лицо немного отпрянуло. Голова досадливо дернулась, как бывает, когда человек отгоняет муху или не может вспомнить что-то важное и от этого сердится. Моис Толбат, казалось, пытался вспомнить что-то важное или сообразить, что говорят в таких случаях. Лицо у него застыло от напряжения.

— Пусти! — крикнул Адам и снова ударил.

Руки разжались.

— Ладно, — сказал Моис Толбат. — Гляди! — и мотнул головой в сторону корыта.

Симсу Пердью наскучило развлечение. С грустным безразличием он просто выпустил пятки чернокожего, и парень упал, как полупустой мешок картошки, а Симс возобновил свой маниакальный танец, с кружением и воплями. Негр выбрался из корыта и откашливался, тихонько постанывая. Какой-то солдат нагнулся и перерезал веревку на его запястьях. Парень сел и стал тереть лицо, неуклюже размазывая муку. Он мучительно дышал ртом, губы его, как заметил Адам, были приоткрыты. Но зубы стиснуты. Он что-то держал в зубах.

Правой рукой парень вынул изо рта то, что держал. Это действительно нельзя было просто выплюнуть и забыть. Парень поднял это над головой, все ещё хрипя и отплевываясь. Лицо под разводами муки улыбалось. Улыбка получилась бледная, хилая, кривенькая, в мучных разводах, но это была улыбка.

Предмет, зажатый в руке, оказался развернутой долларовой купюрой.

Адам вернулся к своему ящику из-под крекера в тени палатки и сел. Моис подошел и снова сел рядышком на корточки. Солдаты вокруг корыта кричали "ура". Они кричали "ура" победителю, державшему купюру. Крики становились все более дикими. Негр продолжал улыбаться. Несмотря на хрипы и свист в груди, он улыбался.

Остальные негры, стоящие на коленях вокруг корыта, до сих пор связанные и не обогатившиеся, повернули к нему измазанные в муке лица. Они тоже улыбались.

Внезапно крики "ура" прекратились. Один солдат резко обернулся к стоящим возле корыта.

— Черт вас дери, — обратился он к ним, — а вы-то чего лыбитесь? Вы-то ничего не нарыли. Ни хрена вы не разбогатеете, если будете тут торчать и ухмыляться. Ройтесь, ну!

И негры принялись рыться.

Адам и Моис, сидя в тени палатки, наблюдали последнюю фазу веселья. Они видели, как Симс Пердью кружится и вопит. Видели, как негры роются в корыте и как один из них поднялся со скомканной бумажкой в зубах. Но никто теперь не кричал ему "ура". Видели, как солдаты сидят у костра и передают кувшин по кругу. Видели, что негр, которого поднимали за пятки, лежит на боку, отвернувшись, и кашляет, кашляет. Видели, как Симс Пердью то и дело останавливается, чтобы ткнуть в корыто очередную черную голову.

Спустя некоторое время, Адам, глядя на корыто, из которого поднялась только что отпущенная Симсом Пердью голова, сказал:

— Я сожалею о своем поступке.

— Ты чертов дурак, — сказал Моис. — Он бы тебя убил.

— Я хочу сказать, мне жаль, что я тебя ударил.

— А я и не почувствовал, — сказал Моис. — Было бы о чем говорить.

— Ей-богу, Моис, — сказал Адам, — я даже не понимал, что бью тебя. Я просто... просто не мог этого вынести. Того, что там творилось, — он кивнул в направлении корыта.

— Вынести, — сказал Моис. Он сидел на корточках и улыбался. — Вынести, — повторил он. — На свете много такого, что тебе лучше бы научиться выносить, — он поглядел на Адама и широко улыбнулся.

Потом стал смотреть на корыто. Симс Пердью тыкал черную голову в корыто, Моис хмыкнул.

— Лучше сиди и не рыпайся, — сказал он. — Только попробуй, дурак ты чертов, снова тебя схвачу. Угу, — он хихикнул, — а то убьют тебя, кто меня тогда буквам выучит?

Он снова усмехнулся.

Вскоре начался дождь. Адам увидел, как первые капли упали в огонь, капли падали с темного неба и вспыхивали на свету, прежде чем исчезнуть в пламени. Солдаты потянулись под крыши. Но не Симс Пердью. Он выписывал круги и кренделя, улюлюкал и пьянел прямо на глазах.

Внезапно Симс Пердью уселся на землю. Он сидел посреди улицы, дождь лупил его по волосам, а он пел, и пение его больше походило на мычание:

Увито лаврами чело

Я пал за Линкольна в бою.

Мне ангел протянул крыло...

Но что же маму ждет мою?

Адам ждал, наблюдая. Дождь пошел сильнее. К певцу, который рыдал в три ручья от переполнявших его чувств, подошли четверо, подняли — по одному крепкому парню на каждую четверть Симса Пердью — и понесли его прочь, поющего и плачущего в голос.

Моис встал.

— Промок я, — сказал он. — Пойду.

Адам промолчал.

— Ты идешь? — спросил Моис.

— Нет, пока нет, — сказал Адам.

— Дурак чертов, — сказал Моис и ушел в дождь.

Адам ещё немного посидел. Он смотрел на пустую улицу, на капли, вспыхивающие над костром. Потом огонь начал гаснуть. Адам почувствовал, как за воротник потекли струйки, как пальто на плечах пропиталось влагой.

Весна была в разгаре.

Затягивая шнуровку на входе маркитантской палатки, Адам увидел людей, сидевших перед своими лачугами на ящиках или бревнах, а то и на корточках, они демонстрировали чудеса устойчивости и долготерпения. Было ещё достаточно светло, чтобы играть в карты. Или в "ножички". А то и в стеклянные шарики. Перед одной хижиной мужчины бросали шарики, ползая на карачках, как мальчишки. Адам тронулся по улице, неся коробку с выручкой и вдыхая душистый воздух.

Войдя в дом, он увидел, что Джед Хоксворт сгорбился над столом. При свете свечей лицо у него казалось вытянутым и бледным, со зловещими пятнами теней. На столе перед ним лежала раскрытая газета. Ничего не говоря, он уставился на Адама. Адам поставил на стол коробку.

— Вот, сэр, — сказал он и приготовился ждать.

Джед на коробку и не взглянул. Резко подвинул Адаму газету, не отрывая глаз от его лица.

— Прочти, — сказал он, тыча пальцем в страницу. Адам прочел заголовок.

СМЕРТЬ КРУПНОГО ФИНАНСИСТА

Он понял сразу, ещё не читая. Понял, что Аарон Блауштайн умер. Внезапно он почувствовал себя совершенно потерянным. Он заставил себя читать дальше, но подробности и без того казались ему давно известными.

Аарон Блауштайн умер от инфаркта. Нездоровилось ему давно, с тех пор, как в битве при Ченслорсвилле погиб его сын, единственный ребенок, и вслед за этим покончила с собой жена. Да, даже это казалось Адаму давно известным, но теперь, увидев это напечатанным на серой бумаге, он ощутил вину. Как будто он сам дал ей в руки веревку, нож или бутылку. Нет, безжалостно думал он, не в этом моя вина, а в том, что с самого начала я слепо отвергал эту догадку. Погруженный в собственные мечты, он отказывался признать догадку.

Он заставил себя читать дальше. Бедный коробейник нажил огромное состояние. Размер его пока не определен, но оно огромно. На то, чтобы вычислить точную цифру, потребуется время. Завещание существовало, но оно устарело, ибо писалось до смерти жены и сына. Никаких ближайших родственников пока не выявлено, по крайней мере, в Америке. Мистер Блауштайн владел крупными акциями железных дорог, таких, например, как...

— Знаешь, зачем я тебе это показываю? — голос Джеда Хоксворта прервался.

Адам посмотрел на него.

— А затем, чтобы ты перестал заниматься пустяками, — сказал Джед. Этот старый еврей дал мне кредит, очень большой кредит. Неизвестно, как они теперь поступят. Скажут — давай срочно выплачивай. Хрен тебе, а не кредит. — Он поднялся и стукнул по столу кулаком, отчего пламя свечей заплясало. Так что берись за ум и вкалывай, понял? Если я прогорю, знаешь, что тогда будет? Да, с вами — знаешь что? Вот и подумай. Ты и этот ниггер.

Джед Хоксворт сел. Он уставился на коробку, не узнавая её. Посидел так, потом негромко сказал:

— Пожалуйста, уйди. Я хочу, чтобы ты ушел.

Адам вышел в ночь. Он бесцельно побрел прочь, к кромке леса. Отойдя немного к западу, сел на поваленное дерево. Его охватила слабость. Он спросил себя: Неужели я всегда думал, что когда придет время, я смогу вернуться? Смогу вернуться и быть его сыном?

Мысли остановились. Как будто им понадобилось сломать невидимую преграду, чтобы пойти дальше.

Они пошли дальше: Смогу вернуться и быть богатым?

Да, подумал он, какая-то часть его цеплялась за возможность когда-нибудь вернуться и стать богатым. Он сидел под высокими деревьями с поникшей головой. Он ждал, пока ему станет лучше. Пока он примирится с этой мыслью.

Но лучше не стало. Стало хуже. Вдруг вспомнилось, что он чувствовал после побега с "Эльмиры", когда никто его не преследовал, никто даже не крикнул вслед. Снова он почувствовал себя полностью обесцененным, печально призрачным. Да, понял он, только существование Аарона Блауштайна помогло ему почувствовать себя настоящим, узнать, кто он.

Теперь он остался один.

Он поднял лицо. Небо было исколото миллионами звезд прекрасной ночи. Он глядел вверх и удивлялся: как можно быть одиноким и в то же время не одиноким? Как можно ничего не стоить и все же чего-то стоить?

Он подумал: Я должен это понять. Если собираюсь жить.

Он обдумывал эти слова, когда послышался шум. Он испуганно оглянулся, во тьме проявилась фигура. Она приблизилась и склонилась над ним.

— Как насчет овечки, парень? — прошептал голос. — Не желаешь овечку?

— Нет, — сказал Адам. — Прошу вас, нет.

— А то, гляжу, ты тут совсем один сидишь, — сказала она и присела на бревно, не слишком близко к нему.

Помолчав, она сказала:

— Полтинник. Всего-то полдоллара.

Он не ответил.

Она сказала:

— Не каждой девушке достается то, чем Молли владеет по милости Отца Всемогущего. Я готова оказать тебе честь. Так что уверяю, молодой человек...

— Я хочу посидеть здесь, — сказал Адам.

— Ну, посиди, отдохни, — сказала она.

И больше не проронила ни звука. Стало так тихо, что он даже забыл, что она здесь. Потом услышал её дыхание. Незаметно скосил на неё глаза. По тому, как мерцало во тьме её белое лицо, было ясно, что она смотрит вверх.

Чуть погодя он сказал:

— Молли.

— Да?

— Откуда ты родом?

Немного помолчав, она ответила:

— Клойн.

— Где это?

— В Ирландии, — сказала она. — Я ирландка.

— Красиво там? — спросил он.

Секунду было так тихо, что ему показалось, она не расслышала вопроса.

Потом она вскочила. Она наклонилась к нему под темными деревьями.

— Сукин ты сын! — сказала она дрожащим от гнева голосом. — Ты тупой, паршивый сукин сын. А ведь я чуть было не дала тебе это. За так, дурак. Клянусь — клянусь святыми ранами Господа нашего.

Она ударила его. Он удивился, насколько слабым оказался удар, пришедшийся в бровь, и второй, задевший плечо. Она снова ударила, но он почему-то не мог пошевелиться.

— ... а теперь... теперь и за миллион долларов не проси, — говорила она, — за миллион долларов не дам тебе этого, дурак.

Она отступила на шаг.

— Не дам, — голос её прервался, — святыми ранами Отца Нашего клянусь!

Она повернулась и побежала в чащу, спотыкаясь и продираясь сквозь темнеющие кусты, как старая корова, которую спугнули с места ночлега.

Глава 10

Однажды вечером, перед закатом, Адам вышел к полям, простирающимся на север. По крайней мере, когда-то там были поля. Теперь сетка ограждения была снесена, а столбы и заборы сгорели в печках обитателей лагеря, либо были выломаны, чтобы вытащить увязшее в глине орудийное колесо, или использованы в качестве стропил для хижин. Но кусты и заросли сорняков выдавали старую разметку, и симметричные волны грунта, которые некогда легли за плугом, а ныне почти сровнялись с землей, выдавали давнее расположение борозд. Но когда это было? Адам задал себе этот вопрос. Всего-то три года назад, посчитал он. А похоже, что все пятьдесят, думал он, глядя через поля на обуглившиеся развалины дома, из которых торчали две высокие кирпичные трубы.

Он подошел ближе. Когда-то сюда вела обрамленная деревьями аллея, слишком узкая, чтобы назвать её улицей. Теперь по бокам торчали пни, а сама дорога заросла травой. Три-четыре дерева рядом с руинами остались не срубленными. Но они обгорели. И листьев не дали.

Он посмотрел на запад. Вечернее солнце тянуло к нему лучи с розовеющего неба. Он думал о том, что травы возвращаются на поля, сорные травы. Земля была прекрасна, и косые лучи солнца просвечивали насквозь эту бледную, юную зелень. Клочок леса к северу радовал глаз намеком на первые листья: дуб нежился в красной дымке, клен — в золотистой. Он сел на пенек возле заросшей дорожки, и впустил в сердце покой. Ему стало интересно, что он будет чувствовать в старости. Будет ли ему так же покойно?

А какой была бы земля, если бы вдруг состарилась?

Он поднялся и зашагал к лагерю. Едва перейдя через изрытую колеями трассу, он взглянул на запад и заметил группу приближающихся всадников. Копыта беззвучно ступали по мягкой земле. Но когда они приблизились, он услышал тихое поскрипывание кожи. Он стоял на дороге лицом к северу и ждал, пока лошади спокойно прошествуют мимо.

Впереди ехали трое, они молчали, глаза их глядели прямо перед собой, но, кажется, ничего не видели, мысли их, обращенные вовнутрь, были далеки от охваченной сумерками природы. За ними ехал одинокий всадник, молодой, бравый, на бедре сжатый кулак в перчатке, длинные белокурые волосы выбиваются из-под черной шляпы кавалериста, сидящей с лихим наклоном. Капитан, увидел Адам. Капитан же Адама не увидел. Он, кажется, ничего вокруг не замечал. Он смотрел вперед и медленно удалялся с видом героической отрешенности или равнодушия.

За ним следовал человек со знаменем, он ехал по левой стороне дороги, древко упиралось в нечто вроде стакана, притороченного к правой шпоре. Само знамя вяло болталось, почти не колеблемое во время движения. Но вдруг, уловив неожиданный ветерок, взметнулось, на мгновение показав свой покрой с раздвоенным ласточкиным хвостом, полыхнув алым.

За ним парами двигались кавалеристы — напряженные, лица пустые, глаза с поволокой, единственный признак жизни — в слабых движениях бедер, которые, принимая на себя вибрацию шагающих копыт, позволяли человеческому торсу сохранять удивительную неподвижность. Они проплыли мимо, молчаливые, как призраки, копыта не издавали ни звука. Но кожа поскрипывала. И какая-нибудь из лошадей время от времени тихо всхрапывала.

Всадники проехали размеренным, неотвратимым шагом, и длинные косые солнечные лучи спокойно легли на их спины.

Последняя пара всадников отошла на несколько десятков футов, прежде чем Адам осознал увиденное. Потом, вспоминая по свежему следу, он ещё ярче, чем наяву, увидел фигуру среднего из трех человек, возглавлявших процессию, — низенького, коренастого, неповоротливого бородатого человечка в окружении сияющих золотом воинов, который, несмотря на свою низкорослость, хорошо держался в седле, человека с низко надвинутой на брови шляпой, без единого знака отличия на шинели. Шинель была не застегнута и неопрятно болталась. Адам сообразил, что под этой расстегнутой шинелью он видел золотую перевязь, которая поддерживала намечающееся брюшко, свойственное людям средних лет.

Он смотрел, как кавалеристы исчезали вдали. Потом отвернулся и зашагал к лагерю. Нынче это был уже не тот лагерь, что раньше. Даже сейчас, в час отдыха, почти не играли в юкер, флеш[35] или ножички. Многие грустно склонялись над письмами. Некоторые в одиночку слонялись без дела, глядя на небо. В конце улицы стоял наказанный — несчастный с растопыренными руками, привязанными к лежащей на плечах балке. Он стоял там, покачиваясь, лицо мокрое от пота, слюна струйкой стекает по подбородку на гимнастерку. Он смотрел на заходящее солнце. Так стоять ему до заката. Зато впредь будет шустрее вставать по сигналу утреннего горна.

Где-то мужчины пели хором, теперь не в хижине, а на улице, не таясь:

Увито лаврами чело

Я пал за Линкольна в бою...

Другие молились. Были и такие. Некоторые ещё верили в Бога. Верили в Справедливость.

Адам сказал себе: Я должен это запомнить.

Солдаты говорили: "Теперь недолго осталось".

Они говорили: "Старина Грант — он сюда не развлекаться прибыл".

Они говорили: "Да, скоро на тот берег".

Они говорили: "Интересно, растолстел ли старый слон".

— Этот слон, — сказал бородатый капрал средних лет, облокачиваясь о стойку, — интересно, растолстел ли он за зиму.

— Вот скоро ты это и выяснишь, Саг, — сказал рядовой. — Он как раз тебя там дожидается, — он махнул в сторону юга.

— Этот слон, — сказал другой человек, — растет и растет, никак не остановится. Я его трижды видел. И с каждым разом он все толще.

— Ну уж не толще, чем в Ченслорсвиле, — хмуро сказал первый.

Капрал обернулся к другому солдату.

— Сынок, — сказал он, — а ты ведь, небось, слона-то ещё и не встречал, а?

Молодой смущенно промолчал. За него ответил другой солдат:

— Не-е. Он только осенью прибыл. Новобранец, — он сплюнул, поставил ногу на место плевка и добавил: — Совсем зеленый.

Молодой взглянул на капрала:

— Мистер... — начал он. Но замолчал.

— Что? — спросил капрал.

— Я хотел спросить... — молодой опять запнулся. — Хотел спросить, о чем вы тогда думали?

— Ни о чем, — сказал капрал.

— Совсем?

— Ни о чем таком, — капрал поставил на стойку кружку с сидром. Он глянул на Адама. — Кривуля, — сказал он, — это не сидр, а болотная вода с кошачьими ссаками, и ты это знаешь. — Он не стал ждать ответа. Осушил кружку и снова обернулся к молодому.

— Ни о чем не думали? — не отставал молодой.

— Говорю же, — терпеливо повторил капрал. — Ни о чем не думал. Только ясно как день увидел мыльные пузыри в тазу, где мама мыла мне голову. Мне тогда было лет пять или шесть. Наверное, я случайно открыл глаза. Иначе не стал бы я лить слезы от этого мыла. Теперь, как только раздается эта чертова канонада, с первыми залпами я сразу вижу мыльные пузыри. Ясно как день. И ни о чем не думаю. Ничего не чувствую. Тогда...

Он заглянул в опустевшую кружку и перевернул её на стойку вверх дном.

— Тогда, — продолжал он, — такое начинается, что уже ни до чего становится. Эти южане большие мастера отвлекать человека от собственных мыслей. Единственное, о чем успеваешь подумать — это что страшно пересохло во рту.

Молодой поглядел на юг, в конец улицы.

— Да, сынок, — сказал капрал. — Это как раз в той стороне. Туда и поведет тебя генерал Грант. Дай-то Бог, чтобы мозгов у него оказалось больше, чем у генерала Хукера. Хукер повел нас в Дебри[36], в самую глушь, и нас перебили в лесу. Я был в Ченслорсвилле, так слон напился там нашей кровушки вволю. Да, если Грант поведет нас туда, это будет сплошной Ченслорсвилл. Все эти кусты, дубовые чащи, поваленные сосны, да там собственной руки перед носом не увидишь. Дьявол, тащиться за генералом Грантом в эти леса — все равно что ночью лезть в берлогу, чтобы помериться силой с медведем.

Капрал передернул плечами и ушел. Остальные потянулись за ним. Но молодой не спешил уходить, ещё посидел, помолчал. Потом тоже пошел прочь, медленно и задумчиво.

В тот вечер, закрыв палатку и отдав коробку с выручкой, Адам спустился к реке. В этом месте она была тридцать пять — сорок метров в ширину, но явно слишком глубокая, чтобы переправляться вброд. Противоположный берег зарос высокой травой, там росли ивы. Казалось, ещё немного, и увидишь коров, стоящих по колено в реке над зеркальной гладью воды под зазеленевшими ивами, а луг за ними скромно розовеет в лучах заходящего солнца. Но ничего там не было, ни единого признака жизни.

Потом Адам услышал движение под ивой на этой стороне реки. С травы поднялся солдат. Подошел и встал рядом с Адамом.

— Славный вечерок, — сказал он.

— Да, — сказал Адам.

Они постояли молча, глядя на другой берег. Потом человек указал на юго-запад. Там, вдалеке, виднелась каменистая, поросшая лесом возвышенность.

— Гора Кларка, — сказал человек.

— Да, — сказал Адам.

— Могу поклясться, что в эту самую минуту генерал Ли как раз там, сказал человек. — Там, наверху, глядит в свой чертов бинокль.

Адам посмотрел на гору.

— Прямо в рот нам заглядывает, пломбы считает, — сказал солдат.

Адам промолчал.

— Знаешь, что говорят? — спросил солдат. И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Говорят, если старик Ли увидит в свой бинокль твое лицо, то шансов у тебя не осталось. Все вышли. Может, ты и перейдешь Рапидан, когда мы тронемся. Но обратно уже не вернешься.

Он помолчал.

— Так говорят, — сказал он.

Они стояли без слов, бок о бок, смотрели, как собирается в долине туман.

— Но я-то этому не верю, — сказал солдат.

Чуть погодя солдат сказал: — Спокойной ночи, — и ушел.

Луга на том берегу реки, за ивами, были пустынны, если не считать редких деревьев и зарослей кустарника. Но Адам смотрел на юго-восток. Там, вдалеке, деревья смыкались. Там тьма лесных чащоб обнимала землю. Там, в этой тьме, Стефан Блауштайн встретил слона и напоил его собственной кровью.

Что же ещё встретил там Стефан Блауштайн?

В тот вечер, возвращаясь в расположение второго полка, Адам заметил на плацу толпу. Люди спешили туда отовсюду. Двое бежали. Обогнавший Адама человек узнал его и, обернувшись, сказал:

— Поторопись, а то не увидишь.

— Чего не увижу? — спросил Адам.

— Как Молли получит, — сказал человек.

— Что получит?

— Десяток ударов по голой жопе, — сказал человек. — Овечку застукали с наездничком, и полковник Биллс распорядился... — человек замолчал. — Черт! — вырвалось у него. — Как бы не пропустить!

И он побежал.

Адам решительно отвернулся и зашагал домой. Но сделав шесть или семь шагов, остановился. Вдалеке слышалось пение. Это было на севере. В другом далеке послышался взрыв хохота. Это было слева от него, на западе. Он почувствовал, как чьи-то ледяные пальцы сдавили желудок. Мороз разливался по телу.

Я не иду, подумал он, потому что я трус?

Сделал ещё шаг в прежнем направлении.

Остановился. Спросил себя: Но чего я боюсь?

Может быть, он боится увидеть чужую боль? Может, он трусливо вздрагивает от всякой боли, потому что примеряет её на себя?

Интересно, так ли это. Так, но он знал, что это ещё не все. Он с грустью понял, что боится представить, как он будет стоять и смотреть на жертву. Нет, хуже. Он понял, что боится даже мысли о том, что другие мужчины увидят его лицо, пока он будет стоять и смотреть. Да, теперь все правильно.

После этого выбора у него не осталось. Он повернул на запад. Он должен пойти и встретиться лицом к лицу с тем, что там его ожидает.

Смеха не было. Не было вообще никаких звуков. Когда он подошел к толпе, было так тихо, что он слышал собственное дыхание. Женщина стояла на коленях, наклонясь вперед, поперек бревна. Под коленями у женщины лежала палка, привязанная за оба конца к колышкам. Это чтобы она не могла ни подняться, ни вывернуться. Адам увидел, что чулки её сползли ниже колен. Это были старые шерстяные чулки, порванные, заштопанные и порванные вновь. Они неряшливо перекрутились на худых ногах. Старые армейские ботинки казались ей сильно велики. Они были косолапо вывернуты внутрь.

— Здоровая жопа-то, — шепнул человек, — для таких ножек.

Никто ему не ответил.

Одежда женщины была задрана, подол платья накрыл её с головой. Около неё сидели на корточках двое солдат. Они крепко держали её за запястья, каждому — по запястью.

Сбоку стоял подтянутый лейтенант. Рядом — рядовой с плетью в руке.

Адам чувствовал, что смотрит на ботинки женщины. Он подумал, что если он жестко зафиксирует взгляд на этих ботинках, с ним не случится ничего страшного. Но смотреть на ботинки было слишком больно. Если бы они ещё не были так косолапо подвернуты внутрь, тогда было бы легче. Нет, не мог он этого вынести, не мог смотреть на ботинки.

Он внимательно оглядел лица других мужчин. Они все смотрели на женщину, некоторые жадно и напряженно, некоторые со сдержанной отчужденностью, некоторые с идиотической ухмылкой, с мокрыми губами. Они были все разные, эти солдатские лица, но глаза у всех были прикованы к тому месту, на которое он, Адам Розенцвейг, взглянуть не осмеливался.

Вдруг он услышал свист и удар плети. Крика пришлось ждать, кажется, целую вечность. Он думал, что задохнется, пока дождется. Но он дождался.

Когда раздался крик, он закрыл глаза, и подумал, что только человек, обладающий совершенно фантастической невинностью, имеет право после этого взирать на мир.

Он открыл глаза и взглянул на лица мужчин. Они смотрели и ждали. Они все, подумал он, обладают невинностью, какой у него никогда не будет. Их невинность глубже любого преступления, которое они когда-либо совершали или совершат.

Потом он снова услышал плеть, и глаза его против воли снова оказались закрытыми.

— Ишь, старается, — шепнул кто-то, — до мяса достал.

Он не смотрел. Он готов был закрыть и уши, чтобы не слышать крика.

Потом услышал рядом голос:

— Черт бы тебя подрал, а ты что тут делаешь?

Он распахнул глаза. Его охватила паника.

Но сердитый вопрос был обращен вовсе не к нему. Он был обращен к Моису Толбату. Моис стоял за спинами, рот его был приоткрыт, а над его черным лицом нависла красная, вызывающая морда здоровенного мужика.

Мужик схватил Моиса за плечо, толкнул и сказал:

— Пшел... пшел отсюда, ниггер чертов!

Моис в неуверенности отступил, но не ушел.

— У меня такое же право... — начал он.

— Право! — воскликнул здоровенный. — Нет у тебя никакого права, ниггер чертов, стоять тут и глазеть на белую женщину, ты...

— Да пусть стоит, — сказал его флегматичный сосед. — Из-за какой-то старой, дырявой кошелки с ирландским триппером...

— Тебе ли не знать, — хихикнули сбоку.

— Ну и что же, все равно она белая, — сказал здоровенный, но тут снова упала плеть. Солдат дернулся на звук, но слишком поздно, чтобы увидеть, как плеть коснулась плоти. Он снова повернулся к Моису и с двойной обидой в голосе взвизгнул:

— Черт бы тебя подрал, проклятый черномазый, да я тебя...

— Слушай, Лэтем, — сказал другой солдат, — ты тут никто. Да и я тоже. Мы всего лишь кучка грязных, паршивых...

Плеть упала. Но на сей раз здоровенный не заметил, что снова проворонил. Он нагнулся к говорившему и со словами: "Ты, негритянский прихвостень!" ударил его кулаком, и они схватились.

Толпа молчаливо расступилась, и когда дерущиеся откатились в сторону, сомкнулась вновь. Борцы поднимали пыль, пинали и лупцевали друг друга, рычали и выли. Но никто не обращал на них внимания. Плеть вот-вот должна была снова опуститься.

Адам посмотрел на лицо Моиса Толбата. Он увидел расширенные глаза. Увидел, как дергаются уголки губ. Увидел, как он вжал голову и вздрогнул, когда плеть коснулась тела, увидел, как вдруг по-новому заблестели его глаза.

Он стоял там и ненавидел Моиса Толбата.

Он думал: Я не имею права кого-то ненавидеть.

В хижину он вернулся поздно. Он надеялся, что негр уснул, и поэтому начал раздеваться, не зажигая масляной лампы.

Но голос спросил:

— Это ты?

— Да, — сказал Адам и включил свет.

Негр наблюдал за ним, ничего не говоря и — Адам знал — выжидая.

— Старикан-то, — наконец сказал негр, — приходил.

— Да, — сказал Адам, не глядя на него.

— Приходил, — сказал Моис, — но не назвал меня сам знаешь как.

Адам промолчал, с огромным интересом разглядывая пуговицы.

— Зато насчет сегодняшней порки, — сказал негр, — знаешь что?

И когда Адам не ответил, закончил:

— Это подало Старикану идейку. Он говорит, я должен брать стирку. Стирать для солдат, а деньги ему приносить. Говорит, ему нужно больше денег.

— Что ж, — проговорил Адам, чувствуя, как в нем нарастает злорадное удовлетворение, оправдания которому он придумать не смог. — Что ж, повторил он, — ты же работаешь на него, и он волен распоряжаться твоим временем, правильно?

Он аккуратно повесил куртку, осмотрел её, задул лампу, улегся на койку и закрыл глаза.

Спустя некоторое время в темноте раздался голос:

— А я не собираюсь. Не буду ничего стирать. Насрать, что мое время принадлежит ему. Не буду, и все тут!

— Это ваши дела, сами и разбирайтесь, — сказал Адам. — И пожалуйста, помолчи.

Он лежал, стараясь не думать, стараясь держать глаза закрытыми и ничего не знать, не знать ничего такого в этом мире, на что он не отваживается взглянуть.

Но немного погодя снова раздался голос:

— А задница-то, — сказал в темноте гортанный голос, — задница-то у неё дай боже.

— Господи, — взорвался Адам, — ты можешь заткнуться?

И не поверил, что это было сказано его собственным голосом, его губами.

С минуту стояла тишина. Потом раздался смешок. Потом голос от противоположной стены:

— Я хотел сказать, для её роста это преогромная задница, — мечтательно произнес голос. — Не такая, конечно, большая, как задница той бабы, которая у тебя была в каменном доме. Там, в Пенси-ванне. Но тогда, в этой Пенси-ванне, и баба была покрупней, её самой было побольше, и...

Адам Розенцвейг лежал и старался не думать ни о чем в мире.

Проливные дожди, превратившие плац в болото и затопившие пойму реки, утихли. От полей исходил пар. При ярком солнце было видно, как он поднимается. Май был на пороге. Колесо могло катиться, не увязая в грязи.

Куски брезента, служившие крышами хижин, снимались и скатывались в рулоны. Вид у лачуг становился непристойный и жалкий. У некоторых мужчин возникала потребность как-нибудь надругаться, осквернить или оставить другой след своего пребывания в месте, которое служило им пристанищем, а для многих было предметом гордости. То и дело, невзирая на правила санитарии, солдаты облегчались в своих брошенных дома. Порою после этого они сами недоумевали, не понимая, что побудило их так поступить.

Сержанты пересчитывали бумажные патронные гильзы. Капралы проверяли патронташи на ремнях своих подчиненных и коробки с капсюлями. Некоторые мужчины сидели в одиночестве, затачивая штыки. Рацион выдавался сухим пайком и хранился в вещмешках. Солдаты строили предположения, будут они форсировать реку выше по течению или ниже. Если ниже, значит, их ведут в Дебри.

Всем маркитантам было велено покинуть лагерь. Они собирались уезжать завтра утром. Первого мая. Некоторые уже приготовились к отъезду, их повозки окружали лагерь грузным, угрожающим кольцом. Большой фургон Джедина Хоксворта и второй, поменьше, стояли груженые у опушки леса. Лошади были привязаны неподалеку.

Моис Толбат и Адам попытались в последний раз провести урок чтения, сидя на крыльце хижины. Но Адам сказал:

— Прости, Моис. Не могу сосредоточиться. Не понимаю, что со мной творится.

Он встал и направился вглубь лагеря. И в следующую минуту обнаружил, что Моис шагает рядом. Тоже пройдусь, сказал тот.

Спустилась темнота, когда бесцельно и молчаливо переходя с одной улицы на другую, они добрели до госпитальной палатки. У дальней стенки горел яркий свет. У входа теснились люди, заглядывая внутрь.

— Патрульные, — сказал один. — Напоролись у брода на южан.

— Они из другого полка, — сказал другой. — Не дотянули до своих.

Адам заглянул в палатку. На столе, под лампой, лежал негр, голый по пояс, над ним склонился хирург. Кожа негра, лоснящаяся от пота, сверкала на свету, как черный металл. Лейтенант, в тяжелых ботинках, с двумя перекрещенными кавалерийскими шашками на рукаве сидел на табурете около выхода, устало прислонясь спиной к опорному шесту палатки. Его левая рука от локтя до плеча раздулась от бинтов, и разрезанный рукав гимнастерки прикололи булавкой, чтобы не болтался.

Фельдшер все время повторял ему, что нужно лечь. Лейтенант говорил, что не может и что ему почти не больно.

Лейтенант говорил и говорил. Видимо, не мог остановиться. Он постоянно прерывал себя, спрашивая, умрет ли черный сукин сын. И непременно указывал на темнокожего кавалериста, чтобы не возникало сомнений, кого он имеет в виду. Фельдшер отвечал, что негр выживет, если удастся остановить кровотечение.

— Умрет, черный сукин сын, как пить дать умрет, — спорил его лейтенант. — Просто мне назло. Он и жизнь-то мне спас, только чтобы досадить, и теперь назло умрет.

Лейтенант продолжал говорить, что этот человек умрет. Он не мог остановиться. А пока говорил, непрерывно поглаживал бинт на левой руке, как будто от безмерной нежности.

Он без конца повторял, что не хотел командовать черными. Что согласился только из-за того, что других ему не давали. Ему отказывали трижды, и тогда он сдался и согласился взять под свое командование отряд чернокожих, и теперь черный сукин сын спас ему жизнь.

Его, лейтенанта, ранили, говорил он, как раз у брода. Они наскочили на патруль южан, и им пришлось удирать. Его сбили с лошади уже на берегу. И сукин сын — ох, этот распроклятый черный сукин сын — он повернул назад с середины реки и подобрал его. Они перебрались на другой берег. Потом черного сукиного сына тоже ранили. Но он ни словом не обмолвился, что ранен. Даже не охнул. Лейтенант клялся, что даже не догадывался, что черный сукин сын ранен. Тот ухватил его одной рукой, накрыл собою и пришпорил коня под летящими пулями. Южане не стали их преследовать.

— Он умрет? — спрашивал лейтенант. — Черный сукин сын умрет? — Голос у него был высокий и жалобный.

— Вам лучше лечь, — сказал фельдшер. — Я приказываю вам лечь.

Черный сукин сын умрет, убедительно говорил лейтенант. Он даже не понял, что черный сукин сын ранен. Пока на него не закапала кровь. По нему потекла кровь, и он решил, что это его собственная кровь. Решил, что это он истекает кровью и умирает. Пока черный сукин сын не выпустил его, и он свалился с лошади, и ругал того последними словами. А потом черный сукин сын тоже сполз с лошади и остался лежать на земле.

Теперь он умирает. Назло ему.

— Ложитесь, — сказал фельдшер.

Лейтенант встал на ноги, его шатало. Ну кто, черт возьми, спрашивал он, кто захочет командовать племенем вшивых каннибалов с кучерявой шерстью и сальным подбородком? Он стоял, бледный, в поту, и покачивался. Он спрашивал у всех присутствующих, просил ли он каких-нибудь негров спасать ему жизнь. И вдруг перестал шататься. Взгляд его остановился на лице Моиса.

Моис на него, однако, ни разу не взглянул. Он не обращал на него внимания. Он не отрывал глаз от человека, лежащего на столе молчаливо, как камень, на человека, из которого не переставая текла кровь.

Лейтенант остановил взгляд на Моисе. Невежливость Моиса разозлила его.

— Ты... ты, черный сукин сын, — обратился лейтенант к Моису, — а ну смотри на меня... просил ли я когда-нибудь тебя или какого другого черного сукиного сына спасать...

Моис обернулся. Моис смотрел на раненого лейтенанта. Его словно зачаровало это бледное, влажное от пота лицо.

— Ты... ты... — прошептал лейтенант, — да ты же... ты же Моис, Моис Крофорд! Да, и ты...

Он уставился на Моиса. Губы негра шевелились, но не издавали ни звука. Было очевидно, что они пытаются произнести какой-то звук, но не могут. Они могли воспроизвести форму звука, но не сам звук. Звук, который губы никак не могли воспроизвести, был "нет".

— Да, — сказал лейтенант, — и ты бежал, и...

— Сынок, — раздался голос.

Адам обернулся. Это был голос Джедина Хоксворта. Джед сделал шаг к лейтенанту.

— Послушай, сынок, — говорил он, — ты серьезно ранен. Лучше тебе присесть. Этот негр — это мой негр. Он со мной уже три года. Его зовут Толбат. Он бежал из Северной Каролины.

Лейтенант шатаясь, поглаживал бинт.

Джед повернулся к Моису:

— Иди отсюда. Что ты вообще тут делаешь?

— Дасэр, — сказал Моис и растворился, как тень.

Подошел хирург, тронул лейтенанта за правое плечо. И когда лейтенант оглянулся, хирург медленно покачал головой.

Лейтенант рухнул на табурет, как подкошенный, и вдруг зарыдал. В промежутках между всхлипываниями он объяснял, что никогда не просил никакого негра спасать ему жизнь.

Джедин Хоксворт исчез. Адам целую минуту смотрел, как раненый плачет. Он не мог оторвать от него глаз.

Потом побрел дальше. Он дотащился до леса и вошел под кроны деревьев. Он попытался молиться. Даже встал на колени. Но не смог вымолвить ни слова. Он не знал, какими словами нужно просить, чтобы ему самому никогда не пришлось сидеть вот так на табурете под яркой лампой и постыдно всхлипывать на глазах у любопытной публики.

Больше пойти ему было некуда. Но как он сможет лежать в темноте в одной комнате с этим человеком и его стыдом? Двойным стыдом — потому что спас его от позора не кто иной, как Джедин Хоксворт. Он подумал, как будет лежать в хижине, где стыд клубится в темноте, как туман.

Но не было места, куда бы он мог ещё пойти. Не было в целом мире. Поэтому он вернулся, и вошел.

Там Джед Хоксворт говорил:

— ... черт тебя дери, я отмазал тебя только потому что мы скоро отчаливаем. Но сейчас я тебе официально заявляю, и мое слово закон, и...

Моис стоял перед остывшей печкой, голый, если не считать кальсон. Он явно собирался ложиться, когда зашел Джед Хоксворт. Одежда его была кучей свалена на табуретке около кровати.

— ... и только попробуй ещё раз огрызнуться, стоять тебе тогда у стенки, но учти, ты не увидишь двенадцати направленных на тебя ружей, потому что на глазах у тебя будет повязка, зато услышишь, как щелкнут взводимые курки. Дезертир, значит, а?

Негр смотрел на него в тоскливом оцепенении. Плечи поникли. Черную кожу спины и плеч пересекали бледные рубцы от старых побоев, хорошо заметные при свете лампы. Раз или два губы его шевельнулись, как будто слагая слово. Но звука не последовало.

— Н-да, — сказал Джед Хоксворт, — они нарочно дали тебе драпануть, лишь бы избавиться от тебя, ты, никчемный черный сукин сын. Да-а... — он опустил взгляд на кальсоны Моиса.

— Да-а, — сказал он, и глаза его блеснули. — Ты ведь никогда не снимаешь подштанники. Вот именно, даже когда моешься. Но должна же быть причина. И как всякий безмозглый ниггер, ты не сообразил, что кто-то может до этого додуматься. Так вот, я додумался. Я знаю, что янки делают с такими, как ты.

Длинная, как у паука, правая рука Джеда Хоксворта вытянулась, двумя пальцами ухватила старенькие серые кальсоны за пояс и дернула, пуговицы разлетелись по комнате. Отпущенные кальсоны упали.

На правом бедре негра, грубо морщиня темную и гладкую поверхность кожи, светлело выжженное клеймо. Большая буква "Д".

С тупым, болезненным удивлением негр разглядывал отметину на собственном теле, как будто впервые увидел, как будто ждал, что вскоре она смертельно разрастется.

— Знаешь, что это такое? — спросил Джед Хоксворт, обернувшись к Адаму. — Насколько я понимаю, твой достойный ученик в состоянии прочесть эту букву. "Д" — это дрянь. "Д" — это дерьмо. Вот как прозвали его янки. Вот как они окрестили солдата, который ни черта не стоит. Никчемного дезертира.

Джед коротко рассмеялся.

— Н-да, — сказал он, злобно поворачиваясь к негру и тыча в него пальцем. — И эти отметины на спине. Небось, это вовсе не жестокий плантатор тебя так располосовал. Небось, это тоже янки.

— Нет! — вырвалось у Моиса Толбата. Теперь звук получился. Губы задвигались, и исторгли слова: — Нет, клянусь Господом Всемогущим, клянусь...

Он замолчал. Джед Хоксворт, качая головой, кисло улыбался из далека своего недоверия. Потом произнес:

— Ложитесь-ка спать. Вставать рано. Отчаливаем с первыми лучами. Я хочу поскорее убраться отсюда. Слышите?

Ухмылка исчезла с его лица. На её месте постепенно проявилось отвратительное, жалкое выражение.

— Хватит трепаться попусту, — заговорил он. — Теперь пойдут одни расходы. Пока не соединимся снова с армией. А вы двое — теперь вы будете экономить. Теперь придется искать, чем нам заняться. Вам заняться. Пока мы не обанкротились. Пока я не разорился. Пока я...

Он уже не смотрел на Моиса. И на Адама не смотрел. Поток слов оборвался. Потом Джедин Хоксворт почти бесшумно шагнул к двери, наклонился и вышел.

Адам очень медленно повернулся и оказался лицом к лицу с Моисом Толбатом. Тот понуро стоял, вцепившись в кальсоны.

— Это неправда, — проговорил он пересохшими губами.

Взгляд Адама поневоле скользнул на то место, где была буква "Д", как будто он мог увидеть её сквозь одежду. Проследив за его взглядом, взгляд негра в отчаянии вернулся к лицу Адама.

— Нет, — сказал он. — Нет, я имел в виду спину. Те подонки — это были не янки. Это произошло в Джорджии.

Он опустился на стул, придерживая кальсоны. Ночь была теплая, почти летняя, но он дрожал.

Адам посмотрел на него сверху вниз. Он вдруг почувствовал себя неимоверно усталым.

Моис поднял на него глаза.

— Ты должен мне верить, — вырвалось у него. — Должен!

— Давай спать, — сказал Адам, отворачиваясь. — Давай попробуем уснуть.

— Ты должен мне верить! — выкрикнул Моис, крик вырвался из его груди.

Адам посмотрел на него сверху вниз.

— Я верю, — выдавил он из себя.

И начал раздеваться. Приготовился ко сну. Ни разу больше не взглянул он на сидящего на стуле человека. Но слышал его дыхание.

Он забрался на лежанку и уставился на брезентовый потолок хижины. Утром, при первых серых проблесках зари, они снимут брезент и скатают в рулон. Он подумал о пустой хижине, открытой небесам и непогоде, ночи и дню, как тело, из которого ушла жизнь. Нет, как скелет, с которого сошла плоть, одинокий, брошенный среди неоглядных просторов земли. Блуждая, взгляд его зацепился за маленький ранец на полке около печной трубы, рядом с масляной лампой, так и не погашенной. Жаль, что он не умеет молиться. Что ж, по крайней мере, сегодня он попытался, угрюмо подумал Адам. И закрыл глаза.

— Я не виноват, — говорил голос Моиса Толбата... Моиса Крофорда.

Адам молчал.

— Я, — говорил голос, — я хотел воевать.

— Давай не будем разговаривать, — сказал Адам, не открывая глаз. И услышал, как жалок его голос. Как будто горло сдавило петлей.

Потом услышал движение. Это погасили лампу. Он ждал, когда скрипнет соседняя койка. Скрипа все не было. Потом услышал в темноте дыхание. Наверное, он так и сидит на табурете, подумал Адам. Перестать бы наконец прислушиваться к этому дыханию. Потом он опять услышал голос.

— Я, — сказал в темноте голос, — я мог воевать не хуже их.

— Пожалуйста, не разговаривай, — сказал Адам. Ему пришлось сделать усилие, чтобы протолкнуть звуки сквозь петлю, стягивающую горло.

Тишина простояла недолго. Потом:

— Я мог научиться держаться на лошади. Я мог научиться стрелять. Хоть они и платят неграм только половину жалованья белого солдата. Я сражался бы и за половину. Но нет, меня не стали учить воевать.

Потом:

— Они отобрали нас. Цветных.

Потом:

— И заставили копать.

Потом:

— Копать здоровенные ямы под сортиры. А потом закапывать, когда ямы наполнятся. Выкорчевывать пни. Выворачивать камни. Прокладывать дороги. Копать под дождем. Копать под снегом. Копать.

Потом:

— Это единственное, на что годен негр. Копать.

— Пожалуйста, не разговаривай, — Адам услышал свой голос из далекого далека.

— Я мог бы воевать.

Некоторое время Адам слушал звук дыхания в темноте.

— Толбат, — сказал Адам.

— Крофорд... Я — Крофорд, — сказал голос.

— Крофорд, — сказал Адам.

— Да? — повторил голос.

— В ту ночь, когда ты спас меня — когда вытащил из воды, — спросил Адам, — почему ты это сделал?

Ответа не было долго. Адам лежал, чувствуя, как петля сжимает горло, и ждал.

Потом услышал голос:

— Если бы ты стал карабкаться... если бы ты уцепился за полку, но не удержался и сорвался... то наделал бы шуму... и тогда остальные, кто там был, ломанулись бы туда.

Потом, помолчав:

— А места там было только на двоих. Это максимум. Я не хотел отбиваться от всех.

Потом:

— Я понял, что лучше поднять тебя по-тихому.

Адама бросило в жар. Через некоторое время, прислушиваясь к своему бледному, далекому голосу, он сказал:

— И все? И это все?

Последовало долгое ожидание.

Потом голос Моиса:

— А чего тебе еще-то?

— Не знаю, — сказал Адам. Он лежал, слушая стук собственного сердца, и не знал.

— Человек многого не знает, — сказал голос.

Потом опять была тишина.

Потом:

— Этот сегодняшний парень. Этот парень, что лежал там, и из него вытекала кровь. Ведь это мог быть я.

— Пожалуйста, — сказал Адам. — Давай не будем разговаривать. Хватит.

Но потом:

— Черт, я почти что захотел оказаться на его месте. Смотрел, как он лежит и истекает кровью, и почти завидовал. Ему было не больно. Ни капельки. Не то что порка. Не то что каленое железо, шипящее на коже. Не то что рыть сортиры под снегом. Не то что когда с тобой обращаются как с собакой. Не то что...

Адам услышал какое-то шевеление, пыхтение в темноте.

— Замолчи, — сказал он.

Потом услышал сдавленное:

— Черт... Дьявол... Мне было бы плевать, если бы это я был. Лежал бы там весь в крови... о, ты должен мне верить, ты должен...

Адам вскочил с кровати.

— Да чтоб тебя! — закричал он в темноту, в то место темноты, которое, он чувствовал, должно быть занято Моисом — Моисом Крофордом. — Будь ты проклят! — закричал он. — Сколько можно повторять — замолчи, замолчи! Неужели не надоело? Я не могу больше этого вынести.

Адам дрожал от чувства, которое он не мог распознать. Потом взял себя в руки:

— Ложись, — хрипло сказал он.

Потом услышал дыхание человека в темноте, тихое, свистящее. Потом услышал едва заметный, крадущийся звук, скорее, ощущение движения, чем звук. Потом стало слышно, как человек с необычайной осторожностью сел на койку.

Потом голос позвал:

— Кривуля... Кривуля...

— Да, — сказал Адам.

— Кривуля, — глухо сказал далекий голос. — Ты должен мне верить, Кривуля. Я бы лучше лежал там и истекал кровью. Я бы лежал, а кровь вытекала... черт подери, Кривуля, клянусь... Ей-Богу...

— Заткнись! — крикнул Адам в темноту. — Заткнись и ложись спать, ты... ты... — у него перехватило дыхание. Потом воздух прорвался на волю, и радость наполнила все его существо, как будто никого кроме него не было в этой тьме, как будто он один наполнил собою тьму и впервые почувствовал себя самим собой — целиком и полностью.

— Ты... да, ты... — крикнул он, — ты... черный сукин сын!

Он стоял и тяжело дышал в темноте.

Адам ещё немного постоял. Потом с чувством невероятного облегчения подошел к койке и лег. Ему приходилось двигаться очень аккуратно, потому что ощущение легкости и покоя, при всей своей небывалой силе, было неустойчиво, как гигантский валун на краю пропасти. Он это знал. Он осторожно лег и уставился вверх, во тьму.

Сначала стояла тишина, абсолютная тишина. Потом в тишине послышалось старательно сдерживаемое дыхание. Вскоре начались стоны.

Стоны были очень тихие, едва ли громче простого храпа. Они постепенно складывались в некий ритм. Под этот ритм, когда прошел первый испуг, Адам начал незаметно проваливаться в сон. Скоро усну, думал он. Он думал о том, как вытекает кровь. Как вытекает кровь, пока ты все глубже и глубже проваливаешься в черную бездну сна.

Погружаясь в эту бездну, он смог в последний момент подумать: Я сделал то, что сделал. Теперь мне жить с этим. Пока он не простит меня.

Когда он проснулся, стояла ещё непроглядная тьма. Он лежал без единой мысли. Потом подумал о том, как лежал он в темноте на земляной полке рядом с безымянным человеком, который вытащил его из поднимающейся воды. О том, что этот человек, Моис Толбат — Моис Крофорд — сказал о причине, побудившей его вытащить Адама. Сердце его переполнилось грустью. Он снова почувствовал себя так же, как во время беспрепятственного побега с "Эльмиры", и когда он узнал о смерти Аарона Блауштайна — обесцененным. Почувствовал, как его личность испаряется. Неужели человек человеку — не более чем движение, голос в темноте или шлепки по воде? Где хотя бы элементарный гуманизм?

Потом он подумал, что безымянный человек на полке, потянувшись в темноте на звук, в конце концов, имел выбор. Проще и безопаснее в этом случае для него было бы полоснуть помешавшего ножом по горлу, чем вытаскивать из воды.

Благодаря этой мысли Адаму Розенцвейгу стало немного легче. Он услышал в себе, хоть и слабую, но каким-то чудом возрожденную надежду.

Потом подумал про слепую лотерею в том подвале, когда он оказался втянутым на полку, а другие — нет.

Он закрыл глаза и снова увидел при свете заходящего солнца на заднем дворе, когда они выбрались из дома в Нью-Йорке, тела тех, кого не втащили на полку. Да, все дело случая, слепая лотерея. Как и жизнь. Он лежал и думал о том, какой ценой досталась ему жизнь. Другие заплатили эту цену вместо него. Потом он сказал себе, что это абсурд. Совершенно противоречит всякой логике.

Он лежал и думал, насколько невелика разница между спасением и смертью.

И вдруг он ощутил полную тишину темноты. Ни звука, ни стона. Он напряженно вслушивался. Он подумал, что человек на соседней койке наконец уснул — уснул после всего, что с ним случилось в жизни — после жгучего солнца и рядов хлопчатника, после порок и рытья отхожих мест, после запаха кожи, когда к ней прижимают раскаленное клеймо, после смеха толпы в его доме, когда поднималась вода в темном подвале, после слов Джедина Хоксворта "ты, черный сукин сын, убери свои лапы от этого человека" — от мертвого конфедерата из Северной Каролины, который прошел в подвязанных веревкой штанах весь долгий путь до Геттисберга.

Он почувствовал прилив нежности к Моису Крофорду, с легкой примесью зависти. Пусть поспит. Ему не требуется прощение — не за что. Он ничего не сделал. Это История должна просить у него прощения.

Он подумал о страданиях Моиса Крофорда нынешней ночью, о стонах во тьме. Но теперь он спит. Назавтра он снова будет самим собой. Он подумал о его смехе, о скрываемой шутке, которая всегда читалась в этом смехе, но никогда не высказывалась вслух, об иронии, свозящей в его внимательном взгляде. Да, назавтра Моис Толбат — Моис Крофорд — снова станет самим собой, безмятежный и уверенный в себе и своем тайном знании, неподвластный осуждению или жалости, поскольку он — это он, и этого довольно. Моис Крофорд каким-то загадочным образом преодолел Историю. Он убежал от Истории. Он был за пределами Истории. Он спал, как младенец.

Адам Розенцвейг подумал: Он проснется и простит меня.

С этой мыслью Адам Розенцвейг почувствовал, что теперь и сам может уснуть.

И уснул.

Когда он снова проснулся, в хижине было ещё темно, но витало ощущение близкого рассвета. Он прислушался к темноте, но никаких звуков не услышал. Ему снова стало отрадно, что негр спит.

Он попытался услышать дыхание спящего. Он напряг слух. Но не услышал.

И внезапно, вздрогнув от ледяного ужаса, подумал: Он мертв. Он покончил с собой. Он лежит в темноте с перерезанным горлом.

С минуту он не мог шевельнуться. Боялся. Потом переборол себя. Встал, нащупывая спички, и хрипло позвал:

— Толбат... Толбат... Крофорд...

Ответа не было.

Глава 11

Когда Адам подошел к хижине, рассвет едва тронул небо, но было достаточно светло, чтобы разглядеть темнеющий квадрат раскрытой двери. Он наклонился, чтобы войти в низкий проем, да так и остановился, согнувшись. Он услышал собственное дыхание. В целом мире это был единственный слышимый звук.

Потом в темной чаще леса какая-то птица несмело издала первую трудную ноту. Мир никуда не делся. Мир начинался заново. И он вошел.

Внутри, в кромешной темноте, он распрямился. Он ещё подождал, потом собрал волю в кулак. Вытянул руку во тьму и сделал неуверенный шаг, потом другой. На втором шагу нога на что-то наткнулась.

Ему не надо было наклоняться и ощупывать это "что-то", он знал, что это. Он стоял в темноте, дышал, и знал, что это. Потом добрался до стола и нашел коробок. Чиркнул спичкой, заметил свечу и зажег. И заставил себя обернуться.

Тело лежало на спине, головой к двери. В правой руке до сих пор зажат подсвечник. Погасшая свеча валялась на полу рядом с одним из брусков, запиравших дверь. Адам глядел на брус и гадал, что заставило Джедина Хоксворта вытащить запор из железного гнезда в стене — какие вкрадчивые речи, какие жалобы и мольбы, какая изощренная хитрость. Он думал о том, как Моис Крофорд стоял в темноте, притаившись, с дубинкой в руке, как ухмылялся, упрашивая открыть дверь.

Интересно, подумал он вдруг, что именно — гордыня, глупость, доверчивость или крайнее презрение — что побудило Джеда Хоксворта открыть эту дверь единственному человеку на земле, которого он лишил всякого достоинства, для единственного, что могло это достоинство восстановить.

Нет, спокойно решил он, все было совсем по-другому. Это всего лишь его, Адама Розенцвейга, фантазии на тему происшедшего. А на самом деле, конечно, события развивались гораздо проще — стук в дверь, сэр, что-то неважно что — стряслось с лошадьми. И дело сделано.

Он посмотрел на тело. Белье на животе было задрано. Он увидел отпечатки тяжелой повязки вокруг талии, как на белом застывшем сале. В первый момент он не мог понять. Потом сообразил: это отметины от пояса с деньгами. Но неужели, удивился он, человек ляжет спать, нацепив неудобный пояс с деньгами, если за дверью с двумя запорами ему ничего не грозит? Потом решил, что именно так и поступил бы Джедин Хоксворт, который наслаждался этим неудобством, цеплялся за это чувство, тревожащее сон, и понимал жизнь только в этой комбинации страдания и удовлетворения.

Теперь поясом владел Моис Крофорд, пустившийся в бега где-то в предрассветном мире. Каким-то образом он узнал, где искать пояс. Адам стоял и смотрел на отметины, оставшиеся от пояса на белом теле, и думал о хитрой и мрачной слежке, об игре, в которую, наверное, месяц за месяцем играли Моис Крофорд и Джедин Хоксворт, охотясь один — за поясом с деньгами, другой — за выжженной "Д", и каждый старался заклеймить позором другого.

Что ж, игра окончена.

При этой мысли Адам вздрогнул, словно его пронзил порыв ледяного ветра. То, что было шарадой, сном, драмой, придуманной детективной задачкой, стало вдруг реальностью. И ничего не окончено. Все только начинается. Адам Розенцвейг стоит в хижине зверски убитого человека, и вот-вот грянет рассвет.

Он задрожал. И пока стоял посреди лачуги, дрожа от страха, его совершенно некстати посетило видение движущейся армии, армия двигалась в ночи, слепо и тяжеловесно, вспарывая и сотрясая землю, люди, лошади, кессоны, повозки и орудия, и звуки далекого боя, и вспышки во тьме. Привиделось: весь этот мощный поток ног, копыт и колес захлестывает, втаптывает его, Адама Розенцвейга, в почву, все глубже и глубже, чтобы он ничего не слышал, ничего не видел, не существовал.

Он обнаружил, что перестал дышать. Он не знал, сколько времени не дышал. Только понял, что вот-вот потеряет сознание.

Потом четко, как голос извне, в голове замелькало: Меня обвинят в убийстве. Меня схватят. Всем безразлично, что со мной будет дальше. Невиновный или виноватый — кому до этого дело?

И снова перед глазами прошло во тьме войско.

Он спокойно взглянул вниз, на тело Джедина Хоксворта.

Подумал: Никому ни до чего нет дела.

Внезапно он принял простое и, казалось, предопределенное решение. Все, что надлежит обдумать, он обдумает позже. У него впереди целая жизнь на эти раздумья. Он действовал с удивительной ловкостью и проворством. С гордостью отметил он эту ловкость и проворство. Он оттащил тело в лес — волоком. Он закопал его и сверху привалил бревном. Он запряг лошадей в большой фургон, с вечера готовый к отбытию, собрал и присоединил к поклаже личные вещи Джедина Хоксворта и вывел лошадей на заброшенную тропу, ведущую в глубь леса. Проехав достаточно, он распряг их и привязал к деревьям, каждую — к своему, но не слишком туго, чтобы в конце концов им удалось освободиться. Пешком вернулся обратно, снял брезент с крыш, скатал в рулон и положил в меньший фургон.

Вошел в лишенную крыши хижину, которую они делили с Моисом Крофордом, и собрал свои пожитки — ранец, который давным-давно в Баварии дал ему дядя, одежку, одеяла, взял стул, фонарь. Оглядывая жилище в последний раз, он мельком взглянул на стол. На столе было пусто.

А что там лежало?

И вдруг вспомнил. Вспомнил, что накануне вечером, когда он прервал урок с Моисом и ушел из лагеря, на столе оставались алфавитные карточки, которые он вырезал для своего ученика. Теперь они исчезли.

Он тупо смотрел на пустое место.

Значит, Моис Толбат — Моис Крофорд, — собираясь свершить свое злодеяние, к которому готовился всю жизнь, помедлил во тьме хижины, чтобы собрать и взять с собой эти карточки, которые изучал вечер за вечером, сосредоточенно, как ребенок. Воображение подсунуло Адаму картину: Моис Крофод, который трусливо прячется в какой-нибудь темной дыре, готовый при малейшем звуке сорваться и позорно бежать, склоняется при свете единственной свечи и, сжимая карандаш большими, сильными пальцами, срисовывает с карточки букву. Разглядывая эту картину, Адам ощутил в груди непонятное стеснение. В нем самом и в мире происходило что-то слишком сложное, слишком страшное, чтобы дать этому название. И он не мог шевельнуться.

Потом где-то рядом раздался первый сигнал горна. Потом ещё один, и еще, и еще. Все дальше и дальше разносились они над землей, все мелодичней, ноты выплеснулись и затихли в серебристой рассветной дымке. Адам стоял посреди пустой, разрушенной хижины, похожей скорее на загон для скота, чем на человеческое жилище, и слушал звуки труб, подняв лицо к небу, где занялась заря. Глаза, вдруг почувствовал он, были мокры от слез.

— Не понимаю, — сказал он вслух. — Ничего я не понимаю. О, Господи, я хочу понять.

Но стеснение в груди прошло.

Солнце светило вовсю, когда он вышел из лагеря на главную дорогу. Армия строилась рота за ротой. Дело продвигалось медленно. Люди метались туда-сюда, казалось, без всякой цели. Офицеры, осаживая нетерпеливого коня и сверкая золотыми позументами под ярким солнцем, в молчании сонно наблюдали за суетой. Но там, где шли построения, выкрикиваемые сержантами и лейтенантами команды взлетали и падали над головами, наполняя ясный воздух истеричными и яростными криками.

Постепенно роты принимали боевой порядок, уже построенные части стояли плотно сбитыми квадратами среди всеобщей суматохи, как плиты тесаного камня в бурлящей воде.

Главная дорога, как понял Адам, миновав расположение Девятого Вермонтского, была переполнена. Он с удивлением заметил, что движение здесь левостороннее — правило, должно быть, установленное для удобства самими солдатами.

Таким образом, прибывающий транспорт двигался по противоположной от Адама стороне дороги — бесконечная вереница фургонов с продуктами и боеприпасами, новых санитарных карет с яркой свежей краской и белой, как снег, парусиной. Поля вокруг были забиты повозками, расставленными в четком порядке, — они терпеливо ждали, когда их засосет в поток, текущий на юго-восток. Порой в узких промежутках этого нерушимого математического рисунка возникали такие же водовороты и сердитое муравьиное кишение, как в лагере, оставшемся за спиной. Мужчины запрягали мулов. С полей поднимался беспокойный гул, слов было не различить. Над всем этим висели последние голубые прядки дыма от недавно погашенных костров, они медленно расплетались в прозрачном воздухе.

С грустью и неохотой перевел он взгляд на ближайший к нему поток транспорта, транспорта исходящего, к которому ему вскоре суждено присоединиться — на весь этот неописуемый хвост дармоедов и прихлебателей, влекомый на северо-запад: крытые фургоны маркитантов; двуколки и легкие четырехколесные экипажи; местные разносчики с ручными тележками; прачки с тюками на головах — но теперь не с чужой стиркой, а с собственными жалкими пожитками; мелкие аферисты с непременной пачкой засаленных карт в кармане и потрепанным саквояжем в руке; невыразительные, неопределенные, безликие люди, чьи цели и намерения так и остались загадкой, теперь уходили все разом, с пустыми руками, как новорожденные, или таща какую-нибудь нелепую, гротескную вещицу наподобие разукрашенного ночного горшка, деревянных часов, огромного слащавого портрета ребенка, явно не связанного родственными узами с его обладателем, или Библии несуразных размеров, пригодной разве что для чтения проповедей.

Как будто гигантский ботинок пнул зимний лагерь, как муравьиную кучу, и жизнь в нем забурлила, в смятении хлынула через край.

Адам отвел глаза от этого зрелища. В последний раз бросил взгляд на лагерь. Он услышал истонченные расстоянием выкрики приказов. Увидел уже построенные части, стоящие в ожидании. Сталь вспыхивала на солнце. О, то были избранники, призванные изведать величие грядущего события. Встретиться со слоном. Искупить всю эту обыденность и серость, в которой они прозябали и до сей поры прозябают. Сердце его на миг захлестнули боль и гордость.

Но он знал, что предназначено ему, Адаму Розенцвейгу, увечному еврею из Баварии.

Он повернулся к процессии, двигавшейся на северо-запад, к таким же, как он людям, уходившим от сражения, которым не суждено встретиться со слоном, которые не удостоились такой чести.

Он подогнал фургон чуть ближе. Ни малейшего зазора, куда можно втиснуться, чтобы присоединиться к тем, кому суждено стать его попутчиками. Только один человек за все время, пока он томился в ожидании, кивнул ему в знак приветствия.

Мимо проходил седобородый старик. С непокрытой головой, почти лысый. На левом его плече болталось боа из перьев; невероятной величины серебряная вилка торчала из левого кармана сюртука, как раз со стороны Адама; обеими руками — с крайней осторожностью, далеко отстраняя от себя — нес он супницу веджвудского фарфора, из которой могла бы насытиться добрая дюжина едоков. Глаза его над супницей глядели вперед, а губы непрерывно шевелились в беззвучном монологе. Ноги — в лакированных башмаках, которые были мучительно велики владельцу, и никак не вязались с местом действия, — он ставил на мягкую почву томительно медленно и методично. И этот человек, вдруг таинственным образом выхваченный из оцепенения своих грез наяву, уставился прямо на Адама Розенцвейга.

Он смотрел в упор, его свирепый, убийственной силы взгляд проникал, казалось, в самую душу; потом он сплюнул.

Адам отрешенно увидел серебристую вспышку солнца на извергнутой слюне. Увидел, как сверкает нижняя губа над бородой, невинная, ненормально, по-детски розовая, ещё влажная от плевка. Увидел блеск глаз, остановившихся на его лице. Он замечал каждую деталь, но они никак не склеивались в единое целое и даже по отдельности не имели никакого смысла. Как будто он разглядывал слова незнакомого наречия — нет, скорее, иероглифы чужого алфавита. Он ничего не понял из этих странных значков на радужной пустоте мира.

Потом в голову ему внезапно пришла мысль: Как он узнал, что я еврей?

Остановившиеся на нем глаза затуманились усталостью, старостью, равнодушием. Взгляд качнулся в сторону, на забитую повозками дорогу. Все произошло в какую-то долю секунды. Дряхлые, растрескавшиеся лакированные башмаки ни разу не сбились со своего хлюпающего утиного шага. Они уносили это старое лицо и тело, боа из перьев, эту серебряную раздаточную вилку и элегантную супницу в непостижимую даль.

Нет, решил Адам, старик не мог догадаться, что он еврей.

Нет, подумал он, это не Бавария.

Нет, старик не мог понять, что он еврей. А если бы и понял, то не придал бы этому значения. Старик делал в этом мире только то, что ему положено делать. И другие, те, чей равнодушный взгляд обесцветил его почти до полного исчезновения, до небытия, — они тоже сделали то, что каждому из них, запертых в самих себе и движущихся к тайной своей цели, положено было сделать.

И когда он это понял, в нем подспудно вызрела ещё одна мысль. Поступки старика и остальных, каковы бы ни были их причины и побуждения, каким-то загадочным образом являлись актом возмездия. Возмездия ему, Адаму Розенцвейгу.

Перед его внутренним взором предстало лицо Джедина Хоксворта, каким он его видел в последний раз. Лицо глядело вверх из неглубокой ямы в лесу, и над ним качалась в воздухе лопата, полная земли.

Но я не сделал этого, не сделал, мысленно выкрикнул Адам.

Нет, он не стал сыпать землю в эти распахнутые глаза. Стоя над ним с занесенной лопатой, он вовремя вспомнил лицо мертвого солдата-конфедерата, труп из Геттисберга, лежащий в траншее с курткой, накинутой на лицо рукой безвестного доброго самаритянина. И тогда он, Адам Розенцвейг, взял собственный носовой платок и прикрыл им лицо Джедина Хоксворта. Платок был чистый. Адам как раз накануне стирал его.

Так что нет у них причины обвинять его, плевать в него, нет причины обращать на него взгляд, который обесцвечивает его до полного исчезновения.

Потом медленно возникла мысль: Они обвиняют меня в том, что я такой же, как они.

Но я не такой же, не такой же, возразил он.

Потом: Но они ненавидят меня за то, что я такой же.

Потом: Я ненавижу их за то, что я такой же.

И тут вскипели в нем ярость и стыд.

— Проклятье! — вырвалось у него. Он замахнулся кнутом и стегнул по крупам своих лошадей. Животные дернули повозку и рванулись вперед.

Вдоль дороги пролегала канава, но в этом месте она была небольшой глубины. Дальше она углублялась, но Адам продолжал ехать по ней вдоль дороги, пытаясь втиснуться в поток транспорта. Повозка слегка накренилась, но правое колесо уже коснулось края дороги. Адам присмотрелся и увидел, что впереди уклон становится круче. Левая лошадь уже с трудом держалась на склоне.

В процессии не наблюдалось ни малейшего зазора, куда можно было вклиниться.

Он снова щелкнул кнутом и натянул правую вожжу. Лошади шарахнулись к колонне, толкнув двух женщин с тюками на головах. Но следующая повозка упрямо ехала вперед, её левая лошадь теснила лошадей Адама, пока чужое переднее колесо не сцепилось с правым колесом его фургона.

Возница обернулся к Адаму и исторг проклятие, словно взвыл от боли. Потом исчез из виду и показался снова, уже с другой стороны своего фургона, и на миг Адаму пришла на ум дикая мысль: что человек решил бросить все и уйти — прочь, прочь от повозки, с которой так трудно справиться, прочь от этого последнего надругательства над его жизнью.

Но нет, человек не ушел. Он обогнул фургон Адама сзади. Он размахивал рукояткой кнута, как дубинкой, держа её за тонкий конец. Он клял Адама последними словами. Он чего-то требовал — чтобы Адам слез и сделал то-то и то-то — Адам не мог понять, что именно — с лошадьми. Лицо человека было так перекошено от ярости и муки, что Адам только и мог что пялиться на него, будто пытался проникнуть в тайну некоего нового, темного измерения жизни.

Человек ударил его по левой ноге толстым концом кнута. Человек схватил его за левую лодыжку, стараясь сдернуть с козел. Позади них на дороге кричали люди. Не успев подумать, Адам рывком освободил ногу и со всей силы пнул человека в лицо. Это был его левый ботинок, тот самый, громоздкий, тяжелый ботинок, который Старый Якоб сшил для него в Баварии.

Охваченный внезапным возбуждением, почти ничего не соображая, Адам смотрел на лицо человека. У того из носа хлынула кровь; Адам перевел взгляд на свой левый ботинок. С любопытством осмотрел, проверяя, испачкался ли он в крови. Он поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как человек с окровавленным лицом достает нож из-под рубашки — длинный нож — и отводит руку для удара.

Адам понял, куда воткнется острие. Понял за долю секунды до того, как оно должно было встретиться с целью. Крупный, мясистый мужчина, чем-то отдаленно знакомый, отбил нож рукояткой своего кнута. Тогда остальные схватили человека с окровавленным лицом.

— Идиот, — сказал ему мясистый, — чем людей убивать, лучше бы помог расцепить фургоны.

Незнакомец подошел к чужой повозке и взял ближайшую лошадь под уздцы. Неожиданно Адам понял, чего требовал от него кричащий человек. Он спрыгнул на землю и взял повод своей крайней лошади.

— Вот так, — приговаривал незнакомец, — не дергай. Тяни на себя понемногу. Да полегче ты, черт тебя дери, полегче, говорю!

Сработало. Мало-помалу колеса расцепились. Фургон Адама стоял, накренившись к канаве. Адам безучастно ждал команды. Казалось, все абсолютно все в этом мире — вышло из его повиновения.

— Заводи сюда, вперед, — сказал мясистый, и Адам вывел лошадей из канавы на дорогу.

Но возница второй повозки закричал, что так нечестно, это было его место, он был впереди.

— А ты лучше заткнись, лезь давай, да берись за вожжи, — зарычал на него мясистый. — И радуйся, что тебя не отдали солдатам, иначе вздернули бы тебя за убийство как миленького!

Мясистый презрительно отвернулся. Он обошел фургон Адама справа и безо всякого приглашения запрыгнул на подножку.

— Трогай, — дружелюбно сказал он. — Или хочешь целый день тут проторчать?

Адам поглядел на дорогу. Поток транспорта продвинулся вперед, и перед ним образовалось пустое место в сто, нет, двести, а то и триста ярдов. Он дернул повод.

— Повезло тебе, что я оказался рядом, — сказал мясистый и, выудив красный платок, отер красное лицо.

— Да, — сказал Адам. — Я вам очень признателен.

— Где Джед? — спросил попутчик.

Адам взглянул на него. У него похолодело в животе. Человек знал. Адам знал, что этот человек знает.

И вдруг понял, кто это. Имени он припомнить не мог, но вспомнил, что видел его вместе с Джедом Хоксвортом.

— Ты что, сынок, оглох? — беззлобно спросил человек. — Я спросил, где Джед.

— Он... он... — Адам замолчал.

— Впереди? — подсказал попутчик.

Адам кивнул.

— Похоже на Джеда Хоксворта, — сказал человек. — Никакого терпения у человека. В этом он весь. Могу поспорить, что он не выдержал и выехал ещё до рассвета.

— Да, — сказал Адам.

— Негр с ним?

— Да, — сказал Адам.

Адам упорно смотрел на дорогу. Пустое место впереди затягивалось, как прореха. Солнце светило вовсю.

— У меня тоже есть помощник, — сказал человек. — Он там, сзади едет. Через четыре повозки отсюда.

— Да, — сказал Адам.

— Славный парень, и не негр, — сказал человек. — Но он от меня уходит. У него отец заболел, придется ему возвращаться домой, на ферму.

Человек искоса разглядывал Адама. Адам не отрывал глаз от дороги.

Потом человек спросил:

— Джед как, нормально с тобой обращался?

— Да, — сказал Адам.

— Н-да, — протянул человек. — Старина Джед, — он помолчал, задумавшись о старине Джеде. Потом сказал: — Н-да, старина Джед. Хороший он мужик.

Потом надолго замолчал.

Потом воскликнул с внезапным раздражением:

— Еще бы ему с тобой плохо обращаться, черт подери. Такой славный молодой человек, такой надежный, честный и обрр-зованный! Несмотря что ин-странец. По мне, так лишь бы не южанин.

Он помолчал, искоса поглядывая на Адама.

— Ты знаешь, что Джед южанин? — спросил он.

— Я знаю, что он из Каролины, — сказал Адам. — Его изгнали за то, что он выступал против рабства.

— Может, и так, — сказал человек. — Н-да, бывает. Но, знаешь, могу поспорить, ему плевать, кто выиграет в этой нашей войне. Ему лишь бы прибыль шла, — он снова кинул взгляд на Адама.

— Сколько он тебе платит? — тихо спросил он.

— Десять долларов, — сказал Адам.

— А содержание?

— Еда, — сказал Адам, — если вы об этом.

— Господи Иисусе! — огорченно выдохнул попутчик. И задумался. — Он тебе задолжал? — спросил он.

— За три месяца, — ответил Адам.

— Вот тебе и старина Джед, — сказал человек и покачал головой. Похоже, не в силах он расстаться с деньгами. Даже если это чужие деньги, он помолчал. — Что ж, — сказал он, и на лице у него заиграла язвительная усмешка, — тебе, считай, повезло. Мог задолжать и за шесть.

— Вот черт! — вырвалось у него. — Надо же, какой ты честный малый! Значит, Джед Хоксворт уезжает, оставив на тебя полный фургон, и даже не платит за работу. А я тебе вот что скажу, забери-ка ты из его фургона на тридцать долларов товара. Причем по оптовым расценкам, а не по той дутой цене, которую он заламывает бедным солдатам. Да, забери и положи в мой фургон, а сам езжай сегодня вечером к нему и скажи, что взимаешь с него долг.

Адам сказал, что не видит необходимости в таких мерах. Он лучше напрямую попросит у Джеда свои заработанные деньги.

— Ну давай, а я подожду, пока ты управишься, — сказал человек. Поедешь со мной. Да, скажи старому мерзавцу, что едешь со мной, я не прочь. Толковый малый вроде тебя, к тому же обрр-зованный — такой сможет разбогатеть. В стране сейчас денег — уйма. Она нашпигована деньгами, как свинина салом. Черт возьми, да стоит только оказаться в нужном месте в нужный момент, и деньги сами к тебе липнуть начнут, как мухи. Черт, да деньги заработать легче, чем холеру знойным летом, разве что поприятней. Я тебе вот что скажу...

И он сказал вот что.

Он сказал, что готов для него сделать следующее. Он будет платить восемнадцать долларов и процент. Да-сэр, он не пожалеет таких денег для честного, надежного и обрр-зованного молодого человека, хоть бы и с некоторым ин-странным акцентом и в странном ботинке на одной ноге, он ведь не виноват в этом, нет-сэр. Он же не калека, ничего подобного.

Он очень скоро сделает его своим партнером. Он сделает его богатым. Он же хочет быть богатым?

Да, подтвердил Адам, хочет.

— Ну что ж, — сказал человек, — буду тебя вечером ждать. Найдешь меня, мы разобьем лагерь у дороги.

И соскочил с повозки.

Когда час спустя Адам съехал с дороги, никакого плана у него не было. Он увидел колею, уводящую в лес, вот и все. Просто свернул с дороги, вылез из фургона и сделал вид, что осматривает колесо. Он не знал, что сказать в случае, если мясистый человек предложит свою помощь.

Краем глаза он увидел его повозку: тот его заметил. Адам понял, что в эту секунду мясистого одолевают два противоречивых стремления. Поэтому, недолго думая, он разогнулся, оторвавшись от созерцания колеса, помахал и крикнул:

— Все в порядке! Я приеду! Сегодня вечером! Я разыщу вас!

Человек помахал в ответ, улыбнулся и проехал мимо, увлекаемый медленным, хрустящим по гравию потоком. Адам снова склонился над колесом, погрузившись в бездумье и ласково поглаживая железный обод, туда-сюда.

За спиной он слышал звук движущегося каравана, скрежет осей, бесчисленное множество мелких скрипов, бесчисленные натяжения и усилия кожаных постромков и цепей, хрупанье бесчисленных копыт по земле или по гравию, шорох крутящихся колес — все слилось в один всепоглощающий звук. То и дело вдалеке какой-нибудь человеческий возглас прорывался сквозь этот неослабевающий глухой звук. Этот звук заполнил собою мир и пространство его головы, пока он пялился на колесо. Он думал о крутящихся колесах, о людях, вечно бредущих бесконечной процессией, о звуке, который будет всегда сопровождать их, наполняя воздух.

Он подумал, что теперь мясистый достаточно далеко отъехал. Он выпрямился. И оглянулся на дорогу. Посмотрел на идущих мимо людей, людей, глядящих прямо перед собой и сливающихся вдали в единый петляющий безликий поток; и сердце его сжалось от боли утраты. Он думал о том, что все эти мили, тысячи миль, которые он отшагал, он прошел именно для того, чтобы вот так стоять спиной к лесу и смотреть, как, петляя, утекает от него людской поток.

Потом боль утраты прошла.

Он обнаружил, что глядит на затопленную народом дорогу с легким презрением.

Я приехал не для того, чтобы уйти вместе с ними, подумал он.

Я приехал, чтобы что-то найти, подумал он. В Виргинии, подумал он.

И теперь он свободен. Не важно, какие слепые случайности и мрачные, темные секреты прошлого сделали его свободным. Внезапно весь груз прошлого превратился в ничто, и радость хлынула в сердце.

Он был, наконец, свободен.

Глава 12

В глубине леса колея превращалась в тропу. Дерн поглощал звук, издаваемый копытом и колесом. Трава доходила до щиколоток. То куст, то побег эвкалипта или клена смело пускал корни на самой тропе, щекотал лошадям брюхо, потом нырял под ось фургона. Ветви с юными побегами и листьями, уже развернувшимися, но не успевшими набрать летней силы, задевали бока фургона. Иногда хлопали Адама по плечу, гладили по щеке.

Тропу пересек ручеек. Вода была кристально чистой. Камни у воды покрылись мхом, темно-зеленым внутри, но бледным от свежей поросли снаружи. Солнечные блики играли на воде. Он понял, что умирает от жажды. За весь день во рту не было ни капли.

Он спрыгнул и окунул лицо в холодную шелковистую воду. Пил, ощущая, как холод из живота расходится по всему телу. Под прозрачной водой мельтешили вспышки и блестки: что-то сверкало на солнце на бархатисто-черном дне ручья, как слюда. Он лег на спину и устремил глаза к слепящему небу.

Как же прекрасен мир, подумал он.

Через три часа он снова сошел с фургона: бурелом совсем перекрыл тропу — да и тропой её можно было назвать теперь только с натяжкой. Глазам предстало убогое жилище. В первый миг, раздвинув густые ветки кустарника, огородившего поляну, он подумал, что дом брошен, в таком он был жалком состоянии — с перекошенной дверью и посеченной ветрами и непогодами трубой, обмазанной глиной. Но потом он увидел женщину.

Она что-то делала, наклонившись, и когда выпрямилась, он её заметил. Он вышел на открытое место — на поляну с травой почти до колен, то тут, то там среди свежей зелени чернела прошлогодняя трава. Женщина шагнула на утоптанный пятачок возле двери, ведущей в пещерную черную глубь.

— День добрый, — сказал он.

— Здрасте, — сказала она, от неожиданности дернув головой. Руки её, заметил он, чуть ниже пояса теребили складку одежды землистого цвета.

Он подошел ближе. Он не смог определить её возраст по лицу, такое оно было изможденное и того же неопределенного землистого цвета, что и платье. Седины, однако, не было вовсе, а если и пробивалась, то чуть-чуть. Волосы, темно-каштановые, не без блеска, растрепались, но было заметно, что в последнем приступе самоуважения или тщеславия за ними ухаживали, завивали и укладывали. Она глядела на него темными глазами, ничем не приметными, кроме выражения острой, подозрительной настороженности, это был взгляд лазутчика, засевшего в зарослях.

— Я заблудился, — сказал Адам.

Она молчала. Руки её теребили складку одежды. Взглянув вниз, он по легкому покачиванию длинной юбки понял, что она, должно быть, одной ногой почесывает другую. Потом увидел, как из-под провисшего подола показались босые пальцы ног и снова спрятались.

— Уже поздно, — сказал он. — Нельзя ли мне тут переночевать?

Неожиданно в лесу залаяла собака, и она бросила взгляд в этом направлении.

— Я бы заплатил, — сказал он.

Собака снова гавкнула, на сей раз ближе.

— У него вон, — кивнула она в лес, откуда доносился лай. — У него спросите.

Когда женщина заговорила, он заметил, что у неё не хватает одного из верхних зубов. И произнося слова, она старалась верхней губой прикрывать черную брешь.

Они стояли и ждали. Они избегали встречаться глазами. Он смотрел вниз и краем глаза видел легкое покачивание юбки. Снова показались и спрятались босые ноги. В мире стояла такая тишина, что он различал едва слышимый скребущий звук, это грубая, мозолистая, покрытая трещинами подошва одной ноги терлась о верх другой.

На поляну вышел мужчина. Он нес винтовку — легко, как прутик. Это был высокий, худой, сутулый человек, драная фетровая шляпа низко надвинута на заросшее бородой лицо, фланелевая рубаха, некогда красного цвета, ныне была желто-коричневой, сермяжные штаны подпоясывал кусок грубой веревки, штанины заправлены в хорошие, почти новые армейские сапоги. Большая, костлявая коричневая собака, видимо, из гончих, стояла у левой ноги хозяина и смотрела на Адама налитыми кровью не прощающими глазами.

— Просятся переночевать, — сказала женщина, кивнув на Адама.

Человек мельком взглянул на гостя. Потом перевел взгляд ему за спину. Он смотрел на фургон.

— Сколько? — спросил он.

— Я один, — ответил Адам.

Человек изучал его с мрачным сомнением. Потом слегка подтолкнул гончую носком левого сапога.

— Ну? — спросил он собаку. — Что скажешь, Рэд?

Собака, кажется, напряженно размышляла, потом успокоилась и прислонилась к ноге хозяина.

— Да-а, — сказал он, наклоняясь, чтобы почесать пса за ухом. — Один, значит?

Адам кивнул.

— Откуда?

— Из армии, — сказал Адам.

— Ты... — сказал человек, изучая его с ног до головы, — ты что-то не очень похож на солдата.

— Я — маркитант, — сказал Адам. — Продаю солдатам разные вещи. Вон мой фургон. — Он показал.

Мужчина вдруг потерял к Адаму всякий интерес. Он посмотрел туда, куда уводила тропа, в чащу леса. Посмотрел на собаку, и собака посмотрела на него. Посмотрел на небо. Потом снова обернулся к Адаму и спросил:

— Куда путь держишь?

— Хочу переправиться через реку, — сказал Адам. — Хочу, чтобы вы показали мне, где перейти. Я заплачу. С удовольствием заплачу за ваши труды.

— Везешь свой хлам мятежникам, а?

И не успел Адам ответить, как человек склонился к самому его уху:

— А с чего ты решил, что я стану тратить время на этих мятежников?

— Я не решил, — сказал Адам. — Но южанам я ничего не везу. Единственное, чего я хочу — это перейти реку, чтобы, когда Грант окажется на той стороне, я мог сразу присоединиться к армии и начать торговлю.

Человек смотрел на него изучающе.

— Правда, — искренне говорил Адам, — да вы поглядите на меня. Я не американец. Это по акценту понятно. Я иностранец. Из Баварии. Это в Германии. Я еврей. Мне все равно, кто на чьей стороне. Мне главное продать товар.

Лицо человека под всей обильной растительностью скривилось в подобие усмешки.

— Я, — сказал он, — я не еврей. Но мне, черт подери, тоже плевать, кто кого убивает.

— Можно мне остаться? — попросил Адам, почуяв выгодный момент.

— Сколько заплатишь?

— Доллар, — сказал Адам.

Человек медлил с ответом.

— Плюс провизия, — сказал Адам. — Еды у меня на всех хватит.

Не сводя с него глаз, мужчина сказал: ладно, оставайся. Потом Адам разглядел, как под растительностью на лице возникает подобие ухмылки, некий зародыш веселья, и вдруг губы раздвинулись, обнажив крепкие, потемневшие зубы, и человек сказал:

— Давай, тащи сюда свой харч, да не жалей, сынок. Сегодня приготовим настоящий ужин на всех, сынок.

Адам мельком увидел лицо женщины. Она смотрела на него, и глаза у неё были темные и огромные. Смотрела так, будто только что его увидела. Он не мог расшифровать выражения её лица.

Вечером, после ужина, Адам завернулся в свои одеяла и прикорнул у стены. Мужчина — которого, как выяснилось, звали Монморенси Пью — улегся на кровать в дальнем углу, за печкой, кровать, сооруженную из стволов молодых деревьев, подпертых с двух сторон стенами хижины, а с третьей — торчащим из пола столбом, сверху были навалены более тонкие и гибкие ветки и прутья. Мужчина уже храпел. За ужином он выпил три жестяных кружки виски.

Адаму не спалось. Он открыл глаза и бездумно наблюдал за женщиной, которая напоследок перед сном возилась у печки, наливала воду в глиняный кувшин. Она нагнулась, и внезапно он увидел в профиль её лицо на фоне мерцающих углей.

Он и раньше видел это напряженное лицо, мертвенный, землистый цвет кожи, сломанный зуб. Но разве сейчас это имело значение? Разве что-то имело значение в великой пустоте мира, если ему довелось увидеть покой и чистоту женского лица в розовом свете угасающего очага?

Потом женщина отвернулась. Как будто у него отняли воспоминание.

Он закрыл глаза. Совсем некстати, но настолько ясно, что перехватило дыхание, он увидел Овечку — бедную Молли Овечку — увидел, как под весенним вечереющим небом, под любопытными взглядами падала плеть. Он подумал о дырявых, перекрученных чулках на худых ногах, о ступнях в грубых ботинках, косолапо подвернутых внутрь, подошвами кверху.

Он стал гадать, что с ней потом стало.

Что её ждало? Увел её кто-нибудь оттуда? Утешил ее? Омыл ли тело, оскверненное плетью и всеми этими годами жизни? Подложил ли подушку под голову, чтобы легче ей было уснуть?

Он спросил себя: а что если сам он сделал бы все то, о чем подумал? Он представил, как лежит в какой-нибудь лачуге вроде этой, в густой лесной чаще, вдали от мира, и украдкой глядит на Молли — Молли Овечку, — когда она наклоняется в темноте, и профиль её выделяется четким силуэтом на фоне мерцающих углей.

Его охватило странное волнение. Он затрепетал, как будто на пороге открытия. Но открытие, понял он, касалось не Молли Овечки. Хотя и её, в той мере, в какой Молли Овечка являлась частью окружающего мира. Потому что это было открытие о мире. О мире в целом. Не об уходе от мира, а о самой природе мира. Он был на грани того, чтобы облечь эту истину в слова.

Но неожиданно уснул.

Когда он проснулся, день был в разгаре, и в хижине было пусто. Не вылезая из-под одеяла, он огляделся, в очаге громоздились обугленные поленья и пепел, стол из огромной бочки, давно не метеный пол, засохшая глина в щелях между досками, сухие листья в углу, словно занесенные ветром. Единственный свет проникал из приоткрытой двери. Снаружи стоял яркий полдень, но внутри жилище напоминало скорее пещеру, берлогу, чем построенную человеком обитель. Даже предметы, созданные руками, почти не несли на себе отпечатка мастера — как будто из какого-то немыслимого презрения к человеческим нуждам, на потребу которых предмет мастерился, эти руки постарались не оставить на нем ни малейшего намека на его рукотворное происхождение.

Он встал, нашел воду в деревянной кадушке, напился с помощью черпака из бутылочной тыквы, лежащего на табурете, потом ополоснул лицо и руки. Вытерся полой рубашки. Он увидел кусок хлеба, лежащий прямо на деревянном столе, и немного бобов в деревянной миске. Он съел все, что нашел. У него разыгрался страшный аппетит. Он чувствовал себя отдохнувшим, был уверен в себе и полон сил.

Он вышел под яркое утреннее солнце. Никого. Он увидел своих лошадей, привязанных к дереву в нескольких ярдах от дома, где он оставил их накануне. Подошел к фургону, порылся и достал мешок бобов, полдюжины банок тушенки и банку леденцов из патоки. С этим грузом направился к дому и дошел до двери, когда из-за угла появилась женщина. Она остановилась под дубом в той же позе, что и накануне, когда он впервые увидел её. Она держала в руке несколько цветков фиалки.

Адам остановился.

— Доброе утро, — сказал он.

Она облизала губы и, как будто с усилием, произнесла:

— Доброе.

Он увидел, что взгляд её прикован к продуктам у него в руках.

— Простите, — сказал он, — я просто... — Он замолчал, смущенный этим взглядом.

— Я хочу сказать... — сказал он. — Надеюсь, вы не возражаете. В том смысле...

Он не мог продолжать под немигающим, невыразительным взглядом, направленным прямо ему в лицо. Что-то похожее на чувство вины лишало его слов. Как будто именно он, в результате великой мировой путаницы, повинен в тусклом полумраке, грязи и нищете, царивших за этой дверью, и все, что он теперь сделает или скажет, будет постыдно и неискренне; и даже эти подарки только усугубят, а не облегчат его вину.

Она снова перевела взгляд на то, что он держал в руках.

Потом он сказал через силу:

— Мне это не нужно. В том смысле... У меня есть еще.

Глаза её не мигали.

— Если вы возражаете... — не выдержал он с отчаянием.

— Нет, — сказала она вяло и опустила взгляд на фиалки, как будто увидев, до чего они тут неуместны.

Он шагнул в дверь. Огляделся, куда бы положить продукты. Только не на виду, посреди пустого стола. Он свалил их в темном углу, где лежали сухие листья, — торопливо, как будто боясь, что его застукают. И выскочил на улицу.

Женщина стояла под дубом, склонившись к самой земле. Наверное, в той же позе она была и вчера перед тем, как распрямилась, и он её заметил. Он пошел к ней и остановился в двух шагах, сбоку. Он не мог понять, чем она занята. Она повернула голову и взглянула на него через левое плечо.

— Я думала, вы собираетесь этим торговать, — сказала она. — Продавать солдатам.

— Да, — сказал он.

Она продолжала смотреть.

— В том смысле, что у меня ещё есть на продажу, — сказал он.

Она не отводила взгляда, как будто упрекая за глупую неловкость и лживые слова.

— В смысле, — выпалил он, — ну просто, пусть у вас будет. Все равно я не торгую бобами.

Она отвернулась и занялась своим делом. Согнувшись в три погибели над голой землей, среди прошлогодних желудей она ставила фиалки в чашку с водой. Чашка, заметил он в изумлении, была фарфоровая, белая фарфоровая чашка. Тонкая и очень хрупкая. Она ставила в неё фиалки с большой осторожностью. Чашка стояла на небольшом овальном холмике, длиной не более двух футов и невысоком.

— Красивые фиалки, — сказал он.

— Последние, — сказала она, не поднимая глаз. — Пришлось за ними в лес ходить, еле разыскала.

Он помолчал, потом сказал:

— И чашка красивая.

— И впрямь красивая, — подтвердила она своим ровным, бесцветным голосом, так и не взглянув на него.

Она воткнула в букет последнюю фиалку и оглядела работу.

— Другая, — сказала она, — была ещё красивше.

— Другая кто? — спросил он.

— Чашка другая, — сказала она. — С нарисованными цветами. Розами, кажись. Я её нашла. Как и эту нашла, — она тронула чашку указательным пальцем, — в доме, где мы прятались.

— Прятались?

— Ну да, — сказала она. — Прятались. Он был порушенный. Дом, то есть. Погоревший, вот-вот рухнет. Но чашка, — сказала она, — чашка стояла себе. Ни щербинки, ни трещинки, и эти цветы на ней нарисованные.

Она помолчала, указательный палец водил по краю чашки.

— Но он вернулся из леса, — сказала она потом. — Это уже после того, как мы нашли этот дом, где можно поспать и спрятаться. Это был первый день, когда я поставила сюда чашку. Когда нашла фиалки. Я поставила фиалки в ту чашку, вот здесь, и тут он вышел из леса. Оттуда, — она указала на просвет за расщепленным молнией буком с высохшей вершиной.

Адам посмотрел в просвет. Там было тихо, ничто не нарушало утреннего покоя. Наверное, сейчас около полудня, подумал он. Лес в это время молчит.

— Я стояла у двери, — говорила она. — Принесла фиалки, самые первые, и стояла вон там, смотрела на них. Он меня не видел. Подошел и увидел фиалки в чашке. И...

Она замолчала. Указательный палец двигался по краю белой чашки, тихо-тихо, туда-сюда.

— И что? — спросил он.

— Ну, замахнулся ногой, — сказала она.

Он ждал.

— Это была правая нога, — сказала она.

Помолчала.

— Потом ударил, — сказала она.

Неожиданно взгляд её метнулся к нему. Это был взгляд настолько яростного, беспощадного сопротивления, что он отшатнулся.

— Черт! — вскричала она в гневе, направленном на него, Адама Розенцвейга. — Черт возьми, не пяльтесь на меня так, — кричала она. — Он не мог сдержаться! Черт, да на него просто накатило, и он не мог сдержаться.

Она подождала; потом сказала:

— Но, наверно, тогда я этого не понимала. Ну, что он не мог сдержаться.

Она поглядела на чашку.

— Он подошел ко мне, — говорила она, — а я чую — убила бы, или ещё чего. Будь у меня винтовка или ещё чего. Он прошел мимо, будто меня там не было, прошел в дом. Я убежала в лес. И повалилась в траву. Как раз там, где в тот день нашла первые фиалки. Лежу и думаю — хорошо бы помереть. Дотемна пролежала. Потом вернулась.

— Огонь не горел. Я слышала, как он дышит и храпит. Даже не пожрал. Пил, пил из кувшина, пока не свалился. Валялся на полу, ну и пусть, думаю, валяется. Во как, думаю, тут бы и воткнуть в него ножик-то, пока не соображает. За то, что разбил чашку. Но не воткнула.

Она тронула, поправляя, фиалки.

— Так и не воткнула, — говорила она. — Легла в темноте на койку. Закрыла глаза. Но чуть погодя встала. Подложить ему что-нибудь под башку. И укрыть.

— Почему? — спросил он.

Она ошпарила его взглядом, таким же оправдывающим и гневным, как несколько минут назад. Потом сказала:

— Так я ж говорю. До меня вдруг дошло, что он просто не мог сдержаться. Не мог не разбить чашку.

Она помолчала.

— Есть вещи, которые невозможно выдержать, — добавила она.

Она нахмурилась, потом сказала.

— Я могла догадаться. Что он не сможет выдержать. Когда он умер...

Она замолчала. Поглядела на чашку, потом на холмик под чашкой.

— Кто? — спросил Адам.

Она подняла на него взгляд, в котором сквозил укор за его тупость, или забывчивость.

— Мальчик, — сказала она. — Ему было два года, и он умер.

Она смотрела на землю. Палец её опять заходил по краю чашки. Он слышал её дыхание. Мало того, он и свое слышал. Под сенью дуба померк полуденный свет.

— Он, — сказала она.

— Кто? — спросил он.

— Он, муж, — сказала она, — он не мог молиться за мальчика — за Джо его звали Джотам[37] — за то, чтобы он выздоровел. У него горло распухло, и он задохнулся. Я про Джо. А муж мой, он не мог молиться. Знаете, что он говорил?

— Нет.

— Он говорил: "Мир — не место для молитв".

Она помолчала. Потом сказала:

— И Джо, он умер. А он потом — мой муж — он так и не заплакал. Я ему говорю — ты хоть поплачь. Так знаете, что он мне сказал?

— Нет, — сказал Адам.

— Он сказал: "Мир — не место для слез".

Она встала рывком. Рассеянно поглядела на чашку с фиалками, потом на сияющее солнце.

— Может, и не место, — сказала она.

И сердито обернулась к Адаму.

— Все не так, как нам кажется! — вскричала она.

И замолчала, пристально вглядываясь в его лицо.

— Вы знали об этом? — спросила она. — Но Джотам, он умер. И мы похоронили его здесь. Ему так здесь нравилось. Обожал возиться в земле и играть с желудями.

Она помолчала, чтобы справиться с собой.

— Но он, муж, — крикнула она, — он всегда молился. И Библию читал. До того. До того, как они устроили эту войну. Пока не случилось...

— Пока что не случилось? — спросил Адам.

— Он читал Библию и хотел жить, как Иисус учил. Не хотел убивать. Но тут они пришли.

— Кто? — спросил Адам. — Кто пришел?

— Вербовщики, — сказала она. — Пришли, чтобы затащить его в армию и заставить убивать людей. В армию южан, он знал, что они придут и будут искать его, но не знал, что делать. Он никого не хотел убивать. И не хотел, чтобы его призвали. Он лежал ночью и молился, спрашивал Иисуса, что ему делать. Я сказала ему, что Иисус тоже был призван. А он говорит: "О, Господи, ведь я не Иисус, и как я могу позволить человеку повелевать мною? О, Господи, как мне сломать свою греховную гордыню и смирить свое сердце, чтобы позволить им забрать меня?

Обе её руки теребили складку одежды у талии.

— И мы прятались. А когда прячешься — разве выходишь малыша. Но мы старались, делали все что могли. Но они все равно нашли нас — вербовщики эти, — она помолчала. — Он снес одному голову — одному вербовщику, сказала она. — Этот вербовщик протянул руку схватить его, а рядом лежал дробовик. Он — мой муж — поднял его.

Адам смотрел, как пальцы крутят одежду цвета земли.

— И мы убегали, мы прятались и снова убегали, — говорила она, — ещё крепче прятались, чем раньше. Жили как волки, а за нами псы по пятам гнались. Однажды я проснулась посреди ночи. Меня разбудил его смех, он хохотал, как одержимый. Я спросила, над чем он смеется. Когда ему наконец удалось унять смех, знаете, что он сказал?

— Нет, — сказал Адам.

— Сказал, что это Господь Бог эдак развлекается — шутит да шалит. Что сначала Господь Бог не велит тебе убивать, а потом ставит тебя в такое положение, что ты вынужден убить, чтобы не убивать. Что Господь Бог протягивает человеку ореховый прутик над пропастью с Адским огнем, а потом берет куриное перышко и щекочет ему босые пятки, пока тот не ослабнет от смеха и не отпустит ветку, чтобы почесаться.

— Да, — сказала она, — вот он что сказал. Когда ему удалось унять смех.

Она помолчала, задумавшись.

— А потом знаете что он сказал? — спросила она.

— Нет.

— Он сказал: ну что ж, он отпустил прутик, чтобы разок почесаться, и теперь будет чесаться пока не свалится на самое дно адовой пропасти и не разобьется в лепешку. Он будет чесаться, сказал он, всякий раз, как почувствует зуд. И снова разразился хохотом. А в следующий миг уже спал как младенец.

Она нагнулась и подобрала с земли старый желудь. Очень внимательно осмотрела его. Не сводя с него глаз, сказала:

— Незадолго до этого как раз умер Джо. И с тех пор все изменилось. С той ночи, когда он смеялся. Я теперь ничего о нем не знаю. Он уходит и приходит, а я не знаю.

Она с повышенным интересом изучала желудь.

— Эти сапоги на нем, — сказала она. — Они новые. Но я не знаю, — она уронила желудь на землю.

— И знать не хочу, — сказала она.

Он смотрел на нее. Она встретилась с ним взглядом и быстро отвернулась.

— Примите мои сожаления, — сказал он.

— О чем? — спросила она, не слушая, не оглядываясь.

Он шагнул к ней и тронул за руку, она повернула к нему лицо.

— Об этом, — сказал он и указал на холмик земли.

— Об этом, — повторила она безучастно и опустила взгляд вниз, на холмик, на чашку с фиалками и россыпь прошлогодних желудей.

Днем, когда он сидел на бревне у ручья, она подошла позвать его. Еда готова, сказала она. Он сел за стол, и она подала еду, как он понял, из его запасов. Она ничего не говорила, пока он не доел. Потом сказала, что ему нужно поспать. Он ведь будет ехать всю ночь.

Он лег и закрыл глаза. Перед его мысленным взором возникли новые сапоги, в которых ходил мужчина. Что же, подумал он, по крайней мере, мои-то ботинки ему явно не по ноге.

И уснул.

Когда он проснулся, в комнате было темно. Потом в темноте он почувствовал её присутствие. Она склонилась к его постели.

— Пришел? — спросил он.

— Нет, — сказала она. Потом, изучая его в темноте, сказала: — Вы могли уехать ещё с утра. Уже бы выбрались из леса.

— Мог, — сказал он.

— Вы и сейчас можете уехать, — сказала она. — У вас все ещё есть шанс.

Но он помотал головой.

— Нет, — сказал он.

Она смотрела на него своим спокойным, изучающим взглядом.

— Я кое-что знаю, — наконец сказала она. — Вам за реку нужно вовсе не для того, чтобы чего-то там продавать.

— Не для того, — сказал он.

— Вы сказали, что приплыли аж с той стороны океана. Это ведь очень далеко.

— Да, — сказал он.

— Так вы могли остаться там, на своей стороне, — сказала она, — могли не приезжать.

Потом:

— Зачем же приехали?

До сих пор он полулежал, опираясь на локоть, чтобы видеть сидящую на корточках женщину, глаза её блестели в темноте. Теперь он медленно лег на спину. Он смотрел вверх, на стропила — неошкуренные бревна, на которых лежала крыша. Он с трудом различал, что там, наверху, так было темно. Тьма, казалось, свисала со стропил, как паутина на старом чердаке. Он глядел в непроглядную тьму и думал о своей жизни.

Думал о матери, умирающей в темной комнате в Берлине, о матери с лихорадочно блестевшими, непрощающими глазами. Нет, она так и не простила сына, потому что знала: он и сам не простил её за то, что она не простила отца, который ушел от нее, чтобы взять в руки мушкет на баррикаде.

Думал об отце, умиравшем в темной комнате в Баварии и сказавшем: да, он верил в человека.

Думал о том, как мало пожил он сам. Думал о промелькнувшем впустую времени. Будто ветер пронесся, подумал он. И вдруг, со странным, смутным отчаянием, подумал обо всем, чего у него не было.

Руки его никогда не обнимали женщину. У него никогда не было друга, с которым можно поговорить о жизни. В кармане у него никогда не водилось денег, чтобы купить всеобщее уважение. Он никогда не был уверен, что нашел Истину, с грустью подумал он. Со сладкой тоской, от которой, казалось, вот-вот разорвется сердце, он думал: человек должен хоть что-то иметь, чтобы быть готовым к смерти.

Он повернулся на правый бок и снова оперся на локоть, и увидел, что она сидит на том же месте, и глаза её так же сверкают.

— Человек должен что-то иметь, — медленно проговорил он. — Чтобы жить.

— Тогда зачем же вы приехали? — безжалостно повторила она.

Он немного подумал и с трудом выговорил:

— Сражаться.

Он откинул с ног одеяло.

— Но это, — сказал он, подняв левую ногу и покрутив ступней, — это не совсем то... не совсем то, что называют schnurgerade[38].

— Что? — не поняла она.

— Не то чтобы совсем прямая как... как стрела, — сказал он, глядя на ногу. Потом опустил её.

— Меня не взяли сражаться, — сказал он.

— Сражаться за что? — спросила она.

— За свободу, — сказал он и услышал собственное дыхание, вдох-выдох, вдох-выдох. Как будто слово это отняло у него столько сил, что не сразу и восстановишь.

— Свобода, — повторила она наконец, пробуя слово на языке, разглядывая его мысленно.

Вдруг она поднялась.

— Убийство, — горько сказала она. — Вот ради чего они воюют. У всех это вошло в привычку. Убийство ради убийства. Остальное они давно позабывали.

Она смотрела на него с высоты своего роста и презрения.

— Свобода, — сказала она. Потом спросила: — И для этого вам понадобилось переходить реку?

Он задумался над вопросом. Интересно, который сейчас час. Интересно, когда вернется её муж.

— Да, — сказал он, подняв к ней глаза. Потом с болью добавил: — По крайней мере, я так думал. Надеюсь на это. Должны же быть какие-то доводы.

Он разглядывал эту мысль со всех сторон, чувствуя себя маленьким и голым.

— Возможно, я этого не знаю, — сказал он. — Не знаю, для чего я перехожу реку.

Он ещё сильнее задумался. Он чувствовал себя безнадежно тупым и бестолковым. Как будто голова его непомерно раздулась и забита густым туманом.

— Просто не знаю, — сказал он.

Но внезапно он встал. Он понял одну вещь.

— Но одно я знаю, — сказал он. — Я знаю: чтобы постичь то, что мне надлежит постичь, я должен попасть на другой берег. И если я не перейду реку, я никогда не узнаю того, что должен узнать, чтобы жить дальше.

Она его, казалось, не слушала. Она сделала два шага к двери и взглянула на небо.

— Еще светло, — сказала она и посмотрела на него вопросительно.

Когда он не двинулся с места, она пожала плечами и сказала:

— Что один берег этой треклятой реки, что другой — один черт.

И вышла.

Чуть помедлив, он вышел следом. Она исчезла. Он поднял взгляд. Да, над густой тенью листвы до сих пор светлело небо. Интересно, когда вернется её муж.

Он отвел лошадей к ручью, напоил, вернулся и привязал их. Проверил сбрую. Он подтягивал ремни и веревки, закреплявшие груз в фургоне, когда спиной ощутил чужое присутствие, и резко обернулся.

Это была женщина. Ее босые ноги ступали беззвучно. Она что-то прятала в складках юбки, он не мог разглядеть, что.

— Слушайте, — заговорила она торопливо, почти шепотом. — Он подъедет к большому платану. Ночь сегодня лунная, и этот платан — он сразу бросится в глаза, большой и белый. Пусть подъедет, и если увидите, что он свернул направо от платана, тогда сделайте это.

— Что сделать?

— Тьфу, балбес, — сказала она. И развернула то, что прятала. И протянула ему. Это был пистолет.

Он уставился на него.

— Упрешь ему в бок, — презрительно сказала она, — и велишь свернуть налево от дерева. Скажешь — если через час не привезет тебя к броду, ты это сделаешь. А его винтовку забросишь подальше в фургон, чтобы он не смог запросто дотянуться. В сапоге у него нож — вытащишь. Запомни, правый сапог. Велишь переправить тебя на тот берег и показать дорогу.

Она протягивала ему пистолет.

Он стоял и пялился на него.

— Я не хочу в него стрелять, — сказал он.

— Так и я не хочу, чтобы ты его застрелил, — сказала она. — У меня кроме него никого не осталось.

Она так и стояла с протянутым пистолетом. Он не мог заставить себя взять этот предмет.

— Не заряжен, — раздраженно сказала она. — Но он этого не будет знать. Если к боку приставить, очень даже заряженным покажется.

Он медленно потянул руку, взял пистолет. С любопытством рассмотрел.

— Прячь в карман, — приказала она. — Ишь, всему свету стоит показывает.

Он послушался.

Она взглянула на небо.

— Запрягай, — сказала она. — Он скоро будет.

Потом обернулась к нему.

— Ты говорил, что собираешься заплатить ему. За переправу.

Он кивнул.

— Так не забудь же, — сказала она.

Он пообещал не забыть.

Глава 13

Жалобно кричал козодой. Над переплетением черных ветвей сияли звезды. Во тьме было слышно, как листья шуршат по крупам лошадей, по парусиновому верху фургона. Вдруг впереди, во мгле, появились смутные, призрачные очертания белого платана. Сидя на козлах рядом с возницей, Адам почувствовал, как натянулись поводья. Он подождал секунду, чтобы удостовериться. Потом он это сделал.

И сам удивился, поняв, что сделал.

Зато не удивился возница. Когда дуло уперлось ему в бок, он даже головы не повернул к Адаму. Он бросил вожжи; лошади остановились.

— А я, видать, ошибся, — сказал Монморенси Пью.

— Да, — сказал Адам.

Человек подобрал поводья и почмокал лошадям. Натянул вожжи, чмокая, и фургон потихоньку попятился.

— Так-то лучше, — сказал Адам.

Возница свернул налево от платана. Адам левой рукой ухитрился снять карабин, зажатый между ним и Монморенси, и отбросить назад, под парусину. Потом дотянулся и выдернул нож из-за отворота правого сапога возницы, и тоже бросил вглубь фургона. Человек в тени сидел неподвижно. Лошади теперь спускались по склону, раздвигая грудью темный кустарник.

Чуть погодя, не оборачиваясь, человек спросил:

— Как ты узнал?

— Что узнал?

— Что надо налево от платана?

Адам помолчал немного. Потом сказал:

— Чтобы добраться до воды, незачем ехать в гору.

Человек поразмышлял.

— Да, — сказал он. — И вправду.

На минуту погрузился в свои мысли, потом сказал:

— Вот уж не думал, что ты такой умный.

Он ещё поразмышлял, потом сказал:

— Но это не значит, что тебе можно наставлять пистолет на живого человека.

— Послушайте, — сказал Адам. И замолчал, обнаружив, что голос его дребезжит и срывается.

Ночь была прекрасна. Он подумал: Если бы ночь не была так прекрасна...

Но додумывать он не стал. Испугался, что может заплакать. Это не он сделал мир таким.

— Послушайте, — сказал он, справившись с голосом. — Я не знаю, почему вы на развилке повернули направо. И знать не хочу. Единственное, чего я хочу — это чтобы вы как можно скорее доставили меня к реке. Понятно?

Человек молча правил лошадьми. Жалобно кричал козодой.

Потом человек заговорил:

— Пристрелить меня собрался? — спросил он.

Или это был не вопрос? Адам не мог сказать наверняка.

— Нет, — медленно произнес он. — Просто хочу, чтобы вы доставили меня к реке. Только и всего.

Они ехали беззвучно, не считая сухого шороха листьев и прутьев по крупам лошадей, по дереву и парусине фургона.

— Ты меня этим не сильно огорчишь, — сказал человек.

— Чем?

— Ну, если ты это сделаешь, — сказал человек.

— Что сделаю?

— В общем, я не против, если ты это сделаешь, — сказал человек. Только чтоб быстро. Ну, чтоб не в брюхо, или там наподобие этого.

— Вы хотите сказать — чтобы я пристрелил вас?

— Да, — сказал человек.

Повозка, шурша, катилась сквозь темную листву.

— Надоело все, — сказал человек.

Фургон накренился в темноте. Наехал на поваленный ствол или камень.

— А вы разве не... — начал Адам, но умолк. Потом договорил: — А вы разве не собирались со мной это сделать?

Он помолчал, собираясь с силами.

— Убить меня? — закончил он.

Человек в темноте, казалось, обдумывает вопрос.

— Не исключено, — сказал он наконец.

— Знаете, — сказал Адам. — Ведь я бы вам отдал все, что хотите. Половину товара. Больше. Если вам это было нужно.

Он помедлил в смущении.

— Я кое-что уже оставил, — сказал он. Потом через минуту добавил: — В углу хижины.

Сначала казалось, человек не слышит. Но спустя какое-то время, когда прошли все мыслимые сроки, он ответил:

— Видел я это в углу. Лучше бы не оставлял.

— Почему? — спросил Адам.

Человек не ответил.

— Почему? — мягко повторил Адам.

— Черт тебя подери! — воскликнул человек. — Сам знаешь, черт тебя подери!

Стало ещё темнее. Ветви плелись над головой сплошным кружевом, загораживая звезды. Колесо стало чаще попадать на какие-то корни и валуны, и подпрыгивать. Возница покачивался на козлах. Было трудно удерживать пистолет в нужном положении.

Человек издал короткий, сухой смешок.

— Что? — спросил Адам.

— Все потому что ты жратву оставил, — сказал человек и снова рассмеялся.

— Что?

— А то, что ты вроде как дразнил меня. Поддразнивал, мол, представляешь, сколько у меня всего в фургоне.

Он помолчал. Потом:

— Если бы ты не оставил в углу жратву, у меня бы и мысли не возникло. Не полезло бы ничего в башку.

Колеса теперь вертелись ровнее. За скрипом осей и кожи слева донеслось приглушенное журчание воды.

Неожиданно лошади протиснулись сквозь заросли на небольшую открытую площадку. Здесь, залитая звездным светом, бежала река. Человек бросил поводья и поглядел вверх, на звезды.

— Переходим, — сказал он.

— Который час?

— За полночь, — сказал человек.

— Давайте перейдем, — сказал Адам.

Человек посмотрел на реку. На том берегу чернота кустов сливалась с чернотой воды. На середине река лоснилась, лениво скользя, звезды сверкали на черной глянцевой поверхности воды.

На другой стороне перекликались квакши.

— Что-то я не вижу брода, — сказал Адам.

— Он дальше, — сказал человек. — Зато его слышно.

Адам посмотрел вниз по течению. Там в сорока ярдах или около того, начинались пороги. Было слышно, как вода прыгает по камням. Это и был источник звука, который они слышали, спускаясь по тропе, пока не проехали мимо, к западу от брода. Теперь им придется немного вернуться.

— Вон он, брод, — сказал человек. — Не ахти какой, конечно. Похуже, чем другие, ниже по течению. Или в Германне. Этот почти затоплен. Но, добавил он, — зато тебя тут, скорей всего, не подстрелят. Южане не очень к нему приглядываются. Этой дорогой не ездят уже много лет.

Адам всматривался в темнеющие на далеком берегу заросли. Сплошная чернота.

— Пора, — сказал он. — Давайте переходить.

Человек подобрал поводья. Фургон вкатился в звездный свет, возвращаясь к броду по заброшенной тропе, ведущей с запада. Колеса захрустели по гальке. Лошади вошли в воду. Сразу стало глубоко.

— Я же говорил, — сказал человек. — Почти затоплен.

Кони барахтались в воде, почти плыли.

— По мне, так лучше пуля, чем утопнуть, — сказал человек. — Если уж выбирать. Мне всегда так казалось.

Течение боком сносило фургон.

— А ты бы что предпочел? — спросил человек.

Адам упирал пистолет в бок Монморенси и вглядывался в темный берег.

Человек засмеялся резким, кашляющим смехом.

— Не ответишь, а? — сказал он.

— Не отвечу, — сказал Адам. — Я об этом не думал.

Человек помолчал минутку.

— Может, ты и прав. Может, умирать — все равно что драться, неважно, с кем ты схватился, — он помолчал, потом кашлянул, вернее, засмеялся. — С пулей, или с рекой... кто из них тебя победит — какая, к дьяволу, разница.

Лошади почуяли твердую опору. Фургон дернулся вперед.

— Черт, — сказал человек. — Если время подошло, так все едино.

Они въехали на берег, в сплошную черноту деревьев. Фургон стал. Во тьме раздавалось тяжелое дыхание животных. Когда этот звук стих, Адам спросил:

— Вам знакомы эти места?

— Да, — сказал человек.

— Что там, в той стороне? — спросил Адам, указывая на восток.

— Сельская местность, — сказал человек. — Ничего особенного.

— А дальше?

— Травленые Поля, — сказал человек.

— Что?

— Что слышал. Так их называют.

— Отравленные Поля? — спросил Адам.

— Ну да. Я и говорю. Никудышная земля. Хуже некуда. Лавр. Шиповник. Колючий кустарник. Убитая земля. А дальше эти леса.

— Дебри? — спросил Адам. — То, что называют Дебрями?

— Ну да, — сказал человек. — И это не пустые слова. Так и есть. Там заблудиться — нечего делать, так и пропадешь с концами.

— Хорошо, — сказал Адам. — Поехали.

— Там есть дорога, — человек кивнул на юг. — Старый тракт. Но поедешь по нему — застукают южане. И перережут тебе горло.

— Вам тоже, — сказал Адам. — Если укажете неверный путь, — ему вдруг стало весело.

— Когда ты меня отпустишь? — спросил человек.

— Перед рассветом, — сказал Адам, ощущая себя сильным и мудрым. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким сильным.

Перед рассветом он отпустил Монморенси.

Когда они стояли около фургона, спрятанного в стороне от дороги в густых зарослях, Адам протянул Монморенси Пью зеленую пятидолларовую бумажку.

— Я обещал, что заплачу, — сказал он.

Человек держал купюру в руке и ждал.

— Не знаю, как поступить с вашим оружием, — наконец сказал Адам.

— Это, между прочим, карабин Спенсера, последней модели, — сказал человек. — Многозарядный.

— Я мог бы заплатить за него, — сказал Адам. — Хотя он мне и не нужен.

— Боишься меня, а? Боишься мне в руки винтовочку-то дать?

— Сколько вы за него заплатили? — спросил Адам.

— Нисколько, — сказал человек.

— Вы хотите сказать... — начал Адам и умолк.

Ухмылка скривила усатое лицо под тенью шляпы. Адам увидел зубы.

— Слушай, мистер, — сказал человек. — Не отдашь "спенсер" — придется мне искать ещё одного солдатика, чтобы раздобыть оружие, и вряд ли он тебя за это поблагодарит.

Он подождал и снова ухмыльнулся.

— Да он просто не сможет, — добавил он.

— Вы хотите сказать... — снова начал Адам.

— Да, именно это я и хочу сказать, — сказал мужчина. — Хочу сказать, что иногда они посылают в патруль мальчишек, которые и в лес-то раньше не захаживали, — он наблюдал за лицом Адама. Потом негромко добавил: — И иной раз эти патрульные там и остаются. Не могут найти обратную дорогу. И, если по правде, им бывает уже не до дороги.

Человек ухмылялся под тенью шляпы.

— Слушай, мистер, — тихо говорил он. — Да вынь ты просто патроны из карабина и так отдай. Они достаются из ствола. Там было семь, но теперь всего два осталось. Больше у меня с собой патронов нету. Понимаешь, по-волчьи ухмыльнулся он, развлекаясь, — мне ведь больше одного и не понадобилось бы.

Адам смотрел на него непонимающе и растерянно.

— Вы хотите сказать...

— Ну да, да, дурачок, — сказал человек. Потом добавил: — Ну, в крайнем случае, двух. Если бы ты продолжал дергаться.

Нет, не страх ощутил Адам. Это было странное головокружение, как будто он вот-вот потеряет сознание. Он думал, что если закроет глаза — непременно упадет. Тогда уже будет все равно.

— Слушай, мистер, — говорил человек, — чего-то ты бледненький стал. Но там, на реке, когда мы переходили Рапидан, ты мог бы иметь ещё более бледный вид, если б я захотел. И знаешь почему?

Адам покачал головой.

— Да потому что когда этот чертов фургон подскочил на камне, пистолет, прижатый к моему боку, случайно щелкнул. Но ты был так занят своими мыслями, что и не заметил. А ведь запросто мог убить меня.

— Извините, — сказал Адам, — я просто...

— Черт, мистер, да ты даже не понял, что произошло. Даже не почувствовал, как спустил курок. Мне тогда ничего не стоило взять тебя за шкирку и швырнуть в воду, — человек помолчал.

— Черт, — повторил он. — Могу поспорить, что этот проклятый пистолет даже не заряжен.

Он протянул руку и забрал у Адама оружие. Адам не сопротивлялся, у него и в мыслях не было. Напротив, испытал необычайное облегчение.

Человек осмотрел револьвер.

— Ну да, — презрительно сказал он и заткнул его за пояс. — А теперь верни мой "спенсер", — приказал он.

Адам полез в фургон.

— И нож прихвати, — сказал человек.

Адам отыскал нож с карабином и спустился.

— Давай, — сказал человек, и Адам протянул ему карабин.

Человек взял.

— А почему... почему вы этого не сделали? — спросил Адам. — Там, на реке?

— Черт, — сказал человек. — Надоело просто, — он поиграл карабином, взвешивая его в руке. — Сделать-то и сейчас не поздно, — сказал он. — Было бы желание. — Он помолчал. — Правда, шуму не оберешься, а вот шуметь как раз ни к чему, — здраво рассудил он.

Он подался к Адаму и с вкрадчивым дружелюбием протянул руку.

— Дай-ка сюда ножичек-то, — сказал он еле слышно, почти выдохнул.

Адам отдал.

Человек держал нож в правой руке, поставив карабин на землю слева от себя. Он покачивал нож на ладони.

— А вот это шуму не наделает, — сказал он. — Никакого шуму.

Но наклонился и заткнул нож за голенище.

— Правда, кое-что я все-таки сделаю, — сказал он, выпрямившись. Выбью дерьмо из этой бабы.

И повернулся, будто намереваясь уйти, будто все кончилось.

— Но она... — заговорил Адам, шагнув вслед за мужчиной.

Человек остановился и оглянулся.

— Я знаю, это её проделки, — сказал он. — Понял, едва дотронулся до этого кольта. Я же сам его и принес. Это она тебе его дала, точно.

— Но она...

— Не зарядила его, да? — закончил за него мужчина. Помолчал. — Все равно выбью из неё дерьмо.

— Пожалуйста, — сказал Адам. — Она его не зарядила. Она не хотела, чтобы с вами что-нибудь случилось. Она заставила меня пообещать, что я вам заплачу. Это просто потому что...

— Потому что она лезет в мои дела, — угрюмо сказал он.

— Пожалуйста, — проговорил Адам, умоляюще протягивая к нему руку. Это просто потому что... потому что мы поговорили. Под дубом. Где она ставит фиалки. Где...

— Да будь ты проклят! — взревел мужчина. — Хочешь, чтобы я отстрелил-таки твою поганую башку, сукин ты сын?

Карабин оказался у него в руке. Но опустился.

— Черт, — сказал он. — Как все надоело.

И снова отвернулся.

— Вы не станете этого делать? — спросил Адам.

— Хоть живи, хоть сдохни, мне-то что, — мрачно сказал человек. — Южане все равно тебе глотку перережут.

— С ней... со своей женой... — начал Адам и замолчал. Потом: — Я имел в виду — с ней вы ничего не сделаете?

Человек, казалось, не слышал.

— С ней-то? — наконец повторил он, но обращался не к Адаму. — С ней, повторил он, поднимая лицо. — Да-а, было времечко, когда я много чего с ней делал. Как мужик.

На миг он погрузился в размышления, потом снова поднял голову.

— Семь лет, — сказал он. — Почти семь лет.

Он снова помолчал.

— Толстуха, — сказал он. — Раньше она была толстая. Да-а, — сказал он. — А уж как ей это нравилось.

Внезапно он выпрямился. Сплюнул в темноте и припечатал ногой то место, куда предположительно приземлился плевок.

— Но это раньше. Сейчас нет.

И отвернулся.

— Пожалуйста... — начал Адам.

Человек оглянулся.

— Слушай, мистер, — сказал он. — Пока я доберусь до дому, я даже не вспомню, что собирался выбить из неё дерьмо. Все забывается. Все надоедает.

И без звука растворился во тьме.

Глава 14

К полудню Адам выбрался из-под одеяла в зеленой чаще и направился к поляне проверить лошадей. Они спокойно паслись, — спокойно, насколько позволяли мухи. Он съел несколько галет и остатки мяса из открытой консервной банки и напился из ленивого ручейка. Снова лег на спину, и стал вглядываться в листву. Она нависала над ним сплошным шатром, а видимая ему изнанка листьев была темно-зеленой. Но то и дело в густом покрове появлялся небольшой просвет, и тогда лишь одиночный листок заслонял от него яркую синеву неба. Он смотрел, смотрел на этот листок — бледный, прозрачный, в паутине прожилок. Тончайшая перепонка нежно-зеленого цвета отделяла Адама от мощного потока света в вышине.

Изредка фыркала или переминалась с ноги на ногу лошадь.

Упали сумерки. Тогда он заторопился, готовясь к приходу темноты и к предстоящему путешествию. Он напоил лошадей и запряг их в фургон. Он поел и напился сам. Наполнил водой две фляги. Уходящее солнце окрасило запад алым. Он сел на козлы. Подобрал поводья. От радости затрепетало сердце.

Он подумал, что если попытаться определить источник этой радости, она исчезнет.

Он сказал себе: Я не хочу думать.

Фургон тронулся. Он отдался на волю мерной качки. Древесная лягушка оглашала лес криком, не замолкая.

Он подумал: Я не знаю, о чем думать. Что-то вертится в голове, но что — не пойму.

Стемнело. Где-то кричал козодой. И всю ночь напролет, пока он ехал сквозь ночь и сумрак, под тенью деревьев или в дымке полян, залитых звездным светом, порою вдыхая пряный запах незримых цветов, порой — кислую гниль болота, эта мысль — эта решимость не думать — сопровождала его неотступно. Пока, чуть позже, не изменила своей формы. Теперь он ехал в уверенности, что скоро поймет, какая неопознанная мысль вертелась у него в голове.

На следующую ночь тропа вывела его к старому тракту, о котором говорил Монморенси Пью. Из глубокой тени нависавших над головою ветвей он с пугающей неожиданностью вынырнул на затопленный звездным светом простор. Тракт тянулся бледной змеей на восток и на запад. На высветленной звездами дороге лежали какие-то маленькие темные клубни. Он слез с повозки и склонился над ними. Это был конский навоз.

Он ткнул один шарик носком ботинка. Навоз был свежий. Он в панике озирался. Но кавалерия южан, куда бы она ни направлялась — на запад или восток — растворилась в ночи. Наверняка это южане, подумал он.

И вдруг, совершенно неожиданно, страх его отступил перед тоской одиночества. Он смотрел на конский навоз и чувствовал, что готов разрыдаться.

Настало утро.

Это была небольшая полянка, со всех сторон окруженная соснами, дубами и эвкалиптом, укрытая густым кустарником. Полянка явно была создана руками человека; раскиданные бревна, хотя и давно сгнившие, до сих пор хранили следы топора. Среди поваленных стволов рос высокий, до колен, папоротник. С краю бежал родничок, который и ручьем-то не назовешь. Летом он пересохнет, но сейчас он сослужил добрую службу. За родником, ниже по течению, были привязаны лошади. Адам лежал на спине, закрыв глаза, на своем одеяле рядом с фургоном. Но не спал. Не мог уснуть.

Он услышал это в полдень, или чуть позже.

Тихий, ровный звук, очень далекий, доносился с пронзительной четкостью сквозь пульсирующий от жары, приглушенный шорох лесного массива. У него было ощущение, что стоит как следует поразмыслить, и он поймет, что это за звук. Но он слишком устал.

Потом он понял.

И обнаружил, что стоит около фургона, напряженно вслушиваясь. Он напряженно ждал следующего звука. И звук повторился. Один за другим, повторы слипались в сухой, въедливый треск, — с таким треском горят кусты шиповника. Звук шел с запада, с той стороны, откуда он ехал. Потом стронулся с места и перенесся к северу, как будто ветер погнал пламя по зеленым зарослям.

Потом треск вспыхнул на юге. Вот он ослаб; вот разразился с новой силой.

Он сидел в тени фургона. Он чувствовал себя странно бесплотным и чистым. Он чувствовал себя точно так же, как сто лет назад, ещё мальчишкой, когда выздоравливал после сильного гриппа. В то утро, давным-давно, он проснулся и ощутил, что парит над кроватью, легкий, как перышко, бесплотный и чистый. И теперь, сидя в тени фургона, — а солнце хлестало через край на лесную полянку, — на какой-то миг он лишился дыхания от счастья, вспомнив то давнее пробуждение.

Мама — его мама — подошла и положила ладонь ему на лоб, и посмотрела с высоты своего роста, и прекрасные, темные глаза её лучились такой нежностью, что его затопило чувство вины и собственной ничтожности. Да, и даже сейчас, в этот ясный полдень, в далекой лесной глуши, увидев этот обращенный на него взгляд, он с той же остротой, как в то безвозвратно ушедшее утро, вновь испытал то же чувство вины и ничтожности перед лицом этой любви.

Это было в последний раз, подумал он; и мысль на этом остановилась.

Он подождал, пока она тронется дальше.

Она тронулась: Это было в последний раз, потом она меня разлюбила.

Такая мысль никогда прежде не приходила ему в голову; но он знал: это правда. Она, с грустной отчужденностью думал он, ненавидела его за то, что он не простил её за то, что она не простила его отца.

— Твой отец, — сказала она однажды, — он думает о чем угодно, только не обо мне. И не о тебе.

И мальчик в порыве гнева воскликнул:

— И я тоже! Я тоже!

И сегодня, сидя под фургоном, в ясном свете полудня, он со сжавшимся сердцем ясно услышал слова, выкрикнутые мальчиком, и снова увидел изменившееся лицо женщины. И до того живым, четким было видение — здесь, посреди леса, в чужой стране, что он готов был вскочить и крикнуть: нет, нет, не то чтобы он не любил её, это было другое, а что — он бы ей объяснил, если бы она выслушала, если бы только она...

Но тут звук раздался совсем близко. Как будто внезапно поднялся ветер.

Потом гул ветра утих, или отдалился. Он лег. Лег на бок, завернулся в одеяло. Заметил, что муравьи обнаружили россыпь крошек у края одеяла. Сквозь великанские леса травы и папоротника они волокли на себе куски, большие, как скалы. Он наблюдал за их работой и чувствовал, как от усилий скрипят и напрягаются их сухожилия, скрежещет грубая, жесткая кожа. Он совсем запутался. И понял, что дыхание вырывается из груди отрывистыми, неровными всхлипами.

Один раз, пока он лежал и смотрел, ему показалось, что он слышит человеческий голос, крик. Одиночный далекий крик, дикий, звонкий и ясный, совсем здесь не уместный. Потом он стал сомневаться, что вообще его слышал. Может, все это время он только ждал, что услышит его, крик.

Он вернулся к созерцанию муравьев.

На рассвете он открыл глаза и устремил взгляд в небо. Воздух дрожал и клубился. В этот первый миг пробуждения, когда в вышине ещё розовела утренняя заря, среди влажных от росы папоротников, он спросил себя, что это за звук — нарастающий, содрогающийся.

Но... да, он быстро понял, где находится.

Днем он наблюдал за муравьями. Тогда и раздался — теперь он был абсолютно уверен — человеческий крик. Когда звук вдруг ненадолго стих, и только естественный шум леса нарушал тишину, он услышал крик. Но и теперь, как и прежде, он не был до конца уверен, что слух его не обманывает. Он напряженно вслушивался. Если бы хоть разок снова услышать... Но слышал только гудение комаров. Крик, решил он, был всего лишь обманом воображения. Его захлестнуло одиночество.

Он вскочил.

— Я приехал сюда! — крикнул он вслух. — Я приехал сюда сражаться за свободу! — крикнул он.

Он стоял в испарине под ослепительным полуденным солнцем. В далеком смерче звука кружили странные, жирные сгустки, мягкие и приглушенные, как пузыри болотного газа, поднявшиеся из вязкой глубины. Ногти его впивались в ладони.

Он разжал кулаки и посмотрел на них, устыдившись. Глядя на пустые руки, он вспоминал, как его не взяли в армию.

В эту минуту одна из лошадей всхрапнула, как раз когда Адам оглянулся, дернула головой, освободилась от привязи и бросилась через папоротник к северному краю поляны. Потом ринулась напролом через кустарник и пропала из виду.

Адам подошел ко второй лошади. Развязал, провел через папоротники к фургону, привязал к колесу и стал похлопывать по шее, успокаивая. Он заметил, что каждый раз, как этот странный мягкий и приглушенный сгусток поднимался пузырем из глубины звука, животное вздрагивало под его рукой.

Нет, тебе не разрешили, говорил ему разум, пока он поглаживал дрожащую шею лошади. Нет, я им не нужен, думал он.

Потом подумал: Но я должен был приехать. Я должен был приехать, потому что...

Животное успокоилось. Он вернулся и снова сел на одеяло. Подумал: Потому что...

Он подождал.

Потом: Потому что нужно понять, есть ли правда на земле.

Звуки боя относило все дальше, все тише они становились. Он сидел и удивлялся, неужели нужно специальное разрешение, чтобы узнать, существует ли на земле правда.

Но, подумал он, другим-то это разрешили.

Он поник головой и подумал, что в эту самую секунду где-то далеко в лесу люди бегут вперед, сквозь зеленые волны листвы, и находят свою правду, и умирают. Он вдруг подумал, что где-то в этом лесу Симмс Пердью поднимается великаном из зарослей, и размахивает мушкетом, как битой, и лицо его светится, как сама истина. Да, даже Симмс Пердью.

И не только Симмс Пердью.

Он подумал о Стефане Блауштайне, который всего год назад пришел в эти леса со своей правдой и погиб. Подумал о Гансе Мейерхофе, который пришел в эти леса. О Маран Мейерхоф, которая в конце концов выкрикнула свою правду. Подумал о чернокожем кавалеристе, который лежал под яркой лампой в госпитальной палатке, — из него вытекла вся кровь, и он умер во имя своей правды. И подумал он о Моисе — Толбате, Крофорде, ах, какая разница? который лежал в темноте лачуги, снедаемый стыдом, и выкрикивал: "Черт подери... Я бы лучше лежал там и истекал кровью. Я бы лежал, а кровь вытекала... ох, и ни о чем не думать... ни о чем!"

Да, Моис — даже Моис — уже нашел свою правду.

И с этой мыслью Адама наполнила нежность — даже любовь — к Моису Крофорду. Пусть идет с миром, подумал он. О, Господи, даруй ему безмятежность.

Адам услышал, как смерч звука качнулся к северу, потом к югу. В центре бури, когда-то читал он, всегда есть точка тишины и покоя. Он склонил голову и слушал ревущий смерч, и думал, что он как раз то самое средоточие тишины в центре бури, бури, которая и есть мир.

Потом мир вломился в лесную чащу. Вырвался на поляну.

Глава 15

На поляну выскочили восемь обезумевших оборванцев. Они бросились к Адаму, который стоял около фургона, оцепенев от изумления, как будто его фантазия вызвала к жизни эти призраки.

Первый оборванец с дико развевающимися на ходу лохмотьями и бородой бежал, подпрыгивая над папоротником, размахивая винтовкой, которая вспыхивала на солнце примкнутым штыком. Он скакал, до смешного нескладный, весь в острых углах из-за мелькающих на дикой скорости коленок и локтей. И тихонько повизгивал, как щенок.

Следом бежали остальные. Они не скакали. Их ноги продирались через папоротник с жестким, распарывающим звуком. Ближайший был без шляпы, и Адам увидел, как сияет золотом солнце в его светлых вьющихся волосах. Потом увидел, какие синие у него глаза. Молодое лицо казалось безмятежным. И когда мелькающие кадры свирепого вторжения на миг остановились, как по команде "замри!", давая возможность Адаму рассмотреть картину во всех подробностях, он увидел, насколько чист и спокоен лоб этого мальчика.

По истечении этого мига, выделенного специально для Адама, картина, как по команде "Отомри!", взорвалась, оживая. Раскололась, как огромная стеклянная бутыль, разбитая обломком кирпича. Разлетелась вдребезги и брызнула осколками во все стороны.

Штык мягко ткнулся в живот Адаму. Над штыком он увидел спокойный лоб мальчика. Этот штык венчал винтовку, которую тот держал в руках.

Другие руки пытались сорвать парусину с фургона. Ее кромсали штыками.

— Господи Иисусе, еда, — со стоном выдохнул голос, — Здесь, посреди леса!

Другой голос только и мог что всхлипнуть.

Внезапно штурм прекратился. Фургон приподняли, раскачали и опрокинули набок. Все содержимое с грохотом и треском рассыпалось. Лошадь стояла с опущенной головой и дергала повод, — он укоротился, оказавшись под нижним колесом.

Мужчины ползали по земле на карачках, выхватывали друг у друга банки, вскрывали, запихивали в рот содержимое, глотали огромные куски и повизгивали. А один все время повторял: "Господи Иисусе, Господи Иисусе!" Насколько это ему удавалось с набитым ртом.

Мальчик с золотыми волосами, голубыми глазами и чистым лбом все тыкал в живот Адаму штыком, правда, не сильно, и звучным, интеллигентным голосом взывал к мужчинам:

— Дайте и мне что-нибудь! Дайте мне что-нибудь, слышите? Дайте поесть, сукины дети! Сукины дети, дайте!

Один из сукиных детей дал. Тот самый, нескладный, угловатый прыгун появился над листьями папоротника, стоя на коленях, — щеки его были так туго набиты, что бакенбарды торчали, как иглы дикобраза, — и сунул мальчику в руки открытую банку тушенки. Парнишка выронил оружие, начисто забыв о своем долге, и схватил банку. Запустил в неё два пальца, сложенные наподобие ложки, открыл рот, натолкал в него до отказа мяса и начал жевать. Он жевал, зажмурив глаза.

Когда же наконец проглотил, глаза его выкатились из орбит, лицо побагровело, и на какой-то миг показалось, что он не справится с таким напряжением. Но нет, справился. Отдышался.

— Два дня, — проговорил он, — два дня, и...

Но его собственная рука не дала ему договорить. Она затолкнула еду прямо в слова. Подбородок задвигался, глаза прикрылись, чистый лоб оросило потом.

И в этот миг вне времени и пространства — как будто невидимкою глядя на это чистое лицо, покрытое испариной от чрезмерного усилия и наслаждения, сердце Адама наполнилось сладкой печалью. Он любил этого мальчика, потому что мальчик очень оголодал, и теперь у него была еда.

Но стоявший на коленях оборванец вдруг заорал:

— Гляди-ка, Головастик!

Мальчик с чистым лбом открыл глаза и посмотрел, куда указывал лохматый.

— Ботинки! — в восторге выкрикнул лохматый, и тут Адам заметил, что тот босиком. Это все, что он успел заметить, прежде чем лохматый, даже не удосужившись встать, ухватил его под коленками, дернул и швырнул на землю с сокрушительной силой.

Он боролся со шнуровкой на правой ноге, Адам, ошеломленный, пытался вырваться.

— Черт-тя подери, Головастик, — взвизгнул лохматый пареньку с золотыми волосами. — Черт-тя подери, прирежь этого сукиного сына или подержи, что ли!

Головастик решил проблему по-своему. Он просто уселся на Адама. Повернулся и плюхнулся задом ему на грудь, да так сильно, что Адам едва дух не испустил.

— Пожалуйста, — проговорил он своим звучным голосом, — пожалуйста, лежите спокойно. Пожалуйста, не создавайте трудностей.

Адам лежал спокойно, а парнишка, сидя на нем, как на бревне, выковыривал из банки содержимое, заталкивал в рот и, жмурясь, жевал.

Правый ботинок был снят. Лохматый принялся сдергивать второй. Внезапно он встал.

— Вот сукин сын! — в ярости воскликнул он.

Он стоял, комично дергаясь от злобы, высоко подняв ботинок на фоне ярко-синего неба.

— Глянь-ка! — крикнул он Головастику, — только глянь, какая пакость!

Головастик послушно поднял взгляд на ботинок.

Но лохматый теперь тыкал пальцем вниз, на левую ногу Адама.

— Сукин сын! — орал он в безутешном горе. — Сукин сын-то — как есть козлоногий!

Горе его было невыносимым. С некоторым риском для собственных босых пальцев, лохматый со всей силы пнул Адама в бок. Пальцы если и пострадали, то, вероятно, не слишком, поскольку лохматый прошипел: "У-у, проклятый сукин сын!" — и пнул ещё раз.

Адам не то крякнул, не то застонал.

Головастик бесстрастно повернулся на груди Адама, чтобы посмотреть на его покалеченную ногу, потом снова поднял глаза к ботинку на фоне синего неба.

— Пинать его совершенно бесполезно, — спокойно сказал Головастик.

— Сукин сын, — сказал лохматый и замахнулся для пинка, не опуская ботинок.

— Послушай, — рассудительно проговорил Головастик, — почему бы тебе пока второй ботинок не примерить?

Лохматый стал натягивать нормальный ботинок. Головастик повернулся на груди Адама, и приняв прежнее положение, запустил в рот пригоршню мяса и принялся жевать.

— Впору! — провозгласил лохматый.

Головастик проглотил еду. Потом через силу произнес:

— Может, тебе и второй удастся подогнать под себя.

Лохматый приторачивал второй ботинок к поясу.

— Сейчас нет времени подгонять, — сказал он. — Но, черт возьми, один и то лучше, чем ничего!

Головастик пихал в рот мясо. Прикрыв глаза, жевал. Но неожиданно глаза вновь распахнули свою синеву. Но на сей раз это не от усилия протолкнуть в кричащую пустоту желудка непомерный и плохо пережеванный кусок.

Глаза широко распахнулись, потому что из зарослей на северном краю лужайки раздался резкий треск; потому что мимо прожужжал шершень, поразивший Адама своим необычайным проворством и злобностью; и потому что лошадь, видно, ужаленная этим насекомым, вскинулась на дыбы, испустила булькающий храп, рванулась, порвала узду и завалилась набок.

Адам увидел, как широко распахнулись синие глаза мальчика. Потом повернул голову и увидел завиток дыма, поднимающийся из зеленых зарослей на северном краю поляны. Повернул голову обратно: задняя нога лошади дергалась — снова и снова. Потом опять повернул голову в противоположную сторону: из леса выбежали мужчины. На них была синяя форма[39]. На стали штыков сверкало солнце.

Головастик поднялся с груди Адама. Он ринулся было к своему оружию, валявшемуся на земле в двух шагах от него. Но не дотянулся до него, шлепнулся набок, разок перевернулся и сел, схватившись за правое плечо. Лицо его выражало сильную досаду, даже гнев. Между пальцами левой руки, сжимавшей правое плечо, сочилась кровь.

Люди в синем, шестеро или семеро, бросились к задку фургона — все, кроме одного. Он и лохматый оборванец в одном ботинке — второй болтался и подпрыгивал на поясе — обменивались приемами штыковой атаки, то нападая, то защищаясь. Пять раз они скрещивали штыки, пять раз Адам слышал громкий лязг, потом краткий скрежет металла в момент, когда они расходились. Эти двое были полны решимости и настолько поглощены своей работой, будто от этого зависела их жизнь. Оба тяжело дышали.

Адам обнаружил, что Головастик исчез. Из-за фургона послышались ругательства и звон оружия. Потом крик.

Оборванец — другой, без бороды — вылез из-за фургона. Он перепрыгнул через лежащую лошадь и стал со штыком подкрадываться к человеку в синем, который так упорно дрался с лохматым оборванцем в одном ботинке. Видя, что второй оборванец подбирается сзади, Адам апатично и отрешенно — наверное, из-за боли от пинков — подумал: А вот этого нельзя допустить. Так нечестно.

Именно острый приступ нравственного неприятия заставил его приподняться на локте и протянуть руку. Какова бы ни была причина его поступка, она по крайней мере приняла обличие нравственного неприятия. Рука легла на винтовку, которой так и не воспользовался Головастик.

Он поднял её и впервые в жизни нажал на спусковой крючок заряженного оружия.

Даже после долгих месяцев тренировки он не смог бы выстрелить лучше. Безбородый оборванец опустил штык, будто в нем вдруг проснулась совесть, и он изменил свой первоначальный замысел; покачал головой, как бы в порыве самоосуждения; выпустил из рук оружие, будто желая исправиться; попятился на два шага; и неловко споткнулся о мертвую лошадь.

Больше он не поднялся. Его самого видно не было, только нога торчала над брюхом мертвого животного, на которое он опрокинулся. Нога указывала в небо.

Человек в синем совершил отчаянный выпад, видимо, задуманный как решающий. Но оборванец парировал, качнулся в сторону, как водоросль в речном потоке, и отпрыгнул, легкий, как кот.

Люди бежали через лужайку к лесу.

Лохматый снова подпрыгнул над мертвой лошадью и упавшим безбородым оборванцем, прыжки эти были необузданной силы, нелепые и угловатые, но, удивительное дело, необъяснимо красивые, как танец; и с этими своими сумасшедшими, дергаными прыжками над папоротником, с одной ногой обутой, другой босой, с развевающейся клочковатой бородищей и хлопающими на ветру лохмотьями, со сверкающим в пьяных балетных прыжках штыком и привязанным у пояса пляшущим ботинком, он был таков. Перед тем, как исчезнуть в зарослях, голова его обернулась, открыла рот и испустила душераздирающий вопль.

Двое в синей форме — последние оставшиеся на поляне — рванулись за ним.

После всей этой суматохи тишина показалась неожиданной и восхитительной. Адам лег лицом вниз и с головой погрузился в тишину. Любое движение доставляло ему невыносимую боль в боку. Однако в таком положении боль утихала, только пульсировала.

Скоро ему придется встать, он это знал, но сейчас шевелиться не хотелось. Он уложил голову на согнутую левую руку, правая откинута, пальцы трогают металл оружия, из которого он выстрелил. Интересно, который час. Наверное, довольно поздно.

Но он лежал без движения. Пальцы правой руки трогали металл.

Он подумал: Я убил человека.

Он подержал эту мысль в голове и удивился. Он лежал и удивлялся тому, какая в нем вызрела вдруг невиданная сила, и тому, что со смертью этого безымянного солдата он настолько острее почувствовал себя человеком.

Да, подумал он, я убил человека.

Но, подумал он следом, ведь именно ради этого я пересек океан и преодолел бессчетные мили пути. Чтобы это сделать.

Да, преодолел. Весь мир ставил ему препятствия — искушения, разочарования, страх, равнодушие белого света и времени, — лишь бы предать его мечту. Но он все преодолел. Слава Богу, он доехал сюда.

Он не смотрел наверх. Пальцы чуяли под собою металл.

Ничто не смогло его остановить. Волна гордости и мужества захлестнула его.

Он подумал: Мы всегда делаем то, что задумали.

После этого открытия он долго лежал пораженный, охваченный благоговейным трепетом и ужасом.

Внезапно босые ноги ощутили ветерок. Он поджал пальцы. Да, лохматый забрал и носки.

Он резко сел и посмотрел на свои ноги. Окинул взглядом лужайку, истоптанный папоротник, изувеченный фургон, раскиданные обломки, мертвую лошадь, густой темнеющий лес, подступавший все ближе.

Странное зарево окрасило небо на севере. Рокочущий звук раздавался слабее и дальше.

Он снова взглянул на голые ноги. Подумал о том, какими белыми, беспомощными, беззащитными кажутся они посреди лесной поляны, когда в чаще сгущаются тени. Вдруг ему стало безумно их жаль — именно не себя, а вот эти вот ноги, словно это безмозглые, уродливые, нелюбимые дети, потерянные, непонимающие.

Он сидел, погруженный в думы.

Мы всегда делаем то, что задумали, мысленно повторил он.

Но теперь сила, гордость и мужество, вызванные этой мыслью, замерцали, медленно угасая, как фитиль масляной лампы, все ближе подпускающей тьму, когда масло кончается.

Он подумал, что не знает куда идти, что совсем босой, и ночь на подходе. Но почему-то это показалось ему справедливым. Он смотрел на белизну своей искривленной ноги и думал о страшной справедливости мира. Мир должен быть справедлив, решил он, и чувство вины захлестнуло его. Если бы не было в мире справедливости, разве он чувствовал бы себя виноватым?

Да нет же, не виноват я, возразил он себе самому, не виноват.

Он поднял голову и взглянул на ногу мертвого человека над брюхом мертвой лошади.

То, что я сделал, подумал он, я сделал ради свободы. Я умру за свободу, если понадобится.

От этой мысли, что он при необходимости мог бы умереть за свободу, ему стало легче. Он знал, что это правда. У него хватило бы смелости умереть за свободу.

Но неожиданно, слабо, как будто издалека, из пещерной тьмы разума донеслись дикие шутовские крики: "Fur die Freiheit, fur die Freiheit!" и вслед за ними — ещё более дикий хохот.

Но я сделал только то, что должен был сделать, подумал он. Я должен был приехать.

Да, он должен был приехать.

Он подумал, что если бы он остался с Аароном Блауштайном, Аарон Блауштайн был бы сейчас жив.

Я должен был поехать, подумал он, защищаясь. Даже Аарон Блауштайн признавал это.

Но в результате-то получилось, подумал он с внезапной болью, что поехал он только из черствости душевной. О, если бы...

Разум увильнул от этого если бы.

Он подумал, что Джедин Хоксворт был бы сейчас жив, если бы...

Разум отказался следовать и за этим если бы.

Он подумал что не дошел бы Моис Толбат — Моис Крофорд — до набитого деньгами пояса, до засаленных карточек с алфавитом, не обагрил кровью руки, если бы...

Он не мог додумать это если бы. Но он должен. Он знал, что в конце концов ему придется додумать все эти если бы — все если бы, которые и есть жизнь.

Если бы он, Адам Розенцвейг, не велел негру заткнуться, прекратить болтать. Если бы не назвал его оскорбительным словом, тем самым словом, которым — теперь это было совершенно очевидно — он с самого начала был обречен назвать Моиса Толбата, Моиса Крофорда.

Вспомнив ту ночь, когда он назвал негра оскорбительным именем и стоял в темноте, прерывисто дыша, он вдруг понял, что Моис мог убить его, а не Джеда Хоксворта. Почему же Моис этого не сделал? Он лежал и спрашивал себя. Потом вроде бы нашел ответ. Моис не смог убить его, потому что однажды спас.

Да, подумал он, невозможно уничтожить то, что создал своими руками.

Так что Джеду, получается, пришлось умереть вместо него. В таком случае, подумал он, быть может, каждый человек в конечном итоге принимает на себя чью-то смерть? Он не знал. Он не мог постигнуть всю глубину этой мысли, но глядел в нее, как в глубокий колодец с бликами света на темной воде.

Глядел, пока хватало сил.

Но все они предали меня, крикнул он туда, в глубь, — и Аарон Блауштайн под мерцающим светом люстры, охваченный горем, выкрикивающий проклятия; и Джедин Хоксворт, который, глядя в огонь костра, отрекся от единственного в его жизни достойного поступка; и Моис с этой позорной "Д" на сморщенной черной коже.

Да, все его предали. Мир предал его.

И отец, подумал он, даже отец меня предал.

Он поглядел вниз, на белизну своей бедной искривленной ноги. Он долго смотрел на нее.

Отец, подумал он, вот что он мне дал.

Он чувствовал, что находится на пороге великой правды. Все, что он когда-либо знал, оказалось фальшивой подделкой.

Это, подумал он, величайшее из предательств.

Он вскочил. Посмотрел на мертвую лошадь, на торчащую над лошадиным брюхом мертвую ногу, целившуюся пальцами в небо.

— Боже мой! — крикнул он вслух, и силы забурлили в нем, как вино.

Ах, подумал он, вот же оно!

Его охватило волнение, будто ему вдруг открылась важная тайна. Если жизнь такова, решил он, то надо радоваться, что он наконец это понял. Он посмотрел на мертвую лошадь, на торчащую в небо ногу. На ноге был ботинок. Хороший ботинок. Такова жизнь, и он наденет ботинок.

Он набросился на шнуровку. Голова кружилась от внезапного прилива сил. Он никогда не испытывал ничего подобного. В глубине его существа мелькнул мимолетный образ: роскошная комната, сверкающая хрусталем и серебром, разметавшиеся золотистые кудри, огонек свечи мерцает в бокале с рубиновым вином, белая женская грудь, вздымающаяся под его ладонью. От яростного желания у него потемнело в глазах, пока он раздирал шнуровку ботинка. Все предательства его жизни вспыхнули в пламени этой ярости и сгорели, как соломенные пугала.

Он стянул ботинок с ноги. Носка не было. Но сам ботинок был отличный. Подняв его в руке, чтобы разглядеть как следует, он заметил, что странное зарево на севере стало ярче. Он посмотрел на запад. Да, солнце садилось, но на севере свет разгорался — темно-розовый, с зелеными и серыми прожилками.

Он уронил ботинок и уставился на белую ногу, жалко и беспомощно торчащую над брюхом лошади.

Я убил его, подумал он, потому что его нога не похожа на мою.

С этой мыслью он вдруг почувствовал себя чистым и юным. Прошлого не было. Оно исчезло, превратилось в ничто. Он нагнулся и впервые взглянул на лицо мертвеца. Лицо было самое что ни на есть обыкновенное. Ничем не примечательное. Оно ничего не выражало. Как будто ему нечего было выразить. Это было лицо человека, который словно и не жил. Глаза смотрели в небо с полнейшим отсутствием какого бы то ни было разумения.

Адам принялся за второй ботинок. Развязал, сдернул с ноги. Да, ботинок был отменный. Он поднес его ближе к глазам, чтобы разглядеть во всех подробностях. Великолепный ботинок. А это, понял он, означает только одно. Что это ботинок федералиста, северянина. Значит, этот мертвый южанин тоже снял его с ноги мертвеца.

А теперь, подумал Адам, теперь его беру я.

И чуть не захихикал. Что-то его здорово насмешило.

Теперь моя очередь, подумал он.

Он вернулся к обломкам фургона и стал натягивать ботинок, правый ботинок.

Он уже взялся за шнуровку, когда кое-что увидел.

Это был маленький ранец, подарок дяди. Он выпал из фургона и открылся, или кто-то его открыл. Он лежал за мертвой лошадью и мертвым человеком, в куче мусора из фургона. Он был явно пустым.

Адам огляделся. Заметил что-то в тени папоротника. Сначала не разобрал, что это. Потом понял — филактерии. Он пригляделся. Да, там же был и talith. Интересно, где молитвенник.

Конечно, он поблагодарил служанку из богатого дома Аарона Блауштайна, служанку, которая потратила ночь, чтобы высушить молитвенник, seddur, разглаживая страницы теплым утюгом. Но он не заглянул в него, чтобы убедиться, как замечательно она "вылечила" книгу после потопа в темном подвале. А зря. Зря он не раскрыл книгу у неё на глазах, не похвалил её. Почему он этого не сделал? Ведь это ему ничего не стоило.

Он тупо смотрел на ботинок на правой ноге, ещё не завязанный. Долго смотрел. Ботинок был ему бесконечно дорог — он завладел им, это теперь его ботинок, ей-богу, его! — но глядя на него, зная, что это его ботинок, он с безысходным отчаянием чувствовал, что сейчас что-то случится. Прежде, чем это случилось, у него появилось предчувствие, что сейчас что-то случится.

Потом это случилось: он снял ботинок.

Он подобрал и второй. На цыпочках, аккуратно ступая босыми ногами, обошел мертвую лошадь. С большой осторожностью поставил ботинки рядом с телом мертвого человека. На таком расстоянии, чтобы тот мог с легкостью дотянуться рукой, — это он осознал уже после.

Тупо, безвольно он подумал, что поступает ужас как глупо.

Он снова посмотрел на лицо мертвеца. Лицо, как и прежде, ровным счетом ничего не выражало.

Но он жил, подумал он, у него была жизнь, должно быть, в этом лице скрыто что-то такое, чего мне не дано видеть.

Он стоял, смотрел и думал: а что после смерти будет выражать его собственное лицо. Будет ли на нем маска злобы или боли, ярости или отчаяния, или покоя? Или не будет никакой маски — ничего, кроме оцепенелой пустоты? Интересно, какую маску он может надеяться получить на свое собственное мертвое лицо — получить от жизни, которая приведет его к смерти?

Разве я отличаюсь от других? — спросил он.

Он обнаружил, что дышит очень тихо, как будто стараясь не разбудить убитого.

Он устыдился своей глупости. Но так же на цыпочках и сдерживая дыхание, отошел. Он ползал по земле вокруг того места, где собирался надеть ботинки. Он всматривался в россыпь вещей среди папоротников. Наконец, взгляд его наткнулся на книгу.

Но он — с трудом, как будто для этого потребовалось приложить недюжинное усилие — удержался от того, чтобы протянуть руку и дотронуться до какого-нибудь предмета.

Он поднял глаза к небу. На западе оно поблекло, но эта вздымающаяся розовость на севере, теперь явно исчерканная серыми разводами, несомненно сгустилась. Он глядел на этот феномен и мучительно размышлял. Нет, он размышлял не над природой этого феноменального явления. Наоборот, он пытался теперь как можно дольше отрицать то, что знал наверняка.

Потому что он уже понял. Через миг-другой он позволит своему разуму назвать этот феномен, подобрать подходящие слова.

И он позволил.

Да, лес горел.

Он прислушался. Если бы он напряг слух, он смог бы услышать его крик. Если бы он его услышал, он в ту же минуту был бы свободен. Неизвестно как и от чего. Он вскочил бы и бросился в лес, босой, и спасал бы какого-нибудь раненого солдата от крадущегося или яростного, ревущего пламени.

Он вслушивался изо всех сил; но ничего не слышал.

Только бы услышать его, один крик.

Он закрыл глаза и напряг слух, чтобы уловить крик. Закрыть глаза — это было ошибкой. Мгновенно тьма в голове зазвенела тысячей криков. Это были странные, чистые, прекрасные крики, звенящие и замирающие, как всякий крик, выпущенный на волю в лесной чаще. Один за другим крики врывались в голову, чистые и прозрачные. Руки потянулись к нему в темноте. Красные отблески пламени плясали по лицам, глаза их вылезали из орбит, а рты были раскрыты в совершенном, круглом "О" крика, крика, которого он, на самом деле, не слышал.

И он рухнул на колени в зеленый папоротник, и глаза его были закрыты. И он говорил слова:

— О Ты, Сущий и Глаголящий, будь милостив к нам во имя того, кто, как агнец, отдан был на заклание. О, услышь наши молитвы и сделай...

Последний раз он слышал эти слова тем зимним днем, давным-давно, по ту сторону океана, в Баварии, над телом, опущенным в землю, телом Леопольда Розенцвейга, и пока он произносил их, когда он их произнес, та земля и эта, то время и это, соединились. Он говорил слова:

— Господи, в твоей власти смерть и воскресение...

Он говорил:

— Но оставь нам память...

И в конце говорил он:

— Будь милостив к отбившемуся от стада Твоего, и повели Ангелу Карающему: Останови десницу Свою!

Он стоял среди папоротников на коленях, теперь уже молча, склонив голову, медленно и тяжело дыша. Скоро, думал он, сможет он поднять голову и увидеть то, что ему суждено увидеть — голую ногу мертвого человека, торчащую над брюхом мертвой лошади, далекое зарево пожара на темнеющем небе над зарослями, где за многие мили отсюда пар от вскипевшего сока весенних деревьев с треском разрывает кору, будто взрываются праздничные шутихи, и раненые солдаты, которые ещё в силах двигаться, ползут, подтягиваются на руках, впиваются ногтями в почву, перекатываются, собираются с силами и вновь отталкиваются локтями и коленями, передвигаясь дюйм за дюймом в этой вялой пародии на паническое бегство, пока не сдадутся с протестующим криком, который никто не услышит.

Адам Розенцвейг стоял на коленях. Он уже не силился уловить крик. Но начал ощущать с благоговейным трепетом, который зарождался в нем медленно и болезненно, как пробивающаяся сквозь облака заря, что скоро — теперь уже очень скоро — он сможет подняться. Он сможет встать и сделать то, что ему надлежит, как раньше делал то, чего требовала от него мечта, навязчивая, как мания. Да, он поступил так, как должен был поступить, плохо это или хорошо. Больше он ничего не смог решить, — медленно, мучительно, осторожно разум его двигался как согбенный старик, поднимающий непосильный груз, поскольку поднять его больше некому. Да, он всего лишь простой смертный, подумал он. Да, если надо, он все повторит. Он уставился на лежащую неподалеку винтовку, нелепую и напрасную, как игрушка. Да, подумал он, глядя на винтовку, он сделал бы все это снова. Но после воскликнул в душе: Но с другим сердцем!

Он не знал, что пришлось бы ему делать на этот раз и с каким сердцем. Известно только, что ему пришлось бы заново учиться всему тому, что должен узнать человек, чтобы стать человеком. Тому, что правду предать нельзя, и что предан будет только предатель, причем сам же себя и предаст.

Он подумал: Я должен встать. Пора.

Он понимал: ему придется встать и подобрать ботинки, и надеть их, и выйти из Дебрей. Он выйдет, — хромая, если не найдет, чем перебинтовать и зашнуровать левую ногу, — выйдет из леса в ботинках, которые неизвестно сколько раз переходили от одного мертвеца к другому. И он с грустью подумал, что даже имен их не знает.

Он никогда не узнает их имена.

Потом, смирясь, он понял, что даже в этом есть благо. Он постарается стать достойным и этой их безымянности, и того, что им пришлось пережить им, людям, совершившим ошибку.

1

Lehrer — учитель (нем.)

2

Schule — школа (нем)

3

Jude, mach Mores — сдохни, еврей (нем.).

4

Южане (мятежники, конфедераты) — сторонники рабовладения.

Северяне (янки, федералисты, унионисты, аболиционисты) — противники рабовладения.

5

За свободу! За свободу! (нем.).

6

Сдохни, еврей! (нем.).

7

Генерал Мид — сторонник аболиционизма, противник рабовладения, командовал армией северян.

8

Геттисберг — штат Пенсильвания, США. Место сражения 1-3 июля 1863 г. между 88-тысячной Потомакской армией генерала Мида и 75-тысячной Виргинской армией генерала Ли.

9

Роберт Эдуард Ли (1807-1870) — американский генерал, в Гражданскую войну командовал армией южан. Одержал ряд побед, но был разбит при Геттисберге (1863), а в 1865 капитулировал.

10

a baal t'shuva — почил в бозе (иврит).

11

Talith — талес (платок с белыми кистями)

12

siddur — молитвенник

13

Огест Бельмонт (1816 — 1890), американский финансист, дипломат, с 1860 по 1872 гг. — председатель Национального Демократического Комитета.

14

сефарды — субэтническая группа евреев, пользующихся сефардским языком, близким к испанскому. Потомки выходцев с Пиренейского п-ова, живут в странах Северной Африки, Малой Азии, Балканского п-ова, в Израиле.

15

Мэтью Колбрайт Перри (1794-1858), военно-морской деятель США, коммодор.

16

Ченслорсвилл — место сражения 2-4 мая 1863, в котором северянам пришлось отступить.

17

Аболиционизм (от лат. Abolitio — отмена, уничтожение) — движение за отмену рабства негров.

18

Янки — северяне, сторонники аболиционизма.

19

Спокойной ночи (нем.).

20

Ja — да (нем.).

21

1 фут = 30,48 см.

22

Кессон — двухколесная повозка для перевозки ящиков с патронами при помощи лошади.

23

Мардохей — воспитатель Эсфири.

24

Selah! — Слава ему! (древнеевр.).

25

Ergo — следовательно (лат.).

26

CSA — Confederate States of America — Конфедерация южных штатов Америки (во время гражданской войны 1861-1865гг.).

27

Антиетам — место сражения 17 сентября 1862 г. между конфедератами под командованием генерала Ли и федералистами под командованием генерала Макклелана.

28

Рапидан — река, возле которой был разбит лагерь.

29

1 ярд = 3 фута

30

унионист — федералист, сторонник северян во время гражданской войны в США.

31

свершившийся факт (фр.).

32

Грант Улисс Симпсон (1822-1885), 18-й президент США в 1869-1877 гг. от Республиканской партии, генерал. В Гражданскую войну 1861-1865 главнокомандующий армией Севера.

33

Виксберг — место сражения 24 июня — 4 июля 1862 г. Эта победа северян способствовала расколу Конфедерации южных штатов.

34

1 дюйм = 2,54 см

35

юкер, флеш — карточные игры.

36

Дебри (другое название — Уилдернес) — место сражения с 4 по 8 мая 1864 между потомакской армией генерала Гранта и войсками конфедератов под командованием генерала Ли.

37

Джотам (Иофам) — библейское имя.

38

совершенно прямой, прямой как стрела (нем.).

39

у северян была синяя форма, у южан — серая.

Content

Уоррен Роберт Пенн Дебри

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

1