Акимов Игорь Алексеевич

Карпеко Владимир Кириллович

На чужом пороге

В основу этой повести положен действительный случай, имевший место осенью 1944 года на территории оккупированной фашистами Курляндии.

1

Бомбардировщики налетали вдруг. Они неторопливо кружили над городом, выбирая цели. Далекий рокот бомб был безобиден. Завалы на улицах убирали быстро, и только однажды трамвай не ходил целый день, за что виновные понесли наказание.

Зениток не было — бомбардировщики подавили их в первые же дни. А «мессершмиттов» осталось мало.

Клены посветлели; после дождя вокруг них на плитах тротуара были наклеены листья. В сумерках поднимался ветер. Обер-лейтенант Томас Краммлих надевал плащ и шел в парк. Узкие улицы петляли, вдруг обрывались на маленьких площадях. Он шел, заложив руки за спину. Сначала до кафе «Ванаг», оттуда сворачивал к рынку и дальше вниз, к реке, доимо ратушной площади и кирки. Улицы были безлюдны — после шести встречались только патрули. Когда Томас возвращался, его провожала луна. Луна была красная, как в родной Баварии.

В парке Томас Краммлих уходил в глушь. Здесь было тихо, скамейки бесшумно выступали из тени на чугунных литых лапах; вокруг стояли сирень и жимолость. Можно было чертить хлыстом узоры на дорожке, и никто не мешал думать.

— Если об этих прогулках пронюхают подпольщики, они ухлопают вас, мой дорогой друг, — сказал ему как-то шеф, начальник контрразведки гауптман Эрнст Дитц. — Добыча для них лакомая. И никакой возни. Расскажите хоть, что вы там делаете?

— Читаю Гёте, — улыбнулся Краммлих.

Он действительно всегда носил с собой карманное издание Гёте — избранные философские статьи, но это было скорее привычкой, чем потребностью, В последний раз он открывал книгу в тот день, когда по дороге в Берлин к нему заглянул Отто. Правая рука Отто была на черной шелковой перевязи, Вечером они устроили пирушку на квартире Краммлиха, пели студенческие песни, и пегий от итальянского загара Отто рассказывал гауптману Дитцу, при каких обстоятельствах коллега Краммлих получил удар рапиры в подбородок. Тонкий шрам шел наискосок через правую щеку и прибавлял лицу ту суровость, которой так недоставало мягкому баварскому сердцу обер-лейтенанта.

Наутро Отто улетел, а меньше чем через месяц Томас Краммлих встретил его фамилию в списке казненных сразу же после неудачного покушения на фюрера[1]. Хайль Гитлер! Говорят, подряд несколько суток беднягу пытало гестапо...

Томас Краммлих не боялся подпольщиков. Правда, ему частенько приходилось их допрашивать, и многие после этого, успешно им разоблаченные, были расстреляны, но, как бы ни был труден случай, Краммлих никогда не прибегал к пыткам. Об этом знало начальство, заглазно называвшее его размазней и слюнтяем, знал об этом и противник, на душевное благородство которого обер-лейтенант не без оснований рассчитывал. В этом вопросе, обычно мягкий и податливый, Краммлих был непоколебим. На иронические замечания гауптмана Дитца он всегда неизменно отвечал одно и то же:

— Я с готовностью выполняю свой долг и не смог бы делать этого лучше, прибегая к жестокости и подлости. Слава богу, этого никто от меня и не требует.

Иногда он ходил в костел, но никогда не молился о личном преуспевании: Краммлих был неудачником и давно примирился с этим. Прослужив шесть лет в армии, приняв участие в четырех кампаниях, он оставался в том же звании, в котором и начинал. Причиной этого были два темных пятна в его личном деле. Одно он получил на Балканах, пробыв несколько дней в плену у партизан. Его удалось обменять; мало того, папаша Краммлих, употребив все свое влияние, добился-таки, что сына не перевели в действующую армию, а оставили в абвере[2], но о карьере теперь можно было забыть. Второе неприятное воспоминание было связано с Англией. Томаса Краммлиха забросили туда в сорок втором, и пять месяцев он затратил на маскировку и акклиматизацию. Все шло отлично, пока из Берлина не дали понять, что пора выполнять задание. Он начал действовать и тут же обнаружил слежку, а затем — сказался опыт в контрразведке — понял, что английской секретной службе известен каждый его шаг. Проявив много изобретательности и мужества, Томас Краммлих бежал и сумел возвратиться в Германию. Естественно, славы ему это не принесло.

Обер-лейтенант Томас Краммлих был меланхоликом и патриотом. Он молился, прося господа ниспослать спасение родине. Впрочем, реальных путей к этому спасению он не видел, а рассуждения о роли маленькой личности, эдакого социального атома, в современном историческом процессе приводили его к выводу, что наивысшая мудрость — плыть по течению и стараться сохранить совесть незапятнанной. Еще он думал, что лучше б ему сидеть где-нибудь в тиши да заниматься изучением философии, но раз уж вышло иначе, он считал, что должен пройти вместе с родиной последний трагический путь и разделить ее судьбу.

Спокойная жизнь обер-лейтенанта Томаса Краммлиха кончилась внезапно. Девятого сентября во время дневного налета стокилограммовая бомба попала в дом, в подвале которого спрятался Томас Краммлих. Очнулся он уже в госпитале. Контузия оказалась не такой тяжелой, как вначале думал главврач, но рваная рана на правом бедре заживала медленно, так что Краммлих в первый раз поднялся с койки только в конце месяца. А уже на следующий день гауптман Дитц увез его из госпиталя на своем «опеле».

Дитц вел машину сам. Старательно объезжал малейшие рытвины на дороге.

— Завтра вы вылетаете в ставку, — говорил он, не глядя на Краммлиха. — На аэродроме я передам вам секретные бумаги. Их вы вручите лично Шелленбергу[3]. Слышите? Никому другому — только в его собственные руки. Иначе нам с вами несдобровать.

— Шелленберг так и остался в гестапо. Я не хотел бы иметь с ним дело, Эрни, — уклончиво сказал Краммлих.

— Будь моя власть, мы бы придумали что-нибудь. Но я только выполняю приказ.

Краммлих кивнул.

— Очевидно, в ставке вам придется пробыть несколько дней — продолжал Дитц. — После этого, если ничего не изменится, вы сможете на две недели съездить к отцу. На выздоровление. Приказ уже подписан, так что с вас причитается...

Напоследок, уже возле самолета, Дитц сказал многозначительно:

— О вас вспомнил бог, Томас. Будьте умницей и распорядитесь отпуском наилучшим образом.

Совет был преподан с типичной казарменной интонацией; можно было подумать, что это капрал, отпуская новобранца в увольнительную, рекомендует ему не теряться и повеселиться всласть. Но Краммлиху в этих словах почудилось нечто иное. Не случайно он не раз их вспоминал в последующие дни.

Поездка сложилась не совсем так, как предполагал Дитц. До Цоссена[4] Краммлих добрался просто, но в убежище Майбах II[5] к Шелленбергу попасть было трудно. У Краммлиха четырежды проверяли документы, отобрали парабеллум, хотели забрать даже палку, но без нее Краммлих пока не мог ходить.

Шелленберг принял его ласково: оказывается, он хорошо знал его отца и даже вел с ним какие-то дела. В разговоре он не жалел комплиментов, но Краммлих все время был настороже, хоть и не подавал виду. «Не сболтнуть бы чего лишнего», — думал он. Рассказывал о настроениях офицерства, солдат, давал характеристики отдельным лицам — Шелленберг знал многих, — все обстоятельно, исчерпывающе. Но каждое слово им контролировалось, и, когда к концу беседы гестаповец понял, что обер-лейтенант не так простодушен, как ему показалось вначале, он уже не скрывал своей досады и простился с Краммлихом подчеркнуто холодно.

«Если бы рейху суждено было просуществовать тысячу лет, а я и Шелленберг были бы бессмертны, я так и служил бы всю тысячу лет в чине обер-лейтенанта», — подумал Краммлих, выходя из кабинета, и усмехнулся.

Здесь его ждал не очень приятный сюрприз. Адъютант Шелленберга вручил ему приказ. Краммлиха временно откомандировывали в распоряжение филиала 1-го отдела абвера в Бельгии. Срок не был указан. Значит, до тех пор, пока не исчезнет надобность в его услугах. «Я был прав, — размышлял Краммлих уже на улице, поджидая возле подъезда комендантскую машину, которая должна была завезти его за вещами, а потом — сразу на аэродром. — Гестапо всегда гестапо. Отборные подлецы и лицемеры. Соболезновать по поводу раны, передавать приветы отцу — и все это в то время, когда знаешь, с минуты на минуту отправишься в срочную командировку. Но ему не удалось меня провести, вон как разозлился напоследок», — мстительно подумал Краммлих.

Бельгия к этому времени была уже вся оккупирована 1-й канадской и 2-й английской армиями, поэтому садиться пришлось в Западной Голландии, недалеко от Бреда, а уж оттуда добираться к фронту, за линией которого, километрах в двадцати пяти — тридцати, был Антверпен. Четыре года назад Краммлих принимал в нем крещение в борьбе с английской разведкой; с тех-то пор англичане и не выпускали его из виду.

Перед группой офицеров абвера, в которую входил и Томас Краммлих, стояла задача сплести на территории, которую вот-вот должны были захватить наступавшие части союзников, прочную агентурную сеть. Прежде она уже существовала здесь, но адмирал Канарис — это ни для кого не было секретом, — уйдя с поста руководителя абвера[6], передал преемнику концы далеко не всех веревочек, из которых была сплетена сеть, опутывавшая Европу. Работа осложнялась тем, что большая часть территории уже находилась за линией фронта. Сделать удавалось мало. О раненой ноге некогда было вспоминать, пока однажды вечером, ровно через месяц после злосчастной бомбы, рана вдруг не открылась. Чтобы вырваться из лихорадочной круговерти работы, лучший повод трудно было бы придумать. Томас Краммлих передал руководителю группы все дела и на следующий день, воспользовавшись счастливой оказией, за час до ужина уже поднимался по широким ступеням родительского дома.

Два дня он отлеживался, много спал. Попытался читать Шопенгауэра, но бросил — впервые в жизни любимый писатель показался ему мелким. Потом он решился прогуляться по городу. Шел медленно, опираясь на палку обеими руками. У входа в гимназию висел госпитальный флаг. Разрушений на улицах было мало, мост через Дунай, весь в грязно-серых разводах защитной краски, казалось, изменил привычные очертания. Перед въездом на него, у основания холма, из рыжей земли торчали в небо маслянистые стволы тяжелых зенитных орудий. Но нигде поблизости воронок не было.

К обеду приехал отец. Он был энергичен, прикидывал, как бы вырваться денька на три в горы поохотиться на коз. Томас Краммлих поддерживал разговор в том же легкомысленном духе, но про себя — многолетняя привычка независимо от обстоятельств анализировать поведение собеседника — отмечал: «Старик волнуется. Он принимает какое-то серьезное решение. Или уже принял. И теперь боится. Может быть, это связано со мной? Почему он нервничает?..»

Томас Краммлих угадал правильно. После обеда отец предложил ему пройтись по саду. Они еще не сделали и одного круга, когда он спросил:

— Томас, когда закончится твой отпуск, ты возвратишься в Прибалтику, не так ли?

— Конечно. В Голландию я был командирован временно.

— Я так и думал, — вздохнул отец. — Ты слушал сегодня радио?

— Тебя беспокоит наступление русских на Ригу? Поверь мне, там изумительные укрепления. И много войск.

— Меня беспокоишь ты.

— Но я же показывал тебе на карте, отец. Наш городишко в глубоком тылу. До фронта поезд идет целых три часа.

Они остановились. Отец хмуро смотрел на окна дома.

— Слушай, Томас... Этого сегодня еще нет в сводках, но мне уже сообщили... Русские ворвались в предместья Риги. Но и не это главное. Они взяли Палангу и отрезали всю вашу группировку от Восточной Пруссии... Ты должен будешь возвращаться в окруженную... обреченную армию...

Томас Краммлих смотрел на отца изумленно. Медленно снял фуражку и вытер со лба пот. Облизнул губы.

— Ну и ну!..

— Что ты думаешь делать, Томас?

— Выполнять свой долг.

Он уже снова владел собой.

— Я от тебя и не ждал другого, — с горечью сказал отец. — Сколько лет на войне, а ума не набрался. Не хочешь думать обо мне, так хоть о своей старой матери подумай. Что ей за жизнь, если тебя убьют? А там убьют всех... Молчи!.. — вскинулся он, заметив, что сын все с тем же упрямством на лице хочет ему ответить. — Слушай, я сегодня затратил полдня, но повидал лучших врачей города и со всеми договорился. Даю тебе сутки на раздумье. Завтра в полдень, если к тому времени ты одумаешься, конечно, я сообщу в госпиталь, что у тебя что-то не в порядке с мозгами. Консилиум врачей придет к заключению, что у тебя тяжелая форма шизофрении. Через два дня ты будешь уже в Швейцарии. Поживете там с матерью, пока здесь не угомонятся.

Он увидел, что сын снова порывается ответить, и остановил его решительным жестом.

— Молчи. Сперва подумай. Хоть раз в жизни подумай хорошенько. Другого такого случая не представится.

Они не стали гулять дальше. Томас ушел в свою комнату, лег на тахту и так лежал один, без света, до ужина и после ужина тоже. Он думал. В который раз в его жизни непонятные силы: «долг», «совесть», «желание жить» вырвались из гнезд и кружили вокруг, бились в его грудь. «Где истина? Где истина?» — мучительно думал Краммлих, хотел и не мог принять такое близкое, достижимое, доступное — только протяни руку! — решение. Что-то удерживало его. Хотел бы он знать — что...

Поздно ночью к подъезду подкатил автомобиль, в дверь позвонили. Это был фельдъегерь. Он передал в собственные руки обер-лейтенанта пакет, получил расписку и, так и не сказав даже десятка слов, — весь в черной коже, тусклой от дождя, — молча отдал честь и скрылся. Когда вошел отец, Томас Краммлих стоял возле окна с сигаретой в одной руке и с большим бокалом в другой.

Пакет лежал на столе. Нераспечатанный.

— Что там? — спросил отец.

— Конец моих сомнений, — улыбнулся Томас Краммлих. — Знаешь, я сейчас смотрел в окно и думал, до чего же тихо здесь... и красиво... Родина.

Утром о н и простились на вокзале.

2

«Юнкерс-52» приземлился на рассвете. Земля вынырнула из тумана совсем рядом, под самым крылом, и не успел еще Томас Краммлих опомниться, как самолет хорошенько тряхнуло. Обитые железными полосами тяжелые ящики который уже раз за время перелета угрожающе накренились, но Краммлих больше боялся, чтобы в них что-нибудь не взорвалось от детонации. Сидевший напротив маленький майор, возвращавшийся в свою танковую дивизию СС, весело подмигнул.

— Представляете? У нас так трясет всегда. Ну и жизнь!

Еще с полминуты их трясло так, словно они приземлились не на аэродром, а на специальную гофрированную полосу. Наконец и это кончилось. Моторы заглохли. По стеклу иллюминатора скользнула капля, еще две. Шел дождь.

Никто не спешил. Откуда-то появился примитивный трап. Только сойдя на землю, Томас Краммлих увидал, что приземлились они на кочковатом, разбухшем от дождей поле. Взлетная бетонная полоса была разворочена в нескольких местах огромными воронками. В них уже успела скопиться коричневая вода.

Днем добираться, до города было рискованно — русские штурмовые истребители могли появиться в любой момент. Но дождь оставлял неплохие шансы. Томас Краммлих долго не раздумывал и принял любезное предложение танкиста, за которым прислали из дивизии новенький бронированный вездеход. Пока водитель копался в двигателе, они выпили коньяку из фляжки Краммлиха, наливая коньяк в колпачок, После третьего колпачка, водитель сказал, что можно ехать. В машине было тепло, и Томас Краммлих быстро согрелся.

Они поехали не по дороге, а свернули к морю — так было значительно короче. Здесь вездеход уже знали, очевидно, посты не задержали его ни разу. Краммлиху было хорошо. Он смотрел то на серые волны, то на четкий след, который оставлял» на твердом песке гусеницы вездехода. Майор разговаривал с водителем о дивизионных новостях. Справа на поросших соснами и редким кустарником дюнах почти непрерывной линией тянулись мощные укрепления. Железобетон и сталь. Какой колоссальный труд, думал Краммлих, а что с него толку? Пирамида славному генералу Шернеру[7]...

Гауптман Дитц встретил его сдержанно. Это несколько озадачило Томаса Краммлиха. Впрочем, он тут же сообразил, в чем дело: если ты был принят заместителем Гиммлера, заранее примирись с лотерей друзей. С Эрнстом Дитцем он никогда не дружил — они принадлежали к разным кругам, имели несходные темпераменты и привязанности, но вместе они работали уже больше года, и впредь им предстояло работать тоже вместе. Для подозрительности не было ни оснований, ни места, и Томас Краммлих, не мудрствуя лукаво, тут же выложил шефу свои соображения на этот счет. Гауптман выслушал Краммлиха с улыбкой, но если что его и убедило, так это детальное изложение беседы с Шелленбергом, а вовсе не пыл баварца.

Завтракали они вместе. Дитц прихватил с собой в кафе бутылку мартеля — одну из трех привезенных ему в подарок Краммлихом. Мартель оказался настоящим, как до войны, никакая химия, три черта ей в печень, кто ее только придумал. Дитц растрогался и, уже не скрывая зависти, расспрашивал, где Краммлих успел побывать, да кого видел, да что говорят в Берлине.

— Ах, Томас, Томас, — меланхолично говорил он, наливая очередную рюмку, — что бы я только не дал, лишь бы побывать дома, выпить чашечку кофе с муттер, пройтись по Унтер-ден-Линден...

— Вы романтик, Эрни, — смеялся Краммлих. — Но если бы вам пришлось, как мне этой ночью, дважды перелететь линию фронта, вы бы крепко задумались, прежде чем сделали такое заявление.

— Жарко пришлось?

— Вам могу признаться: я решился открыть глаза, только когда мы уже пошли на снижение.

— Ну-ну, Томас. Я-то знаю, что вас никаким чертом не испугаешь. Велика важность — зенитки!.. Уже ради того, чтоб хоть час провести в родном доме, стоит рискнуть довериться доблестным пьянчужкам из люфтваффе.

Они выпили за родной дом — каждый за свой, — спаси их господи от американских и английских бомб. На улице опять шел дождь. Здесь все плохо, даже климат. За две недели октября солнце показалось только однажды, да и то сразу налетело столько «петляковых», что ему и рады не были.

— Кстати, Томас, — встрепенулся гауптман, — вы там случайно не видели старину Рекнагеля? Ну, того длинного. Мы с ним вместе кончали. Ловкач! Я слыхал, он до сих пор отсиживается в Берлине.

— Отсиживается? — с иронией повторил Краммлих и искоса глянул по сторонам. — Забудьте, что вы были с ним знакомы, шеф, — проговорил Краммлих одними губами.

— Неужели?..

— Когда за ним пришли, он...

Краммлих поднес палец к виску.

— Он был уже в постели. Его жену всю залило кровью. Она сошла с ума.

Дитц тупо смотрел на верхнюю пуговицу кителя Краммлиха.

— Я помню ее, — наконец сказал он. — И деток. Их было двое, прелестные мальчики. Старший уже ходил в гимназию... Кто же еще?

— Курта Нордвига помните?

— Как! И Курт?..

— Не выдержал пыток.

— Давайте-ка выпьем, Томас, — сказал Дитц, снова берясь за бутылку. — Знаете, я не думаю, чтобы у гестапо против них были какие-нибудь факты.

— Факты? А кому они нужны теперь! Остается только ждать: повезет — не повезет...

— Вы правы, Томас, — мрачно усмехнулся Дитц. — Знаете, что я сейчас подумал? Очевидно, мне придется отказаться от виста. Мне что-то везет в игре последнее время, и если полковнику надоест ежевечерне расплачиваться со мной наличными, он может вспомнить, что существует еще способ...

— К чему такие крайности, Эрни! — рассмеялся Краммлих. — Навряд ли донос отсюда дойдет сейчас до Берлина: зенитки иногда попадают. Не унывайте, наши до нас не доберутся!

Завтрак закончился в молчании.

Когда они уже шли по улице, Краммлих думал, как странно устроен человек. Вот он вернулся в этот город. Чужой город чужой страны. Но почему-то у него такое чувство, словно он вернулся домой. Ему приятны эти улицы, он с радостью узнает их. Как это понять? Неужели он оставил под этими деревьями часть своей души? Иначе почему бы согревала эта встреча.

— Ну, а чем еще развлекаются в столице? — прервал его мысли гауптман.

— Переводят деньги в швейцарские банки. Меняют марки на доллары, — улыбнулся Краммлих, но тут же осекся, увидав, как преобразилось лицо Дитца.

— Крысы бегут с корабля! Подлые предатели... Из-за них мы и проиграли войну!

— Вы не правы, Эрни, — как можно мягче сказал Краммлих. — Люди не хотят рисковать — и только. Их можно понять.

— Еще бы! Ведь первый среди них — ваш предусмотрительный папочка! Они готовы променять все: деньги, родину, честь...

— Опомнитесь, Эрни!

— Мне менять нечего. У меня есть только это, — Дитц дернул себя за ворот мундира («Хорошо, что поблизости никого нет, — подумал Краммлих, — надо бы ему проспаться»), — и родина. Но мне никто не предложит это обменять. А если бы предложили...

Выражение его лица было красноречивей всяких слов.

Томас Краммлих со своей палкой с трудом поспевал за ним. Заметив это, Дитц пошел медленней. Хмель уже выветривался из его головы, и возвращалась обычная сдержанность.

— Извините, — сказал он, — я совсем забыл о вашей ноге. Так и не подлечились. Вам это не помешает работать?

— Нисколько.

— Рад слышать. Мне бы хотелось, чтобы вы сразу же подключились к одному делу. Им занимаюсь я сам, но ваша помощь была бы очень кстати.

Он помолчал, но не потому, что ждал расспросов от Краммлиха. Он знал того достаточно давно, чтобы быть уверенным, что теперь обер-лейтенант заговорит лишь тогда, когда его об этом попросят. Он помолчал, чтобы еще раз взвесить ситуацию.

— Эта русская разведчица. Захватили сегодня ночью, едва успела приземлиться. Она из стратегической разведки, что ей здесь делать — ума не приложу. Один раз я уже допросил ее. Молчит. И дальше будет молчать, вы же знаете эту категорию.

Краммлих кивнул.

— Я думаю об этом все утро, — продолжал Дитц. — Вот вы свежая голова, Томас. А ну, сразу, не задумываясь, скажите: будь вы из стратегической разведки, что бы вы здесь искали?

— А вы уверены, что она из стратегической?

— По крайней мере, о времени ее вылета и месте высадки штаб абвера знал еще до того, как она села в самолет.

— Хорошо сработано.

— Еще бы! Но ее задания даже этим ловкачам не удалось узнать.

— Послушайте, — даже остановился Краммлих от внезапной мысли. — Эрни, какого черта вы ее сразу схватили? Дали бы ей погулять денек-два — и все само по себе стало бы ясно.

— Спасибо, что вы меня научили, сам я бы до этого не додумался, — огрызнулся Дитц. — Но когда пришла шифровка из Берлина, первым получил ее в руки этот идиот Кнак. Он дежурил, надо же, чтобы; так не повезло! Кнак решил, что второго такого шанса у него не будет, и схватил девчонку, едва она приземлилась. Когда в Берлине узнали об этом... В общем, если мы не заставим ее заговорить, нам не сносить голов.

— И вы хотите, шеф, чтоб и я был замешан в эту историю? — рассмеялся Краммлих.

— Я рад, что вы к этому отнеслись так легко, — серьезно сказал Дитц. — Девчонка — хороший шанс для нас обоих. Помяните мое слово, если она заговорит в наших руках — о нас заговорят в Берлине.

«Я бы предпочел, чтобы обо мне там вспоминали пореже», — подумал Краммлих, но почему-то не поделился этим соображением с гауптманом.

3

Перед полетом она готовилась ко всему. К самому худшему тоже. Встреча со смертью не испугала бы ее — это был один из вариантов, который обязательно учитывался. Его нельзя было не учитывать — во имя успеха дела.

Но когда на той злосчастной поляне она уселась на только что собранный парашют, чтобы перевести дыхание и осмотреться, и увидала за деревьями вдоль всей кромки леса неподвижные фигуры, в первый момент она растерялась от неожиданности. Офицер-эсэсовец в плаще с откинутым капюшоном шел к ней через всю поляну, с дальнего ее конца, заложив за спину руки. Шел долго-долго, остановился в двух шагах, протянул к ней правую руку.

— Оружие.

У нее не было оружия. У нее не было ничего, что могло бы ее выдать. Только парашют. Если б она успела его спрятать и выбраться на дорогу, против нее не было бы ни одной улики.

«Предали», — подумала она, хотя и не представляла, как это могло случиться.

— У меня нет оружия, — сказала она.

С парашюта не встала — не было сил. Только когда по знаку офицера подошли еще трое эсэсовцев с автоматами и один из них нагнулся и взялся за лямки парашюта, она поднялась. Самообладание вернулось к ней. Собственно говоря, в силу вступил один из продуманных вариантов, худший из всех возможных вариантов, но поскольку изменить что-либо было не в ее власти, она постаралась отключиться от происходящего вокруг и по возможности ни о чем не думать: нервы ей могли еще пригодиться.

Она слышала, как офицер распорядился, чтобы прочесали лес: возможно, он надеялся найти рацию или сообщников. Потом ее посадили в бронетранспортер, в который набилось с десяток сонных автоматчиков, верх бронетранспортера застегнули брезентом и поехали. Ей показалось, что ехали долго. Когда прибыли на место, было еще темно. Ее вывели на странный двор, он был вымощен плитами какого-то губчатого камня, а дальше шел сад. Все здесь казалось маленьким, может быть, потому, что придавливал своими размерами замыкавший двор глухой брандмауэр. Она догадалась, что это уже город.

На первый допрос ее повели сразу же, тщательно обыскав перед этим. Допрашивал пожилой гауптман. У него было крупное костистое лицо, уже несколько отечное, светлый бобрик прически поблескивал сединой. Гауптман устало потирал веки и старался держаться просто, по-домашнему.

— Ах, милая девушка, если б вы знали, как вам повезло, что вы попали в руки СС, а не гестапо. Мы солдаты. Мы уважаем собратьев по оружию и свято чтим Женевскую конвенцию. Правда, вы попали в плен не в форме, но ведь это — будем уж до конца откровенны — всего лишь формальность. Вы можете быть уверены, что имеете дело с джентльменами.

Гауптман курил, чтобы прогнать дремоту, и внимательно, но не назойливо, а как бы исподтишка наблюдал за ее реакцией. А она старалась расслабиться и не слушать, пропуская мимо ушей его монотонно журчащую речь. Однако сразу это было не так-то просто сделать.

— Мне нравится ваше спокойствие, — продолжал гауптман. — Я вижу, что оно не напускное. Тут дело не только в мужестве. Я знаю — это высокий класс. Очевидно, у вас уже есть какие-то соображения. Может быть, вы поделитесь ими со мною?

Она молчала. Сидела, спокойно сложив руки на коленях. Ей наконец-то удалось расслабиться. «Вот и хорошо», — отметила она про себя.

— Пока не желаете говорить? Ну что ж, возможно, вы и правы. Пожалуй, мне, как хозяину, следует начать первым.

Гауптман ткнул сигарету в большущую пепельницу в виде головы Мефистофеля и закурил новую.

— Будьте добры, внимательно следите за ходом моих рассуждений. — Входя в роль, он все более активно и выразительно жестикулировал: это напоминало пассы гипнотизера.

«Неужели он и в самом деле пытается меня гипнотизировать?» — подумала она.

— Начнем с того, что к вам лично я отношусь без всякого предубеждения. Скорее даже с симпатией: вы красивая женщина, отлично держитесь. Дело упрощается и тем, что моей родине вы не успели принести вреда, следовательно, и не стали ее врагом. Уж так сложились обстоятельства. Но опять же в силу обстоятельств мы пока что находимся с вами по разные стороны барьера. По разные стороны до тех пор, пока не найдем общего языка.

Гауптман нетороплив, но старается и не замолкать ни на минуту. Инициатива в его руках, и он ведет собеседницу по тропе своей мысли, через шаг предлагая убедиться, что грунт прочен и обмана нет. Все открыто, все чистосердечно. Разве не очевидно, что тропа единственная и ничего злокозненного здесь нет?

— Мы с вами солдаты. Долг перед родиной для нас свят. Я догадываюсь о ваших убеждениях и уважаю их. Но согласитесь, что лишь у очень ограниченного человека все упирается в одно это чувство. Мир богаче и разнообразнее. Он приберегает для нас множество радостей, — например, любовь, материнство, путешествия, — но все они быстротечны и надо спешить жить, спешить наслаждаться, не упускать то, что предназначено вам жребием.

Как доброжелателен этот гауптман, сколько отеческой доброты и мудрости в его усталой улыбке...

— Я рад, что вы не спорите. А раз вы признаете, что человек пришел в этот мир не для одних только трудов и страданий, то нам с вами нетрудно будет договориться. Повторяю — к вам лично я не испытываю неприязни. Но сейчас мы оба на работе. Вас послали с заданием, а я вас перехватил. В силу объективных причин выполнить свою работу теперь вы не сможете, мало того, вам грозит смерть. Значит, пора подумать, как выбраться из этой передряги с наименьшими потерями. Ведь мы с вами материалисты, не так ли? Мы знаем, что все так называемые духовные ценности существует для нас, пока существуем мы сами. Положите их на одну чашу весов, а на другую положите смерть, и вы увидите, что последняя сразу перевесит. Потому что — давайте уж смотреть в корень — духовные ценности суть только слова, так сказать, колебания воздуха, мистика!

Гауптман рассмеялся от удовлетворения, что так ловко завершил свой маневр. Он вышел из-за стола и остановился перед нею.

— Итак, к делу. Я даю вам слово немецкого офицера, слово джентльмена, что буду свято соблюдать те условия, о которых мы сейчас договоримся. Лучше всего было бы, если б вы согласились работать на нас. Тогда вы немедленно окажетесь на свободе. Мало того, мы бы имитировали выполнение вашего задания, а в случае невозможности такой имитации устроили бы прекрасный спектакль со свидетелями, спектакль, после которого у вашего начальства не было бы ни малейшего сомнения в том, что вы сделали всевозможное, что только в человеческих силах, но обстоятельства оказались выше вас. Свидетели были бы надежные — местные подпольщики. — Он сделал паузу, чтобы передохнуть, и предостерегающе протянул вперед руку. — Но я не настаиваю на этом. Я дорожу собственными предрассудками и умею уважать чужие. Бог с ними. Хотя, повторяю, этот вариант был бы наиболее приемлем и для вас и для нас. Если он для вас неприемлем, ставьте свои условия. Обсудим их. Мне же от вас нужно совсем немного: скажите, с кем вы должны были связаться и какое вы получили задание...

Она молчала.

Гауптман говорил и говорил. Перебирал какие-то варианты, приводил все новые доводы. Когда совсем рассвело, ее отвели в камеру.

Камера находилась в полуподвале особняка. Пять шагов в длину, три — в ширину. Здесь было сухо и довольно тепло; должно быть, где-то рядом за стеной находились трубы отопления, а возможно, даже котельная. Привыкнув к тишине, она стала различать за толщей камня отдаленные голоса людей, шаги, какой-то глухой шум. На топчане возвышался набитый водорослями матрас, в головах, под подушкой, лежало солдатское шерстяное одеяло и постельное белье, серое, но чисто выстиранное.

В камере было светло: забранное тяжелыми решетками окно, хоть и находилось под самым потолком, размеры его определенно превышали куцые тюремные нормы.

«Этот гауптман не так прост, как мне показалось. сначала, — подумала она, присев на топчан. — От него можно ждать любого подвоха, ловушки в самом неожиданном месте. Этот просто не убьет. Он сначала выдумает что-нибудь иезуитское. Поэтому не делать навстречу ни одного шага, ничем не выдавать ни мыслей, ни чувств. И беречь силы: при пытках они пригодятся...»

Солдат принес похлебку в котелке и хлеб, но она еще не хотела есть, постелила постель и легла. Она понимала, что хорошо бы сейчас поспать, но заснула не сразу. Перебирая обстоятельства своего провала, она снова и снова убеждалась, что ее предали. Но кто предал? В какой момент? Местные подпольщики не знали, когда она появится и где высадится. В управлении о ее задании знали от силы пять человек, о месте высадки — и того меньше. Кто же из них фашистский агент?..

Она проснулась, почувствовала на себе пристальный взгляд. В камере никого не было. Она села на топчане и только тогда увидела, что кто-то наблюдает за нею в дверной глазок. Она встретила этот взгляд спокойно и несколько мгновений бе» труда выдерживала его. Велико было искушение взять верх в этом поединке, но что б это ей дало? «Разумнее продолжать играть роль апатичного существа, — решила она. — Раз нет возможности действовать, буду выжидать...»

С безразличным видом она отвернулась от двери и принялась за похлебку. Когда с похлебкой было покончено, она встала, чтобы размять ноги. Дверной глазок был закрыт.

Потом ее снова повели на допрос.

4

Гауптман Дитц терпеливо ждал, пока Краммлих закончит свои наблюдения. Обер-лейтенант смотрел в дверной глазок не меньше четверти часа и за все это время отвел глаза только дважды — чтобы закурить сигарету. Когда Краммлих опустил задвижку, оба молча прошли по коридору подвала, затем по лестнице вверх, и только возле своего кабинета, выбирая из связки нужный ключ, Дитц спросил:

— Так что же все-таки думает наш юный философ?

— Это будет трудный случай, Эрни.

— Спасибо, Томас, вы, как всегда, проницательны и остроумны, — не выдержал искушения и съехидничал Дитц. — Я бы до этого ни за что не додумался. Может быть, вы скажете еще что-нибудь не менее оригинальное?

— Скажу. Не знаю, умна ли она, но хитрости ей не занимать. Это видно сразу.

— И что же?

— А то, что вы напрасно пытались заговорить ей зубы. Она видит игру на три хода вперед.

Они уже были в кабинете. Дитц распахнул окно, подошел к письменному столу и положил фуражку на сложенные в аккуратную стопу папки.

— Конкретнее, Томас, что вы предлагаете? Из Цоссена уже запрашивали, как движется дело, и вечером будут запрашивать снова.

— Вы им пожалуйтесь, что агент мужественно переносит пытки.

— Нам запретили ее пытать! — почти крикнул Дитц.

— Даже так? — Краммлих не пытался скрыть своего искреннего удивления. — Дело нечисто, Эрни. Одно из двух: или это птица уж очень высокого полета, или... или дело идет о такой тайне, что нам и не снилось. Дайте мне дня два подумать...

— Вы начнете допрос через десять минут, — перебил его Дитц, — извольте думать в процессе работы. Я распоряжусь, чтобы вам принесли результаты экспертизы — и с богом!

Дитц схватил фуражку и быстро прошел мимо Краммлиха. Возле двери он задержался на минуту.

— Прошу помнить, что счет идет на часы, в лучшем случае — на дни. Если пройдет крайний срок, русские могут запустить с тем же заданием еще кого-нибудь. Мы не можем рассчитывать только на Цоссен. Надеюсь, это вы понимаете?

Гауптман Дитц, как и все его офицеры, имел в здании контрразведки свою комнату, в которой он жил, когда того требовали интересы дела. Она была удобна: полуторная кровать, маленький письменный стол, два глубоких кожаных кресла, секретер и в нише за ширмой умывальник. Дитц никогда не открывал секретер при подчиненных. Там находился магнитофон, лежали наушники. Один поворот включателя — и можно слушать и записывать все, что происходит в кабинете гауптмана: микрофон был вмонтирован в письменный стол под сукном. Гауптман вовсе не рассчитывал открыть с помощью немудреного приспособления какие-то тайны, но отсюда было удобно следить — вроде бы и не вмешиваясь — за ходом интересующего дела, да и образ мыслей подчиненных становился яснее.

Заперев изнутри дверь, Дитц открыл секретер, включил сеть и с наушниками лег на кровать. Краммлиху он всегда уделял особое внимание. Обер-лейтенант был небесталанен и, несмотря на неблаговидное прошлое, в любой момент мог проявить себя и выдвинуться: у гауптмана это ассоциировалось с другим словом — «подсидеть». Очевидное равнодушие Томаса Краммлиха к карьере не только не успокаивало гауптмана, а, наоборот, настораживало еще больше. «Хитер, дьявол», — думал он и ни на минуту не выпускал Краммлиха из виду.

Ревниво следя за, его действиями и чтобы хоть как-то, хоть в собственных глазах утвердиться в своем превосходстве, Дитц иногда по ходу следствия пытался предугадать поступки и ходы обер-лейтенанта. Вот и на этот раз он загадал: Томас начнет в своей обычной манере — пустит в ход обаяние. Это будет ошибкой, ведь на этом же провалилась моя попытка. А он даже не спросил, как я допрашивал... Может, позвонить ему, пока не поздно?.. А почему он сам не спросил? Самоуверенность надо наказывать.

В наушниках все еще было тихо, но это не беспокоило гауптмана. Ищет ход, злорадно подумал он и тут же услыхал недовольный голос Краммлиха: «Это вы, капрал? Пусть ко мне приведут арестованную из шестой камеры». Нервничает...

Опять тишина. Стукнула дверь. «Добрый день. Прошу вас, садитесь, пожалуйста!» — в голосе Краммлиха прямо-таки искренняя сердечность. «Ну и артист!» — с улыбкой отметил про себя Дитц. И тут же злорадно подумал: «Однако я был прав».

«Несколько минут назад, когда вы были в камере, я наблюдал за вами, — продолжал Краммлих. — Видите ли, я психолог-любитель. Ваше спокойствие, честные, открытые черты вашего лица сразу покорили меня. Вопреки мнению моего шефа, этого прощелыги-гауптмана, который первым вас допрашивал, я убежден, что тут произошло какое-то недоразумение. Видите ли, наш гауптман — типичный неудачник, за всю войну ему ни разу не повезло по-настоящему. Вот он и ловит свой момент. В каждом ему чудится шпион. Мы уже привыкли к этому и только стараемся, чтобы от его решительной руки пострадало как можно меньше невинных людей...»

Дитц вдруг почувствовал, как ему жмут сапоги и воротничок мундира. Он отложил наушники, сел на постели и расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Подумал — и медленно стянул оба сапога. «Этот мальчишка, — думал он, — много себе позволяем Колтун! Конечно, можно и так играть — за чужой счет, — но ведь существуют какие-то приличия, моральные нормы, джентльменский кодекс наконец...»

Он снова лег, но взял наушники не сразу. Краммлих идет не так прямо, как он думал, а зигзагом. Все время меняет направление мысли, запутывает. Но разве мало-мальски умный человек поверит в простодушие следователя? Правда, когда стоишь на пороге смерти, с радостью готов поверить в любое чудо, в любую несуразность...

Дитц приложил наушники к уху.

«Когда я познакомился с вашим делом, я сразу понял, что вы — типичная жертва обстоятельств, — продолжал лить мед Томас Краммлих. — Наш взвод подняли ночью по учебной тревоге и повезли в лес, чтобы отработать ориентацию на местности. А тут вы. Сидите посреди поляны на парашюте, словно это скамейка на бульваре. Почему вы не хотите объяснить, как это произошло? Кстати, ваши документы уже получены с экспертизы. У экспертов ни малейшей претензии. Все подлинное: и паспорт, и справка с места жительства, и пропуск, и даже железнодорожный билет. Все подписи и печати настоящие. Но парашют! Как он к вам попал? Не прыгали же вы с ним с поезда, тем более что и до линии довольно далеко от того места. Ради бога, объясните, как попал к вам этот дурацкий парашют — опять же нашего, немецкого, производства, и мы вас тут же отпустим...»

Тишина. «Сейчас он играет одним только выражением лица, — подумал Дитц. — И одновременно дает ей возможность сообразить, как получше ухватиться за ту соломинку, которую ей протянули. Что ж, для экспромта недурно, только что толку? Поразить этим можно, но это не тот ход, который делает партию.

Интересно знать, что думает сейчас Краммлих, — рассуждал Дитц. — Его наскок не удался. Но семена полновесны. Если они попадут в благодатную почву — кое-что может взойти. Но пока что наскок мальчика провалился. Забавно, как он из этого выпутается?»

Из самолюбия Дитц на этот раз не рискнул делать прогноза, и напрасно, потому что обер-лейтенант вдруг скатился на шаблонное предложение. «Здорово же его обескуражила первая неудача», — со снисходительной улыбкой и почти без злорадства подумал Дитц.

«Вы по-прежнему молчите? — в голосе Краммлиха звучало искреннее разочарование. — Очень жаль. Должен вас предупредить: ваше спасение — в ваших руках. Обстоятельства против вас. Если сегодня мы еще относимся к вам с некоторым доверием, то завтра все, что пока говорит в вашу пользу, обернется аргументами против вас. А послезавтра... Впрочем, уж если вами решил заняться сам гауптман, то бессмысленно загадывать так далеко. Он любит разговоры о джентльменском кодексе и рыцарской чести, но второго такого специалиста в области пыток электричеством еще надо поискать. Я видел этих несчастных. Люди теряют человеческий облик, они готовы выдать что угодно, готовы оговорить кого угодно, готовы принять на себя любую вину — только бы ускорить приход смертного мига. Но наш гауптман... О, это мастер! Впрочем, я не хочу, чтобы вы подумали, что я вас запугиваю. Я продолжаю думать, что тут произошло какое-то дикое недоразумение. Помогите мне его распутать...»

Краммлиха хватило ненадолго. Когда меньше чем через час он постучал к гауптману, тот расхаживал в пуховых тапочках по комнате; сигареты были оставлены — в ответственные моменты гауптман предпочитал им сигары.

— Это вы, Томас? — крикнул он нетерпеливо. — Оставьте ваши церемонии за дверью и выкладывайте скорее, как успехи.

Краммлих невольно покосился на секретер, но так как Дитц пристально наблюдал за ним, ему пришлось развить это движение, сделав вид, что он ищет что-то,

— Где ваши сигареты, Эрни?

— Да вот же, перед вами, на столе! — воскликнул Дитц. — Здорово же вы огорчены, если уж ничего вокруг себя не видите.

— Полное фиаско.

— Молчит?

Краммлих кивнул и сел поглубже в кресло.

— Я разыгрывал комедию по всем правилам. Протянул ей не то что соломинку — целое бревно! — Краммлих загнул на вытянутой вперед руке один палец. — Ежеминутно менял направление ударов, не давал ей сосредоточиться. — Он загнул второй палец. — Чтобы выставить себя в выгодном свете, да и припугнуть косвенно, прошелся по вашему адресу, шеф...

Дитц остановился и посмотрел на руку Краммлиха.

— Ну, по этому пункту вы могли бы загнуть сразу три пальца.

— Умозрительно это трудно оценить, — не без иронии парировал Краммлих. — Это надо было слышать.

— Не обязательно. Когда подчиненные говорят о начальстве за его спиной, в их голосе всегда достаточно искренности.

— Однако ваши шутки заходят слишком далеко! — Краммлих вскочил. На Дитца, впрочем, это не произвело впечатления.

— Постарайтесь быть сдержанней, Томас. Сразу видно, что контузия вас здорово подкосила, а отдохнуть, подлечить нервы не пришлось... Не сердитесь. Мы с вами верные рыцари рейха. До конца... Правда, лично у вас есть вторая линия обороны: ваш папочка. И его заводы.

— Не хочу спорить, ведь вы давно не были в Германии. А я проезжал через многие города. После налетов «боингов» и «либерейторов» от них остается только кирпичное крошево. Так что в любую ночь наши шансы могут уравняться.

— Не стоит думать об этом, — сказал Дитц.

— А я об этом и не думаю, меня занимает другое. Понимаете, — Краммлих повертел свою палку, внимательно осмотрел ее, словно видел впервые, потом поднял глаза на Дитца. — Странное впечатление... С -первых минут допроса меня преследовала мысль, что я уже где-то видел это лицо.

Дитц встрепенулся.

— Интересно.

— Нет, нет, почему-то это не ассоциируется с нашей работой. Я бы даже сказал... что у меня с этим связано что-то приятное.

Дитц подбежал к Краммлиху, впился в него взглядом.

— Краммлих! Вспоминайте, Краммлих!..

Он вдруг обмяк и бессильно опустился в другое кресло.

— Нет, абсурд... этого не могло быть...

Но тут же снова подался вперед, будто хотел влить в обер-лейтенанта свою волю, энергию и решимость, будто хотел загипнотизировать его.

— Город?.. Село?.. Магазин?.. Ресторан?.. Квартира?.. Ну, вспоминайте же, Краммлих! В какой стране...

Краммлих быстро вскинул глаза. Он уловил скрытый смысл последних слов и со снисхождением ответил:

— В какой стране... Вы в России, Эрни!

Мгновенно угар, ослепивший на минуту гауптмана, прошел.

— Нет, никак не вспомню, — со вздохом сказал Краммлих.

— Жаль...

— Жаль, жаль... Конечно, жаль... Но где же, в самом деле...

Глаза Краммлиха вдруг расширились, он весело хлопнул себя по лбу и расхохотался.

— Эрни! Удивляюсь, как и вы не вспомнили!..

Он отжался руками от подлокотников кресла и, подковыляв к книжной полке, сгреб с нее на стол кучу иллюстрированных журналов. На их блестящих обложках блондинки позируют в купальниках, блондинки опираются на крыло роскошного автомобиля, блондинки стреляют в тире из ручного пулемета... Краммлих нашел нужный журнал, быстро начал его листать. Блондинки, брюнетки, блондинки...

— Так вот же... Сейчас, сейчас... Один момент...

Его уверенность с каждой страницей улетучивалась. Наконец он отложил журнал и медленно поднял глаза на Дитца.

— Нет. Не здесь. Но знаете, Эрни, такое чувство, что вот-вот вспомню.

Дитц смотрел на него с сожалением.

— Вы устали, Томас. Я поступил неразумно, подключив вас к этому делу, не дав отдохнуть после перелета. На сегодня вы свободны. Больше ничем не занимайтесь. Следующий допрос я беру на себя. Но завтра у вас должны быть ясные мозги. Вы обязаны вспомнить! Пока что это наш единственный шанс. Хайль Гитлер!

Оставшись один, гауптман вызвал вестового и пообедал здесь же, у себя в комнате. Потом он долго выбирал новые носки и портянки, размышлял, не сшить ли еще пару сапог, а то у этих колодка оказалась не очень удачной — к концу дня ноги побаливают, а ведь прежде этого не было. Потом он позвонил в гестапо и поинтересовался, не заговорил ли у них пленный советский летчик. Летчик молчал, , и это огорчило Дитца.

— Подарите его мне, Титльбрехт! — попросил гауптман. — Вам он все равно ни к чему, только мороки прибавит. А мне может пригодиться в одном дельце.

Уломать мнительного Титльбрехта было не так-то просто, но Дитц был к этому готов. Он вовремя напомнил, что погода благоприятствует рыбалке, на которую они давно не ездили вместе. Кстати, катер уже отремонтирован, все дырки, которые наковырял в нем штурмовик, заделаны и поставлен новый мотор. Они тут же сговорились о поездке, и, когда Дитц напомнил про летчика, дело было улажено в два счета. Правда, зная нравы парней из гестапо, Дитц напоследок высказал надежду, что летчик в самый последний момент не предпримет попыток к бегству. Этот ход был и дальновидным и остроумным.

Гауптман был доволен собой, и неспроста. По вполне достоверным сведениям, именно этот летчик вел самолет, с которого прыгала разведчица. Обычно такие летчики знают немного, но раз на раз не приходится. Во всяком случае, это была зацепка.

Гауптман прошел в свой кабинет и подождал возле окна, пока к подъезду не подкатил черный гестаповский лимузин. Распахнулась задняя дверь, оттуда выбрались двое верзил в черной коже, они волокли под мышки летчика. Сам он идти, очевидно, не мог: то ли его совсем замордовали, то ли ноги перебили. Гауптман укоризненно покачал головой, достал из письменного стола специальные перчатки и пошел из кабинета.

5

Ночь прошла беспокойно. Где-то в районе северного форта дважды начиналась канонада, весь гарнизон был поднят по тревоге: говорили, что русские предпринимали попытки высадить десант с нескольких эсминцев и вспомогательных легких кораблей. Но тяжелые батареи форта и броненосца «Лютцов», который пришел накануне из Данцига, не позволили произвести высадку. Тревогу отменили только утром. Впрочем, в это время Краммлих уже досыпал последние сны.

Его разбудил телефонный звонок: Дитц интересовался, вспомнил ли он, где видел разведчицу.

— Да разве я утверждаю, что видел именно ее? — разозлился Краммлих. — Просто ее лицо кого-то мне напоминает.

Уловив раздражение в его голосе, Дитц сухо спросил, когда господин обер-лейтенант думает начинать утренний допрос. А поскольку утро уже кончалось, как понял, взглянув на часы, Томас Краммлих, то пришлось спешно одеваться, бриться, а завтракать и вовсе чем бог послал. Все же окончательно испортить ему настроение не успели, и это было уже благо. Ковыляя в кабинет Дитца, он даже насвистывал какую-то оперетку Оффенбаха и имел вид весьма легкомысленный. Он знал, с чего начнет допрос — придумал ночью, во время первой канонады, — а дальше можно было положиться на опыт и интуицию.

Когда ввели русскую разведчицу, он жестом отослал обоих конвоиров, жестом предложил ей сесть. Она села на стул, а он, продолжая насвистывать оперетку, листал дело какого-то подпольщика, расстрелянного больше двух недель назад, — первое, что попало ему под руку на этом столе. «Как оно здесь очутилось, эдакая древность? — думал Краммлих, давая разведчице время еще раз — в новой обстановке — осмыслить ситуацию. — Она должна уверовать в свои силы и в свои нервы настолько, что окажется беззащитной перед моим внезапным ударом. Ну, пожалуй, пора...»

— А у меня для вас есть маленькая новость, — сказал он, улыбаясь как можно приветливей. — Не исключено, что вам придется проделать небольшое путешествие. В Берлин. Видите ли, в отличие от нас с гауптманом они заподозрили в вас какую-то крупную птицу. И если и за сегодняшний день мы с вами ни до чего не договоримся, то с первым же ночным самолетом вас приказано переправить отсюда.

Для опытного разведчика провокационность этого хода была вне всяких сомнений. Но это ничуть не смущало Томаса Краммлиха. Он знал: даже молчание разведчицы будет теперь красноречивым. Оно укажет, что она не ведет никакой игры, занимает пассивную позицию и думает лишь об одном — чтобы достойно встретить конец. Случай банальный и для контрразведки не самый приятный, ибо как средство для развязывания языка остаются лишь пытки, что, откровенно говоря, малоэффективно и означает, что вся работа впереди: старые концы у тебя на глазах ушли в воду, а повезет ли еще ухватить новые...

Другое дело — если она заговорит. Значит, не примирилась с положением, значит — игра продолжается. А раз пошла вперед, тут уже все зависит от искусства контрразведчика, сумеет ли он так ловко поставить капкан, чтобы разведчик его не заметил. «Кроме того, — решил для себя Томас Краммлих, — если она заговорит, это будет еще одним подтверждением, что ее задание связано со здешними местами — с Курляндией».

— Так что же, будем продолжать отмалчиваться? — спросил он.

— Позвольте закурить.

Томас Краммлих предполагал, что это может случиться, и все же, услыхав ее голос, он только величайшим усилием воли заставил себя скрыть рвущуюся наружу радость.

Он неловко встал из-за стола, прихрамывая, обошел его, протянул ей сигареты, зажженную спичку. Закурил сам. Подняв на нее глаза снова и увидав, как она держит сигарету, как подносит ее ко рту — особенно, необычно, очень элегантно, как это делают только парижанки, — он вдруг вспомнил, где видел это лицо. Именно там, в Париже... Краммлих даже вспомнил тот странный день и кафе на Монпарнасе, вот только название запамятовал — он там бывал редко, раз пять самое большое за все время, пока они сидели в Париже, расшифровывая дурацкий код, введенный накануне по требованию премьер-министра Великобритании сэра Уинстона Черчилля. Неужели она? Но каким образом? В этой ужасной дыре... Значит, она не русская? А кто же тогда — англичанка? Француженка?..

Сюрприз был столь велик, что Краммлих позабыл на минуту, что надо бы скрывать свои чувства. Удивление, и радость, и сомнение сменялись на его лице с мгновенной быстротой. Потом все это вытеснила решимость.

Томас Краммлих взял пепельницу — голову Мефистофеля — и сдвинул ее так, чтобы она закрыла спрятанный под сукно микрофон. Тихо спросил:

— Вы давно из Парижа?

Разведчица посмотрела на него удивленно. Ее поведение было настолько естественно и спокойно, что Краммлихом опять овладела неуверенность. Но нет, он не мог ошибиться! Это она!..

Почти перестав хромать, он вернулся на место, медленно, словно ставил точку, опустился в кресло и, не скрывая торжества, произнес:

— Так вы давно из Парижа, мадам?

Она продолжала играть превосходно.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она, потянулась к пепельнице, придвинула ее к себе, стряхнула пепел с сигареты и затянулась снова.

Краммлих молча сдвинул пепельницу на место, поискал глазами другую, но не нашел. Тогда он снова сдвинул пепельницу на край стола, поближе к разведчице, а сверху на микрофон положил папку с делом о расстрелянном подпольщике. Подумал — и поверх папки положил еще одну.

Разведчица внимательно наблюдала за всеми этими манипуляциями.

Забыв о папке, Краммлих прошел через комнату к двери, выглянул наружу, шепнул конвоиру: «Если появится господин гауптман, немедленно мне доложите». Затем вернулся к столу и присел на его край.

— Если не возражаете, я вам кое-что напомню.

Ситуация изменилась столь стремительно и радикально, что ни о каком плане действий не могло быть и речи — для этого у Краммлиха просто не было времени. Надо наступать, пока играет роль элемент внезапности. Правда, изолировать гауптмана он все-таки додумался; это было первое, что пришло в голову Томасу Краммлиху. И не потому, что он боялся разоблачения, хотя такое и могло иметь место. «Когда придет время, гауптман узнает все, что ему следует знать, — решил Томас Краммлих, — а пока это касается лично меня...»

— Когда же это было... — в раздумье произнес он, хорошенько сосредоточился, словно делал над собой усилие. — Если не ошибаюсь, это было где-то весной сорок первого... да, да, в марте...

Томасу Краммлиху вдруг припомнился до мелочей весь тот день, с просвечивающим через удивительно раннюю светлую листву солнцем, с лужами на бульварах, с какой-то неповторимой весенней негой во всем теле. Еще ему припомнилось, что, когда под вечер он шел в это кафе, где его должен был поджидать Отто, — помяни, господи, его грешную душу! — он подумал, что фиалки уже прошли, и оттого ему почему-то стало грустно.

Отто уже поджидал его. С ним был незнакомый армейский офицер, как потом Краммлих имел возможность убедиться, — хороший парень. Они не теряли времени и успели изрядно выпить. Догонять их было бы непросто, да и не очень-то хотелось. Очевидно, они выбрали не самое лучшее время — в кафе было много народу, здорово накурено, да еще рядом орала радиола; хорошие французские песенки, но уж больно громко.

Отто позаботился о нем, сделал заказ заранее, так что едва Краммлих присел, как перед ним появились спаржа, салат из лангустов и огромный бифштекс.

— Ты сначала выпей, — посоветовал Отто, — без коньяка тут ничего нельзя есть. Кухня такая же скверная, как и везде. Как в Констанце.

— Я был в Констанце, — сказал его приятель, который в этот вечер стал приятелем Томаса Краммлиха, но больше потом ему так и не встречался. — Я был в Констанце, — повторил он. — Дрянной городишко. Мы прошли в цивильный бордель — там их еще больше, чем здесь, — и подрались с румынской матросней. И мне оторвали воротник!

Он засмеялся и показал, как ему оторвали воротник. Очень милый парень. Краммлих понял, что, даже если сильно захочет, все равно не сможет его догнать.

— Пей, Томас, — смеялся он. — Коньяк здесь хорош и вино превосходное. И хозяин отличный малый. Когда ни придешь...

— Такая же сволочь, как все остальные, этот хозяин, — перебил его Отто. — Только и ждет случая, чтобы пустить в тебя пулю из-за угла. Знаю я их: все партизаны!..

— Заладил свое!..

Этот парень готов был смеяться по любому поводу.

— Допросы дурно влияют на твой характер, старина, — сказал Краммлих. — Давай-ка и впрямь лучше выпьем!

Даже сейчас, спустя больше трех лет, Краммлих отчетливо вспоминал буквально каждое слово. По всему было видно, что они отменно проведут время, но тут им чуть все не испортили. Причем так неожиданно и бесцеремонно, что Томас Краммлих сгоряча допустил большую оплошность. Впрочем, все было проделано чисто, и ему сошла эта выходка.

Дело в том, что неподалеку сидело несколько гестаповцев. Они сдвинули три столика вместе и пили, видать по всему, уже не первый час. Дважды они порывались петь, но больше чем на шесть-восемь строк песни их не хватало. Разговаривали они тоже громогласно — на все кафе. Откормленные ребята, мясистые, мордастые — один в одного. Как говорил Отто: бригада «смерть интеллектуалам». Они обсуждали крупную диверсию маки, одну из первых в Париже, и грозились:

— Мы наведем здесь порядок! Мы везде наведем порядок!..

В общем-то в этом не было ничего необычного: банальные цитаты из речей рейхсминистра пропаганды доктора Геббельса. Офицерик-весельчак подмигнул Томасу Краммлиху:

— Они наведут!..

— Штафирки! — бурчал Отто. — Приходят на готовенькое. Им только с бабами воевать.

— О, это они умеют! — поддержал его приятель. — Специалисты потрошить перины. Помню, в Тарнуве... — Он наморщился, припоминая. — Нет, не в Тарнуве, в Сандомире!.. Так вот, врываемся мы с ротой самокатчиков...

Это был чудный парень, душа общества; вообразить его молчащим казалось невозможным. Но в тот раз договорить ему не дали. Один из гестаповцев, расчувствовавшись от выпивки, — объяснить иначе это трудно, потому что уже тогда вражда между гестапо и эсэс давала себя знать, — вдруг воспылал желанием выпить вместе с контрразведчиками. Встать он не рискнул, но говорил еще вполне разборчиво:

— Господа! Какое приятное соседство!.. Я предлагаю... а почему бы нам не выпить вместе, а?

— Вот это мысль! Выпьем вместе! — загалдели его приятели.

Краммлих увидал, как побелел Отто. Тот был аристократом, прусским бароном, но обычно был с товарищами на равной ноге. Кроме таких вот случаев, когда он считал, что «чернь надо ставить на место». Томас Краммлих понял, что назревает скандал, и решил предупредить события.

— Спокойно, Отто, — сказал он вполголоса, — сейчас я проучу этих негодяев.

Краммлих поднялся с рюмкой в руке.

— Господа, я предлагаю тост. За великую Германию! — Тут все решила скорость. Краммлих чуть приподнял рюмку, гестаповцы потянули бокалы к губам, но Краммлих не дал им выпить, продолжив: — За гения великой Германии — нашего фюрера!

Бокалы нерешительно качнулись вниз, а Краммлих уже выпил свою рюмку и поставил ее на стол. Главное — скорость. Бокалы уже снова на уровне губ, но и Краммлих не зевает — его рука взлетела в приветственном жесте:

— Хайль Гитлер!

Расплескивая коньяк, опускаются на стол бокалы. Десяток рук вскинулся в ответном приветствии:

— Хайль Гитлер!

А пехотинец-то — вот молодчина! — уже успел подлить Краммлиху в рюмку и подмигивает. Понимает игру.

Рюмка поднимается вверх одновременно с бокалами.

— За тысячелетний рейх! — со значением произносит Краммлих.

Гестаповцы секунду медлят, ждут, не скажет ли чего еще, а он уже успел выпить рюмку и поставить ее на стол.

— Хайль Гитлер!

Опять опускаются невыпитые бокалы. Гестаповцы отвечают вразброд. В их голосах раздражение и досада. Они поняли игру и теперь берут бокалы левой рукой. Но Томас Краммлих уже сел и повернулся к ним спиной. Отто улыбается, его приятель едва удерживает смех. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Краммлих поднимает глаза и видит красивую молодую женщину. Она стоит в дверях и смотрит на него. Секунда, две, три... Движимый каким-то непонятным чувством, Краммлих встает... Она идет к нему. Он подвигает к столику свободный стул, делает приглашающий жест:

— Прошу.

— Благодарю вас.

Да, все началось именно так. И вот теперь, три года спустя, присев на край стола в кабинете гауптмана Дитца, он может с улыбкой победителя напомнить ей то, что считает нужным.

— Я ведь не ошибаюсь, мадам? Вот обстоятельства: сорок первый год, Париж, март... конец марта. Был теплый вечер. Пытаясь уйти от сыщика, вы вошли в кафе на Монпарнасе... Вспомнил! Кафе называлось «Аргус»!

6

Тот вечер... Ей не нужно было напрягать память, чтобы вспомнить его. Все было живо, словно произошло только что, может быть, час назад. И началось внезапно, и протекало с какой-то кинематографической быстротой, но самое странное, что там это никого не заинтересовало; мало того, резидент после этого долго беседовал с нею, объяснял, как велика задача, которую ей положено выполнять, хотя на первый взгляд это роль неприметного винтика. Но винтик как важен для жизнедеятельности всего их аппарата!.. Она не должна ни на минуту забывать об этом и, следовательно, не имеет права вмешиваться в какие бы то ни было авантюры, как бы соблазнительны и важны они на первый взгляд ни были.

Да, теперь и она узнала обер-лейтенанта. Три года прошло, и она к нему не присматривалась в тот вечер, но все равно видно, что эти три года дались ему нелегко. Волосы поредели, есть даже седые, и морщин на лице прибавилось; а тогда оно было свеженькое, гладкое, так что лихой шрам, который шел от подбородка наискосок через правую щеку, сразу бросался в глаза; теперь же между морщин он почти неприметен... Кстати, ведь и тогда он был обер-лейтенантом. Неужели за три года войны ему ни разу не представился случай отличиться? Странно... Но если даже так, уже только за выслугу лет он должен был получить по крайней мере гауптмана. Он не глуп, это видно сразу. Такие в нижних чинах не засиживаются. Но факт налицо... Пожалуй, к этому обер-лейтенанту стоит присмотреться. У него может быть чувство неудовлетворенности, обида... А если он, ко всему прочему, и самолюбив...

Она остановила себя. Вряд ли стоило сейчас строить грандиозные планы. К этому пока что не было оснований. Кто поручится, что она не выдает желаемое за действительное?

Хорошо еще, что обер-лейтенант знает только о заключительной части операции, по сути, чисто технической, когда перед нею стояла ограниченная и в общем довольно несложная задача — уйти от преследования. Впрочем, в тот момент документы все еще были с нею...

А началась операция всего за несколько часов до того, причем стремительно, без всякой подготовки. Она уже не помнит, зачем зашла в аптеку к Августу — маленькое уютное помещение на самой набережной Сены; там был небольшой бар возле окна, и она любила пить лимонад и смотреть на реку, на баржи и на Нотр-Дам, сизый, сглаженный дымкой, но зато не забыла, как встретил ее Август. Обычно невозмутимый и медлительный, он выбежал из-за стойки к ней навстречу, схватил за руки и заговорил с такой быстротой, словно родом был не из Бретани, а прожил всю жизнь среди экспансивных гасконцев. Хорошо еще, что в тот момент в аптеке не было других посетителей.

— Спокойнее, Август, — попросила она, — или я решу, что вы чем-то напуганы.

Все мужчины тщеславны. Некоторые предпочитают это скрывать, но им не всегда удается, в особенности если они взволнованы, а удар нанесен внезапно.

Август чуть было не обиделся.

— С чего вы взяли, мадам, что я напуган? Даже когда в мае прошлого года мне пришлось одному отбиваться с пулеметом от целой роты бошей — это было на Сомме, мадам! — и то в моем сердце не было страха!..

— Эту историю я уже слышала не раз, — сказала она, улыбаясь. — Может быть, вы угостите меня лимонадом?

Август кивнул и пошел в заднюю комнату. Вернулся оттуда с лимонадом, с плетеной бутылью белого вина, с бокалами и рюмками. Теперь уже ее жгло нетерпение, но она ничем не выдавала этого.

— Хорошее вино, — сказал Август после нескольких медленных глотков. — И охлаждено в самый раз. Вы напрасно отказались, мадам.

Он сделал еще небольшую паузу — мстил ей, причмокнул губами и без всякого перехода сказал:

— Сегодня из Растенбурга[8] приехал в Париж некто Рейнгард Хоффнер, генерал ОКВ[9]. Во второй половине дня он прибудет в Сен-Жермен, в штаб группы армий А. На четыре дня пополудни ему назначена встреча с главнокомандующим войсками Запада фельдмаршалом фон Рундештедтом[10]. Хоффнер должен ему вручить приказ о переводе фельдмаршала на восток, а также предварительную диспозицию о развертывании армий фельдмаршала на границе с... — Август сделал значительную паузу, — с Россией.

Она отставила бокал.

— Вы хорошо осведомлены, Август.

— Благодарю вас, — он улыбался, но глаза смотрели выжидающе.

— Позвольте нескромный вопрос: откуда все это вам известно?

— На нескромный вопрос не всегда легко ответить!..

Он сказал все, что имел право сказать, поняла она. Или же ровно столько, сколько ему было велено. Что одно и то же.

— И у вас уже есть копия этого плана?

Август развел руками. Она взглянула на часы. Счет времени был на минуты. И она знала, что не имеет права сделать ни шагу без указания сверху. Да и что она могла предпринять!..

— Спасибо, Август, лимонад был чудесен, как всегда, — сказала она, берясь за сумочку. — Простите, но мне, кажется, следует поспешить...

У нее пока не было плана — только идея. Окончательно план созрел в такси. Связаться со своими у нее уже не оставалось времени, и тогда она вспомнила о двух парнях из авторемонтной мастерской на улице Флерюс. Мастерская находилась в глубине проходного двора, по правую руку, если двигаться от Люксембургского сада. Странная ярко-зеленая крыша сарайчика и большая оранжевая вывеска сразу бросались в глаза всякому, кто шел через двор. Но с коммерческой точки зрения место, бесспорно, было выбрано очень неудачно.

Оба парня были французами, парижанами. Четыре месяца они проходили подготовку в диверсионной школе где-то восточнее Лондона, кажется, под Нориджем. Их забросили в Париж в конце ноября, но операция не состоялась. Парни успешно решили проблему документов и теперь ждали своего часа.

Об их существовании она узнала случайно. В первых числах марта провалился один из связных Интеллидженс сервис, который работал в северных провинциях. Его выследило гестапо. Он пытался скрыться, отстреливался и был ранен. Лечили его в госпитале Аббевильского концентрационного лагеря. Когда с ним наладила связь группа Сопротивления, он уже был сильно напуган первыми допросами и, чтобы поддержать свой побег содействием извне, дал адрес этой диверсионной группы и ее пароль. Спасти связного, впрочем, не удалось. Через день из Аббевиля англичанина отправили в Берлин, где в здании на Принц-Альбрехштрассе и затерялись его следы.

В ее действиях было много риска. Если гестапо уже знало об этой группе, что не было исключено, прийти в мастерскую означало привлечь к своей персоне излишнее внимание. Могла там ожидать и засада...

И все же она рискнула.

К счастью, оба парня оказались на месте. Собрались они быстро. Сообщение, что за мастерской, возможно, следят и поэтому возвращаться сюда нельзя, восприняли спокойно. Пока один готовил к поездке только что отремонтированный «мерседес», второй собрал автоматы и вещи, которые им могли пригодиться, — только самое необходимое. Свой арсенал, весьма пестрый, но представляющий внушительную огневую мощь, они пристроили под специально приспособленными для этой цели макинтошами уже в дороге. О деталях операции не расспрашивали — их функции она изложила лаконично, но исчерпывающе: они всюду следуют за нею и в случае необходимости прикрывают огнем.

Отель был полон охраны. Они проехали мимо и остановили «мерседес» в конце квартала, прошли во двор и через служебный вход проникли в здание. Администратор не сопротивлялся, послушно достал для всех троих халаты с фирменным треугольником и рассказал, как пройти к номеру генерала Рейнгарда Хоффнера. Все-таки на всякий случай они привязали администратора к стеллажу и закрыли ему салфеткой рот — он был слишком разговорчив.

Переодеваясь в халаты, оба парня острили: им нравилась мадам начальница, и было страшно. Но когда дошло до дела, они успокоились.

Часовые в коридоре не обратили на них внимания, но в передней комнате (в номере их было четыре) оказалось трое офицеров, которые воспротивились желанию «прислуги» пройти в санузел. Пришлось доставать автомат. Офицеры подняли руки и по команде повернулись лицом к стене. Теперь на счету были секунды. Каждое мгновение дверь из коридора могла открыться, и тогда...

Один из парней остался здесь, со вторым она прошла дальше. Генерал сразу понял, что происходит, и стал кричать. Замолк он только после третьей пули, пистолет был с глушителем, и выстрелы вряд ли кто-нибудь услыхал, но окно на улицу было открыто. Второй этаж. Рядом, возле парадного, охрана.

Если сказать, что только теперь она оценила все безумие операции, то это будет неправдой. Она это понимала с самого начала. И рассчитывала лишь на стремительность, смелость и удачу. И вот последнего, похоже, им могло не хватить...

Парень сидел посреди комнаты на стуле и, положив на колени автомат, вставлял в гранаты запалы. Его спокойный, деловой вид подействовал на нее благотворно. Стараясь не суетиться и не делать лишних движений, она начала обыск и почти сразу же нашла портфель генерала. Открыть его не стоило труда. В портфеле были две папки с грифами о строжайшей секретности. Она выхватила их содержимое и затолкала в сумочку.

— Пошли!..

Очевидно, они находились в комнате не больше минуты, но для нее эта минута была самой длинной в жизни.

Несмотря на тревогу, поднятую наружной охраной, вырваться из отеля оказалось несложно. Немцы не были готовы к гранатному бою. Однако через вестибюль не пропустили. Пришлось опять воспользоваться служебным ходом. Отступали поочередно: пока один прикрывал огнем автомата, остальные делали перебежку. Эсэсовцы наседали остервенело, оторваться от них не было никакой возможности. Вот тут бы пригодился «мерседес», но немцы сразу начали охватывающий маневр, и машина оказалась у них в тылу.

Вечерело. На улицах было многолюдно. Распугиваемые стрельбой парижане разбегались, издали нарастал рев полицейских машин. Добежав до очередного переулка, один из парней сказал ей:

— Дальше идите сами. Видите, какое удобное место. Мы их здесь минуты на две задержим.

— У меня осталась одна обойма, — скептически заметил второй, роясь в карманах. — Точно. Больше ничего нет.

— Ничего, — сказал первый — переведи на одиночные и лучше целься. Ты не в тире.

«Может быть, успеем вместе», — хотела сказать она, но промолчала: вместе у них не оставалось шансов.

— До свидания, — сказала она. — До встречи в Лондоне.

Даже в этот момент она еще продолжала играть.

Уже за первыми домами стрельба была почти не слышна. Надо было взять такси, но это удалось не сразу, а потом оказалось поздно: поглядывая через заднее стекло, она обнаружила, что следом неотступно движется еще машина. Слежка... Когда же они успели? Чтобы попытаться сбить преследователя со следа, она возле рынка попросила шофера сделать круг, а когда он это сделал, попросила круто свернуть в один из переулков. Тут неожиданно запротестовал шофер. Он затормозил и повернулся к ней на сиденье:

— Что это значит, мадам? Что за машина все время следует за нами? Думаете, я ее не приметил?

Уговаривать его было бесполезно. «Хоть бы не додумался задержать», — подумала она, сунула шоферу десять марок, чтоб молчал, и быстро выскочила из машины. Машина с преследователем обогнула такси и затормозила несколькими метрами дальше...

К счастью, рядом был пассаж. Она прошла через него, вернулась, сделав крюк по рынку, и в последний момент успела вскочить в отходящий автобус; на следующей остановке сошла, тут же взяла такси, но проехала немного, попросила остановиться возле проходного парадного подъезда: это уже был Монпарнас, здесь она неплохо ориентировалась. Входя в парадное, она покосилась направо и поняла, что все напрасно. Тот уже выскакивал из машины...

Пробежав через парадное и торопливо пройдя через двор, она вышла на параллельную улицу. На противоположной стороне наискосок светилось неяркими огнями кафе «Аргус». Она прошла к нему и остановилась в дверях. В кафе было полно немцев. Справа возле сдвинутых столиков шумели гестаповцы, ближе к центру — трое молодых офицеров... Почему-то ее взгляд задержался на одном из них — красавчике обер-лейтенанте в черной форме СС. Он почувствовал ее взгляд, поднял голову... привстал... отодвинул рукой свободный стул, сделал приглашающий жест. Она быстро подошла.

— Прошу, — сказал обер-лейтенант.

— Благодарю вас.

Она присела, положив сумочку на стол.

Второй эсэсовец, судя по всему, уже изрядно пьяный, только теперь заметил ее. Взгляд был ощутимо тяжел, он даже придавил ее на какое-то мгновение. Это был взгляд профессионала, человека, привыкшего читать в чужих душах. Не спуская с нее насмешливых глаз и как-то по-особенному кривя рот, он сказав соседу, офицеру вермахта:

— Мой милый, спорю на бутылку коньяку, что она партизанка.

7

— Отдайте должное моему покойному другу Отто — чудный был парень, дай ему господи блаженство на небеси — он вас сразу раскусил, — улыбнулся Томас Краммлих и, не спеша обогнув стол, опустился в кресло. Очень болела нога. «Нельзя забываться и вот так бегать, — озабоченно думал Краммлих. — Если рана откроется снова, придется надолго ложиться в госпиталь. А не время...»

— Вы меня с кем-то путаете, — сказала она. — Видите ли, я никогда не была во Франции.

— Вот как! Значит, в тот раз я встретил не вас?

— Мало ли на земле похожих людей. Да и три с половиной года — огромный срок. Память своенравна. Она как кривое зеркало. Что-то прячет, а что-то незаслуженно выпячивает...

Она говорила не спеша, и в интонации ее голоса была даже какая-то едва уловимая снисходительность. В ней была непонятная сила, но это не злило Томаса Краммлиха, у него почему-то не было потребности сломать эту силу, повергнуть ее в прах, растоптать. Может быть, потому, что эта сила не оскорбляла Краммлиха, ему хотелось для самоутверждения взять верх над нею. Из принципа. Честно и красиво. Хотя бы потому, что он мужчина. Он должен оказаться сильнее!..

«Черт побери, а ведь сейчас она повела игру, в ее руках инициатива», — отметил про себя Томас Краммлих и решил наступать более активно.

— ...и преломляет, — добавил он, чтобы выиграть еще несколько секунд.

Она понимающе улыбнулась.

— А что вы скажете, — продолжал Краммлих, — если мы пошлем запрос в наше отделение в Кёльне? Я был там на днях. У них огромная картотека, ведется уже более десяти лет. В ней все, что касается разведывательных сетей во Франции. Есть и русский отдел.

— Неплохая мысль, — заметила она. — Правда, этот запрос вам ничего не даст...

— Однако, я вижу, вы огорчены! — оживился Томас Краммлих.

— Только тем, что вы встали на путь попыток как-то уличить меня... Повторяю, это бесполезно, но все равно мне больше нравилось, как вы вначале искали доказательства моей невиновности. Согласитесь, это было гуманней.

Разговор импонировал Томасу Краммлиху все больше, жаль только — дело не двигалось. Он боялся потерять, сбить неосторожным словом установившийся тон непринужденной беседы. Краммлих чувствовал, что надо продолжать в том же духе, размеренностью и доброжелательностью усыплять противника, чтобы затем сразить одним внезапным ударом из засады. Но где устроить западню? На чем ловить?.. Краммлиху нужен был продуманный до тонкостей план, но не было времени, чтобы выносить его.

А она свою игру уже начала, это Томас Краммлих чувствовал по каждому ее слову.

— Опять вы правы, — засмеялся Томас Краммлих. — Ну что ж, если вас больше устраивает такой ход следствия, я не возражаю. Попробуем доказать вашу невиновность. Учтите, без вашей помощи мне не обойтись.

— Я догадываюсь...

— Итак, начнем с неизбежных в таком деле формальностей.

Краммлих небрежным, будто бы случайным жестом сдвинул папки с того места, где находился микрофон, взял лист бумаги, карандаш.

— Прежде чем переходить к делу, познакомимся. Меня зовут Краммлих, Томас Краммлих. Позвольте узнать ваше имя.

— Рута.

— Фамилия?

— Янсон.

— Год рождения?..

Краммлих писал быстро, кивал головой и всем своим видом старался показать, что он очень доволен таким поворотом дела. На самом же деле он почти не вдумывался в ее ответы и писал механически. Как он и предполагал, она давала показания согласно захваченным у нее документам, да иначе и быть не могло. Но Краммлиха это устраивало. Он выигрывал драгоценные минуты. «Сосредоточься, — внушал он себе. — Сосредоточься и попытайся понять, где у нее самое уязвимое место.

Думай, думай, — внушал он себе, потому что понимал: если не найдет хорошего хода сейчас, придется прекращать допрос. — Ведь лучше изобразить красивый жест и сделать вид, что даешь ей передышку в самом начале активных действий, чем после лобовых, прямолинейных вопросов утратить возникшую между ними интонацию доверительности, снова загнать ее в непробиваемый дот молчания.

Думай, думай», — внушал себе Краммлих, но мысли его почему-то рассеивались, почему-то снова и снова возвращались к тому вечеру, далекому вечеру в парижском кафе «Аргус». Память, которой Томас Краммлих в общем-то не мог похвастать, на этот раз с точностью кинематографа восстанавливала каждый жест, каждое движение участников этой импровизированной интермедии.

Вот их взгляды встретились... он приподнимается, отодвигается стул... она подходит... «Прошу». — «Благодарю вас»... Сели... Вот так странно, словно не сами они действуют, а кто-то со стороны подсказывает, что сказать в следующее мгновение, как повернуться, как посмотреть... Но поднимает голову Отто, презрительно кривит рот, и Краммлих слышит, как он говорит своему приятелю: «Мой милый, спорю на бутылку коньяку, что она партизанка...»

Баммм! — от одной фразы разлетелась стеклянная преграда, отделявшая их от всего мира. Жалобы радиолы, гогот парней из гестапо, дым сигарет и мясной чад, и прочно вбитые в пространство — как кулаки, как гвозди, как уверенность в завтрашнем дне — их молодые жизни, столкнувшиеся здесь по велению насмешливой судьбы, — все вдруг обрушилось на него обновленно, полнокровно... Он будто проснулся. Ему было хорошо и хотелось смеяться.

Ну и остряк же этот Отто! Всегда найдет, что сказать.

Тогда он воспринял это только так, но теперь, спустя три с половиной года, глядя на давнюю сцену словно со стороны, Томас Краммлих вдруг уловил, что не заметил тогда, ослепленный если не красотой, то, уж во всяком случае, исключительной привлекательностью незнакомки: она даже переменилась в лице от слов Отто... Как он тогда не обратил на это внимания! У нее дрогнули ресницы, и кожа на горле дернулась раз и другой... Мало того, она Тут же сделала совсем неловкий ход — так ее выбил из колеи внезапный выпад Отто. Она прищурилась, словно страдала от близорукости, и приподнялась со стула.

— О, простите, я впопыхах спутала вас со своими друзьями!..

Но лишь теперь все эти детали выплывают в памяти Томаса Краммлиха во всей их красноречивой многозначительности. А тогда то ли уже начал действовать коньяк, то ли он просто устал после распутывания головоломного шифра англичан — только был он невнимателен и ничего не замечал. А Отто, проницательнейший душевед Отто, в это время смотрел в тарелку и в который уже раз ругал беспомощность повара.

Томас Краммлих был явно настроен на легкомысленный лад, потому что он удержал незнакомку за руку.

— Как жаль! Кто же они, эти счастливцы?

Незнакомка попыталась освободить руку.

— Вы очень любезны, господин обер-лейтенант...

— И много у вас друзей среди немецких офицеров? — не отставал Краммлих. — Мы охотно войдем в их число!

— Прошу вас...

Она встала, но приятель Отто, этот сообразительный малый, схватил со стола ее сумочку и положил к себе на колени.

— Мадам, от нас вырваться не так-то просто! — он хохотал от восторга. — Сделайте одолжение, выпейте с нами вина. Иначе эта сумочка станет нашим трофеем!

— Господа... я не знаю...

Она все еще стояла и смотрела с такой жалобной улыбкой, как смотрят на расшалившихся детей. Но тут снова открылась дверь кафе, и вошел тот тип. Тогда Томас Краммлих не обратил на его появление никакого внимания. Лишь потом, задним числом восстанавливая последовательность событий, отметил для себя: именно в этот момент открылась дверь и вошел сыщик.

Незнакомка решительно села, сказала со смехом:

— Сдаюсь! Капитулирую перед превосходящими силами противника.

— Вот это другое дело! — обрадовался Краммлих. Он подозвал официанта. — Бутылку белого вина и. чашку кофе с тартинками. Что вы будете есть, мадам? — склонился он к ней.

— Вы предусмотрели все.

Отто снова взглянул на нее, потом с сожалением — на Томаса Краммлиха.

— Может быть, хоть ты пойдешь со мной на пари, Томас? Я утверждаю, что она партизанка. — Отто покосился на незнакомку. — Я угадал?

— О, конечно! — смеялась она: ей это очень шло.

«Прелестная женщина, — подумал Краммлих. — Отто ведет себя бестактно, но что возьмешь с пьяного офицера! Она это понимает и не обижается и умело все сводит к шутке. Она прелесть!»

— Позвольте еще один вопрос, — не унимался Отто. — Откуда вы родом?

— Я парижанка.

— Очень интересно. Парижанка с восточнославянским акцентом!

— Вы это почувствовали? — Она отвечала все так же оживленно, нимало не смутившись. — Это мало кто улавливает, но некоторым просто режет слух. Когда я училась еще в пансионе, наш профессор литературы мосье Диоле жаловался моему отцу: «Это ужасно, но у девочки древнегалльский акцент! Так говорили только во времена Карла Великого!..» Отец смеялся, потому что никакой тайны не было. Все дело было в матери, она русская, эмигрировала во Францию после революции. Вы бы послушали, как она говорит!..

Незнакомка засмеялась, тут же замерла, прислушалась.

— О, какое прелестное танго! — Она повернулась к приятелю Отто. — Почему бы вам не пригласить меня на этот танец, раз уж вы взяли меня в плен?

— С радостью, мадам!..

Они пошли танцевать, и как-то само собой очень естественно получилось, что сумочка перешла в ее руки.

Краммлих и Отто выпили по рюмке коньяку.

— Так что, Томас, трусишь? — продолжал гнуть свою линию Отто. — Давай пари! Я берусь доказать, что она партизанка. У меня есть вернейший способ.

— Надоело, — отмахнулся Краммлих. — У меня вот такая голова от английских шифров, а ты никак не угомонишься. Нужен мне твой способ!..

— Посмотри, даже для неопытного глаза заметно, что ее сумочка слишком тяжела. В ней браунинг.

— Превосходно, мой милый!..

— Может быть, ты не заметил, как она нервничает?

— Попав в нашу компанию, любой порядочный человек начнет терять вилки, — наставительно, не скрывая усмешки, парировал Томас Краммлих. — Кстати, почему ты не упоминаешь о «хвосте», который она привела сюда? Или ты уже настолько пьян, что ничего не видишь?

— Ты имеешь в виду того типа возле окна? Который в дурацком зеленом плаще?

— Вот именно. Женщины почему-то считают, что это цвет морской волны.

— Я его тоже приметил. Но я еще не уверен, что он идет за нею. Впрочем, это проверить проще всего.

— Не надо.

— Согласен, разберемся сами. У меня есть способ...

— Помолчи, — остановил его Краммлих, потому что танцевавшая пара возвратилась к столику, и Краммлих не мог отказать себе в удовольствии полюбезничать с прелестной незнакомкой. Они вместе выпили вина, и затем уже он пригласил ее танцевать. Давно ему не было так хорошо, так приятно, так легко на душе! Он шептал ей на ухо комплименты и неожиданно (даже для себя) спросил с наигранным сожалением в голосе: — Неужели мой друг прав и вы в самом деле партизанка?

— Разумеется! — продолжала смеяться она.

— Если бы все партизанки так легко признавались! — Он решил, что можно позволить себе маленькую вольность, и поцеловал ей руку. — Позвольте узнать, мадам, вы очень важная преступница?

Он делал вид, что разглядывает ее красивое обручальное кольцо с бриллиантом, но именно только делал вид. Инстинктивное чувство заставляло его ненавязчиво, но внимательно наблюдать за нею.

— О да! И в данную минуту — в особенности... — На ее лице появилось заговорщицкое выражение, она потянулась к его уху и зашептала: — Вы, наверное, уже заметили того человека возле окна? Он довольно долго наблюдает за мною. Видите, только что глянул, будто случайно?

— Это который в зеленом плаще?

— Не в зеленом, в цвета морской волны, — наставительно, с деланной серьезностью поправила она и тут же снова заговорщицки зашептала: — Так вот, эта личность — адъютант моего мужа.

— А ваш муж, надеюсь, тоже партизан?.. Этот бриллиант, — Томас Краммлих указал на кольцо, — его свадебный подарок?

— А вы наблюдательны, господин обер-лейтенант!..

Музыка кончилась, и Краммлих подвел ее к столику. Откровенно говоря, ему не очень нравилась начатая Отто игра. Если это была только шутка, то следовало признать, что шутка затянулась. Но Отто, судя по всему, был настроен воинственно, хотя серьезных оснований для этого у него не было. Подозрения? Если внушить себе определенный строй мышления, то любое действие другого человека начнешь расценивать как подозрительное. В определенные моменты это бывает. Профессиональное заболевание. Отто еще с польской кампании даже нескольких дней не отдыхал, вчера ведь только жаловался на это. Так что не стоит его принимать всерьез.

Рассуждая таким образом, Томас Краммлих уселся рядом со своим другом, надеясь перевести разговор на менее скользкие темы, но по первому же взгляду Отто, по тому, как тот скривил губу, Краммлих понял, что уговоры тут не помогут. Оставалось одно: самому перейти к активным действиям и обезоружить его.

— Мадам, — неожиданно обратился он к незнакомке, — вы не поможете мне и Отто разрешить один спор? На профессиональную наблюдательность.

— А это интересно? — выдержка у нее была изумительная.

— Еще бы!

— Раз так — давайте.

Отто смотрел на них обоих так, словно ожидал подвоха.

— Вот суть спора, — продолжал Краммлих. — Мы случайно обратили внимание, что ваша сумочка тяжела. Отто утверждает, что там, кроме ключей, зеркальца, пудреницы и прочей косметики, нет ничего. Я же поспорил, что в ней вы принесли «вальтер» вашего мужа...

Она с улыбкой кивнула — все понятно — и взялась за сумочку, чтобы открыть ее. Но Краммлих успел раньше, удержал ее руку.

— О нет, вы нас превратно поняли! Открывать вовсе не обязательно. Только скажите, кто из нас прав. Этого достаточно.

— Но ведь я могу оказаться предвзятой. — Она осторожно убрала руку Краммлиха. — Вы оба не правы, господа. Можете в этом убедиться.

Открыв сумочку, она достала какие-то сложенные вчетверо бумаги и платок, а сумочку перевернула, даже потрясла. Пусто.

Краммлих почувствовал, как у него в душе что-то отпустило, стало легче дышать. Он расхохотался.

— Мы с тобой проиграли, Отто, зато в выигрыше стол. Заказывай две бутылки коньяку!

— Охотно. Но признайтесь, — он наклонился к ней через стол и дружелюбно подмигнул, — что я был прав. Слово джентльмена, что мы вас не тронем. Вы наша гостья, что бы там ни было! Но ведь я был прав, а?..

Это у него вышло совсем по-мальчишески, Краммлих не ждал, что суровый Отто, неумолимый Отто способен на такие душевные порывы. Похоже, что он был даже искренен в эту минуту. Но одно дело, когда ты ловец и можешь себе на минуту позволить быть великодушным, и совсем другое, когда ты в шкуре ценного зверя. В такой ситуации трудно найти общий язык.

...И незнакомка отрицательно покачала головой.

8

Обиднее всего было то, как легко, буквально играючи, обвела она его, опытного контрразведчика, в тот раз вокруг пальца. Правда, игра ее была безупречна, он еще находился под впечатлением фиаско, которое потерпел Отто в предыдущей партии... Ну, и, конечно, она ему нравилась, даже очень, и он рассчитывал на довольно легкую победу. Как ему тогда казалось, рассчитывал не без оснований. А она учла и первое, и второе, и третье...

Трудно сказать, сколько времени провели они в «Аргусе». Уж не меньше двух часов — на улице совсем стемнело, и Отто с приятелем были готовы; они продолжали пить, и весьма усердно. Томас Краммлих размышлял, как привести флирт к победному финалу, когда прелестная незнакомка предложила ему вполне благовидный предлог. Ее инициативу можно было понять: все-таки адъютант мужа, или как там его, по-прежнему сидел на своем месте, для нее в любом случае это должно было закончиться неприятностью, но если б она сумела ускользнуть от бдительного ока...

— Томас, — прошептала она Краммлиху на ухо, — уже поздно. Окажите рыцарскую услугу, помогите отвязаться от этого типа. Или это невозможно?

— Для вас, мадам, я готов на все! — обрадовался Краммлих.

— Только не вздумайте объясняться с ним, запугивать... Этим вы меня скомпрометируете окончательно, и тогда я погибла!

— За кого вы меня принимаете?!

Он потребовал счет и расплатился. На улице их ждал совсем еще новый «опель», принадлежащий Отто. Томас Краммлих сел за руль.

— Отто, я ведь знаю, что во сне ты не ездишь на машинах, — сказал он. — Так что примирись сразу, что получишь ее завтра утром.

Отто только махнул рукой. Он еще понимал, что к чему, но разговаривать ему было и лень и трудно.

Томас Краммлих развез приятелей по их квартирам, машину не гнал, зато внимательно следил в зеркальце, нет ли слежки. Все было как будто спокойно, но такое спокойствие разведчики называют иначе — слишком спокойно, — и поэтому, оставшись в машине вдвоем с незнакомкой, Краммлих погнал «опель» на предельной скорости. По бульварам и широким авеню он старался не ехать — проскакивал их поперек и все юлил по переулкам и закоулкам. Это была веселая езда, он до сих пор вспоминает о ней с удовольствием. Напоследок он принял еще одну меру предосторожности: оставил машину во дворе отеля, в котором снимал номер, а не на улице — ведь окажись тот парень дотошным, он успел бы записать номер. Кроме того, входя со двора, он, как и рассчитывал, почти никому не попал на глаза, а коридорному посоветовал держать язык за зубами и для верности дал марку.

Короче говоря, все было проделано отлично. Уже из номера он заказал по телефону, чтобы прислали вина и все, что у них в ресторане было лучшего из закуски. Через пять минут стол в номере был накрыт. Краммлих выключил верхний свет и зажег свечи на бронзовом испанском канделябре, поймал по радио томную, медленную музыку... О! он умел вкушать дары, ниспосланные господом богом своим верным слугам!..

Он занимался приготовлением своего любимого коктейля, одновременно развлекая даму великосветскими английскими анекдотами, когда раздался стук в дверь. Стук был негромкий, но оба почему-то сразу замерли. Стук повторился, на этот раз сильнее.

— Да, да!.. Ну кто там еще? — раздраженно крикнул Краммлих.

За дверью не ответили. А потом стук раздался в третий раз. Они переглянулись. Незнакомка не не скрывала, что она встревожена. Да и Краммлиху что-то подсказывало, что следует принять меры предосторожности.

Он колебался всего несколько мгновений. Шагнул к большому платяному шкафу, распахнул его. Незнакомка поняла и с беззвучным смехом спряталась в одежде. Краммлих убрал со стола за оконную штору второй прибор, бокалы и рюмку и только после этого открыл дверь. Перед ним стоял давешний тип в зеленом плаще.

— Чем обязан? — спросил Краммлих.

Тот показал удостоверение. Гестапо. Разведотдел.

Очевидно, он все-таки рассчитывал произвести какое-то впечатление. Хоть они и принадлежали к разным ведомствам, но гестапо всегда гестапо, а тут еще и фактор внезапности...

— О, коллега, — иронически заметил Краммлих и показал свое удостоверение.

Сыщик озадачился в первый момент, но потом, наверное, решил, что дело еще не так плохо, просто абвер в очередной раз перебежал братьям-соперникам дорогу, опередил. Это его несколько успокоило, и он предпринял осторожную попытку договориться.

— Простите, господин обер-лейтенант, я видел вас с дамой.

— Да, и что же?

— Вам известно, кто она?

— Разумеется.

Сыщик понизил голос до еле слышного шепота:

— Она в вашем номере?

— Нет.

Краммлих отступил в сторону. Сыщик подался вперед, осматривая пустую комнату. Его взгляд на миг задержался на столе, потом замер на двери ванной комнаты.

Краммлих не забывал, как он упивался тогда растерянностью и беспомощностью этого парня. Водить его за нос было приятно и легко. Если б знать, что водишь за нос свою фортуну, что в эти мгновения тают, словно фантомы, карьера, слава, ордена...

Гестаповец все еще не расстался со своими сомнениями — это было видно по его лицу, — и тогда Краммлих придумал, как избавиться от него окончательно. Он глянул на часы.

— Простите, у меня совсем нет времени. Если вы не возражаете, я буду одеваться при вас.

Он жестом пригласил сыщика в номер. Тот уселся в предложенное кресло, но не свободно, а как-то прямо: наверное, чтобы удобнее было осмотреться.

Краммлих снял со спинки стула френч, галстук, открыл шкаф, но так, чтобы сыщик не увидел незнакомку, и стал завязывать галстук перед зеркалом, вправленным в заднюю стенку дверцы шкафа.

— Так чем же я могу быть вам полезным?

В тоне Краммлиха звучало явное соболезнование, он не мог отказать себе в удовольствии поязвить над коллегой из гестапо и для полного собственного торжества подмигнул своей даме. Та сидела на корточках, подперев щеку кулачком, и, довольная/ улыбалась. Ей тоже нравились эти кошки-мышки.

— Вы не скажете, где она сейчас?

— Готов спорить, вы убеждены, что она в ванной? — рассмеялся Краммлих. — Сделайте мне одолжение, загляните туда.

Галстук завязался как будто неплохо. Краммлих отступил на шаг, поглядел оценивающе. Вроде бы недурно. Тогда он, скосив взгляд на даму, спросил у нее одними глазами: ну как? Та поджала губки и отрицательно помотала головой. Краммлих тут же развязал галстук.

— Ну что вы, господин обер-лейтенант! — воскликнул гестаповец, словно и не сомневался в том, что ему говорили. Однако встал и заглянул в ванную комнату.

Краммлих сделал вторую попытку завязать аккуратный узел, но мятый галстук слушался плохо. Он косился на незнакомку, а та посмеивалась, иронически поджав губы, и столько во всем ее облике было юности, непосредственности, обаяния!..

Второй узел она тоже забраковала.

Сыщик уже не скрывал, что огорчен.

— Я ничего не имею против вас лично, господин обер-лейтенант, — говорил он. — Но мне придется держать ответ. Что я скажу своему шефу?

— Да, если вы скажете правду, то вам не поздоровится! — засмеялся Краммлих и взял свежий галстук. Оба говорили о разных вещах — и оба не знали об этом.

— Неужели вам трудно сказать, где она? — продолжал гестаповец. — Теперь ведь вам должно быть все равно.

— Откровенно говоря, пока что я думаю иначе...

Второй галстук завязался легко и красиво. Краммлих увидал утвердительный кивок, еще раз оправил френч и закрыл дверцу шкафа.

— Я вынужден извиниться перед вами, — подошел он к сыщику. — Но мне пора.

— Да, да, идемте...

На улице отвязаться от этого парня было совсем просто. Краммлих вернулся в номер самое большее через четверть часа. Дверь номера была закрыта, но не заперта. Это сразу насторожило. Краммлих бросился к шкафу. Пусто. В ванную — пусто. Он еще искал, побежал искать коридорного и портье, но в глубине души уже знал, что все бесполезно. Опоздал. Прошляпил.

Вернувшись к себе, он выпил сразу залпом оба коктейля. Опустился в кресло — грузно, устало... И вдруг каким-то десятым чувством понял, что Отто был прав и что гестаповец, прося содействия и пытаясь пробиться через его самодовольство, имел в виду совсем другое...

Три года прошло с тех пор. Краммлих не испытывал к ней злобы. В тот раз она победила честно. И красиво. Теперь пришло его время. Все козыри в его руках, и он выиграет, обязан выиграть! Но для этого нужно найти красивый ход, точный и неожиданный удар, который все решит разом. Допрос же идет третий час, он исписал кучу бумаги, даже рука заболела, а ничего путного в голову не идет.

«Все-таки любопытно, как она тогда ухитрилась улизнуть? Дверь — отлично помню — я запер хорошо, на два оборота...»

Краммлих ни секунды не сомневался, что Янсон не признается в парижском приключении, но ему захотелось вернуться к этому снова, он подумал, а почему б и нет, сдвинул на микрофон папки (правда, сделал это неаккуратно, она заметила движение) и спросил без всякого перехода:

— Почему вы все-таки удрали тогда из номера? Почему?

Янсон улыбнулась. Боже, как знакома ему эта ее улыбка!

— Вы считаете, что я должна была остаться?

От неожиданности Томас Краммлих даже привстал. Призналась. Она призналась!.. Если у него и были хоть какие-то малейшие сомнения, то теперь — все прочь. Она!..

Она глядела на него с улыбкой.

«Надо взять себя в руки», — подумал Краммлих, опустился в кресло, сел поглубже и перевел дыхание. Попытался даже улыбнуться.

— Однако я помню, что запер за собой дверь.

— А у меня в сумке нашлась вязальная спица.

— Ловко. Скажите: значит, действительно убийство генерала Рейнгарда Хоффнера...

Он не договорил, потому что заметил какое-то неуловимое изменение в выражении ее лица и понял, что все равно не получит ответа. Тогда почему же она сделала это странное полупризнание? Может быть, это намек. Но на что?..

И вдруг — невероятная догадка. Чтобы проверить ее, Томас Краммлих, стараясь не выдать своего волнения, спросил:

— Если вы опять не желаете ворошить прошлого, может быть, вернемся к нашему делу?

— С удовольствием.

— Итак, ваше задание?

Она смотрела на него с сожалением.

— Ведь я уже говорила — тут какое-то дикое недоразумение....

«Все правильно, — подумал Краммлих. — Признание не случайно. Она перешла в наступление, причем объект этого наступления — я. Значит, она на что-то рассчитывает?.. Ну, теперь гляди в оба, Томас. Теперь держись...»

9

Как ни мрачно был настроен гауптман Дитц после утренней размолвки с Краммлихом, он оценил по достоинству остроумный ход обер-лейтенанта, а когда нехитрая ловушка сработала и в наушниках раздался голос русской разведчицы, Эрнст Дитц от радости даже привскочил на постели. Уж он-то знал, как во всяком деле труден именно первый шаг. Главное, преодолеть инерцию неподвижности, а там пойдет, только успевай записывать!..

Правда, почти сразу же его радость была омрачена маленькой неприятностью: в аппарате пропал звук. Дитц подергал штепсель, переключил несколько раз кнопки на пульте, повернул до предела верньер громкости. Только с еле уловимым шипением ползла магнитофонная лента. Дитц перекрутил ее назад, включил воспроизведение звука. Тишина.

Продолжалось это, впрочем, не слишком долго. Эрнст Дитц не успел выкурить двух сигарет и серьезно расстроиться, как в наушниках зажурчал звук. Гауптман прижал их к ушам, «...познакомимся, — звучал голос обер-лейтенанта, — меня зовут Краммлих, Томас Краммлих. Позвольте узнать ваше имя». — «Рута...»

Гауптман презрительно фыркнул и, пристроив наушники поудобней, вытянулся во весь рост на кровати.

Допрос был долог и скучен. Дитц следил, как Краммлих кружит вокруг да около, ищет лазейку — и не находит. Обычная работа. Кто кого переупрямит, кто кому скорее взвинтит нервы. Хитрость, выдержка и терпение.

Дитц начал потихоньку подремывать, когда звук снова пропал. Правда, и на этот раз ненадолго, но гауптман решил, что не следует искушать судьбу, и вызвал сержанта, специалиста по радиоаппаратуре. Тот вынул панель, проверил все контакты, но так и не нашел неисправности. Дитц подозрительно осмотрел лампы, емкости и сопротивления, но поскольку сам он в этом ровным счетом ничего не понимал, то приказал сержанту все, что следует, хорошенько смазать. Оказалось, что и смазывать-то почти нечего. Это навеяло на Дитца меланхолию. Он отпустил сержанта и тут же по телефону договорился с Краммлихом, что обедать они будут вместе в кафе «Ванаг».

Встретились они в кабинете. Томас Краммлих был оживлен и задумчив. Пока гауптман просматривал протокол допроса, он ходил по кабинету взад-вперед, так что у Дитца скоро закружилась голова. Он пошутил по этому поводу, но Краммлих только кивнул и все продолжал ходить. Такую сосредоточенность и напряженную работу мысли Дитц видел у своего подчиненного впервые.

Моросил дождь, но в кафе они отправились пешком. Прохожих почти не было, на стенах домов серели приказы командующего армией и оборонительным районом. Еле заметный в небе, над городом и портом кружил русский разведывательный самолет. И гауптман вдруг с беспокойством вспомнил, что позади уже полдня, а из управления никто так и не поинтересовался, что нового в деле разведчицы. «Не к добру это», — подумал Дитц и вздохнул.

Пообедали они неплохо. Дитц с удовлетворением отметил, что русская блокада пока что не отразилась на рационе и качестве продуктов, и поделился этим соображением с Краммлихом, но тот лишь неопределенно мотнул головой. Он почти не поддерживал беседу, отвечал не сразу и невпопад и вообще, судя по его виду, мысленно находился где-то далеко отсюда.

— Э, мой милый, да вы и не замечаете, что едите! — насмешливо воскликнул гауптман. — Так нельзя. Любому делу надо отдаваться всецело. В особенности еде. Еду нужно любить! Это одна из немногих радостей жизни, которая абсолютна. Если вы плохо едите, Томас, вы и работать будете плохо. И я останусь недоволен вами!..

— Да, да...

Краммлих пропускал его разглагольствования мимо ушей.

— Небось не можете забыть о нашей прелестной даме? — хмыкнул Дитц, глядя на приятеля поверх пивной кружки. — А вы забудьте о ней. Забудьте совсем! Потом вспомните — и откуда только мысли возьмутся. Как из пулемета!..

Он мешал Краммлиху сосредоточиться и таки добился своего.

— Когда вы устанете острить, Эрни, — сказал тот, не скрывая сожаления, — не забудьте подсказать мне, какой будет первая пуля в этой пулеметной очереди.

— Томас, ради бога! По-моему, вы нервничаете? — продолжал ухмыляться Дитц, но про себя подумал, что, если Краммлих и в самом деле запросит помощи, шуточками не отделаешься. А пока что собственных идей у него не было.

— Я не хочу сбивать вам ход мыслей, — продолжал он, — но если и в самом деле возможна заминка...

Краммлих утвердительно кивнул головой. Увы!

— Тогда вот вам мой маленький совет, Томас... Оставьте в покое свои варианты и для начала разберите варианты противника. Самое вероятное, что можно ждать от нашей дамы.

— А что от нее ждать? Будет повторять одно и то же...

— Не думаю. Судя по ее поведению, она сознательно тянет время. Значит, чтобы не испортить свою игру и не раскрывать карт, она будет следить, чтобы мы, боже упаси, не потеряли терпение.

— И не приняли по отношению к ней радикальных мер? — вставил Томас Краммлих.

— Дело не в пытках, Томас. Только во времени! Она для чего-то выгадывает время, и поскольку, надеюсь, догадывается, что имеет дело не с круглыми идиотами, чтобы протянуть волынку подольше, она время от времени будет швырять нам куски.

— Заведомую ложь?

— Несомненно. Если мы ограничимся лишь тем, что будем уличать ее во лжи, это будет равносильно признанию, что мы расписались в собственном бессилии и пошли у нее на поводу.

— Вы предполагаете использовать ее ложь против нее же?

— А почему б и нет? Технология простая: мы намечаем наиболее вероятные лжепути, по которым она попытается нас увести в сторону, а заранее копаем на них ямы. Представляете, Томас, какой для Нее сюрприз? Какая внезапность? И не придется ломать мозги во время самого допроса, лихорадочно искать уязвимые места, суетиться, спешить. К чему? Ведь все будет готово заранее! Останется бережно подвести ее к яме и подтолкнуть... — Он поднял кружку и самодовольно подмигнул. — Ваше здоровье, мой милый!

Томас Краммлих глядел на него заинтересованно, однако воодушевления не проявлял. Вариантов масса, технические трудности возрастали в геометрической прогрессии. И опять же он не получил ответа на главный вопрос: с помощью какой уловки заставить ее проговориться?

— И что же она нам предложит в первую очередь?

— Не сомневаюсь, пойдет по проторенной дорожке, — авторитетно заверил Дитц. — Начнет на себя наговаривать. Что-нибудь вроде спекуляции, валютных дел. Все это мы еще услышим.

— И на чем же здесь ее ловить?

Краммлих спрашивал довольно уныло, это было ошибкой с его стороны. Дитц немедленно ею воспользовался. Он сделал вид, что теряет терпение.

— Простите, мой милый обер-лейтенант, никак не пойму, почему вы у меня сразу не спрашиваете, какое она получила задание. Вопросы, вопросы... Вы у нее спрашивайте! И попробуйте хоть раз обойтись собственным умом! Вот если станет ясно, что у вас ничего не получится — тогда другое дело...

Обед закончился в полном молчании.

Вернулись они не сразу: в дороге их застала воздушная тревога, пришлось отсиживаться в бомбоубежище. Краммлих пытался думать, но бесполезно. Тогда он достал из кармана свой томик Гёте, но перелистывал его не потому, что хотелось читать, а в пику гауптману. Впрочем, тот, кажется, этого не почувствовал. Уже в здании контрразведки, идя к себе, он спросил напоследок Краммлиха:

— Кстати, Томас. Вы так и не вспомнили, где видели нашу милую даму?

Краммлих не ждал этого вопроса и растерялся на мгновение. Его выдали глаза. Он тут же напустил на себя вид безразличия и этим выдал себя еще больше. Дитц наблюдал за ним бесстрастно.

— Нет, Эрни, не вспомнил.

— Угу... я так и думал...

Теперь взгляд Краммлиха ничего не выражал, но Дитц был достаточно опытен, чтобы угадывать за внешним спокойствием вопрос: заметил или нет? Дитц удовлетворенно поджал губы — пусть помучается молодой человек!.. Кивнул и пошел к себе.

Теперь и ему было над чем подумать. С одной стороны, странное поведение обер-лейтенанта можно было объяснить просто: думал о чем-то своем, не ждал вопроса — отсюда и растерянность и прочее. Но такое объяснение годилось, если ни о чем не хочешь думать и заботишься лишь о» своем спокойствии, живя по извечному принципу: а, пошло оно все... Но Дитц, понимая безнадежность положения курляндской группировки, пока что не отождествлял своей судьбы с судьбой всей армии. В глубине души он верил в тот единственный шанс, которым бог в конце концов одаряет терпеливого. Главное — не прозевать его! Спасательный круг мог выплыть в самой неожиданной форме в любой момент. Гауптман по лицу Краммлиха понял, что тот лжет. Значит, вспомнил?.. Почему же молчит?.. Неужели она связана и с английской разведкой?

Это соображение ошеломило Дитца. И простотой я открывающимися перспективами. Как он сразу об этом не подумал? Ведь Краммлих работал против Интеллидженс сервис и во Франции и в самой Англии. А теперь, значит, пытается установить контакт...

Все же пока в его руках не было ни одного факта, только подозрения. Фантазировать, увлекаться гипотезами бессмысленно. «Что ж, утроим внимание, будем искать нити и думать», — решил Дитц, переодеваясь в пижаму. Затем он поставил на столик возле кровати коньяк, приготовил сигареты, достал из секретера наушники, наладил микрофон и приготовился слушать.

Допрос начался не сразу. По меньшей мере минут сорок было слышно, как Краммлих расхаживает по кабинету — только палка постукивала. Иногда он пытался насвистывать, потом чертыхался. «Ничего путного не может придумать», — догадался Дитц, но не злорадствовал. Он умел не давать ход эмоциям, когда они могли помешать делу, но сдерживаться с каждым разом становилось все труднее.

Вдруг у него в комнате зазвонил телефон. Еще не сняв трубку, Дитц понял, что это Краммлих.

— Эрни, может, вы попробуете допросить ее сейчас? Я что-то не в форме.

— Понимаю. Нет идей?

— Вот именно.

— У меня тоже.

— Эрни, так, может, отложим это дело до ночи? Глядишь, что-нибудь и придумаем.

«Странно, — подумал Дитц. — Если между ними уже установился тайный контакт, он всячески должен стремиться к встречам с ней. Впрочем, не исключено, что он морочит мне голову из соображений маскировки, для отвода глаз».

— Нельзя откладывать, Томас, — наставительно ответил Дитц. — Если наше предположение верно, она на каждом допросе, чтобы не вызвать у нас подозрений, должна делать шаг к нам навстречу. Так пусть сделает его сейчас! К ночи ей придется думать о следующем. Пускай покрутится!

Краммлих только сопел, слушая эту тираду, а повесив трубку, смачно выругался по адресу гауптмана. Дитц улыбнулся, налил себе коньяку и отпил маленький глоток. Беднягу Томаса нетрудно было понять.

Похоже, на этот раз обер-лейтенант действительно был не в форме. Допрос он вел энергично и напористо, но прямолинейно, без выдумки, — прямо-таки отбывал повинность!

«Итак, вы утверждаете, что ехали поездом», — слышался его то удаляющийся, то приближающийся голос: он расхаживал по кабинету.

«Нет, я этого не утверждаю», — отвечала разведчица.

«Но при вас был обнаружен железнодорожный билет, помеченный субботой».

«Да, я купила его. Но в последнюю минуту полетела».

«Почему, если не секрет?»

«Никакого секрета здесь нет. Просто обстоятельства сложились так, что поезд меня не устраивал. И я полетела самолетом».

«Почему же в таком случае вы не сдали билет?»

«Именно потому, что у меня не было времени. Да и стоило ли возиться из-за нескольких марок?»

«Резонно. Неясно мне только одно: где вы в такое время, когда каждый самолет на учете, нашли пассажирскую машину, да еще такую, из которой пассажиры прыгали бы с парашютом?»

«Разве я говорила — «пассажирский»?»

«Значит, военный? Это уже интересно».

Допрашиваемая замялась. Дитц понимал, что все это спектакль, и все же насторожился против воли.

«Ну что ж, вы вынуждаете меня признаться... Я потому и молчала, что не хотела компрометировать одного моего знакомого. Он имеет отношение к моим торговым делам. А я знаю: начальство вермахта не любит, когда военные причастны к этому»,

«Какие это дела?»

«О, вы знаете... валюта...»

Дитц расхохотался от удовольствия. Как предвидел!

«Назовите фамилию офицера».

«Пожалуйста. Его фамилия Грей... нет, Грунд... Забыла. Начало фамилии похоже на «грунд», только длиннее раза в три. Я как только вспомню, сразу скажу вам».

«Не кажется ли вам такое объяснение уж слишком наивным?»

«Не более, чем то, которое вы уже слышали от меня в...»

Звук внезапно пропал. Не затих, а именно пропал...

Дитц вскочил, крутнул переключатель туда-назад. Глухо. Схватил телефонную трубку.

— Дежурный! Радиотехника ко мне! Живо!.. Сержанта нашли лишь через несколько минут.

Гауптман был уже вне себя от гнева. На пороге он схватил сержанта за шиворот, подтащив к аппарату.

— Черт возьми, ты забыл, где работаешь?

У того дрожали руки. Он кое-как выдвинул панель, бегло осмотрел схему, поставил все на место. Вытянулся по стойке «смирно».

Господин гауптман... аппарат исправен... Дитц рассвирепел.

— Что?! Издеваться надо мной вздумал? — Он увидел, что сержант хочет вставить слово, и запрещающе рубанул кулаком воздух. — Молчать! Единственная техника, которую можно тебе доверить, это винтовка!.. Молчать! В окопы захотел?

— Господин гауптман, — решительно перебил его сержант, — вы можете меня расстрелять, но я ручаюсь, что аппарат в исправности. Думаю, дело в микрофоне.

— В микрофоне! — по инерции выкрикнул, за ним Дитц и осекся. Внезапная мысль поразила его. Если Краммлих догадывался... нет, знал о микрофоне, значит, уже трижды он...

Дитц достал платок, вытер лоб. Задумчиво поглядел на сержанта.

— Ладно, пошел вон, болван...

10

На что она рассчитывала, ошеломив Томаса Краммлиха внезапным полупризнанием?

А на что она могла рассчитывать?

На удачу? На внезапное наступление своих?

Она знала, что в Курляндии осталось больше двадцати немецких дивизий. Атаковать их бессмысленно. Достаточно заблокировать — и наступай дальше, на Германию. Кончай войну.

Нет, на помощь от своих рассчитывать не приходилось. А больше не на что.

Но поскольку и терять ей было нечего, то, почувствовав необычную, неслужебную заинтересованность Томаса Краммлиха, она поступила так, как подсказала ей женская интуиция. Но этот шаг она сделала к нему лично, безотносительно к допросу, и он это понял. О парижском эпизоде в протоколе допроса не было ни слова.

Второй шаг — опять же лично к Томасу Краммлиху — она сделала во время послеобеденного допроса. Едва разговор коснулся Парижа, Краммлих проделал еще раз молниеносную манипуляцию с папками. Это получилось у него несколько неловко — он не ожидал ее реплики, — что подтвердило ее подозрения относительно всей этой нехитрой игры. Оставалось разобраться, кого Томас Краммлих хочет провести: ее или гауптмана. И вот, когда его сентиментальные воспоминания о парижских кафе, парижских друзьях и том бесконечно далеком, сравнительно мирном времени иссякли и он сказал: «Ну что ж, прошлого, увы, не вернешь! Вернемся к делу, все поставим на прежние места...», она словно невзначай напомнила:

— Тогда не забудьте и про папки.

Надо отдать ему должное, он сумел принять удар красиво.

— О мадам!.. Нет слов... Очень высокий класс!— Он положил руку на папки и добавил доверительно: — Пусть это будет нашей с вами маленькой тайной, хорошо?

— Не слишком ли много тайн, господин Краммлих?

Он засмеялся и сдвинул папки с микрофона.

Вечером Краммлих допрашивал ее снова. Корректно, терпеливо. Он пытался ставить ей каверзные вопросы и ловушки, но выглядело все это уж слишком незамысловато, даже кустарно. Что это — попытка усыпить ее внимание?

Но время шло, и она знала, что с минуты на минуту терпение эсэсовцев может истощиться. А тогда... крайние меры? Пытки? Она старалась не думать об этом, да разве воображению прикажешь...

Эту ночь она спать не могла: рядом, за стеной, кого-то били, истязали, слышались истошные, душераздирающие вопли. Когда человек начинал кричать, она еще могла отличить мужской голос от женского, но потом все кричали одинаково... А один раз — ей показалось, что это длилось дольше всего, — за стеной пытали мальчишку... Она пыталась убедить себя, что за стеной никого нет, что это провокация — обычная звуковая запись, да только от этого не становилось легче.

Когда наутро после бессонной ночи ее привели на допрос, в кабинете были оба контрразведчика. Она твердила себе, что ночной спектакль не обязательно должен был предшествовать пытке. Предостережение и запугивание. Но одно было очевидным: дело входило в новую стадию. Какую? Выбор средств принадлежал им. Неограниченный выбор...

Допрос, впрочем, начался как обычно. Разговор шея в непринужденной форме. Все трое курили. Вопросы были те же, что и в предыдущие дни, отвечала она почти автоматически, все свое внимание уделив наблюдению за поведением эсэсовцев. Вскоре ей стало ясно, что Краммлих недоволен ситуацией и почему-то нервничает. Может быть, он боится что она его выдаст? Для него это было чревато серьезными неприятностями, но ей не помогло бы нисколько. Трусоват парень, вот бы никогда не подумала!..

Ее беспокоил Дитц. Почти все время он держался в тени, но что-то в его поведении подсказывало ей, что гауптман присутствует на допросе неспроста, что у него готов сюрприз или план — короче говоря, какая-то вполне определенная ловушка, и он только выжидает подходящего момента.

— Итак, вы продолжаете утверждать, что направлялись по торговым делам, — в который раз возвращался к одному и тому же Томас Краммлих.

— Да.

— Но там, куда вы едете, вас не знают, — быстро вставляет гауптман.

— Естественно. Я еду туда в первый раз.

— Но на прошлом допросе вы показали, что ехали к знакомым.

Это Краммлих. Очередная попытка «купить», заставить поскользнуться на ровном месте. Но отлично помню, что не говорила ничего подобного.

— Я не могла такого говорить.

— Простите, мадам, но в протоколе черным по белому...

— Минуточку, — говорит Дитц и листает протокол. — Вот! — Поднимает глаза и смотрит пристально, буквально ввинчивается взглядом. — Вы же едете к Терехову... Капитану Терехову!

Что это еще за уловка? Какой такой «капитан Терехов»? Но имя знакомое... Терехов... Вспомнила! Ведь это фамилия «счастливого» капитана, летчика, одного из тех, что делают ночные рейсы по выброске разведчиков в глубокий тыл. Те, что летели с ним, всегда благополучно возвращались. Даже поверье возникло, что он «счастливый». Да ты сама еще три дня назад радовалась, когда узнала, что полетишь с ним...

— Я не знаю никакого Терехова.

Дитц опускает глаза на бумаги. Поверил или нет? Но откуда они узнали о Терехове?

— Ах да, ведь это из другого протокола, — говорит гауптман и бросает подколотые листы Краммлиху. — Показания сбитого летчика.

Ясно. Дают понять, что и без того все знают, а допрос — чистая формальность. Еще одна «покупка». Бедный Терехов!..

— Сколько лет вы живете в Тукуме? — спрашивает Краммлих.

— Не помню точно.

— Прописка у вас трехлетней давности.

— Да, что-то около этого. Месяца за два до войны.

— Когда вы были дома в последний раз?

— Три дня назад.

— Должно быть, вас там еще не успели забыть?

Она уже знает, что последует за этим. Ее снабдили прекрасными документами, настоящими, без малейшей подделки. Любую комендатуру они удовлетворили бы вполне. Но для расследования с пристрастием они не годились — просто не были рассчитаны на это. Ведь не попадись она с парашютом... Непонятно, к чему весь этот фарс? Ведь они прекрасно знают, с кем имеют дело.

Но отвечать как-то надо — и она пожимает плечами. Мол, о чем вы спрашиваете, все и так само собой разумеется.

— Да, там хорошо помнят Руту Янсон, — говорит Краммлих и вдруг резким движением подносит к самому ее лицу фотографию. — Вот она. — Снисходительно улыбаясь, Краммлих протягивает фото Дитцу. — Не правда ли, удивительное сходство?

На фото незнакомая женщина. Вполне возможно, даже очевидно — настоящая Рута Янсон. Этого следовало ожидать.

— Я не понимаю, к чему такой подлог, — говорит она.

— Вот как! — Краммлих ловким движением выхватывает из-под лежащих на столе бумаг небольшой альбом. — Ознакомьтесь, пожалуйста. Альбом семейства Янсон. Снимки любительские и сделанные в различных фотоателье. Есть и групповые. Свыше сотни подлогов.

— Мало ли Янсонов на свете, — уклончиво говорят ока.

А что она может сказать еще? Раз уж взяла на себя определенную роль, надо играть до конца. Пока она выигрывает только время — уже немало. Но если ее расчет верен...

— Ладно, Томас, с этим все ясно, — говорит гауптман. — Я предлагаю следующее. Предоставим нашей прелестной даме последнюю возможность чистосердечно признаться во всем. Последний шанс спасти жизнь. Если же и этим она пренебрежет...— Дитц выразительно щелкнул пальцами, — то не будем больше терять на это времени.

Томас Краммлих кивнул в знак согласия.

— Итак, мадам, откуда вы вылетели?

— Из-под Тукума... небольшой такой аэродром... возле леса.

— Какие подробности! — рассмеялся Дитц и протянул ей небольшую официальную бумагу. — Прошу ознакомиться. Справка из штаба воздушной дивизии В указанный вами день на аэродроме находились только разбитые русскими бомбардировщиками «фокке- вульфы». Ни один из них по техническим причинам не мог взлететь. Предупреждаю: вам предоставлено в последний раз — на льготных условиях — право чистосердечно во всем признаться.

— С самого начала я говорила вам только правду.

— Капитан Терехов — тоже. Только немного другую. — С Дитца слетела маска благодушия. — Хватит устраивать балаган. Слушайте, вот правда. Вы вылетели из Минска. Ваша настоящая фамилия — Семина. Имя и отчество — Ольга Николаевна. Возраст — «тридцать лет. Знание языков — немецкий, французский, итальянский. Радист первого класса.

Вот это был удар... Самое страшное — все правда, ни единой ошибки... Впрочем, одна ошибка была, ни одного из названных фактов капитан Терехов не мог знать. Они были знакомы, это верно, но для него, как и для всех на аэродроме и в группе, она была Лизой. Значит, небольшой просчетец, господин гауптман... Но ей-то от этого не легче! Хитрила, ловчила, тянула время, выжидала что-то — а ее, оказывается., предали еще до того, как она села в самолет...

Жгучая обида росла в ней, стиснула горло, надавила откуда-то изнутри на глаза. Она почувствовала, что вот-вот у нее хлынут слезы. На несколько мгновений она потеряла над собой контроль и поняла по глазам гауптмана, что он заметил это. Но он не заметил другого, на что обратила внимание она: Дитц не видел, какими глазами смотрел на него Краммлих, обиженный и оскорбленный тем, что гауптман скрыл от него все эти данные. Они были не заодно!..

Для нее это был не новый вывод, он только подтверждал ее прежние наблюдения. И пока не было видно, как можно воспользоваться разногласием между контрразведчиками. Да и когда воспользуешься — время ведь истекло!.. И все-таки этой пустяковой детали было достаточно, чтобы преобразить отчаявшуюся и оскорбленную женщину Ольгу Семину в расчетливую и выдержанную разведчицу. Она готова была бороться дальше, что бы там ни было!

А Дитц этого обратного перелома не заметил...

— Капитан Терехов сначала тоже упрямился, но оказалось, что он плохо переносит боль. — Дитц неторопливо перебирал лежащие перед ним бумаги. — Он многое нам порассказал, пересказывать — длинная история. Да мы вас и не просим об этом. От вас мы хотим узнать одно — ваше задание. Видите ли, капитан Терехов и его не утаил, но оно оказалось для нас такой неожиданностью... Короче говоря-, мы хотели бы подтверждения от вас. Возможно, это облегчит вашу нелегкую судьбу. Хотя бы отчасти.

— Я не понимаю, о чем вы говорите...

И только тогда Дитц не выдержал, он прямо-таки взвился над столом, свирепый, разъяренный.

— Что?! Не понимаете? Сейчас поймете! — Он повернулся к Томасу Краммлиху. — Пусть введут.

Краммлих нажал кнопку. Дверь распахнулась, и двое конвоиров ввели в кабинет капитана Терехова. Да, это был он, его еще можно было узнать, хоть лицо — окровавленное, разбитое — было больше похоже на гротескную огромную маску. Конвоиры поддерживали его по сторонам — сам он был не в силах идти.

В руках у гауптмана откуда-то появились перчатки. Натягивая их на ходу, он подошел к летчику, цепко взял его за подбородок, поднял лицо и повернул в сторону разведчицы.

— Смотри сюда, сволочь. Ну? Узнаешь свою пассажирку?

Взгляд капитана Терехова не выражал ничего. Словно он смотрел на стол или стул. Семина даже подумала: может быть, он и в самом деле уже ничего не соображает?

— Ну? — прикрикнул еще раз Дитц.

Летчик отрицательно качнул головой.

Дитц коротко, умело ударил его в лицо, затем резко повернулся к Семиной.

— Если и вы скажете, что не узнаете его, оба будете расстреляны немедленно. Сейчас же! Ну, узнали?

Она только пожала плечами.

— Ведь я уже говорила вам: меня вез немецкий летчик...

Дитц сразу успокоился. Прошел на место, снял перчатки.

— Томас, свяжитесь с Кнаком. Пусть возьмет дежурное отделение и тут же во дворе расстреляет обоих.

Вот и конец... Так быстро. Без пыток, без мучений. Можно считать, что ей повезло... Повезло... Так быстро... Вдруг. Это хорошо, что вдруг. Ждать — это ведь такая мука!.. Хорошо.

Она вся оцепенела. Она будто стала сомнамбулой: все видела, слышала, понимала, но это было отгорожено от нее чем-то прозрачным и непроницаемым. И этот звон в голове...

Она послушно вышла следом за конвоирами в коридор. Сзади вели капитана Терехова. Коридор был длинный-длинный... И темный в конце, возле лестницы. Она послушно пошла следом за конвоиром вниз. Каждое движение отпечатывалось в ее сознании, словно она видела их замедленными в десятки раз. Каждый шаг, каждый звук.

В нижнем коридоре их нагнал офицер. Она узнала его — это он три дня назад, на рассвете, шел к ней через поляну, неторопливый, заложив руки за спину. Он ее тоже узнал сразу.

— Ха-ха! Так это вас будут расстреливать! — обрадовался он и, забегая вперед, все старался заглянуть ей в лицо. — Какая удача! Я первым встретил вас на этой земле, и я буду последним, кто проводит вас в нее. Хо-хо! Недолго погуляли, а? Финита ля комедиа!..

Ее молчание нисколько не обескураживало офицера. Он болтал без умолку. О погоде, о последнем воздушном налете русских, о холодности русских женщин, о том, что ей повезло: расстрел — это вовсе пустяки, в особенности когда приговор исполняют такие мастера, как те ребята, что в дежурстве сегодня: хлоп! — и нету... Куда неприятней быть повешенным, в особенности для брезгливого человека. Как подумаешь, что эта веревка была уже на шее другого... фи!

Он говорил с непостижимой скоростью, причем с такой искренней, любезной улыбкой — даже не разберешь сразу, кто он: дурак или изощренный садист.

Когда они вышли во двор, Семина увидала, как из другой двери выходили эсэсовцы с автоматами: тут же рядом и строились. Подошел мрачный мужчина в белом халате, видимо, врач. В отвороте халата виднелся воротничок, снизу были галифе и сапоги. Врач отчего-то недовольно морщился, не докурив сигарету, щелчком зашвырнул ее в открытую форточку, очень ловко. Эсэсовцы заржали от удовольствия, доктор тоже осклабился и повернулся к офицеру:

— Ну как, Вилли, твоя голова?

— А что? Я в полном порядке.

— А я после вчерашнего света белого не вижу. Выпил банку рассолу — все напрасно. — Он кивнул в сторону Терехова и Семиной. — Этих, что ли? Где бумага?

— О, чуть не забыл! — воскликнул Кнак с радостным изумлением и зачем-то повернулся к Семиной. — Вам придется подождать лишних пять минут, пока я сбегаю к гауптману за письменным приказом. Порядок в любом деле важен!..

Собирался дождь. Туч не было видно, но небо опустилось низко, к самым крышам, проходило где-то на уровне верхнего среза брандмауэра. А внизу... внизу, в углу двора, эта глухая стена была выщерблена на высоте метра-полутора, словно кто-то пытался разбить кирпичную кладку ломом. «Пули», — вдруг поняла она. Побитый кирпич — это от пуль, от предыдущих расстрелов. И ее сейчас здесь же расстреляют, под этой стеной...

Капитан Терехов на воздухе немного пришел в себя и теперь тоже смотрел на небо. Ноздри его подрагивали, как будто он принюхивался. На Семину он не оглянулся.

Снова появился стремительный Кнак. Он сунул врачу какую-то бумажку и набросился на солдат:

— Вы что, ребята, на пикник собрались? А ну, в шеренгу! И не копайтесь. А то дождь пойдет — мокни тут из-за вас...

Кнак увидел, что конвоиры повели к стене сразу и Семину и Терехова, и остановил их:

— Обождите! Так дело не пойдет. Нужен порядок: сперва одного, затем второго, — он повернулся к врачу. — Правильно я говорю?

— Брось дурака валять, Вилли! Уже капает, — разозлился врач.

— Иди под навес. Я не могу расстреливать их вместе, ведь летчик — офицер! Я готов отдать ему предпочтение, но дама... Даму положено пропускать вперед! Право, я в растерянности.

— Иди ты к черту, — сказал врач и спрятался от капель в дверном проеме.

— Придется кинуть жребий, — огорченно сказал Кнак и достал из кармана монету. — Не вижу другого выхода. Если выпадет «орел», — сказал он Семиной, — то вы первая.

Он ловко подкинул монету высоко в воздух. Она звякнула о плиты, которыми был вымощен двор, и покатилась. Кнак в два прыжка догнал ее и наступил сапогом. Солдаты смотрели на него с плохо скрытой досадой.

Кнак подобрал монету, выпрямился и ткнул в сторону капитана Терехова пальцем:

— Господин офицер пойдет первым.

Конвоиры подвели Терехова к выщербленному месту, поставили лицом к стене. Отошли в сторону. Терехов медленно повернулся и стал лицом к автоматчикам.

— Так нехорошо! — крикнул Кнак. — Прошу вас отвернуться.

Один из конвоиров подбежал, цепко схватил Терехова за плечо и дернул, но Терехов уперся, повернуть его было не просто. Конвоир дернул еще раз.

— Ничего, — сказал Терехов, — и так попадут. Близко небось...

— Черт с ним! — крикнул Кнак. — Пусть смотрит. А ну, отойди, парень...

Конвоир отбежал в сторону. Кнак больше не тянул волынку. Четкая, отрывистая команда, вторая... затрещали автоматы — коротко, в несколько пуль.

Терехов схватился за грудь и рухнул ничком,

Кнак повернулся к Семиной.

— Ваша очередь, мадам...

Она медленно прошла через двор, подошла к Терехову, стала на то место, где только что стоял он. Куртка на его спине была вся изодрана пулями. Много попаданий... Сразу... Мастера...

Она вскинула голову. Уже не слышала — только по движению рта Кнака поняла, что он скомандовал. Автоматы поднялись. Десять стволов — на уровне ее груди... Кнак поднял руку...

Вдруг распахнулась дверь, и во двор вбежал, опираясь обеими руками на палку, Томас Краммлих.

— Обождите, Кнак! — кричал он на бегу. — Отставить, черт побери! Что вы так смотрите? Прикажите им опустить автоматы.

Смысл слов дошел до нее уже потом, а в первый момент она даже обрадоваться не смогла. Смотрела тупо: вон кто-то бежит... Ах, да это Краммлих... Отсрочка? Зачем? Ведь все равно один конец...

Кнак как стоял с поднятой рукой, так и повернулся к Томасу Краммлиху — всем корпусом.

— Что вам, Томас?

— Расстрел откладывается.

— Не морочьте мне голову. Вон у доктора письменный приказ.

— А я вам говорю: гауптман изменил решение.

Кнак несколько секунд осмысливал эти слова, потом пожал плечами.

— Ну смотрите, Томас, под вашу ответственность. — Он повернулся к солдатам. — Отставить! Идите к себе, ребята. Томас, а ее куда?

— В камеру.

Семина подняла голову и увидала в окне второго этажа гауптмана. Даже на таком расстояний было видно, как разъярен Дитц. «Что-то у него не вышло», — подумала она и усмехнулась, и тут же удивилась, что у нее еще есть для этого силы.

Конвоир тронул ее за локоть. Его винтовка блестела от воды. Семина послушно пошла через двор и только теперь заметила, что идет дождь.

11

Последний допрос показал Томасу Краммлиху, что Дитц водит его вокруг пальца. Зачем это понадобилось гауптману? Что толкнуло его на это? Недоверие? Но для недоверия не было оснований. Зато у самого Краммлиха были основания полагать, что и теперь гауптман выложил еще не все из того, что знал. Очевидно, он не собирался ни с кем делиться жареными каштанами, если таковые удастся вытащить из огня. А может, уже вытащил?

То, что Краммлих приостановил расстрел, было внезапной вспышкой негодования, своеобразным протестом против образа действий Дитца. Он хотел досадить гауптману любой ценой и добился-таки этого, однако удовлетворение было недолгим. Проступок серьезный, подыскать оправдание не просто. Идя к гауптману, он инстинктивно замедлил шаг. Лестница казалась ему невероятно короткой, болела нога. Придумать ничего не удалось. И тем не менее он прямо с порога бросился в атаку:

— Эрни, я взял на себя смелость отменить ваше распоряжение.

Дитц стоял спиной к нему и глядел в окно. Услыхав Краммлиха, он медленно повернулся и, сдерживая гнев, едва слышно произнес:

— Мальчишка!..

— Не горячитесь, Эрни. Дайте мне высказаться. У меня возник план, — зачастил Краммлих, с ужасом предчувствуя, что сейчас понесет несусветную чушь. К счастью, Дитц не дал ему говорить. Дитца передернуло.

— Негодяй! — взревел он. — Как вы посмели!.. «У меня есть план», — передразнил он Краммлиха. — Еще бы! Конечно, у него план, а у старого осла Дитца, у этого солдафона, не может быть своих планов. Где ему до молодых гениев!.. — Дитц перевел дыхание и уже спокойнее закончил: — Да знаете ли вы, что у меня тоже был план? И вы, обер-лейтенант, его разрушили!..

По нему было видно, что он не врет. Краммлих растерялся.

— Но... Эрни...

— Здесь нет Эрни! — взвизгнул Дитц и стукнул кулаком по столу. — Здесь есть гауптман Дитц, начальник контрразведки. И позвольте принимать его как такового.

Краммлих понял, что самое страшное позади. Теперь можно было вспомнить и «мальчишку» и «негодяя» — оскорбиться. Переходя на официальный тон, щедро сдобренный иронией, он попытался перейти в наступление.

— Господин гауптман, не сочтите за труд, объясните: какие планы могут быть в отношении покойников?

— Покойников?..

Дитц распахнул окно, высунулся во двор.

— Лейтенант Кнак!.. Сержант, вы не видели лейтенанта Кнака? Отлично, пригласите его ко мне.

Он закрыл створки окна и прошелся по кабинету. Краммлих уже догадывался, что последует за этим, но исправлять оплошность было поздно. Когда вбежал Кнак, по его перепуганному лицу тоже было видно, что и он все понимает. Вечно ему не везло — слишком был усерден, что ли...

— Кнак, что вам было приказано в отношении женщины? — не скрывая неприязни, спросил Дитц. .

Кнак вытянулся в струнку, но губы дрожали, он совсем раскис.

— Имитировать расстрел, господин гауптман, — тихо произнес он. — Стрелять поверх головы...

— А вы что сделали? Вы отдаете себе отчет, что вы сделали? — Дитц глядел на него как на больного. — Ума не приложу, как вы оказались в абвере... Ну, об этом мы еще с вами поговорим. Можете идти.

Дверь за веселым Вилли закрылась неслышно.

— Н-ну? — не скрывая торжества, обернулся гауптман к Краммлиху, но тут же понял, что напрасно дал ему столько времени. Краммлих и не думал оправдываться, он сам нападал.

— Господин гауптман, в таком случае это свинство!

Дитц попытался разыграть удивление.

— В чем дело, господин обер-лейтенант?

— Ах, вы еще спрашиваете? Мы ведем одно дело, но вместо помощи вы все время вставляете мне в колеса палки. Вы не посвящаете меня в свои планы. Выставляете в дурацком виде перед подследственной. Не сообщаете данные, которые известны о Янсон, и я впустую трачу драгоценное время на бессмысленные допросы... Кстати, откуда вам известны данные о Янсон?

Дитц уже понял, что позволил себе слишком много, и поменял тон, попытавшись отделаться шуткой:

— Интуиция, Томас, интуиция!..

— Информация — мать интуиции, — язвительно парировал Краммлих. — Почему вы скрывали от меня все, что знаете? Зачем подслушивали допросы?

— Мой опыт...

Это уже было слишком. Краммлих даже на крик перешел.

— К черту ваш опыт! С вашим опытом вы уже десять лет в чине гауптмана!

Сказал — и тут же пожалел об этом. Слепой гнев — плохой советчик. Теперь незаслуженно оскорбленным опять оказался гауптман, и центр тяжести правоты переместился к нему.

— Как вы смеете?! — прошептал он в самое лицо Краммлиху и внезапно взвизгнул: — Как стоите!

Краммлих вытянулся по стойке «смирно». Сделал это медленно, нехотя, всем своим видом показывая, что подчиняется уставу, а не «этой грубой скотине Дитцу». Дитц понял и распалился еще больше.

— Щенок! Немедленно отправляйтесь к себе и пишите объяснение. Иначе я приму меры. Я все вам припомню! — отводил он душу в крике. — И никакой папаша вам не поможет, учтите это, господин обер-лейтенант! На него у меня тоже есть материал!..

Краммлих только улыбнулся в ответ.

— Кругом! Марш! — проревел Дитц.

Краммлих повернулся, подошел к двери и, уже держась за ручку, посоветовал, обернувшись через плечо:

— Примите валерьяновые капли, Эрни.

— Вон!!!

— Что же касается отца... — Краммлих пренебрежительно смерил Дитца взглядом с ног до головы. — Вы еще придете наниматься к нему на работу...

День был испорчен бесповоротно. Томас Краммлих заперся в своей комнате и пил какую-то гадкую водку с привкусом алычи, но хмелел плохо. Дождь то затихал, то стучал по подоконнику. Иногда Краммлих начинал дремать, но вскоре просыпался. Под вечер пришел врач, осмотрел ногу. Краммлих выпил и с ним. Есть не хотелось.

Уже совсем стемнело, когда Краммлих надумал прогуляться. Из-за раны он до сих пор не позволял себе этого, теперь решился. Он успешно проделал почти весь маршрут, только в парк не заходил — поздно. На обратном пути встретил знакомых армейских офицеров, они затащили его в свой клуб. Краммлих шел неохотно — в клубе мог оказаться Дитц, который часто проводил там время за вистом, но перспектива провести вечер в полнейшем одиночестве выглядела еще менее привлекательной.

Предчувствие не обмануло — гауптман был в клубе. Томас Краммлих хотел пройти мимо, сделав вид, что не заметил шефа, но когда тот поднял глаза, помимо воли чуть поклонился. Дитц сухо кивнул в ответ. И все же этого было достаточно, чтобы между ними вновь установился незримый внутренний контакт. «Мы связаны одной веревкой, и тут уж, как ни хитри, ничего не поделаешь», — с грустью подумал Краммлих.

Он возвратился к себе рано. Спать не хотелось. Пить не хотелось... Краммлих постоял возле окна, походил из угла в угол... И вдруг придумал, чем заняться.

Он связался с дежурным и попросил, чтобы через десять минут арестантку из шестой камеры вывели в садик, что во дворе контрразведки.

— Кстати, — добавил Краммлих, — ведь там, в задней стене, кажется, есть калитка?

— Калитка охраняется, — объяснил дежурный. — Постоянный пост. А за забором — патруль.

— Прекрасно, — сказал Краммлих, — значит, через десять минут, не раньше.

Время было необходимо Краммлиху, чтобы привести себя в порядок. Он подошел к зеркалу. Хорошо, что перед прогулкой догадался побриться. Но, боже, где он успел так помять мундир! Неужели еще днем, когда пил водку и валялся на диване? Значит, вот такого его видели в клубе... Краммлих огорчился, но не из-за предстоящей встречи с разведчицей — плащ скроет любые изъяны: теперь у завсегдатаев клуба, которых Томас Краммлих презирал, но с чьим мнением не мог не считаться, будет повод позубоскалить на его счет, при случае ехидно посочувствовать: «Наш бедный философ! Как тяжело он переносит временные трудности! Как он опускается... Кто бы мог подумать!»

Когда конвоиры привели Семину по дорожке в самый угол сада, где на скамье сидел Томас Краммлих, она не сразу узнала контрразведчика. Вечер был темный, новолуние, к тому же ветер только начал растаскивать тучи, но тут и звезды помогли бы мало, потому что скамейка стояла под самым забором, в тени, закрытая со стороны дома мрачной елью.

Семина шла медленно. Сначала она решила, что ведут расстреливать, но обстановка для этого была неподходящей. Что же тогда? Ей стало страшно: неизвестность, с которой не знаешь, как бороться, угнетала больше всего. А когда она увидала темную фигуру на скамье, то и вовсе остановилась.

Человек поднялся.

— Добрый вечер, мадам.

Она по голосу сразу узнала Томаса Краммлиха. Трудно сказать отчего, но ее страх прошел.

— Ах это вы, господин обер-лейтенант! — воскликнула она и удивилась, как хрипло звучал ее голос.

— Что с вами? — озаботился Краммлих и повернулся к конвоирам. — Вы мне больше не нужны. Можете идти. — Затем пригласил разведчицу сесть на скамью и сам сел рядом. — Неужели мы вас простудили днем? Дождь пошел так некстати...

Семина рассмеялась.

— Это от страха.

— Вот уж не подумал бы!

— Представьте себе, я ужасная трусиха. Из-за любого пустяка могу в обморок упасть. Презираю себя за это и все равно ничего с собой не поделаю. Может быть, вы слыхали такую пословицу: храбрец умирает один раз, трус — десять? Это про меня.

Но во время расстрела вы держались прекрасно.

— Ничего удивительного. Страх заледенил. Я была как деревяшка. Кстати, господин обер-лейтенант, я еще не поблагодарила вас. А ведь я обязана вам жизнью...

— Что вы, какие пустяки! — прервал ее Краммлих. — Это был мой долг, и только... Я знал, что вы невиновны, да и мой шеф это знает, но он издергался за последние дни. Все нервы и нервы... Понимаете, мы получили точные сведения, что к нам заброшена русская разведчица по фамилии... как ее... — Краммлих пощелкал пальцами, вспоминая. — Ах да, Семина! Так гауптман из-за этой Семиной с ног сбился. Весь город перевернул — и хоть бы что. А тут вы ему под горячую руку попали.

Идя сюда, Краммлих пытался представить, каким выйдет разговор, ню он никак не думал, что все получится настолько просто и естественно. Он почувствовал, как расслабляется. Не было войны, не было бомбежек и обреченности. Зато — и это было реальностью, чтобы убедиться в ней, достаточно было протянуть руку, — рядом сидела красивая приятная женщина, от земли пахло прелыми листьями, и где-то рядом звонко били редкие капли. Удивительно знакомый звук. На что это похоже? Наверно, капли попадают в пустую консервную банку, подумал Краммлих, и ему отчего-то стало очень весело и мирна

Но тут же он представил, что должна чувствовать она... Ведь она считала — это несомненно, — что ее ведут на казнь или пытку, в лучшем случае — опять на допрос...

— Это не допрос, — сказал он. — Я вас пригласил просто так...

Кажется, она не удивилась: голос ее был очень спокоен.

— Благодарю вас, господин обер-лейтенант.

— Что, если я попрошу вас называть меня по имени?

— Всегда?

«Она улыбается, — догадался он по ее голосу. — И она права!..»

— Во всяком случае, во внеслужебной, обстановке.

— Или если поблизости нет микрофона?

Краммлих не выдержал и расхохотался.

— Вот видите, вам вовсе не обязательно объяснять. Вы и сами прекрасно ориентируетесь.

12

Клинк... клинк... скрип... клинк... — совсем рядом, за глухой кирпичной стеной ходил патруль. Двое. Это было слышно по шагам. Перед калиткой лежали несколько каменных плит, и, когда солдаты ступали на них, подковы на сапогах цокали вразнобой.

Где-то на соседней улице заводили мотор. В двигателе что-то стучало. Правда, один раз он взревел очень мощно, но тут же закашлялся и стих. «Фердинанд», — догадался Томас Краммлих. Во время прогулки он видел неподалеку в сквере батарею «фердинандов», у него даже возникла мысль, что надо бы позвонить командиру дивизиона, чтобы перевел батарею в другое место: поблизости находился большой артиллерийский склад, и если русские, обнаружив батарею, начнут ее бомбить, то одной бомбы в этот склад окажется достаточно, чтобы весь район превратить в кирпичное крошево. «Сегодня уже поздно этим заниматься, — подумал Краммлих, — а завтра прямо с утра непременно позвоню».

— Вы чем-то огорчены, Томас, — услышал он и сразу оживился.

— Почему вы так решили?

— Женское чутье, — он почувствовал, что она усмехается. — Вам грустно, а душу отвести не с кем. Женщины очень чутко улавливают такое настроение... К тому же у вас из-за меня сегодня были неприятности... Я угадала?

— Нет, Рута, — Томас Краммлих впервые назвал ее по имени. Ему это понравилось. — Все значительно проще: незадолго до встречи с вами я прочел секретную сводку о положении на фронтах.

— Русские наступают?

Она сказала «русские». Она продолжает играть, хотя знает, что о ней известно все, что рассчитывать на чудо больше не приходится — не сегодня, так завтра расстреляют... Краммлих вздохнул и достал из кармана сигареты.

— Хотите закурить?

— С удовольствием.

Глаза уже несколько привыкли к темноте. Он увидел бледное пятно — ее руку — и протянул пачку. Их руки встретились. Она ловко выдернула сигарету, и это ловкое движение внезапно родило в сознании Краммлиха целую картину: вот разведчица разминает сигарету... табак сыплется в ладонь... вдруг весь табак летит ему в глаза... он хватается руками за лицо — и тут резкий удар ребром ладони по шее погружает его во тьму...

Краммлих поневоле весь сжался, насторожился и даже чуть зажмурил глаза...

— Ну что же вы? — сказала она. — Неужели забыли спички?

«Я веду себя как последний идиот, — подумал Краммлих. — Неужели я ее в самом деле боюсь? Что же тогда влечет меня к ней? Неужели не одиночество, не вполне понятное чувство симпатии и уважения, а страх, риск, ощущение канатоходца, идущего над пропастью? Желание непременно победить, взять над нею верх?..»

— Извините, Рута, я вспомнил, как далеко отсюда до Баварии. — Зажигалка щебетнула в его пальцах, он дал закурить разведчице, затем закурил сам. — А русские действительно наступают. Сегодня маршал Толбухин вступил в Белград. Но это далеко... А у нас — Черняховский перешел границу Восточной Пруссии, взял Эйдкюнен и наступает на Гумбинен.

— Мне приходилось там бывать. Аккуратные городки. Клены, готика... — Она помолчала, затянулась сигаретой. — Мне там было очень хорошо. Жаль их...

— Я только что из клуба, — сказал Краммлих. — встретил там одного товарища, друга детства. Такой сюрприз! Они стояли под Валгой, совсем ведь недалеко отсюда. Но я об этом не знал. Представляете? Учились в одной гимназии — и вдруг встретились через столько лет... в «котле», вдали от родины...

— Я слыхала, что русские взяли Валгу еще в начале месяца.

— Да, но меня здесь не было, я две недели находился на Западе, — пояснил Краммлих. — А то б мы с ним давно встретились!.. Им хорошо: подремонтируют машины — и в Германию.

— Он был вам рад?

— Еще бы! Встретить в такой дыре друга детства! — Краммлих нагнулся к разведчице и прошептал еле слышно: — Хотите знать, что он мне предложил?

— Нетрудно догадаться, Томас, — перешла на шепот и она. — Бежать?

— С вами неинтересно, — сказал Краммлих с дурашливой обидой. — Вы все знаете наперед.

— Не все, но что должно было последовать за этим, я, кажется, тоже могу угадать.

— Попробуйте.

— Вы хотели предложить мне бежать вместе...

Краммлих даже курить перестал. Оба сидели тихо-тихо, слушали, как удаляются шаги патруля: скрип... скрип... скрип... клинк!

— А вы напрасно иронизируете, Рута, — сказал Краммлих медленно. Ух как его увлекала эта внезапная импровизация! — На этого парня можно положиться. Мы с ним вместе играли в пиратов и вместе в первый раз пошли в пивную. Его отец шил обувь для нашей семьи, а когда однажды на охоте я сорвался с обрыва и ободрал себе весь бок. — а в таком виде домой лучше было не являться, — я жил у них... Э, да что говорить! У парня хороший самолет, бомбардировщик, может, вы знаете — «хейнкель-111»?

— Я не разбираюсь в самолетах.

— Ладно. Он мне сказал: «Томас, я провезу тебя в бомбовом отсеке, так что ни одна сволочь не заметит. А через территорию рейха ты переберешься сам. Фиктивное отпускное свидетельство не проблема...» Он прав. Это действительно не проблема. А от нас до Швейцарии — два шага. Мой отец очень богат. Мы бы ни в чем не испытывали недостатка. Переждали бы, пока закончится эта свистопляска...

Краммлих замолчал, потому что не знал, как продолжать. Он видел несколько вариантов, но ни один его не устраивал. Черт те что, какое-то мальчишество! Он не любил провокаций, а эта была слаба еще и потому, что он не знал, как можно будет воспользоваться ее плодами, если она даже удастся. Кроме того, ему не нравилось ее молчание. Начинался разговор определенно лучше...

— Что вы думаете по этому поводу, Рута? — спросил он наконец.

Она ответила не сразу:

— Вы только не обижайтесь, Томас... Я скажу вам правду.

— Я готов. Как сказал Шекспир: «правде, хоть бы в ней таилась смерть, внимаю, словно лести...»

Он вел себя дурашливо, чтоб хоть как-то скрасить свое поражение. Поражение, которое неумолимо надвигалось. Краммлих чувствовал это, но не знал, как защищаться, потому что никак не мог угадать, откуда будет нанесен удар.

— Знаете, Томас, а ведь я думала, что вы меня уважаете. Вы лишь однажды, когда пригрозили переправить меня в Цоссен...

— Берлин, — поправил Краммлих. Если б требовалось ее разоблачить, эта маленькая оговорка была бы вполне достаточной уликой. Но улик и без того хватало, а пользы с этого...

— Правильно — в Берлин, — не смутившись, поправилась она. — Только в тот раз вы позволили себе пойти на маленькую провокацию. Но и она была вполне корректной. Вы вели честную игру. А теперь? На что вы рассчитываете теперь? Ведь вы умный человек, вы должны знать: достаточно однажды спугнуть жертву — больше она в этой роли не окажется. Я думала, что вы меня уважаете, и всякий раз, когда вы этого хотели, шла вам навстречу. Ведь и я была в этом заинтересована. Но ненадолго же вас хватило!.. Стоило мне забросить ложную приманку насчет побега — уж признайтесь, что за минуту до того вам ничто подобное и в голову не приходило, — как вы оказались на крючке. Мало того, он вам так понравился, что вы и мне его предложили...

— Рута, — перебил ее Краммлих, — клянусь честью...

— Не клянитесь, Томас. Ну скажите, чего ради вы будете рисковать головой?

— Ради вас!

Она рассмеялась.

— Черт побери! — воскликнул Краммлих, на тут же перешел на шепот и взял ее руки в свои. — Рута, если б вы знали, как вы мне нравитесь!.. Мне иногда даже кажется, что я люблю вас...

— Настолько, что готовы бежать со мной в бомбовом отсеке «хейнкеля-111»?

— Вы мне не верите!..

— Конечно, нет. И вы знаете не хуже меня: на здешнем аэродроме нет «хейнкелей». Слишком близко от фронта. Если б они появились, русские уже на следующий день разбомбили бы их.

Она осторожно освободила свои руки и поднялась. Краммлих молчал. Ему было стыдно. Самое обидное: она действительно очень нравилась ему, и он видел, что она это знает.

— Пожалуйста, проводите меня, — сказала она. — А то как бы не возникли недоразумения.

— Я прошу вас еще немного посидеть со мной, — сказал Краммлих.

— Если это был очередной допрос...

— Нет, нет! — торопливо перебил он.

— Тогда я хотела бы вернуться в камеру.

Краммлих дотянулся до палки, оперся на нее и встал. «Она ведет себя шаблонно, по-женски, — подумал он. — Точно так же вела бы себя на ее месте любая другая женщина. Но мне-то от этого не легче!..»

13

Когда утром конвоиры зашли за нею и повели по знакомым лестницам вверх, Семина была уверена, что ведут ее не на допрос. Накануне немцы выложили все свои козыри, и, если решились испробовать даже такое примитивное оружие, как имитация расстрела, значит, дела у них зашли совсем в тупик.

В кабинете был один Краммлих. В его облике и движениях появилась какая-то деловитость. Чиновник, находящийся при исполнении служебных обязанностей. Семина еще не успела сообразить, что должна означать эта метаморфоза, как Краммлих, предложив ей занять место в кресле, без обиняков в двух словах изложил суть дела.

— Мадам Янсон, я уполномочен принести вам глубочайшие извинения. По недоразумению вы были приняты за советскую разведчицу. Но господин гауптман и я с самого начала были уверены в вашей невиновности. В интересах безопасности это необходимо было доказать. Нам пришлось проделать огромную работу. Теперь, наконец, она закончена. Все выяснилось, и с этой минуты... — он сделал едва заметную паузу, акцентируя внимание, — вы свободны.

Вот и долгожданный сюрприз...

Розыгрыш? Вряд ли. Скорее всего ее пустят, чтобы выследить явки людей, с которыми она должна связаться, без которых она беспомощна. Но ведь этот ход настолько очевиден... Ведь и Дитц и Краммлих опытные и умные контрразведчики, они понимают, что для нее этот ход ни на секунду не будет загадкой, что она постарается провести их. Да, так она и сделает! На что же в таком случае они рассчитывают?

А ведь на что-то они непременно рассчитывают!..

— Я очень рада, — сказала она.

— Я надеюсь, вы не станете строго нас судить, — продолжал Краммлих, театрально разводя руками. — Война! — Он вздохнул. — А ведь был момент, когда все это чуть не закончилось печально. Ваше счастье, что я сохранил самообладание и вовремя вмешался.

— Благодарю вас, господин Краммлих.

Она глянула на край стола. Микрофон открыт. Значит, игру ведет Дитц. Возможно, он так ничего я не узнал о вчерашней импровизации своего обер-лейтенанта.

— Нет, нет, это был мой долг, — протестующе поднял руки Краммлих. — Все-таки есть высшая справедливость!.. Итак, небольшая формальность, ивы можете идти.

Он протянул ей через стол листок бумаги.

— Это список изъятых у вас вещей, которые мы возвращаем. Прочтите и распишитесь.

Перечень был длинный, очень подробный. Семина быстро пробежала по нему глазами и уже взялась •было за ручку, но тут же отложила ее.

— Здесь не упомянута одна вещь...

— Что вы говорите! — даже привстал Краммлих. — Не может быть.

Она повернулась в кресле и посмотрела в угол. Парашют все еще лежал там. Краммлих понял и заулыбался.

— Мадам, я восхищаюсь твердостью вашего духа. После всего пережитого вы еще сохранили способность острить. Вы шутите, мадам!

«Все ясно: наглая открытая игра. Вся эта сцена — пустая формальность. Обе стороны понимают условность ритуала и все же пунктуально выдерживают освященный традицией порядок ходов. А настоящее начнется потом, после того, как я выйду из этого кабинета...»

Она понимающе улыбнулась Краммлиху и подписала бумагу: «Рута Янсон». Поднялась.

— Я могу быть свободна?

Краммлих сдвинул папки на микрофон и быстро сказал:

— Не смею вас задерживать, Рута, но у меня к вам есть личная просьба. Мне не хотелось бы, чтобы у вас остался неприятный осадок от нашей встречи. Как вы посмотрите, если я приглашу вас пообедать со мной? Вспомнить старое... Здесь есть неплохое кафе, я его успел полюбить — «Ванаг»... Не говорите сейчас «нет». Я думал всю ночь о нашем разговоре... Мне есть что сказать вам...

За ней, конечно, следили.

Этого типа она приметила вскоре. Пока кружила по центру города, ничего подозрительного не было. Тогда она свернула в пустынный переулок и, пройдя его в конец и даже зайдя за угол, вдруг повернула назад. За нею шел пожилой фермер в довоенном, прекрасно, впрочем, сохранившемся габардиновом плаще и суконной кепке. Через несколько минут, оказавшись перед зеркальной витриной, в которой были выставлены женские шляпки, она задержалась ненадолго. «Фермер» шел по противоположной стороне улицы и вовремя понял ее уловку. Он свернул в первую же лавку, и она потеряла б его из виду, если бы не оглянулась. Она успела заметить его спину в тот самый момент, когда он входил в лавку, и тут же перебежала улицу. В ее распоряжении было несколько секунд. Можно было добежать до поперечной улицы и свернуть на нее, но Семина отбросила эту идею именно потому, что она напрашивалась. Ведь сыщик бросится следом только на ту улицу, в крайнем случае заглянет по пути в шляпный магазин и в кондитерскую. А она никуда не пойдет!..

Семина стояла возле двухметрового глухого дощатого забора. Калитка была заперта изнутри, но ворота прикрывались неплотно, засов позволял немного раздвинуть створки. Семина присела, напряглась и протиснулась во двор.

Здесь было три кирпичных особняка, два выходили на эту улицу, третий стоял в глубине. Еще дальше виднелись крыши то ли высоких сараев, то ли флигелей, перед ними и дальним домом зеленели палисадники. И ни одной собачьей будки. Хорошо!

Семина постучала в ближайший особняк и спросила, нельзя ли снять комнату. Как она и ожидала, хозяева отнеслись к ней в высшей степени подозрительно, а в ее планы не входило быть настойчивой. Она переходила от дома к дому и пробыла во дворе не меньше получаса, что было вполне достаточно. В довершение всего оказалось — она надеялась на это с самого начала, — что в конце двора есть выход на параллельную улицу.

Теперь можно было идти на явку.

Мимо явочной квартиры она прошла не торопясь. Вот красная дверь. Рядом с нею в окне, между рамами, — потертый плюшевый медвежонок. Знак, что все в порядке...

Она прошла дальше.

Все складывалось гладко. Очень гладко, слишком гладко, подозрительно гладко... А ведь осталось так мало: постучать, сказать пароль — и ты у своих...

Но ведь это невозможно, чтобы немцы так легко ее выпустили. Да и не выпустили они ее, не могли выпустить. Очередная провокация. Где-то расставлена сеть — это точно. Но где? Может быть, они хотят раскрыть явку? Или дождаться, когда она приступит к выполнению задания, и тогда по ее действиям попытаются понять его суть? Но это слишком рискованно для них. Кроме того, в любом из этих случаев они должны все время следить за нею, не спускать с нее глаз. Следовательно, и сейчас следят?

Проверим!..

Сделать это было несложно, и первый же ее маневр принес поразительный ответ: за нею шел все тот же «фермер»... Но она знала точно — ей удалось уйти от него. Значит, она была права: «фермер» только подставное лицо, кроме него, за нею следит еще кто-то, возможно, не один: обычными приемами от них не уйдешь.

Итак, по всем внешним признакам игра шла в открытую. Немцы понимали, что она не поверит в их искренность и будет ждать слежку. И они устроили слежку. Демонстративную. Мол, чтобы все было как по правилам. Немцы понимали, что она не поверит в эту демонстрацию, и доказали, что слежка идет всерьез. «Предположим, что я все-таки вырываюсь из этой сети, — рассуждала Семина. — Чем они могут мне возразить на это? Ведь они должны были учесть и этот случай. Раз я на свободе, то не исключено, что мне удастся провести самую идеальную агентуру. Что тогда делать им? Ведь они не имеют права рисковать...»

И вдруг она поняла: «А они ничем не рискуют, если уверены, что, вырвавшись из самых тонких сетей и убедившись в безопасности, я приду... к ним! Конечно, как я это не поняла сразу! Они должны, обязаны ждать меня в исходной точке, на финише. Чем еще можно объяснить их самоуверенность? Пожалуй, больше ничем. А мой финиш — это явка. Неужели они знают о ней?»

От этой мысли она почувствовала себя необыкновенно одинокой. Город вдруг преобразился. Он стал серым и мрачным. Небо спускалось к самым крышам. Тучи неслись стремительно — щедрая гамма сизых тяжелых металлических тонов. Чугунное небо... И каждый встречный горожанин прятал взгляд. Враги...

Она растерялась, но это длилось лишь миг.

«Нет, так нельзя, так не пойдет, господа Дитц и Краммлих, — сказала она себе. — Я знаю, вы мечтаете о том, чтобы я разуверилась, отчаялась, заметалась из стороны в сторону, стала совершать непродуманные поступки... Не будет этого!

Спокойствие, — внушала она себе, — главное, спокойствие...

Прежде всего не следует забывать, что одно дело — мои допущения, и совсем иное — действительные планы и действия контрразведки. Отождествлять их нельзя. Как бы я ни хитрила — мимо явки хода мне нет. Немцы это понимают не хуже меня. Гауптман в первый же день дал мне понять, что у него есть связь с подпольем. Но это еще не значит, что ему известна именно моя явка. Меня продали немцам буквально с потрохами, во всяком случае с анкетными данными. Дитц этого не скрывал. Думаю, что если б он знал мой пароль, то не удержался бы и похвастал этим тоже. Должно быть, не знал... Почему бы не допустить, что про явку он не знал тоже?.. Правда, в таком случае опять становится неясным, на что они делают ставку...»

Семина шла по городу, уже не стараясь скрыться от слежки. Она подошла к парку и погуляла по дорожкам, бродила по улицам и набережной. Думала... Думать было трудно: фактов не было, одни предположения. Миллион предположений!

А между тем выбор у нее был ничтожен. В любом случае — уйти от слежки, а затем или пробираться к своим через линию фронта — спасать жизнь, или же идти на явку, прежде как-то ее проверив. Если бы она вернулась к своим, ее вряд ли бы упрекнули — в провале она была невиновна. Если же решиться на второе...

Она вдруг явственно услыхала истошные вопли, слышанные прошлой ночью. Нечеловеческий, животвый рев... Он стоял в ее ушах... И если она решится пойти на явку, возможно, те же муки ждут ее... А ведь еще не поздно спастись — и никто ей не скажет ни слова...

Она вспомнила, с какой ненавистью смотрел на нее на последнем допросе гауптман, насмешливую, пренебрежительную ухмылку Томаса Краммлиха... Она представила, как они встречаются вечером в клубе, возле бара, за рюмкой коньяку. «Что, Томас, мадам-то наша оплошала? Вон как деру дала со страху!.. А я вам что предсказывал?» — «Шеф, я всегда говорил, что вы гений психологии». — «С этих славян, Томас, какой спрос? Низшая раса...» — «Вы правы, Эрни. Все они дерьмо. Даже если их упакуют в целлофан». — «Как? Ха-ха! Ну и остряк же вы, Томас! Выпьем, старина...» И больше никогда не вспомнят о ней — о муравье, который успел удрать из-под сапога.

Но нет, самолюбие тут ни при чем. И даже не в ненависти дело. Не в личной мести. Когда она летела сюда, она готовилась к самому худшему — и она его встретила. Возможно, встретит снова. Но она должна забыть, что она женщина, что она ненавидит и боится. Сейчас она — солдат... Она уже потеряла пять дней. Если добираться к своим, на это уйдет по меньшей мере столько же. Если она вернется, никто ей не скажет ни слова... Но имеет ли она право на это?

И она решила, что выбора нет, и заставила себя больше не думать об этом.

14

Когда разведчица появилась в дверях ресторана (ее сопровождал метрдотель, причем, как мгновенно определил Томас Краммлих, ей не выказывалось ни доверия, ни тем более почтения, но она настойчиво твердила: «Я только, гляну, есть ли в зале господин Краммлих...»), обер-лейтенант был уже изрядно навеселе. Для этого у него были веские личные причиины, во всяком случае он был не прочь отвести на. ком-нибудь душу. И отвел-таки! Метрдотель замер и обомлел, увидав искаженное яростью лицо эсэсовского офицера, но исправлять ошибку было поздно. Холеная тренированная рука так стянула ворот вокруг горла, что метрдотель едва не задохнулся. Он бурел, пыжился, но не смел сопротивляться, выслушивая вполне реальные посулы: «Собака! В подвале сгною! Здесь на люстре повешу...»

Это было произнесено тихо, на ухо, но тем больше веры придавал каждому слову метрдотель. Ведь он не знал, что имеет дело с душой тонкой и мечтательной, а Томас Краммлих разбирался в человеческой психологии неплохо.

— Оставьте беднягу в покое, Томас, — по-французски попросила разведчица, которая уже сидела за его столиком. — Вы явно переигрываете, а ведь он ни в чем не провинился: он выполнял свои обязанности.

— Все это так, но ведь я сам слышал, как вы говорили, что вас ждет немецкий офицер1

Краммлих вернулся на место, но все не мог успокоиться.

— И напрасно вы думаете, сударыня, что я был неискренен, — он с удивлением заметил, что отвечает ей тоже по-французски, и тут же перешел на немецкий. — С этими бандитами нужно круто. — Он повернулся к метрдотелю, тот стоял едва живой, из-за его спины выглядывал кельнер. — Даю тебе шанс реабилитироваться. Для дамы — цыпленка в белом соусе, мне — бифштекс. Лично проследи, как будут выбирать и готовить. Понял? А пока... сухой токай и еще коньяк.

Метрдотель и кельнер исчезли. Томас Краммлих повернулся к разведчице, зачем-то достал платок, скомкал его...

— Простите, Рута, за эту сцену...

— Ну что вы, это весьма поучительно. Немножко фантазии, и я могу представить, как вы разговариваете с партизанами!

— Да, да, я знаю, что рассказывает об СС ваша пропаганда... Но лично я никогда не позволяю себе ничего подобного. Эта вспышка — минутный срыв.

— Если не секрет, Томас, как же вы в таком случае добиваетесь показаний?

Краммлих вспомнил свои извечные споры с начальством и улыбнулся. Начальство им вечно недовольно, противник подозревает изощреннейшее коварство. Где ты, золотая середина?

— На свою работу я всегда смотрел как на цепь поединков, в которых побеждает ум, убежденность в своей правоте, моральное превосходство... Ну и, конечно, хитрость, ловкость, остроумие. Как вы правильно догадываетесь, начальство никогда не поощряло мой образ действий.

— Так вы, оказывается, джентльмен! — воскликнула она. — Вот, значит, кому я обязана тем, что во время допросов меня только пугали? Как же вам удалось сдержать пыл господина гауптмана?

— Оставим его, — попросил Краммлих.

— Я вижу, — сказала она, кивнув на стол, — что вы здесь давно.

— Все ждал вас... Начал даже побаиваться, что не придете.

— Я не виновата: дела запущены.

— Поверьте, я искренне огорчен.

— О, не стоит. Понемногу привожу их в порядок.

— Слава богу, — сказал Краммлих, — поверьте, мне было бы досадно, если бы ваша фирма понесла убытки. О, даже крабы!.. — воскликнул он, наблюдая закуски, которые кельнер выставлял на стол, и повернулся к метрдотелю. — Ты неплохо соображаешь, мой друг!

К метрдотелю уже вернулась вся его важность. Он налил в бокалы вино и величественно удалился на кухню.

Краммлих взялся за бутылку и заговорщицки подмигнул:

— Может быть, коньяк?..

— Нет, нет!.. Последние дни у меня было несколько однообразное меню. Коньяк после него — это слишком сильно.

— Сдаюсь, — сказал Краммлих, — я совсем забыл, что вы с утра еще не ели.

— Откуда вам это известно, Томас?

Он поглядел на нее с сожалением. Конечно, в этой ситуации можно было вести себя по-всякому. Можно было разыгрывать искренность, или влюбленность, или доброжелательность — все могло сойти, все было одинаково к месту, если соблюдать чувство меры. Это главное. После того, конечно, как игра рассчитана со всеми вариантами на максимальное количество ходов вперед и осталось только не разбить хрупкое сооружение неловким движением. Пусть само плывет по течению. Нужно быть только умелым статистом и предупреждать о подводных камнях.

Краммлих кивнул головой: оглянитесь.

Семина посмотрела в ту сторону. Возле окна, конечно, теперь без плаща и суконной кепки, сидел все тот же «фермер», пил пиво и читал газету. Все это так напоминало Париж!..

— Как тогда! — сказала она с мечтательной улыбкой.

— Не правда ли? — оживился Краммлих. — Что поделаешь — мой шеф неисправим. Один из его девизов: «доверяй, но проверяй».

Появился оркестр: аккордеон, труба и скрипка. Для начала они исполнили «Марш Геринга», потом пошли танго и фокстроты. Томас Краммлих, не забывая о великолепном бифштексе, танцевал со своей дамой, но делать это было все труднее: коньяк оставлял голову ясной, однако ноги выходили из-под контроля.

— Русские взяли еще какие-то города? — спросила Семина.

— Не знаю, право. Я сегодня не видел сводку.

— Отчего ж вы так невеселы? — не отступала она. — Вчера в этом были виновны Черняховский и Толбухин. Утром у вас улучшилось настроение, а теперь вот снова...

— Неужели так заметно?

— Мне кажется, вы много пьете.

— Пожалуй, вы правы.

На него вдруг нахлынула странная волна: захотелось открыть душу, поделиться тем сокровенным, что давило его весь день. Это не должно было повредить игре, Краммлих даже наверняка знал, что не повредит, а поделиться с кем-то было просто необходимо. Все равно с кем. Так почему бы не с нею? Кстати, она поймет его лучше многих друзей...

— Вы угадали, Рута. У меня сегодня необычный день. На человеческую жизнь таких дней выпадает немного:; когда приходится принимать решение, которое окажет влияние на всю дальнейшую жизнь. — Он грустно улыбнулся. — А я, да будет вам известно, не люблю принимать решений. В особенности — ответственных. Принципиальных. По-моему, любое решение, даже самое мудрое, не может быть лишено недостатков. Это так естественно, но у меня дурацкий характер — я почему-то помню именно о них... о недостатках, И всегда думаю: ведь сколько было других вариантов, а у тех вариантов — своих вариантов...

Он рассмеялся и подумал, что нет, с Дитцем он не был бы так окровенен. И с другими тоже. Разве что с Отто можно было так поговорить, но Отто замучило гестапо. Проклятые мерзавцы!..

Краммлих по выражению ее лица понял, что она не понимает его гневной гримасы, и поспешил ее успокоить:

— Не обращайте внимания, Рута, я вдруг вспомнил одного своего друга... Он погиб... Да, так я остановился на вариантах? До сегодняшнего дня у меня было все ясно. Помните, я ведь вам вчера рассказывал: отец, его заводы, прочное положение в обществе... И вот сегодня я получаю депешу. Наш город бомбили американские Б-17. Не знаю, слыхали ли вы о них. Так называемые «летающие крепости». Мать сообщает, что главный удар был нанесен по нашим заводам. Видать, убытки не маленькие, потому что отец сейчас в госпитале — инфаркт...

— Вы его любите?

— Откровенно говоря, не очень. Ведь столько лет были вдали друг от друга. Да и прежде мы с трудом находили общий язык. Он хотел сделать из меня коммерсанта и никогда не поощрял мое увлечение философией.

— Так вы философ?..

Он увидел ее искренний интерес и был очень польщен.

— Увы! Во всяком случае, учился философии, если этому только можно выучиться... И вот теперь я вижу, что отец был не так уж не прав, как мне тогда казалось. Хорошо, если он останется жив, спаси его господь... Мне страшно подумать, что будет с матушкой, если он не выживет. И куда денусь я со своим университетским дипломом?

— Но ведь у вас есть специальность! — воскликнула она. — И какая доходная! Вспомните хотя бы доктора Геббельса.

— Так-то оно так, — усмехнулся Краммлих, — но для такого успеха мало иметь знания. Нужен еще темперамент, напор и соответствующий образ мыслей.

— А ваш?..

Она не договорила, но Краммлих ее понял и с грустью развел руками.

Они пробыли в ресторане довольно долго. Когда подошло время комендантского часа и Семина забеспокоилась, как бы не попасть в неприятную историю, Томас Краммлих безмолвно достал из внутреннего нагрудного кармана пропуск и протянул ей. Семина прочла, что подательнице пропуска Руте Янсон разрешается передвижение по городу в любое время суток. Это произвело на нее ожидаемое впечатление. Краммлих остался доволен.

Ему и в самом деле стало легче на душе после этих недолгих часов, проведенных с нею. И он был искренне огорчен, когда она затеяла разговор, которого Краммлих ждал давно, разговор, который он предвидел еще утром. Но мешать ей было нельзя, и он даже не подал виду, что о чем-то догадывается.

Они как раз танцевали.

— Томас, — сказала она, — этот тип все не уходит и так смотрит на меня... Ну, я еще могу понять — на улице. Но здесь...

— Я понял вас, — кивнул Краммлих, провел ее на место, а сам направился к столику, за которым сидел агент. Краммлих знал его уже полгода. Он потрепал агента по плечу. Тот обернулся. — Одевайтесь и идите следом за мной, — сказал Краммлих и пошел к выходу.

На улице он подождал агента. Тот вышел, увидал, что идет дождь, поморщился, поднял воротник плаща.

— Ты свободен, — сказал Краммлих, — катись отдыхать.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант, — ответил тот. — Господину гауптману доложить?

— Не надо, я сам.

Он подождал, пока агент не скрылся в темноте, и не спеша вернулся в зал, прошел к своему столику. Разведчицы нигде не было видно. Только на столе, возле ее прибора, на видном месте лежала вязальная спица. Как тогда...

Краммлиху вдруг стало грустно. О женщины, думал он, как они самоуверенны и милы в этой беспомощной самоуверенности. Все хорошо. Все идет изумительно. Она уже проиграла, хотя и не подозревает об этом. Каждый ее шаг — это шаг навстречу собственному концу. Скоро они встретятся снова — в другой обстановке — победитель и побежденная, но, боже мой, почему ему так грустно? Почему ему так жалко ее? А ведь он, пожалуй, отказался бы от победы, только бы ее спасти. Но она идет навстречу неминуемой гибели, и тут уж ничего не поделаешь...

Краммлих положил спицу в карман, бросил на стол несколько банкнотов и походкой человека, который не спешит, но тем не менее имеет какое-то дело, направился к выходу.

15

План ее был прост: оторваться от слежки и взять под контроль явку. В первом ей немало помог Краммлих. Скрывшись через служебный ход «Ванага», она вскоре убедилась, что ее не преследуют. Ночь была темная, дождливая: удирать в такую ночь хорошо, путать следы — тоже, но ведь ей нужно было где-то переждать до утра... Будь это большой город, она бы нашла приют в пустынном подъезде огромного дома, будь в эту ночь воздушный налет, она могла бы спрятаться в бомбоубежище. Но ночь для воздушного валета была неподходящей, а все подъезды в этом городе на ночь запирались. И ей пришлось всю ночь простоять в каком-то темном закутке между домами. Здесь хоть не лил дождь, но сквозняк пронизывал до костей и отовсюду тянуло сыростью. Под утро Семина поняла, что у нее начинается жар.

Все же она успела осуществить и вторую часть своего плана. Утром она сняла комнату в доме, который стоял наискосок от явки. Сделать это было не просто, понадобились и напористость, и все ее обаяние, и деньги, конечно. Когда она выложила пять марок — жест поистине королевский — и сказала, что проживет только три дня и что если о ее пребывании здесь не узнают ни соседи, ни полиция, то она заплатит еще столько же, страхи хозяев только возросли, но дело было улажено. Комнатка ей досталась маленькая, но теплая, перина на кровати изумительная, такие перины она помнила из далекого детства, когда жила у бабушки под Москвой. Семина сразу же произвела небольшую перестановку мебели, стол выдвинула на середину комнаты, а кровать — в угол, к окну. Теперь можно было, не сходя с постели, из-за края занавески наблюдать за явкой.

Два дня она не сводила с улицы глаз. Внимательно разглядывала каждого прохожего — пыталась угадать переодетых полицейских. Всматривалась во всех, кто проходил через явочную дверь, потом осторожно расспрашивала о каждом у хозяйки. Хозяйка быстро преодолела первый страх. Оказалось, что она охоча до разговоров, рада постоялице — есть с кем посплетничать. А уж порассказать ей было что о каждом на этой улице. Хозяйка отпаивала больную Семину малиной и приписывала ее любопытство ко всему, что делалось за окном, понятной для нее скуке.

Хоть бы одна подозрительная мелочь!.. Ничего.

И ни единой мысли — каким еще способом немцы могли бы ее провести.

На третий день она решила: если до вечера ничего не изменится — идти на явку. В конечном счете чем она рискует? Если быть осторожной, не горячиться, продумывать каждый шаг — даже в самом худшем случае контрразведка так и останется с пустыми руками.

Ждать до вечера не пришлось. Незадолго до обеда на улице появился большой черный легковой автомобиль. Он остановился, не доехав одного дома до явки. Из него выскочили пять эсэсовцев, причем трое были с автоматами, и все бросились к знакомой красной двери. Впрочем, двое тут же свернули во двор — отрезать путь к бегству. Остальные заколотили в дверь...

Семина даже не успела сообразить, как это случилось, что она оказалась на улице, возле забора. Вот из того дома раздались еле слышные пистолетные выстрелы. Два. Третий. Потом автоматная очередь. Потом от сильного удара изнутри створки окна вдруг распахнулись, полетели стекла, на подоконнике появился человек... спрыгнул на тротуар... Семина видела его впервые, но узнала по описанию хозяйки: Доронин. Тот самый.

Доронин дважды выстрелил в окно, сделал уже шаг в сторону, но вдруг вернулся, схватил медвежонка, который чудом усидел на подоконнике («Не забыл-таки, и в какую минуту! — вот это самообладание!» — с восхищением подумала Семина), и швырнул его подальше. Из глубины комнаты ударил автомат — нули застучали по стене дома напротив. Доронин выстрелил в ответ. Он не бежал, он медленно отступал спиной через улицу, время от времени стреляя от бедра. Потом вдруг выпустил подряд три пули и стремглав бросился вдоль улицы,

До калитки было четыре шага. Семина приоткрыла ее, и когда Доронин пробегал мимо, ухватила за руку и втянула во двор. Тут же накинула на калитку крючок и, не говоря ни слова, бросилась в конец двора, через лаз проникла в чей-то заброшенный сад (Доронин, чтобы пролезть, одним ударом выломал еще доску), а там мимо развалин особняка хозяев этого сада они уже спокойно прошли через мастерскую, через какой-то сарай... Семина была здесь впервые, но пока видела, что можно идти вперед, подальше от эсэсовцев, — пробиралась до тех пор, пока не очутилась в пыльном темном углу сарая среди хомутов и сбруи. Здесь они присели и наконец-то отдышались.

Доронин вставил в парабеллум новую обойму, проверил, есть ли в стволе патрон, и только тогда повернулся к Семиной.

— Вы мне спасли жизнь, девушка... Спасибо. Но сейчас уходите. Скорее. Если фашисты узнают, что вы были со мной, вам придется несладко.

— Есть три килограмма сахара, — сказала она пароль.

Он не понял. Он думал только об эсэсовцах, которые могли сюда нагрянуть с минуты на минуту, и ничего не понял.

— Какой сахар? Я вам говорю, милая девушка, бегите отсюда скорее. Бегите, пока не поздно!

— Есть три килограмма сахара, — медленно, со значением повторила Семина. Только теперь тот понял.

— Эрзац? — отозвался он.

— Нет, русский...

Он схватил ее руку и тряс и несколько мгновений не говорил ни слова. Наконец преодолел волнение.

— О господи, в такую минуту... Не хватает только, чтоб вас ухлопали. Сейчас, когда мы вас, наконец, дождались!..

— Не ухлопают, — сказала она.

— Вы знаете город? — Он уже вполне оправился от неожиданности.

— Да.

— У старого рынка. В десять вечера.

Она кивнула.

— Если до четверти одиннадцатого не встретимся — ждать завтра в то же время...

— Он схватил ее за руку — получилось не очень ловко, где-то пониже локтя, стиснул на прощанье и исчез.

Вернуться в дом оказалось несложно. Хозяйка не удивилась ее отсутствию. Если в первые минуты обитатели дворов попрятались кто куда, то теперь все были возле заборов, возле калиток — судачили, обменивались впечатлениями. К эсэсовцам прибыла подмога, не меньше взвода солдат. Они оцепили два квартала и теперь методически прочесывали каждый двор и дом.

Правда, узнав об этом, хозяйка всполошилась — боялась за постоялицу, но ведь не зря даже экспертиза контрразведки признала документы Семиной подлинными. Все обошлось как нельзя лучше. И когда после визита эсэсовцев Семина сказала, что, возможно, ей придется задержаться еще на день-два, это не вызвало возражений.

До встречи оставалось несколько часов. Можно было еще раз проанализировать события последних дней: еще раз продумать — за немцев, — на чем они могут ее поймать... Но что бы от этого изменилось? Машина закрутилась помимо нее, события направляла не она. Выбора не было. А поскольку за последние дни она извелась от ожидания, необходимость действовать ее только радовала. Семина попросила хозяйку, чтобы та разбудила ее в девять вечера, и легла спать.

На свидание к рынку пришел не Доронин, а какой-то интеллигентного вида молодой человек в студенческой куртке, форменной фуражке и толстых очках. По-русски он говорил с сильным акцентом. «Понимаете, — объяснил он разведчице по дороге на новую явку, — в школе нас учили немецкому, английскому, французскому. А в сороковом пришли русские!»

Они встретились ровно в десять. Улицы были пустынны, только однажды Семина наскочила на патруль. Пропуск Томаса Краммлиха был при ней, однако следов оставлять не стоило. И она спряталась в подворотне.

Старый рынок возвышался мрачной серой глыбой посреди маленькой площади. Собственно говоря, никакой площади не было: здесь было просторней сравнительно с узкими улочками, которые сюда сбегались со всех сторон, и только. Семина прибыла на место вовремя — как раз от ратуши долетел звон курантов — и, как ей показалось, незаметно. Тут же ей пришлось убедиться в противном. Из тени под главной аркой вышел человек, подошел прямо к ней и прошептал:

— Есть три килограмма сахара.

Это и был студент.

Он рассказал, что подпольный горком запретил Доронину появляться на улице, по крайней мере в ближайшие дни. Гестапо и эсэс разбушевались, два часа назад начались обыски в районе порта; сейчас эта волна катилась через город. Уже арестовано несколько подпольщиков. Судя по всему, фашисты действовали не наобум, а по плану, имея на руках адрес... Семина еще раз вспомнила Дитца. Значит, гауптман не лгал, у него действительно была «связь» с подпольем: роковая для подполья связь,

С Дорониным она встретилась тепло, как со старым знакомым. Но говорили вначале о пустяках: как она добиралась (разведчица заранее сочинила правдоподобную историю — мол, вымокла в болоте, простыла, неделю провалялась с жаром, голову от подушки не могла оторвать, а послать на связь малознакомых людей не рискнула) Да как ему посчастливилось отбиться. Когда попрощался и ушел студент, настало время переходить к делу.

Тянуть больше она не могла, да у нее и не было оснований не доверять Доронину. Но ее по-прежнему тяготило, что она так и не разгадала, на чем строила свою игру немецкая контрразведка. И только поэтому Семина пошла на маленькую, примитивную хитрость.

— Наверное, вы уже знаете, товарищ Доронин, — сказала она, — что я сюда прибыла для выполнения задания Ставки. — Он сдержанно кивнул в ответ. — Посвящать вас в это дело я не имею права. Я буду заниматься им сама, через несколько дней сюда прибудет вся моя группа. Возможно, когда дойдет до самой операции, мы обратимся и к вам за помощью. Мужественные люди — а в вашем мужестве я убедилась лично — в таких делах не помеха.

Он польщенно улыбнулся.

— Признаюсь откровенно, я впервые попал в такую крутую переделку.

— Тем больше чести!

— Спасибо... В общем-то все ясно. В мои функции, как я понимаю, будет входить обеспечение вашей личной безопасности и помощь в расквартировании группы. Ну и связь, если понадобится...

— Точно.

— Ну что ж, это проще, чем я предполагал. Видите ли, в приказе, который мы получили десять дней назад, говорилось, что я со своими людьми перехожу в ваше подчинение — на время выполнения задания. Мы поняли приказ несколько шире и соответственно подготовились: отложили все мелкие операции, мобилизовались, так сказать...

— Вы правильно поняли приказ, — улыбнулась Семина. — Я привезла задание и для вашей группы. Его не передали по рации, так как боялись, что немцы могут прочитать шифровку и всполошиться. Задание серьезное.

Доронин даже не скрывал своей радости.

— Вот это другой разговор, товарищ Янсон! А то моя молодежь крепко заскучала без настоящего дела. А ведь фашисты не спят. Сегодня начали такой сабантуй! Теперь многим ребятам придется перейти на нелегальное положение.

— Я уже слыхала об этом...

Оба помолчали. Разведчица еще раз прикинула, нет ли у нее еще каких-то ходов. Нет, вариантов не было. Оставалось сделать последний шаг.

— Суть задания для вашей группы такова, — сказала она. — Немецкие физики сейчас работают над созданием нового оружия — атомного. Что оно будет представлять из себя, пока никто не знает. Известно только, что сырьем одного из компонентов этого оружия является «тяжелая вода»... Вы хорошо знаете химию, товарищ Доронин?

— Я железнодорожник, — с застенчивой улыбкой объяснил он. — Диспетчер.

— Понятно. В общем это вода особого типа. Кислород в ней соединен не с водородом, а с его изотопом — дейтерием. Повторяю: «тяжелая вода» — сырье очень важное. Немцы получают его в Скандинавии. В вашем городе — перевалочная база и бункера с запасами. Их нужно найти.

— Впервые слышу о таком, — медленно сказал Доронин. — Видать, фрицы держат в крепкой тайне. Ладно... — Он вздохнул и покачал головой. — Чует мое сердце, нелегкое будет дело... Дайте чуток подумать, товарищ Янсон. Как говорится, утро вечера мудренее... А сейчас, на сон грядущий, можно бы и чайку, а?

— Можно и чайку, — согласилась она.

Доронин пошел на кухню. Было слышно, как он наливает воду в чайник, как гремит кочергой. Семина все еще сидела возле стола, разглядывала фотографии на стене напротив. Бюргеры. Какие-то офицеры с лихими усами и рукой на палаше. Дама с детьми. Вдруг на кухне загремело — упала на пол кочерга.

— А-а, ферфлюхте тойфель! — по-немецки вскрикнул Доронин.

Негромко, однако достаточно отчетливо.

Семина перестала дышать и на миг прикрыла глаза. Вот и все ответы. Слишком поздно!.. Поздно? А если попробовать убить его? Но если он тоже заметил — ничего не выйдет. Что же тогда?..

В любом случае — не подавать виду. Ничего не произошло!

— Вы что-то сказали? — крикнула она, не поднимаясь, впрочем, из-за стола. Ей понравилось, что голос звучал очень естественно.

На пороге появился Доронин. Он был отличным артистом и все же не мог скрыть еле заметный испуг в глазах.

— Вы меня звали? — спросил он.

— А мне показалось, что вы мне что-то говорите, да я не разобрала! — засмеялась Семина.

Доронин с облегчением вздохнул, показал ладонь.

— Обжегся, да так больно! Но уж проходит. — Он достал из буфета хлеб и сыр. — Не теряйте времени, делайте бутерброд.

Он снова пошел на кухню, но теперь притворил дверь неплотно. Семина чувствовала, что он затаился в коридорчике и наблюдает за нею в щель, и принялась как ни в чем не бывало готовить бутерброд. Ага, вот снова загремела кочерга в печке...

...Когда Доронин вошел с чайником в комнату, в ней было пусто. И в других комнатах тоже. А потом он увидал, что окно в спальне только прикрыто...

16

Она спешила изо всех сил. Не бежала только потому, что это могло бы показаться подозрительным для патрулей: в центре их было много. Семину несколько раз останавливали. Она предъявляла пропуск и спешила дальше. Но для того чтобы попасть в здание контрразведки, этого пропуска оказалось мало. Автоматчик, стоявший на часах у входа, только глянул на него и отрицательно мотнул головой:

— Сюда нужен другой пропуск, мадам.

— Но мне необходимо видеть обер-лейтенанта Краммлиха. Сейчас. Очень срочное дело, — пыталась уговорить она солдата.

— Без пропуска нельзя.

— Ну вы поймите!..

— Приходите утром, черт побери! — разозлился автоматчик.

Она вспомнила о калитке со стороны сада, но ведь и там без специального пропуска не пропустят. А на счету каждая минута...

Неожиданно ей повезло: из-за угла появился подвыпивший Кнак. Она его узнала сразу, он ее — тоже, причем изумился настолько, что начал икать.

— В-вы? — с трудом выговорил он. — А что вы здесь делаете?

— Господин офицер, — бросилась она к нему, — сам бог послал вас мне навстречу. Теперь я верю, что мне повезет. Умоляю вас, господин офицер, помогите!

— Это я для вас доброе предзнаменование? — хмыкнул Кнак. — Хорошенькое дело... А в чем должна выражаться моя помощь? — вдруг оживился он.

— Для вас это сущая безделица, господин офицер, — стараясь быть кокетливой, сказала Семина. — Будьте добры, проводите меня к господину Краммлиху, а то часовой не пускает.

— К Томасу? — Кнак все не мог понять, что здесь происходит. — Вы что же, удрали, а теперь возвращаетесь?

— Что-то в этом роде...

— Ну и дела! — Кнак подошел к часовому. — Дама идет со мной.

Он галантно пропустил Семину вперед, в холле даже объяснять ничего не пришлось; дежурный только поднял на них глаза, кивнул: «Привет, Вилли» и продолжал что-то писать. Семина не знала, где находится комната Краммлиха, поэтому дальше они пошли рядом.

Краммлих был тоже пьян, причем куда сильнее, чем его коллега. Видать, ему было несладко. Когда надо подстегнуть нервы, пьют немного: другое дело — если хочешь забыться... Уже Семина вошла и даже села без приглашения, уже ушел Вилли Кнак, и песенка, которую он насвистывал, затихла в конце коридора, а Томас Краммлих все еще не проронил ни слова. Он внимательно смотрел на Семину, и она чувствовала, как с каждым мигом обер-лейтенант трезвеет.

— Ловко, — сказал он, наконец, и тут же повторил очень медленно: — Ничего не скажешь — ловко!

— Мне надо поговорить с вами, Томас.

— Догадываюсь, — усмехнулся он. — Не правда ли, я удивительно понятлив? Увидал вас здесь и сразу сообразил, что вы хотите со мной поговорить.

Он был насмешлив и пренебрежителен. Краммлих — победитель, Краммлих — хозяин положения. Усталый и насмешливый. Его интонация была оскорбительна, но сейчас это можно было не замечать. Этим нужно было пренебречь.

— В комнате есть микрофон? — спросила она.

— Нет, говорите смело.

— Прекрасно. Я предлагаю вам работать на нас.

Без длинных предисловий, предуведомлений. Что тут хитрить? И так все ясно.

Краммлих расхохотался.

— А вы знаете, Рута, я ведь и этот вариант предвидел! Что и говорить — лестное предложение. Свидетельствует, правда, не столько о вашей находчивости, сколько о безнадежном положении. И доброте ко мне. Ведь вы могли с тем же прийти, например, и к господину гауптману! — Краммлих, очевидно, очень живо представил это, потому что расхохотался пуще прежнего. — И знаете, я вам заранее приготовил ответ, по-моему, вполне достойный вашего предложения. Я Даже надеюсь — соперничающий с вашим в доброте. Готов биться об любой заклад — не угадаете!

Краммлих-победитель мог позволить себе поиздеваться над поверженным противником. Чтобы потом окончательно уничтожить его своим великодушием. Сейчас он все мог!

— Так вот мой ответ, — продолжал Краммлих. — Вы мне симпатичны, Рута. Мне было очень приятно с вами работать. И мне было б жаль, если бы вас расстреляли или повесили. Вместо того чтобы идти ко мне, вы могли бы бежать, спасать свою жизнь. Но вы мужественная женщина, вы предпочли красивый риск. Тем больше у вас прав на жизнь. — Теперь Краммлих почти декламировал, было видно, что он упивался собою. — Я не знаю, сколько в вашем распоряжении времени. Возможно, час, а может быть, только пять минут. Спешите! — Он подошел к двери и взялся за ручку. — Я выведу вас на улицу — и там катитесь на все четыре стороны. И да поможет вам бог!

Семина продолжала сидеть все там же, спокойно наблюдая за Краммлихом.

— Почему вы молчите! — почти выкрикнул он.

— Вы мне так и не ответили, будете ли работать на нас.

Краммлих даже всплеснул руками.

— Простите, Рута, но это наглость. Вы знаете, что следующим ходом получите мат, и предлагаете противнику сдаться? Идемте скорей, не то я передумаю, если только вообще не станет поздно.

— Прошу вас, сядьте на место и разговаривайте тише, — сказала она. — Ведь вы сын коммерсанта, Томас, вы должны знать, что когда заключаешь сделку, следует иметь холодный рассудок.

Краммлих вернулся и сел напротив нее.

— Я уважаю ваше мужество, Рута, но боюсь, до утра вы не доживете. Жаль.

— Грозите устроить еще одну демонстрацию?

— Зачем? Ваше задание мы уже знаем...

— Но не главное, Томас!

— Не считайте нас дураками, — со злостью отрезал Краммлих. — Мы-то к вам относились со всем уважением. Уважайте и вы нас.

Справедливо...

Краммлих подошел к телефону, набрал номер.

— Дежурный? Да, это я... Пришлите ко мне двух конвоиров. И приготовьте шестую камеру. Как?.. Вы что же, не знаете, что делать? Возьмите из соседней камеры пару женщин, пусть отмоют пол. Да поживее!

Он положил трубку, достал из кармана сигареты, дал закурить Семиной, закурил сам. Сказал:

— Вы хотели этого...

— Ну что ж, раз все так просто... Тогда прощайте, господин Краммлих. Хотите напоследок маленький совет?

Он посмотрел на нее равнодушно.

— Я вас слушаю, — и потянулся к бутылке.

— Думаете, я не знаю, почему несколько минут назад вы хотели меня отпустить, что подтолкнуло вас совершить такой «благородный» жест?

Краммлих сморщился.

— Вы во всем ищете какую-то подоплеку... второй смысл... Надоело! А между тем, да будет вам известно, случается, что люди делают добро без меркантильных подкладок.

В коридоре раздались шаги солдат. Они приближались. Семина встала, шагнула к двери. Шаги затихли перед дверью. Раздался стук. Краммлих крикнул:

— Обождите минуту в коридоре!

— Люди — да, но не контрразведчики, — улыбнулась Семина и переменила язык. — Я буду говорить по-французски, чтобы не поняли солдаты... Так вот, Томас: я должна была исчезнуть — бежать или быть убитой — это не имеет значения, — чтобы случайно не выдать вас. Вашу связь с советской разведкой в Париже весной сорок первого. Ваши подозрительные знакомства с людьми, причастными к покушению на фюрера. Ваши палки в колеса гауптману Дитцу...

Краммлих вскочил, но Семина остановила его решительным жестом руки: молчать!

— Неужели вы не понимаете, что я догадываюсь, как некстати оказалась на вашем пути? Предвидеть ваши действия было нетрудно. И вот, направляясь к вам сейчас, я оставила у надежного человека конверт с перечнем ваших заслуг. Если я завтра утром не вернусь за конвертом, он будет передан в гестапо.

— Дешевый шантаж! — закричал Краммлих.

— Считайте как угодно. Я обещала совет, так вот он: не теряйте времени и — как вы изволили выразиться — уносите ноги. Я знаю, что советую, — однажды мне пришлось иметь дело с гестапо.

Она открыла дверь, и солдаты вошли в комнату.

— В камеру! — выкрикнул Краммлих.

Знакомые коридоры и лестничные марши, знакомая камера. И засов на двери лязгнул так знакомо. Только вот на нарах нет ни матраса, ни постели, и запах стоит неприятный. Что б это могло так пахнуть? И что тут могли отмывать — кровь? После кого?..

Темно.

Она присела на нары. Можно, наконец, расслабиться, передохнуть. Все, что могла, и сделала, все, что следовало сказать, и сказала. Остается только ждать.

Нервы. Не те у нее нынче нервы: поистрепались. Сейчас бы подремать — самое милое дело: и время пролетело бы незаметно, и свежесть бы появилась. А вот не может!..

Время летит бесконечно. То ли это часы такие длинные, то ли минуты?

По коридору прошел караульный. Она вся подобралась... Мимо.

Она прилегла на нары и закрыла глаза.

17

— Все-таки ужасная это штука — война, — пробормотал Краммлих, когда остался один. — Так опускаешься... Как в Мальстрём. И незаметно и, увы, бесповоротно. Да, да, господа, не спорьте, я это чувствую на своей шкуре. Да и Гегель, кажется, говорил о том же; пардон, не помню, в каком именно томе... Ужасно! Если б еще год назад мне сказали, что я буду пить коньяк из стакана... Не в том дело, что от коньяка здесь только этикетка. Но из стакана...

Краммлих повертел перед носом это вульгарное изделие из толстого стекла. Снаружи оно было иссечено глубокой нарезкой. Небось прежде этот шедевр украшал стол какого-нибудь канцеляриста или полкового писаря... Ужасно!

Краммлих сделал стаканом круговое движение.

Коньяк качнулся, двинулся, в стакане возник небольшой водоворот. Краммлих усилил его еще одним движением и все смотрел, как вспыхивают на ребрах нарезки веселые желтые искры.

Эта ему напомнило что-то. Очень давнее. Может быть, пруд у них на вилле, в «Беркопфе»? Или велосипед Барбары, молчаливой девчонки из Тромсё? Отец приехал в этот городишко на два дня и его прихватил, хотя он и отказывался — уж больно славная компания подобралась у них в Осло; но отец настоял на своем, и они поехали вместе, и вот уж с того дня прошло лет пятнадцать, не меньше, а он все не может забыть, как Барбара взглянула на него, когда упала с велосипеда прямо в траву, села, и в глазах у нее было черт знает что, а переднее колесо велосипеда все крутилось, крутилось, и солнце бежало по нему веселыми искрами...

Краммлих заметил, что водоворот в стакане почти исчез, и мерным покачиванием возвратил ему жизнь.

«Война — жестокая вещь, — продолжал рассуждать он. На ней все время, воленс-ноленс, несешь потери. Например, я утратил способность воспринимать вещи и явления непосредственно и разучился радоваться. Вот обыграл эту русскую красотку... Ну и что? А ничего. Сижу пью. Словно так и надо. Словно обычное дело; закончил — и можно позабыть. Но ведь не забуду! Знаю, что не забуду. Как ту девчонку из Тромсё... И вот еще что обидно: никакого удовлетворения, даже самой примитивной радости в душе, хотя признайтесь откровенно, господин обер-лейтенант, на вашем счету таких больших побед не очень много. Что-то выпало из меня, из души. Или из моей жизни... Знаю: прежде я бы торжествовал, я бы утвердился в своей правоте, еще больше поверил бы в свои силы; я почувствовал бы прилив энергии и желание жить еще активней — действовать и побеждать. А сейчас ничего. Сижу пью...

Как быть? Где правда? Где выход — красивый, честный, джентльменский выход — для него, ничтожного социального атома, когда распадается структура и гибнет родина? Если бы знать, где связи истинные, а где — мнимые, в соотношении двух судеб: его и родины. Если бы знать, есть ли смысл в тех жертвах, которые продолжаешь приносить, хотя — а это уже очевидно — все уже предрешено, и убьешь ты одного врага, или десять, или ни одного — это уже ничего не изменит...

Завтра этот подонок Кнак выведет свою команду, автоматы — дрр!.. — и нет Руты... пардон — уже Семиной...»

Краммлих выпил коньяк, налил снова. Желтый круг бежит вдоль толстых стенок, искры вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут. Такое знакомое зрелище, а вот не вспомнишь, где видел.

Он вдруг спохватился, что до сих пор не прочитал отцовского письма. Оно попало к нему, естественно, не по почте, а с оказией. Необходимая предосторожность. Уж сколько на его памяти порядочных людей пострадало ни за что только потому, что какой-нибудь примитивный, одуревший от пива и воздушных налетов цензор усматривал в самых безобиднейших фразах пораженческие настроения и намеки на шифр.

Краммлих поискал в карманах кителя конверт, нашел; опытным глазом осмотрел склеенные места. Так и есть — вскрывали. Ну и нравы! Кому верить? На кого полагаться, если университетский приятель сует арийский нос в твою конфиденциальную переписку?..

«Милый Томас, — прочел Краммлих, — пишу тебе из нашего «Беркопфа». Я здесь уже два дня...»

Краммлих на миг закрыл глаза и вспомнил выступающий из-за дубов фасад виллы. Когда подъезжаешь со стороны реки, луг кажется голубоватым и глубоким, а роща темнеет, как гранитные скалы, а горы позади светлые-светлые. И по воскресеньям поблизости не встретишь ни одного кабана, потому что откуда-то наезжают мальчишки с луками и стрелами, все в кожаных колетах и тирольских шапочках с крашеными петушиными перьями, но ты их никогда не гнал — с ними всегда было так забавно... О боже, повторится ли когда-нибудь это счастье, этот покой, тишина и безмятежность?..

Краммлих попивал коньяк и рассеянно скользил взглядом по строчкам. Понятное отцовское беспокойство. Милые подробности семейного быта.

«Теперь о твоей любимой оранжерее...»

Краммлих споткнулся на этой фразе. Что за черт? С каких пор он попал в цветоводы?

«Ты даже не можешь представить, какое это унылое зрелище. Старый Макс совершенно ослеп и пожег химикатами все хризантемы, хотя сейчас это были бы лучшие цветы: осень — их время. А вчера, подстригая в розарии кусты, он обрезал уйму веток с великолепными бутонами...»

Ах вот оно что! Значит, аресты продолжаются, понял Краммлих, и тут же вспомнил о секретном приказе, который всегда носил с собой, но до сих пор не доставал ни разу. Приказ этот он получил буквально в самую последнюю минуту, уже на аэродроме, когда должен был садиться в «юнкерс-152», летевший в эту злосчастную дыру. Ничтожная бумажка заключала в себе страшную силу. Достаточно было пустить ее в ход, и гауптман Эрнст Дитц — именно он, потому что приказ касался только его, — будет арестован, допрошен с пристрастием и расстрелян. Основанием, поводом могло послужить малейшее подозрение в неблагонадежности. Брр!..

«Бедный Эрни, — подумал Краммлих, — должно быть, он что-то натворил-таки в Берлине или знался с людьми, которых теперь... нет. Если б на него был определенный материал, его б давно уже прибрали. А так, наверное, только какие-нибудь сплетни!

Бедняга Эрни! — усмехнулся Краммлих, — как тебе повезло, что я не зарюсь на твой пост и терпеливо сношу твои плебейские штучки. Будь на моем месте какой-нибудь циничный карьерист...»

Краммлих покачал головой, отпил еще глоток и стал читать дальше.

«Здесь у нас тихо, правда иногда стороной пролетают проклятые янки. Поэтому Соблюдаем затемнение. Но от случайной бомбы никто не застрахован, вот я и решил перевезти всю картинную галерею в город. А твою прекрасную филателистическую коллекцию уже переслал тетке в Цюрих».

Теперь Томас Краммлих понимал иносказания сразу. «Филателия». Отец имел в виду, конечно, рейхсмарки, а вовсе не почтовые. «Молодец, старик! Правда, мне добраться до них будет не просто, — рассуждал Краммлих. — Приказ о порядке эвакуации еще не получен, но уже ясно: полетишь ли на самолете, поплывешь ли на корабле — из этой мышеловки мало кому суждено вырваться. А если все же тебе повезет и ты прорвешься в фатерланд, разве ты знаешь, мой милый, как тебя встретят в Берлине? В Цоссене?..»

Странная тревога — вовсе не осознанная, а какая-то глубинная, инстинктивная — стала наползать на Краммлиха. Он попытался понять, чем эта тревога вызвана, но сразу понять не смог. Мысль вилась где-то рядом, но не давалась ему.

Желтый круг бежит, бежит вдоль толстых стенок, искры вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут, тусклые искры. Тоже вот задача: никак не вспомнит, где видел этот круг прежде? Может быть, в Монте-Карло?

Он вспомнил казино, чинных старух в брильянтах и стариков в модных сюртуках; как их сухие пальцы перебирают фишки, то сложат их в столбик, то рассыплют. Нервничают. «Господа, делайте ваши ставки». Крупье как автомат — элегантный, бесстрастный автомат — молодое лицо невозмутимо, и кажется, что и эта кожа, и этот пробор, и этот галстук из одного материала. «Игра сделана»...

О боже, и что это его так угнетает?

Неужели все из-за Руты? Но не могла она оставить никакого конверта! Во-первых, у нее для этого не было времени; она ведь всю дорогу от Доронина бежала, иначе не успела бы так быстро. Во-вторых, нет в этом городе человека, которому она могла бы довериться. Нет, нет! Она одна! В пустоте! И ее слова — только дешевый шантаж!..

А если не шантаж?..

В гестапо работают весьма ограниченные люди. В тонкости вникать не станут.

Желтый круг в стакане расплескался, искры рассыпались. Неужели это руки так дрожат? Спокойнее, Томас, только не теряй головы. Сколько может быть шансов, что такое письмо существует? Один из ста? Не больше. Никак не больше...

Но достаточно!..

Он закрыл глаза, и опять желтое колесо завертелось перед глазами.

Один.

Совсем один. Что бы с ним ни случилось, в какую бы он беду ни попал, никто не отзовется, никто не протянет руку помощи. Один... Впрочем, Эрни. У него ведь есть приятель — добрый малый Эрнст Дитц. Они связаны одной веревочкой. Они должны друг другу помогать. Эрни поможет ему, если что случится, иначе Томас Краммлих положит на стол гестапо цоссенскую бумажку, и Дитцу — конец,

А вдруг у гауптмана есть точно такое же предписание против него — Томаса Краммлиха?..

На несколько мгновений стало темно.

Потом опять все возвратилось в норму, даже сердце успокоилось и перестали дрожать руки. Краммлих поднялся и стал неторопливо надевать мундир. «Все ясно, старина, — бормотал он, — надо действовать. Действовать немедленно, если ты хочешь выжить, и рассчитывать только на себя. Надо выжить хотя бы для того, чтобы все это повторилось еще раз — и жара в Монте-Карло, и «Беркопф», и та скамейка под старым дубом, и дети на лужайке — смешные воины в кожаных колетах и тирольских шапочках с крашеными петушиным перьями...»

Она проснулась от скрежета засова, Луч фонарика скользил по камере, остановился на ней.

— Идите за мной. — Это Краммлих.

Вот выведет сейчас на глухой пустырь и пристрелит...

Они вышли из здания контрразведки. Почти у входа — легковой автомобиль. Краммлих открыл заднюю дверцу и, когда Семина села, протянул ей что-то.

— Возьмите. — Семина сразу узнала бельгийский браунинг. — Ничего другого под рукой не оказалось, — объяснил Краммлих, — но из него тоже можно убить. Так что обращайтесь осторожней.

Семина еле слышно рассмеялась.

— Вы считаете меня безрассудной?

— Временами бывает. — Краммлих закрыл дверцу и уже в окошко добавил: — Я на минуту. Надо же захватить для разговора господина гауптмана.

— Зачем он вам?

— Его не проведешь. И обмануть никак нельзя... Я очень надеюсь, что он согласится быть с нами заодно.

Ждать их пришлось долго. Но еще дольше был разговор с Эрнстом Дитцем. Неизвестно, под каким предлогом Краммлих поднял его с постели, но, опустившись на заднее сиденье машины и вдруг почувствовав, что в бок упирается пистолет, многоопытный гауптман понял все сразу. Краммлих кружил на машине по городу, приводя все новые доводы в пользу сотрудничества с разведчицей, и каждый раз ответ был один: «Нет!» Даже цоссенская бумага не подействовала. «Уберите этот подлог», — презрительно оттолкнул он роковой приказ, и Семина поневоле улыбнулась: роли меняются. А Дитц продолжал сыпать отборнейшими проклятиями, угрожал Краммлиху, предостерегал его.

Семина ни разу не нарушила их диалога, пока не заметила, что Краммлих начинает терять терпение. Тогда она сказала:

— Хватит, Томас. Везите нас в какое-нибудь глухое место.

— Здесь есть подходящее. Целый квартал — одни руины.

— Очень хорошо.

— Здорово же из тебя вьет веревки эта девка! — злорадно вставил Дитц. — А еще мужчина! Офицер!

— Я тоже офицер, — резко оборвала его Семина, — и между прочим, выше вас по званию, господин гауптман.

Машина остановилась. Краммлих повернулся: «Приехали»... Семина подтолкнула Дитца пистолетом в бок.

— Выходите!

Дитц не шевелился.

— Выходите!

— Пристрелите его здесь, — сказал Краммлих, — Меньше шуму.

— А где машину отмоем?

Эрнст Дитц был неплохим психологом, он успел изучить характеры и Краммлиха и Семиной, и, если б обстановка была нормальной и дело не шло о его жизни, он сразу бы понял, что его разыгрывают. Во всяком случае, показной цинизм обоих показался бы ему неправдоподобным. Но каждый судит по себе, да тут было и не до психологических экспериментов.

— Черт с вами, — сказал он. — Я должен буду подписать какие-то бумаги?

— Как хорошо, что вам ничего не надо объяснять! — сказала Семина. По ее голосу чувствовалось, что она улыбается.

Краммлих тоже засмеялся, и это обидело гауптмана.

— Напрасно хихикаете, Томас! — мрачно заметил он. — Вы допустили глупость и поставили на хромую лошадь. Мы с нею, — он имел в виду Семину, — теперь связаны одной веревочкой.

— Да, конечно, — сказала Семина. — Прошу, однако, заметить, что оба конца веревочки находятся в моих руках.

Сказала она это сухо, уже без тени улыбки.

Примечания

1

Покушение произошло 20 июля 1944 года в ставке в Растенбурге, когда полковник Клаус Шенк фон Штауфенберг пронес на совещание «адскую машину». Гитлер отделался несколькими ушибами.

2

Немецкая разведывательная служба.

3

Заместитель рейхсфюрера СС Гиммлера.

4

В Цоссене располагался штаб верховного командования сухопутных войск.

5

Майбах II — железобетонный бункер, в котором размещался штаб абвера.

6

Это произошло в феврале 1944 года из-за обострившихся разногласий с Гитлером.

7

Генерал Шернер, командующий немецкими войсками в Прибалтике, заменил на этом посту в августе 1944 года генерала Линдемана.

8

В Растенбурге находилась ставка Гитлера — «Логовище волка».

9

ОКВ — верховное командование вооруженных сил фашистской Германии.

10

Рундештедт впоследствии, при нападении на СССР, возглавил группу армии ЮГ.

Content

Акимов Игорь Алексеевич и др На чужом пороге

Примечания